Читать онлайн Дракон и роза, автора - Джеллис Роберта, Раздел - ГЛАВА 17 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Дракон и роза - Джеллис Роберта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.75 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Дракон и роза - Джеллис Роберта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Дракон и роза - Джеллис Роберта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Джеллис Роберта

Дракон и роза

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 17

Ричард Фокс открыл дверь и замер с протянутой рукой. Приятный тенор напевал веселую французскую песенку, а он знал, что в спальне должен был находиться один король. Фокс бесшумно вошел, и его проницательные глаза потеплели. Тюдор пел. Даже в наименее официальной одежде он выглядел великолепно, но что Фоксу показалось необычным, не работал, склонившись над столом. Поставив одну ногу на подоконник, король любовался яркими красками осенних цветов и пел. Фокс не знал, почему это показалось ему удивительным.
Генрих любил музыку, хорошо пел и имел все основания быть счастливым. Его наследник здоров, а жена постепенно поправляется после родов. Более того, женщина не может быть причиной его беспокойства. Весь двор знал, а вскоре и вся страна узнает, как Элизабет льнула к нему. И было неприлично нарушать его покой своими проблемами. Фокс поддался было искушению оставить Генриха наедине с его радостью, но король ждал его, и, по правде говоря, проблемы не станут менее серьезными, если их отложить.
– Ваше Величество.
Генрих обернулся с улыбкой.
– Входи, входи, мой маленький Фокс.
– Я пришел побеспокоить вас, Ваше Величество.
– Ты ошибаешься. Ничто не может беспокоить меня. Ты в силах заставить меня работать, но беспокоиться – нет.
– Надеюсь на это. Во-первых, Ваше Величество, вам необходимо вернуться в Лондон. Продолжает расти вражда между Бретанью и Францией. Обе страны требуют вашей поддержки, и Мортон не может больше лавировать между ними.
– Прокляни, Господь, Францию и всю ее жадность. Они заглатывают одно герцогство за другим, пока вся Европа не станет одной большой Францией. Они захватывают беспомощного старика и двух девочек, – ни милосердия, ни справедливости, одна только жадность.
– Мы не можем позволить себе обрести врага в лице Франции, Ваше Величество. К тому же регент Анна имеет причину для недовольства. Герцог Фрэнсис предоставил убежище герцогу Орлеанскому, которого изгнала Анна.
Генрих вздохнул.
– Да, знаю. Я бы не хотел, чтобы Фрэнсис был менее добр, потому что, возможно, в этом случае я не был бы жив и определенно не был бы королем. Но все равно глупо с его стороны давать Франции повод к войне. Нет, не начинай мне рассказывать о том, какую пользу он надеется извлечь из герцога Орлеанского. Ему бы следовало видеть, что… Хорошо. Я еду. Возможно, есть какой-то способ спасти Бретань, но боюсь, что… Я могу сделать не более того, что в моих силах. К тому же, как ты сказал, у меня нет никакой возможности бросить вызов Франции.
– Есть кое-что похуже.
– Да, Ричард, я знаю, – усмехнулся Генрих. – Мы настолько хорошо знаем друг друга, что я не верю, что ты мог считать войну между Францией и Бретанью достаточной причиной для моего беспокойства.
Тем не менее Фокс не решался говорить. Он знал, к своему огорчению, насколько неестественно Генрих относится к смерти по политическим мотивам. После восстания на севере братья Стаффорды были схвачены. Не было никаких сомнений в том, что они виновны в измене. Они подняли вооруженное восстание против своего короля. Но совету потребовалось яростно спорить на протяжении долгой ночи, а герцогу Бэдфорду даже умолять своего племянника, стоя на коленях, чтобы убедить Генриха отдать приказ о смертной казни. Но даже таким образом они не смогли заставить его приговорить к казни младшего брата, который, по мнению Генриха, заблуждался. А в день казни приговоренные выглядели спокойнее короля. Не то чтобы Фокс собирался теперь просить смертной казни для кого-либо. Просто следующий вопрос был очень чувствительным для Генриха.
– Ну, маленький Фокс? – подтолкнул Генрих.
– Внезапно возникло много разговоров вокруг графа Уорвикского, сир.
