Читать онлайн Звезда моря, автора - Джекел Памелла, Раздел - Эпилог. в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Звезда моря - Джекел Памелла бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.71 (Голосов: 21)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Звезда моря - Джекел Памелла - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Звезда моря - Джекел Памелла - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Джекел Памелла

Звезда моря

Читать онлайн

Аннотация

От изысканных салонов Чарльзтауна до выжженных солнцем берегов Ямайки проделала свой путь, полный необычайных приключений Анна Бонни. Свободная, дерзкая и непокорная, она скитается по морям наравне с мужчинами, сражается как лев, смотрит опасности в лицо и любит горячо и страстно.
Роман “Звезда моря” — история личной жизни Анни Бонни, королевы пиратов.

Загрузка...

Следующая страница
Часть 1
Корк, Ирландия, 1700 г
Пей, пей до дна, бесстрашная душа,
Пусть земля уплывает из-под ног,
Пусть гром гремит и стонет преисподняя,
Пей до дна и снова наполняй бокал.
(Из старинной пиратской песни, посвящённой Анне Бонни.)
Уже вторые сутки Маргарет Мэри Бреннан страдала в беспощадных родовых муках. Все ее тело было мокрым от пота, некогда плоский девичий живот раздулся и покрылся пятнами. Золотисто-каштановые волосы разметались по грубым простыням. Когда боль накатывалась с новой силой, она стонала.
— Кричи, кричи, все, что хочешь, девочка, — уговаривала повивальная бабка. — Никто кроме меня не слышит. — Ее мягкие руки гладили дрожащее тело Мэри.
Мерцающий огонек свечи падал на каменную стену. Сквозь тростниковую крышу Мэри слышала, как дует ветер с залива, и представляла, как вздымаются волны.
— Сегодня сильный ветер, — задыхаясь, сказала она.
Ей было все равно, о чем говорить, лишь бы отвлечься от этой неистовой, раздирающей боли, которая, казалось, скручивала ее в узел.
— Да колючий мартовский ветер. Ревет как зверь, — женщина перевела взгляд с Мэри на тускло горящую свечу, — Сейчас ты должна собрать все свои силы. Воды отошли еще сутки назад, ребенок должен родиться сегодня, или он умрет.
Вдруг она резко наклонилась вперед, с силой дернув стонущую молодую женщину за плечи и прижимая ее грудь к животу Мэри задохнулась от боли и закричала. Но у нее не осталось сил на проклятие. Бедняжка снова закрыла глаза. Кожа от потуг стала багровой.
Это был первый и единственный громкий крик, вырвавшийся у нее, хотя она и поклялась не издать ни звука во время родов. Мэри твердо решила спрятать этого ребенка от буравящих взглядов горожан. Крик оборвался. Сейчас она напоминала животное, хрипящее от непосильных мук.
— Я вижу головку ребенка! Тужься! Ну же, еще раз! — приказала повитуха и потянулась к ее ногам.
Одним непомерным усилием Мэри оттолкнула ее руки, схватила себя за колени и притянула их к животу, преодолевая дикую боль и чувствуя неожиданное облегчение. Она ощущала движение ребенка, как будто сильное течение подхватило его и несло навстречу свету. Дрожащие от напряжения ноги опустились, и Мэри потужилась в последний раз. Затем она откинула голову на мокрое от пота белье, освобожденная от этого окровавленного мяукающего младенца — бремени, которое она, вопреки всему, носила в себе девять долгих месяцев.
Через серую дымку забытья, окутавшую ее мозг, Мэри услышала:
— Девочка, замечательная девочка, с рыжими волосами, чиста и прекрасна, как новый день.
Ребенок размахивал окровавленными кулачками и громко пищал. Мэри устало приподняла веки.
— Девочка… Ведь я обещала ему сильного сына, чтоб ее… Приведите кормилицу, чтобы ребенок перестал кричать, а потом пошлите за ее отцом, — с трудом произнесла Мэри, даже не взглянув на дочь. Потом попыталась пригладить руками спутанные волосы и вытереть лоб. И через несколько минут она уже дремала, ожидая приезда Уильяма.