Лицо короля потемнело. Он чувствовал угрызения совести за то, что держит этого ребенка в тюрьме, но вместе с тем не осмеливался освободить его. Даже в укромном и хорошо охраняемом месте Уорвик будет представлять для Генриха крайнюю опасность. Если бы этот ребенок оказался на свободе или попал в руки врагов короля, людей из Йорка, то восстание, которое он так легко подавил, могло бы стать для него реальной угрозой.
– Что говорят?
– Что вы станете теперь другим Глостером, что у вас есть собственный сын, и вы убьете мальчика.
– Убью? Я?
Фокс отпрянул от этой внезапной вспышки гнева.
– Ваше Величество, кто знает вас, не поверит в подобные вещи. Более важно, кто пустил этот слух и с какой целью.
Фокс почувствовал страх перед холодной ненавистью, которая была написана на лице короля, хотя и знал, что эта ненависть относится не к нему.
– Такому проницательному уму, как твой, не нужно делать много усилий, чтобы найти ответ, – сказал Генрих с таким спокойствием, что Фокс почувствовал себя еще хуже. – Есть ли прямые следы, ведущие от слухов в Лондоне к этому месту?
– Нет, прямых нет.
– Не пытайся успокоить меня двусмысленными словами и не заставляй меня произнести то, что ты должен сказать мне.
Фокс поклонился ему, признавая правильность упрека.
– Когда мы обнаружили источник слухов, оказалось, что он действительно во дворе. – Генрих отвернулся, но изучал Фокса знакомым косым взглядом. Его голос дрогнул. – Люди оказались связаны… некоторым образом с… с придворными дамами.
– Другими словами, которые, кажется, давят тебе на язык, с моей женой.
– Ее Королевское Величество! Нет!
– Жена короля, а не Королевское Величество, Фокс… и не забывай об этом. Элизабет не была, и, похоже, не будет коронована.
– Простите, сир. Я не это имел в виду. Извините, но я видел, как Ее Величество смотрит на вас. Я не могу в это поверить. Читать мысли людей моя обязанность, сир.
– Женщин тоже, Фокс? Определенно, твоя одежда мешает этому.
Впервые за время их отношений Фокс был смущен. Король любил немногих людей, но по отношению к нему всегда был неизменно верен. Фокс не был в Винчестере во время родов Элизабет, но он мог живо представить себе эту картину по рассказам. Страдания короля, которые тот испытывал во время родовых мук своей жены, не могли быть притворными. Более того, он лично был свидетелем той душевной нежности, которую проявлял Генрих во время ее беременности. Неужели Тюдор мог скрывать в себе столько вероломства?
– Возможно, одежда, которая защищает меня от личного вмешательства, позволяет мне иметь более ясный взгляд на вещи. Ее Величество не сама подбирала себе дам, это было сделано ее матерью.
Выражение удлиненных глаз Генриха было непонятно, а лицо абсолютно неподвижно.
– Не делаешь ли ты из этого вывод, что Элизабет глуха и слепа… или только слаба умом?
Фокс сглотнул и затем решительно сказал:
– Я делаю вывод, что Ее Величество была каким-то образом занята своими мыслями… так обычно ведут себя беременные женщины. Ваше Величество, ранней весной вы признались мне, что были неправы в своих подозрениях по отношению к ней. Если у вас есть против нее какие-либо доказательства, о которых мне неведомо, то я прошу вас дать мне о них знать, чтобы я мог рассматривать этот вопрос беспристрастно.
– Есть Артур, – мягко сказал Генрих, – ему меньше трех недель, но он крепкий мальчик. Есть дочь Эдварда IV. В случае, если умрет Уорвик, а король, обвиненный в его смерти, будет свергнут такими людьми, как Глостер, то кто, вероятнее всего, станет править страной в качестве регента?
Как не был циничен и бесстрастен Фокс, но он вновь закричал:
– Я не верю в это! Я говорю вам, что видел глаза Ее Величества в тот момент, когда она смотрела на вас. Ищите источник слухов за ее спиной и, если хотите, я помогу надеть гарроту своими собственными руками. Именно жена Эдварда ненавидит вас, а не его дочь.
Неподвижные губы Генриха дрогнули, а затем сжались.
– Это то, на что я надеюсь и о чем молюсь, но не забывай о том влиянии, которое оказывает мать на свою дочь, и не упускай из виду дочь во время охоты на ее мать.
Он резко отвернулся и добавил дрогнувшим голосом:
– И ради Бога, Ричард, найди мне немного доказательств каким угодно способом.
Вот оно что, с облегчением подумал Фокс. Король не искал фальшивую причину, чтобы убрать свою жену после того, как она дала ему сына. Он не мог подозревать ее и боялся такой необходимости.
– Невинность поступков это одно, что легко доказать. Другое дело, невинность мыслей и чаяний.
– В таком случае давай создадим почву для поступков. Освободи Суррея на обычных условиях. Твои люди есть в его доме?
– Он хорошо засеян. Если он моргает, пишет письмо либо крутит кольцо на пальце, то вырастает целый урожай информации.
– Позаботься о том, чтобы выросла пшеница, а не солома. – Генрих недобро усмехнулся. – Мне нравится Суррей, а тебе нет, маленький Фокс, и помни, что я об этом знаю тоже.
– Да, это так, но я веду себя справедливо. Бедняга Суррей просто приманка. Хоть я и не люблю его, но признаю его человеком чести. Только дурак попытается склонить Суррея к измене.
– Таким образом, – промурлыкал Генрих, – у меня будут доказательства. Почти год я не свожу глаз с Ее Величества. И если у нее на уме нечто, за исключением обычных женских дел, то она намного, намного умнее, чем я предполагал, а я считаю ее умной. Ее мать, с другой стороны, глупа. Если Суррей прибежит к нам напуганный чем-либо услышанным, то ясно, что это будет дело рук совсем не Элизабет.
– Совершенно верно, но если к нему не обращались, это не значит, что это дело рук Ее Величества.
– Я знаю. – Генрих подошел к окну и вновь взглянул в сад. – Что-нибудь еще, Фокс?
– Куча хартий и биллей в парламент, которые вы должны одобрить, Ваше Величество. Я оставил их на вашем рабочем столе.
– Есть что-нибудь, что ты должен просмотреть вместе со мной?
– Нет, сир, все довольно просто.
– Ты остаешься?
– Нет, если только вы особо не пожелаете этого, Ваше Величество. Когда можно назначить встречи с послами?
– На… первую неделю ноября. К тому времени мы, наверное, будем в нашей резиденции в Гринвиче или Вестминстере. Если нет, я приеду в Лондон один. Фокс… ты установил охрану Уорвику?
– Нужно ли спрашивать? Двое спят с ним, двое охраняют дверь. Его пищу вначале пробует повар, до того, как она покинет его руки, а затем слуга, который подает ее на стол. За ними также наблюдают.
– Да, хорошо, не знаю, что еще я могу для него сделать. Бедный ребенок, бедный ребенок, лучше бы он не родился. Хорошо, Ричард, ты можешь идти.
Сразу же после ухода Фокса Генрих вошел в примыкающую комнату и уставился на свой рабочий стол. Кроме стопки бумаг, оставленных секретарем, на столе лежали хозяйственные счета, деловые предложения и дюжины петиций. Он раздраженно вздохнул, вышел из комнаты и поднялся вверх по лестнице. Он немного колебался, когда проходил мимо апартаментов Элизабет, но решил, что она будет удивлена… – или подозрительна? – если он придет к ней в это время дня. К тому же Генрих хотел успокоиться, а в данный момент один вид Элизабет приводил его в опасное состояние возбуждения.
Стражники у дверей детской подняли свои пики, и Генрих прошел мимо них, заранее улыбаясь. Его приветствовал восторженный радостный крик – двухлетний Чарльз Брэндон заметил его и потопал к нему навстречу. Король схватил крепкого малыша и подбрасывал его в воздух до тех пор, пока тот не завопил от удовольствия, затем звучно поцеловал его, опустил вниз и застенчиво отвернулся. Это привело к новому взрыву смеха, потому что Чарльз был умным ребенком и узнал игру, которую устроил Генрих. Он схватил подол нижней рубашки Генриха, забрался под нее и тесно прижался к ноге.
– Сейчас, сейчас, что это меня держит и мешает? – спросил Генрих громким удивленным голосом. Он нагнулся и стал ощупывать голову и спину Чарльза, щекоча ребенка по ребрам и щипая его маленькие ягодицы.