***

Имение Уильяма Кормака находилось за гаванью Корка, на высоком холме. Оттуда виднелись ощетинившиеся черные мачты огромных кораблей. В 1700 году Корк был оживленным портом, последним на западе между Европой и выходом в Атлантику и как две капли воды похожим на Бристоль. Пологий берег давал возможность причаливать к нему двух— и трехмачтовым судам из Дублина, Бристоля, Лондона, южного берега Франции, Испании, Лиссабона, и даже южных колоний Нового Света.
Отец Уильяма был одним из первых купцов-протестантов, захвативших Ирландию после установления диктатуры Кромвеля. Кормак-старший построил свое великолепное поместье на руинах владений побежденных католиков на деньги, которые вымогались королевскими судами по указам, задушившим ирландскую колонию и се торговлю.
Когда Уильям достиг совершеннолетия, его отправили в Англию изучать право, а возвратившись, он вступил во владение своим крошечным островным королевством. Он был англичанином, о чем часто напоминал его отец. И тем самым выиграл в жизни счастливый лотерейный билет. Подобно отцу, настоящему колонисту, Уильям воспринимал ирландцев как послушную рабочую скотину, а Ирландию — как подходящее хранилище для своих денег.
Теперь, стоя у темного окна и глядя как мартовский ветер гнет деревья вдоль дороги, он ждал известия о своей любимой и будущем наследнике.
Раздался нетерпеливый стук в дверь, и вошел Томас, слуга, держа в руках яркую свечу.
— Какие новости? — быстро спросил Кормак, чувствуя, что все уже кончилось.
— Все в порядке, милорд.
Но Кормак чувствовал нерешительность в его голосе. Уильям в раздражении сжал руку, от чего пламя свечи покачнулось.
— Ну, говори быстрее! Что с девушкой?
Томас приехал из Англии с отцом Кормака и хорошо знал Уильяма, знал точно, как использовать молчание как признак осуждения. Он медленно, с холодным достоинством повернулся, чтобы поставить свечу на стол. Когда он снова взглянул на Кормака, лицо хозяина излучало нежность.
— Мария чувствует себя хорошо, милорд, у Вас родилась девочка.
Кормак заметил; что слуга произнес христианское имя женщины, это было признаком неуважения, но сейчас его внимание сосредоточилось на более важном.
Заметив удивление на лице хозяина, старый слуга смягчился. Он вспомнил, каким порывистым ребенком был Уильям — веселым, резвым, непосредственным.
— Сожалею, милорд, но, возможно, в следующем году леди Элизабет сможет подарить Вам сына.
Удивление на лице Уильяма Кормака тут же сменилось неприязнью. Он пожал плечами в ответ на утешение Томаса.
— О чем ты, Томас! По мне лучше одна ничего не стоящая девочка из утробы Мэри, чем целый рой мальчиков из толстого, бесплодного живота Элизабет Суини. Ты сказал, что с Мэри все в порядке, хочет ли она видеть меня? — И, не дожидаясь ответа, он схватил со стула свои часы, — я сейчас же отправлюсь к ней.
По дороге из Корка в близлежащую деревню, где сейчас была Мэри, он вспомнил ту веселую, живую, готовую на все девушку, которую привел в его спальню случай. Она была миловидной и пухленькой еще до того, как стала носить под сердцем его ребенка. Уильям был одинок и нуждался в женщине. Он вспомнил тот день, когда впервые увидел Мэри. Ее темные волосы были спрятаны под шляпкой, но тонкие завитки струились по шее. Она смело подняла на него темно-зеленые глаза, и он не смог отвести от них взгляд. Грудь вздымалась под тугим корсажем девушки, когда та сражалась с тяжелыми чемоданами Элизабет. Его жена так торопилась к своей мамочке, что никогда не заметила бы, что Уильям следит глазами за служанкой.
Вначале девушка была для него только объектом для развлечения. Маргарет Мэри Бреннан казалась прямой противоположностью его вечно жалующейся жене. Высокая, стройная, с живыми темными глазами и полупрозрачной кожей. Тонкими чертами лица она напоминала Кормаку морскую птичку, гладкую и незатейливую. И, кроме всего прочего, он был не тем мужчиной, который долгое время мог оставаться без женского внимания и утешения. Ему исполнилось тридцать лет, он был широкоплечим, полным жизненных сил, с не слишком высокими запросами. Чтобы удовлетворить их, ему вполне хватало тех стабильных доходов, которые он имел с кораблей в заливе. Он часто ощущал нежность и безрассудство в своих чувствах к этой девушке, которые пробирали его, как крепкий ром.