– О, да это маленький человечек! Помогите! Помогите! Я в плену!
Теперь Генрих делал намеренно тщетные попытки освободиться, поднимая и опуская ногу так, чтобы Чарльз не мог сильно удариться; нагибался, поднимая ребенка ногой вверх и раскачивая его.
– Увы! Я не могу освободиться. Я твой пленник. Сдаюсь. Назови мой выкуп, и я заплачу.
– Слива, – ответил маленький Брэндон с достойной похвалы четкостью.
Генрих рассмеялся с удовольствием, потому что сам научил Чарльза этому слову, и протянул ему кусочек сухого фрукта, покрытого засахарившимся медом. Чарльз отпустил его ногу, затолкал сливу в рот и удовлетворенно зачмокал. Он с надеждой потопал вслед за королем, который пошел во внутреннюю комнату, где был его сын. Сиделка немедленно придвинулась к искусно сделанной люльке. За Артуром поочередно ухаживали женщины, которые буквально ни на миг не сводили с него глаз, кроме тех случаев, когда рядом были мать или отец. Генрих склонился над люлькой и потрогал указательным пальцем нежную как лепесток и мягкую как пух щеку.
– Определенно, он достаточно безобразен, чтобы быть моим сыном, – любовно произнес он.
– О, – спохватилась сиделка, забыв о своем страхе перед негодованием короля по поводу того, что она позволила себе немного оторваться от младенца. – Он прекрасный ребенок, просто прекрасный.
– У меня небольшой опыт по части детей, – со смехом признался Генрих.
Чарльз нетерпеливо потянул его за рубашку, и он нагнулся и посадил ребенка себе на плечо.
– Я приму твои заверения в его красоте, но должен сказать, что для меня он выглядит как маленькая красная обезьянка. Будем надеяться, ради него, что он станет похожим на свою мать. Он хорошо себя чувствует?
– О да, Ваше Величество. Он жадно хватает грудь, и его стул…
Сдерживающе подняв руку, Генрих снова рассмеялся.
– Прошу вас, не надо подробностей. Ох, Чарльз! Ты не должен бить короля ногой по спине и таскать за волосы.
– Лошадь! – воскликнул Чарльз.
– Хорошо, дай мне поцеловать своего сына, и я буду лошадью.
Королевская лошадь галопом промчалась в прихожую, сделала по ней два круга и, почти бездыханная, ссадила Чарльза вниз. Затем король протянул ему еще одну сахарную сливу и жестом приказал няньке маленького Брэндона, которая подошла с его любимой игрушкой, увести ребенка. Рядом со столом стоял семилетний мальчик, он отодвинул в сторону свои книги и бумаги и ожидающе улыбался. Как только Генрих повернулся к нему, он низко поклонился и поцеловал протянутую королем руку.
– Ну, Бэкингем, как дела?
Юный Эдвард Стаффорд, а со времени казни его отца Ричардом III герцог Бэкингемский, вздохнул.
– Ваше Величество, я никогда не выучу все эти вещи. Никто, кроме священников, не разговаривает на латыни. Ведь вы не намерены сделать меня священником, правда?
– Нет, что ты. Мне совсем не хочется этого, только если у тебя самого не возникнет сильного желания стать священником. Но ты не прав, что только священники разговаривают на латыни. Я разговариваю, она нужна также людям, которые едут послами в другие страны, где не знают их языка.
– А математику и музыку им тоже нужно знать? А французский, историю и…
– Это вначале только кажется трудным, Эдвард. Людям высокого положения необходимо знать эти вещи. Я уверен, что со временем ты найдешь это более интересным.
Неожиданно Генрих улыбнулся.
– Возможно, ты слишком засиделся над этим, мой мальчик. Сегодня чудесный солнечный день. Ты будешь учиться лучше, если пойдет дождь. Пойдем, я возьму тебя покататься верхом.
Эдвард Стаффорд подпрыгнул и порывисто крепко обнял короля, Генрих ответил ему таким же объятием, но на лице его была написана досада.
Возможно, ребенок и исправится, но его учителя не были настроены столь оптимистично. Мальчик был решительно тупой, не безнадежно глуп, но совершено не склонный к учебе. Лучше было бы закрепить его любовь и воздержаться от надежды сделать его довольным, сделав полезным. Да, возможно, это лучший способ.