В стороне от назойливых любопытных глаз Корка и семьи Суини Мэри добровольно стала его любовницей. Она не была девственницей, тем не менее у нее хватило девической скромности, чтобы бросить вызов его обольщению, или она оказалась достаточно умна, чтобы он воспринял это именно так.
Уильям не знал, когда он перестал видеть в Мэри только игрушку и стал думать о ней как о своей женщине. Возможно тогда, когда стал осознавать, что заботится о том, хорошо ли ей с ним. Он начал замечать ее безмолвное достоинство. Она была выше большинства женщин, с длинными ногами и полными бедрами, на которых пышно кружились юбки, и Уильям находил это очень соблазнительным. Мэри была малообразованной девушкой, но смышленой, проворной и с правильной речью. Девушка умела немного читать и писать, что было необычно для ее сословия.
Но теперь положение Мэри изменилось. И Уильяма это очень заботило. Он позволил ей покинуть свой дом на время родов только потому, что она настаивала на этом. Как лисица ищет свою нору, Мэри искала темное потайное место, чтобы произвести на свет своего ребенка. И он уже не мог возражать ей.
Не доезжая мили до маленького домика, который являлся частью его собственности, Уильям пришпорил коня. Он вспоминал, как Мэри отвечала на его страсть и все возрастающую любовь, объятием на объятие, с неистовой решимостью и пылким восторгом. Вскоре она оставалась в его постели уже на всю ночь, но они не испытывали вожделения… только безудержное желание. Даже сейчас, на холодном мартовском ветру, он как будто ощущал присутствие Мэри и желал ее. Элизабет по сравнению с ней казалась старой девой. Мэри была сама жизнь. Беременность сделала ее еще более страстной, чем обычно. И сейчас она родила ему ребенка, девочку. Он знал, что не сможет бросить ни ее, ни их ребенка.
Сквозь непрерывное завывание ветра Мэри услышала стук копыт. Она знала, что это приехал Уильям. Женщина не спала и не брала на руки ребенка, пока он не приехал. Она приподнялась на локте в своей кровати и была сбита с толку той слабостью, которую внезапно почувствовала. Мэри взглянула на сидевшую в углу повивальную бабку и на младенца, которого та держала в складках своей одежды.
— Принесите мне ребенка и оставьте нас. Мистер Кормак оплатит ваши услуги, — прошептала она.
Бабка встала и принесла ребенка, завернутого в чистую пеленку, — маленький сверток, в верхней части которого выглядывал один-единственный завиток рыжих волос. Мэри хотела попросить ее никому не говорить о рождении ребенка, но инстинктивно поняла, что такая просьба бесполезна. О ребенке скоро начнет сплетничать весь порт. И она не была уверена, что сожалеет об этом.
Уильям ворвался в комнату и затаил дыхание, в то время как сиделка выскользнула за дверь. Он не обращал внимания ни на кого и ни на что в доме, кроме своей Мэри. Мужчина упал на колени у изголовья кровати и молча взял в ладонь обе ее руки, а второй ладонью расправил разбросанные по подушке спутанные волосы женщины.
— Моя голубка! Слава Богу, с тобой все в порядке? Когда он прикоснулся губами к лицу Мэри, она почувствовала необычайный прилив сил, и что-то в ней всколыхнулось. Женщина не отводила глаз от его смуглого лица и темных волос, более темных, чем должны быть волосы у англичанина. Только пронзительный взгляд его голубых глаз и утонченные самонадеянные черты говорили о знатном происхождении. Мэри притянула его голову к своей груди.
— Посмотри, кого создала наша страсть, мой Уильям. Замечательная девчушка с рыжими волосами, как солнышко.
Она ни выражением лица, ни голосом не показала, что извиняется, но внимательно следила за его лицом, думая увидеть на нем признаки разочарования, которое, как она считала, неизбежно должно было появиться, но не заметила ничего подобного. Вместо этого он обнял Мэри и малышку сильными руками и крепко и нежно прижал их к своей груди, как бы связывая себя и их в единое целое. Ощутив его плечо, Мэри с облегчением улыбнулась, и волнение ушло.
Ночью они разговаривали, и ребенок спал на руках у отца.
— Госпожа Суини знает о родах, не так ли? — Мэри никак не могла заставить себя произнести христианское имя своей бывшей хозяйки.