У юного Бэкингема был неистовый и плохо управляемый характер. Это моя вина, подумал Генрих. Я недостаточно тверд с ним, потому что я не могу любить его так, как люблю Чарльза.
Ко времени их возвращения Генрих уже был более доволен Эдвардом и жизнью в целом. Мальчик, даже если никогда и не станет ученым, то определенно хорошо ездит верхом и любит его. Генрих теперь смог полностью заняться счетами, биллями и петициями, что он и делал, пока не пришло время одеваться к обеду.
Элизабет обедала в одиночестве. Она быстро восстанавливала силы, но до сих пор не чувствовала желания надевать роскошные одежды и испытывать напряжение официальных обедов. Честно говоря, Генрих скучал по ней, потому что она, в отличие от Джаспера, не расстраивалась из-за язвительных замечаний, которые был склонен делать Генрих, и у нее не было недостатка чувства юмора, которым, к несчастью, обладала его мать.
Начав думать о ней, уже было трудно остановиться, и Генрих стал угрюмым и безмолвным. Было огромной ошибкой пообещать приходить к ней каждую ночь. Генриха нельзя было назвать распутным человеком, но его естественные аппетиты возбуждались просьбами и ответным чувством Элизабет. На некоторое время, тем не менее, источник удовольствия был перекрыт, и Генрих становился все более голодным. Это не превратилось бы в серьезную проблему, если бы Элизабет вела себя разумно.
Она ревновала его, даже когда он был невиновен, а однажды, вскоре после рождения Артура, когда он изменил ей, она устроила ему сцену, повторения которой он бы не хотел. Она закончилась для него ужасной головной болью, а Элизабет два дня пролежала в лихорадке. Как она раскрыла это небольшое отступление от его целомудрия, было загадкой, которую не смогли раскрыть самые изнурительные допросы, и Генрих пришел к нелицеприятному выводу, что его выдало нечто сугубо личное в нем самом.
Было бы не так плохо, если бы он мог находиться вдали от нее. У Генриха не было необходимости часто сталкиваться с придворными дамами. В течение дня он работал или играл с мужчинами, и в связи с тем, что он не был чувствообильным, а его придворные знали, что он не любит похотливых разговоров, он никогда не отводил мыслям о женщинах и, в частности, о сексе особого места.
Но эти ночные визиты к Элизабет! Она была привлекательна как никогда, маленькая, пухленькая, ее грудь стала немного полнее, и все это вместе было таким приглашающим. И она приглашала его! Она надевала, по убеждению Генриха, преднамеренно, свои самые прозрачные ночные сорочки, и она флиртовала с ним – да, только так можно было назвать ее манеры.
После обеда он ушел работать в свой кабинет к облегчению придворных, которые были свободны делать все, что захочется: играть в карты, слушать музыкантов или смеяться над шутами, не опасаясь раздражительности короля. Он проработал допоздна, надеясь, что Элизабет уже будет спать ко времени его прихода.
Но она не спала. Она была напряженной и испуганной, и выглядела так, будто плакала. При появлении Генриха дамы сделали реверанс и удалились. Было понятно, что всегда в это время король с королевой должны оставаться одни, даже если для них было невозможно спать вместе.
– Прости, что я опоздал, Элизабет.
Ее глаза пожирали его, она увидела его скользнувший от лица к горлу и далее к груди взгляд, и ее лицо посветлело, с улыбкой она протянула ему руку.
– При необходимости я бы ждала всю ночь.
В том состоянии, в котором находился король, это едва ли могло служить утешением для него.
– Я работал, – произнес он достаточно резко. – У меня есть неприятные новости.
– Действительно? Подойди, присядь на кровать, дорогой, – выражение лица Элизабет оставалось совершенно спокойным, и она погладила рукой пушистый воротник его накидки, лаская при этом одним пальцем его затылок.
– Есть слухи, что я собираюсь убить Уорвика.
– Это просто глупость, – безмятежно сказала Элизабет. – Ты самый не любящий убийства король, который когда-либо был в этой стране. Я слышала, как твой дядя жаловался твоей матери, что ты даже не убиваешь людей, которых должен убить. Генрих, я бы хотела как-нибудь украсить здешнюю часовню. Можно мне отдать тот большой кубок, свадебный подарок от Линкольна, чтобы его освятили, а также те золотые подсвечники, которые я получила от…
– Элизабет! Эти слухи вокруг Уорвика отнюдь не глупость. Они могут нанести мне большой вред.
– Хорошо, прости меня. Если ко мне дойдут эти слухи, буду опровергать их. Могу ли я сделать больше, любовь моя?
– Следы ведут к твоим дамам.
Сразу же наступила тишина. Рука Элизабет крепко сжала подол рубашки своего мужа.
– Не надо, Генрих, – бледнея, прошептала она, – не пугай меня. Прогони виновных… прогони их всех, если хочешь.
Генрих был зол на самого себя. Он выдал ценную и опасную часть информации, а в ответ получил всего лишь реакцию, прикрытую и предсказуемую, как открываемый гамбит в шахматах. Что с ним происходит?
– Я не виню тебя, Бесс. Возможно, для некоторых людей естественно верить, что с тех пор, как у меня появился наследник, я буду смазывать ему дорогу кровью. Вероятно, я бы и поступил так ради Артура, но кровь не делает дорогу гладкой, она делает ее скользкой. Я также не хотел пугать тебя. Наблюдай только более тщательно за своими дамами, и если появится что-либо, о чем я должен знать, даже если это будет просто подозрение или слух, сообщи мне. Мне не нравится поступать несправедливо или в порыве злости.
– Я ничего не знаю… ничего! Прогони их прочь. Я не смогу смотреть на них, зная, что они пытались навредить тебе.
Теперь она дрожала и старалась не смотреть ему в глаза. Генрих взял ее за руку.
– Смотри, не заболей от всего этого, Элизабет. Я не хочу выгонять твоих дам. К тому же, если они виновны в злом умысле, а не в пустой болтовне, в которую я больше склонен верить, то было бы просто опасно прогнать их прочь. Если ты хочешь помочь мне, держи себя в руках и разыщи виновных.
Элизабет вздрогнула, как будто он ударил ее.
– Я не могу… Генрих, я не могу. Приставь шпионов к ним, ко мне, делай, что хочешь, но не проси меня предавать…
– Хорошо, только не мучь себя так.
Машинально он начал успокаивать ее, частично потому, что не хотел, чтобы на его голову обрушился гнев его матери за то, что он расстроил Элизабет, а частично из-за того, что ее упоминание о предательстве казалось более откровенным, чем любые ее протесты о своей невиновности или уступка его воле. Не так легко дочери предать свою мать.
Он поступал зло и несправедливо по отношению к Элизабет, которая только что подарила ему сына. Его ласки становились все теплее, а затем превратились из успокаивающих в более страстные.
Когда Генрих вышел из спальни своей жены, он улыбнулся при виде дремлющих в креслах дам. Он пробыл гораздо дольше, чем кто-либо ожидал, включая и его самого. Король беззвучно насвистывал, чтобы не разбудить спящих. Он не получил того, что действительно хотел, но предоставленная ему достаточно адекватная замена позволяла ему быть в мире с обществом. И было не столь важно, что некоторые из этих дремлющих дам неумышленно или намеренно потворствовали измене. Они были известны, и за ними следили. Пока Элизабет не имела отношения к измене.
Из его губ вырвался свист в виде вибрирующего, мелодичного пения птицы, которому он научился в Уэльсе еще мальчиком, но он не помнил, пока не попытался воспроизвести его.
Элизабет неподвижно лежала. Она не слышала, чтобы ее дамы ходили снаружи, не доносилось никаких звуков открывающейся и закрывающейся двери прихожей. Может быть, Генрих все еще там? Возможно, он сейчас допрашивает ее дам тем жутко холодным тоном, который она слышала от него, но который он, слава Богу, никогда не использовал при разговоре с ней. Нет, по меньшей мере, не сейчас. Почему он так рассердился от этих слухов, касающихся Уорвика? Это гадкие слухи, но слухи будут всегда. Она пожалела, что уже середина ночи, и она не сможет попросить принести ей Артура. Она бы держала его маленькое тельце, рассматривала бы его точеные чудные пальчики на ручках и ножках, позволила бы его крошечным ручкам хватать ее бесцельно за волосы… и забыла бы, что ее дамы… ее дамы…
Если появились слухи, которые могли причинить вред Генриху, то Элизабет знала их происхождение. Генрих тоже знал, но он был слишком добрым, чтобы сказать ей это, слишком добрым.