— О, любовь моя, можешь быть уверена, уже сейчас она знает о ребенке, — сказал Уильям с кривой усмешкой. — И без сомнения, она чрезвычайно огорчена, что это девочка.
— А ты? — Мэри больше не смотрела на него так пристально, потому что знала ответ.
— Моя дорогая, меня это нисколько не заботит. Где это записано, что только мужчина может править миром? Эта леди может по праву стать второй Элизабет или королевой. — Уильям погладил щечку ребенка, и крошечный мяукающий ротик слепо последовал за его пальцем, стараясь губками достать источник такого удовольствия. — Это наш ребенок! И к черту все и всех!
— Да, у Мэри Бреннан прекрасная дочь, но это не повод, чтобы допустить ее в большой дом на холме. — Она взяла девочку и приложила к груди, — и мы с ней должны кушать, милорд. Ты думаешь, эта сука вернется?
Кормак поморщился как всегда, когда Мэри выражалась вульгарно.
— Нет, Элизабет ясно дала понять, что между нами все кончено. Она уезжает к своим проклятым Суини навсегда.
Мэри пригладила пушок на детской головке и опустила глаза, не желая видеть боль, которую, она знала это, причинит ее следующий вопрос.
— А твоя мать, Уильям, она еще не простила тебя?
Кормак отвернулся. На мгновение на его лице отразилось замешательство, как будто всплыло старое воспоминание, затем он пожал плечами:
— Старая женщина решила, что меня надо наказать за мои грехи, — ответил он решительной усмешкой на хмурый взгляд Мэри. — Пусть оставляет все до последнего фартинга в толстых потных лапах Элизабет. Это все, что она от меня получит.
Мэри нежно улыбнулась, когда влажный ротик ребенка опять нашел ее сосок. Девочка поела еще чуть-чуть и уснула.
— Ничего не бойся, голубка. Мы проживем без ее проклятых денег. В этом сезоне мы получим хорошую прибыль, а все налоги уже уплачены. Цена ирландской шерсти настолько высока, что только очень состоятельные люди могут позволить себе приобрести ее. А у меня ее целый склад, да еще прекрасное белье. “Каролина” привезет нам много денег, когда вернется из Бристоля. Вы не будете голодать.
Он взял спящую девочку из рук Мэри. Ребенок открыл голубые, как небо, глаза. У малышки были розовые щечки, а сквозь тонкую кожу век просвечивали крошечные сосудики. Она зевнула, сжала кулачки и протянула руки к свету.
— А как мы назовем ее? Хочешь назвать ее Катарина или Изабель, как одну из этих невежественных святых в церковном приходе?
— Нет, никогда. Посмотри, как она зевает. Она уже слишком устала от нас обоих, — Мэри улыбнулась ему, — Мы назовем ее в честь королевы, как ты сказал. Но не королевы из прошлого, а королевы из будущего. Мы назовем ее Анна.

***

Внебрачный ребенок Кормака всколыхнул весь Корк.
Это было воспринято, как открытый вызов. Католики не удивлялись, что безбожник-протестант мог позволить себе такое, но даже протестанты объединились против него. Тайные любовные связи между хозяином и прислугой были обычным явлением и, как результат подобных шалостей, — незаконнорожденные дети. Но для хозяина, и к тому же преуспевающего, предпочесть девушку-служанку и ее отпрыска законной жене и наследникам — было делом неслыханным. Это восприняли, как угрозу укладу всего общества.
Семья Суини угрожала судом, но не сама Элизабет. Она осталась в доме своего отца и наотрез отказалась от дальнейших контактов с Уильямом Кормаком. В глубине души она чувствовала почти облегчение, так как считала, что замужество и супружеское ложе не для нее. Мать Кормака, униженная гонениями всего Корка, заболела и, в конце концов, умерла. Она выполнила свою угрозу и завещала все состояние Элизабет Суини и ее будущим наследникам, надеясь, что таким образом заставит вернуться Уильяма к его законной жене.
Элизабет через клан Суини передала распоряжение, что она установит Уильяму ежегодное пособие из наследства его матери, если он будет жить отдельно от своей “личной проститутки”. Кормаку пришлось согласиться. У него не было выбора. Доходы от его предприятия не были так высоки, как он предполагал, а практика адвоката стала просто невозможна из-за разразившегося скандала.