Но было ли добрым с его стороны взвалить на нее бремя сдерживать ее мать? Почему Генрих, который, казалось, знает все, не знает, что она до сих пор пребывает в ужасе перед своей матерью. Почему он не сделал что-нибудь? Что-нибудь… Что-нибудь, кроме просьбы к ней обуздать свою мать.
Для одного спора с ней она смогла бы набраться мужества, но этим не закончится. Потом будут сцена за сценой, слезы, крики, придирки, язвительные замечания при людях – пока Элизабет, наконец, устанет, уступит ей и закроет на все глаза.
На следующий день дамы были потрясены, когда она настояла на том, чтобы встать и одеться. Она выглядела возбужденно, с темными кругами вокруг усталых глаз. Они не смогли отказать ей в помощи, но один паж был послан бегом за вдовствующей королевой, а другой – за графиней Ричмондской. Элизабет ожидала именно этого и попыталась сосредоточить свои мысли на переодевании, чтобы не дать им обогнать события и так запутаться от страха, что ее язык будет парализован.
Первой к ней подоспела Маргрит. Апартаменты графини примыкали к королевским, да и сама она была более проворной, стройной и, вероятно, более озабоченной по поводу причины такого поведения Элизабет.
– В чем дело, милая, зачем ты встала с постели?
Элизабет попыталась улыбнуться. Ей было необходимо как можно скорее избавиться от матери Генриха, но на руках Маргрит еще не зажили шрамы, которые она ей нанесла во время рождения Артура, к тому же Элизабет чувствовала еще большую привязанность к своей свекрови. Ее собственная мать отказалась подставить свои руки. Она была доброй и невозмутимой, успокаивала Элизабет во время родов, но предложила ей ухватиться за скрученный шелковый шарф, а не за свои собственные руки. Но Элизабет тогда нужна была плоть, которая вздрагивала бы с каждой ее схваткой, и отвечала бы с состраданием на каждый приступ ее боли.
– Я устала лежать. Не ругайте меня, мадам. Я не вставала уже неделю, а сегодня мне захотелось одеться. Я не больна. Сейчас я чувствую себя усталой, но я немного отдохну. Если силы не восстановятся, то я обещаю вернуться в постель. Итак, этого достаточно?
– Конечно, дорогая, если бы это было правдой. Тебе нужно научиться врать у Генриха. Он делает это более убедительно. Что же он наделал? Неужели он сказал тебе, что уже пора вернуться к своим обязанностям? Ты не должна позволять ему заставлять тебя делать то, что нанесет тебе вред. Он скучает без тебя, но не понимает, что…
– Нет, – неуверенно рассмеялась Элизабет. – Он здесь ни при чем. Дорогая мадам, я давно не видела матери, так готовой обвинять своего сына из-за капризов своей невестки. Генрих очень хорошо относится ко мне.
– Да, но он никогда не балует себя, а своих людей гоняет до тех пор, пока они не упадут. Не позволяй ему делать это с тобой.
– Мадам, он так ласков со мной. Как вы можете обвинять его… – тут она рассмеялась более искренне. – О мадам, как же мы глупы. Вы помните, как перед свадьбой сказали мне, что Генрих добрый и нежный. Я не поверила вам тогда, а теперь я говорю вам то же самое, и вы не верите мне. Не беспокойтесь обо мне. Я обещаю, что скоро вернусь в постель. Мне хочется только немного посидеть и… и, извините, побыть одной.
Это была просьба уйти, хотя и мягкая, и даже мать короля не смогла ее игнорировать. Маргрит не убедили объяснения Элизабет, но она решила дать ей побыть одной. В конце концов, каким бы ни было беспокойство Элизабет, она не хотела чужого вмешательства. Она чувствовала, что Элизабет имеет достаточно взаимопонимания с Генрихом, чтобы обойтись без материнского…
Обойтись! Маргрит была в ужасе как от того, что применила это слово, так и от его действительного значения. Я не должна, подумала она, кусая свои губы, не должна вставать между ними.
На мгновение она ощутила прилив ликования при мысли о том, что обладает властью уничтожить отношения между сыном и его женой и остаться единственной женщиной в его жизни, но тут же бросилась на колени и начала неистово молиться, прося силы для обуздания подобных желаний и прощения за то, что их имеет.
Между тем в спальню Элизабет вошла вдовствующая королева и, к своему удивлению, нашла ее в одиночестве. Ведь одним из качеств Элизабет, которое ее мать ненавидела все больше, была привычка никогда не оставаться с матерью наедине.
– Элизабет, – сказала она, – ты становишься все глупее, а не умнеешь по мере того, как становишься взрослой. Ты больна. Ложись в постель.
– Я хотела поговорить с тобой, но не вызывать тебя, мама, и это показалось мне лучшим способом. Я вернусь обратно в постель после того, как скажу все, что хочу.
– Таким тоном не разговаривают с матерью, Элизабет.
– Таким тоном не разговаривают с королевой, мама.
– С королевой! – грубо расхохоталась она. – Ты не королева, и никогда ею не станешь. Твой муж использует тебя для достижения своих политических целей, а затем отбросит прочь, как грязную тряпку.
– Не говори мне дурно о Генрихе. Ты не знаешь, как нежно он относится ко мне. Он знает, мама, о твоих злых намерениях по отношению к нему, но ради меня ничего не предпринимает и даже не выражает своего недовольства. Я слышала о лживых россказнях, которые распространяются вокруг Уорвика.
– Кто говорит, что они лживые?
– Я. Генрих не убийца. Вся разница в том, что право быть убийцей младенцев сохранено за истинно королевской семьей – нашей семьей. Не пытайся настроить против Генриха его подданных. Рано или поздно моя власть над ним не сможет защитить тебя.
– Твоя власть над ним! Да это власть ковра, который только просит, чтобы об него вытирали ноги.
– Нет, я так люблю и уважаю своего мужа, что он никогда не поступит со мной подобным образом.
– Элизабет, ты мягкосердечная дура. Я не отрицаю, что он был ласков с тобой во время твоей беременности. Но ты думаешь, что он поступил так ради тебя, а я знаю, что ради ребенка. О, я вижу по твоему лицу, что ты не веришь мне, потому что он до сих пор так любезен. Он хочет еще несколько веточек с королевского дерева. Я говорю тебе, что он ненавидит нас всех: ветви, ствол и корень, потому что именно мы является настоящим королевским деревом. Теперь у тебя есть шанс. Позволь стране избавиться от него, за счет Уорвика или кого-либо другого, и твой ребенок станет королем, а ты… ты станешь регентом, как была бы я, если бы это чудовище Глостер…
– Остановись! – лицо Элизабет было мертвенно бледным, покрыто каплями пота, и она задыхалась от ужаса. Весь тот страх, который она испытывала до своего замужества с Генрихом, который своим спокойствием вселил в нее немного уверенности, теперь ожил перед ее глазами.
– Ты сумасшедшая, – выдавила она, – сумасшедшая, или в тебя вселился дьявол. Я скажу Генриху, я…
– Что ты скажешь подозрительному Тюдору? Кто без твоего согласия станет плести заговор с целью сделать тебя регентом своего сына?
Элизабет выдавила из себя еще один приглушенный крик и рухнула в кресло. Ее мать на мгновение уставилась на нее, а затем встала позвать дам. Когда Тюдор, завладевший сердцем и разумом ее дочери, будет в отъезде, Элизабет станет мягкой, как воск в ее руках.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Дракон и роза - Джеллис Роберта



Роман больше исторический,чем любовный.Но, поскольку, мне интересно все, что связано с историей средневековой Англии, то я прочла.Да, кстати, всем, кого заинтересует эта книга, рекомендую сериал "Белая королева" - узнаете многих героев.
Дракон и роза - Джеллис РобертаОльга
29.06.2013, 14.18





Полный политический бред!!! Путаешься в именах уже с первых страниц. Дошла до 5 главы и больше не могу, пухнет голова!!! Роман должен расслаблять и захватывать, а это занудное творение(((((
Дракон и роза - Джеллис РобертаКатюшка
13.10.2015, 22.42








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100