Семь долгих лет он жил отдельно от Мэри и Анны, поселив их в доме неподалеку и неплохо обеспечивая. Каждый день, в тайне от всех, Уильям навещал Мэри Бреннан, что придало их страсти ещё больше остроты. Однажды он спросил, что ей больше всего нравится.
— Все, — улыбнулась Мэри. Она перечислила все те прелести, которые они делили между собой: нагота, щипки, покусывания, хихиканье, поцелуи, прикосновения, поглаживания, неистовый бросок и медленные дразнящие волны желания, и так до тех пор, пока страсть не достигнет высшей точки. Он никогда не встречал такого жизнелюбия в женщине и тоже не мог воздерживаться. Когда, однажды, она раздраженно и взволновано подняла вопрос о своем положении в его жизни, он твердо обещал, что они поженятся, как только будут решены его денежные проблемы. Кормак имел в виду некогда богатую флотилию, которая должна была прибыть во время следующего прилива. Мэри поверила ему.
Огромную часть своей любви Уильям отдавал Анне. В ее сверкающих глазах он видел себя и свое будущее. Она быстро росла и становилась высокой, крепкой, не по годам развитой девочкой, очень общительной, красивой, как ее мать, и сообразительной, как отец. Кормак часто брал ее с собой в доки и в город, переодетую мальчиком. Она стала подражать щегольской походке матросов и прятать свои рыжие кудри под маленькой зеленой кепкой. Тем, кто спрашивал, откуда этот мальчик, Уильям отвечал, что это его племянник — сын дальних родственников — приехал погостить у него. Но интересовались немногие.
Элизабет Суини случайно раскрыла откровенные уловки своего мужа, а так же то, что он продолжает любить Мэри и заботиться о ней и ее отпрыске. Без промедления она прекратила выплату пособия, тем самым оставив его без фартинга надежного дохода. Все его уверения, проклятия, вспышки гнева принесли мало пользы. Рос поток клиентов, не желающих больше иметь с ним дела.
Последней каплей было осознание им того факта, что Анна — единственная полноправная наследница его земель и сердца — достигнув восьмилетнего возраста, никогда не имела приличного платьица, не вплетала в волосы разноцветных лент, не играла с китайской куклой и не умела есть вилкой. Но она, казалось, была вполне довольна своей участью, носила мальчишескую одежду, всюду следовала за отцом, подражая ему.
Кормак был твердо уверен в том, что будущее Анны не должно быть заключено в рамки предрассудков кучки тупоголовых лицемеров. Он видел, что ее юному уму становилось тесно в этом маленьком мирке, подобно тому, как она вырастала из старых бриджей. Ее ручки были предназначены для более интересных вещей, чем поломанные ракушки и перья чаек, которые были сейчас ее любимыми игрушками. Кроме того, ей нужна была строгая няня с сильным характером. Анна росла ужасно упрямой, точь-в-точь, как ее мать. Но приличная няня не пошла бы в дом Кормака на службу к такой госпоже, как Мэри Бреннан. Кормак видел, что не может больше оставаться в Корке, восставшем против него.
Поэтому как многие прекрасные сыны Ирландии, он стал думать о том, чтобы покинуть Старый Свет. Он, подобно большинству колонистов, считал Англию своей родиной, но всегда чувствовал себя там чужим, так же, как и на Ирландской земле, которую узурпировали его предки. Но, если он чужак, то почему не в стране чужаков — Новом Свете? Эта идея родилась у него внезапно.
Вскоре в Корке сделал остановку корабль, следующий из южных колоний в Бристоль, чтобы взять на борт партию шотландской шерсти. Он привез небрежно отпечатанные циркуляры, которые переходили из рук в руки в доках и по всей деревне. Вот один такой, приколотый к стене таверны, и прочитал Кормак.
Объявление о заселении Каролины.
Если Вы родились младшим сыном в благородной семье и по законам нашей страны не имеете надлежащего состояния, если обладаете незаурядными способностями, Вы не побоитесь покинуть свою родину, чтобы добиться успеха и заработать состояние, соответствующее Вашему происхождению и способностям. Таким образом, Вы минуете те незаконные пути, которые используют многие благородные молодые люди, чтобы обеспечить себя.
С несколькими помощниками и небольшим капиталом вы сможете получить огромное состояние. Как младший сын в семье, Вы не имеете права унаследовать земли своих предков, но Ваша деятельность и Ваше старание могут сделать Вас главой самого знаменитого семейства в Каролине.
Основные привилегии:
Всем гарантируется свобода вероисповедания, то есть не имеет значения, к какой конфессии Вы принадлежите, но каждый должен подчиняться губернатору и почитать Бога, следуя своей вере.
Губернатор и Совет избирается из своей среды и следит за тем, чтобы точно выполнялись законы Ассамблеи. Губернатор избирается на срок не более трех лет, он не имеет полномочий устанавливать налоги, издавать или отменять законы без согласия на то Ассамблеи.
Обращайтесь к г-ну Уилкинсону, Айронмонгер, Лондон. Здесь вам сообщат дату отплытия и что Вы должны иметь при себе.
Подписано действительным и полноправным лордом-наместником Каролины.
Выбеленная стена таверны сияла в лучах полуденного солнца.
Кормак прочитал циркуляр дважды со слабо скрываемым волнением. Анна тихо стояла подле отца, стараясь заглянуть ему в лицо.
— Что это, папа? Приплыл наконец наш корабль? — тихо спросила она, помня, что рядом никого нет. Девочка знала, что не должна называть его папой при людях.
— Может случиться так, что это наш билет в рай, девочка. — Он посмотрел на подрастающую дочь: ее волосы были спрятаны под уродливой кепкой. Он сказал это осторожно, почти шепотом, не отводя от нее взгляд. — Мы оставляем этот Богом покинутый остров. Хватит с меня этих “зубастых” Суини, констеблей, благочестивцев и прочих малодушных тупоголовых. — Кормак не знал, чего точно ожидать от своей дочери, но к чему он определенно не был готов, так это увидеть безудержную радость на ее личике.
— Уезжаем? Вместе? — тоненький голосок стал понижаться, она старалась подражать отцу. — Здорово! Они мне тоже надоели. На новом месте нам будет намного лучше.
Кормак отрывисто засмеялся, в очередной раз удивляясь тому, как трудно что-то скрыть от этой маленькой головки.
— Да, доченька. Возможно. Пойдем к морю?
Он взял ее за руку и повел по причалу к краю гавани. Из дока они могли видеть огромные торговые корабли, выстроившиеся вдоль залива. Это были напыщенные купеческие бриги. Их залатанные паруса обвивали мачты, как самотканые шарфы. Разноцветные вымпелы и флаги всех стран развевались на слабом ветру. Подтянутые шлюпы изящно качались на волнах, а чайки с криком кружились в лучах солнца. Суда подталкивали друг друга и под скрежет корпусов выкрикивались приветствия. Анна вся сжалась, возбужденная суматохой в гавани. Она жадно вдыхала морской воздух.
Уильям отвел взгляд от моря и осторожно, непринужденно спросил:
— Тебе не жаль оставлять свой дом и уезжать в колонию? А как тебе нравится название Каролина?
Анна была немного смущена его вопросами. Он часто разговаривал с ней, хотя она не всегда понимала, что он говорил. Девочка слышала о Новом Свете, но название Каролина было новым для нее. Однако, оно соскочило у папы с языка, и девочка не могла представить себе страны, пусть даже за океаном, которую она не полюбит, если там будет отец.
Он взял Анну на руки и его голос стал мягким и нежным:
— Ах, Энни. У тебя будут учителя и гувернантки — добрые женщины, которые будут учить тебя правилам поведения, чтению, танцам, — всем важным вещам, которые должна знать молодая прекрасная леди.
Анна склонила голову:
— Я не хочу быть прекрасной леди, я хочу быть моряком!
— Ого! Так значит, ты уходишь в море? Ну, хорошо! Только перед отплытием, не думаешь ли ты, что нам нужно посоветоваться с мамой относительно всех этих замечательных планов? Как ты думаешь, что она нам скажет? — тихо спросил Уильям, обращаясь то ли к дочери, то ли к самому себе. Анна ответила не задумываясь:
— Она пойдет туда же, куда и ты.
Кормак ничего не сказал, Он только еще раз поразился восприимчивости своей дочери.
Этим вечером Кормак сопротивлялся сомнениям Мэри, относительно неизвестной Каролины.
— Говорят, там круглый год тепло, растут экзотические фрукты, а домашние растения постоянно цветут. И можно сколотить состояние за пять лет, на что в Англии потратишь всю жизнь.
— Да, но на что тратить эти деньги, Уильям? Там все дико. Я слышала, там спят на подстилках, набитых кукурузной шелухой и пьют соленую воду, потому что нет эля.
— Не в южных колониях, любовь моя. Там дома построены из кирпича и все с видом на море; женщины одеты в прекрасные кружева из Лондона, а земля раздается бесплатно.
— Ты сможешь открыть контору стряпчего?
— Нет.
Глаза Мэри расширились. Она не ожидала такого прямого ответа. Но Уильям тут же продолжил:
— В колониях стряпчему не разрешается брать плату за судебный процесс. Они считают, что перед законом все равны, и каждый может обратиться в суд бесплатно. Но есть возможность заработать оптовой торговлей и, откровенно говоря, я готов бросить профессию, которая зависит от личного каприза и одобрения каждой собаки в стране. В Каролине, если у человека есть деньги, а они у нас будут, моя милая, — он вне упреков, каким бы не было его прошлое.
— Мы поженимся, Уильям? Он нисколько не колебался:
— Как только умрет Элизабет. Даже в колониях мужчина может быть заключен в тюрьму за двоеженство, девочка. Но мы будем хранить нашу тайну, и никому не следует об этом знать. Как только получим сообщение, что она умерла, мы спокойно поженимся. А она долго не протянет: слишком уж разбита. Элизабет держится только за счет лекарств.
Неожиданно гнев загорелся в глазах Мэри:
— Надеюсь, она скоро окочурится, и дьявол возьмет ее к себе в ад.
Уильям обнял ее белые полные плечи и приник губами к шее.
— Она не тронет нас в Каролине, моя любимая. Никто из них. Мы можем делать все, что вздумается. Не будет ни сводников-священников, готовых перегрызть друг другу глотку, ни напыщенных старых дев, обсуждающих наши отношения. Это страна, в которой не заботятся о манерах и еще меньше — об условностях. Звон золота возвышает любого человека до уровня лорда.
Его волосы струились между пальцев Мэри.
— Тогда бери меня, Уильям. Бери в этот твой новый мир, в Каролину. — Тихий стон вырвался из ее груди, когда он сжал ее в своих объятиях. — В следующий прилив я перестану чувствовать себя пленницей в собственном доме. — Она обвила руками его шею и прижалась к нему.
Вдруг Мэри отстранилась и кокетливо посмотрела на Уильяма:
— Там, так же, как и здесь, я буду твоей хорошей девочкой.
Он рассмеялся и бросил ее на кровать:
— Лучше. Держу пари. Намного лучше!

***

Вечером, накануне отплытия их почтового судна из Корка, Анна стояла на высоком подоконнике и смотрела на огни в гавани. Далеко в море она видела темную линию горизонта, там черная полоса моря соприкасалась с более светлой полосой неба. Но чернее всего была вторгающаяся в море суша. Она поплывет в самый большой и величественный город в мире — в Лондон. А потом через огромный океан они поплывут к незнакомой земле, где будут жить в большом доме. В доме, в котором будет место для пони и, возможно, для нового щенка. Там нет дождей, и круглый год растут апельсины, и никогда не услышишь гадкий шепоток за спиной: “Кормаковский ублюдок”, и никогда не почувствуешь, как провожают злые взгляды, когда идешь с отцом. Она смотрела на корабль, качающийся в заливе. Фонарь, висевший на носу корабля, отражался в черной воде, а над ним звезда, которая всегда будет с ней и луна, которая тоже поплывет с ней в Чарльзтаун.
Переезд через канал не занял много времени, и Анна плохо его помнила. Позже она будет вспоминать только то, как они ночью украдкой пробирались на корабль.
— Мы поплывем на рассвете, девочка, — прошептал отец. — Чем скорее канал ляжет между мной и этими проклятыми Суини, тем лучше я буду спать по ночам.
Мэри всю дорогу молчала, что было ей совершенно несвойственно. Она повернулась спиной к английскому берегу, окутанному туманом, и смотрела на Корк, на свет зари, поднимающейся над деревней. Когда туман стал окутывать палубу, Анна соскользнула со своего места на бушприте, откуда смотрела на море и стала рядом с матерью. Она вложила свою смуглую ручку в незагорелую ладонь Мэри. Сама того не замечая, она подражала тону отца:
— Не бойся, мамочка, в Чарльзтауне у нас будет дом гораздо больше этого. И ты будешь в нем настоящей хозяйкой.
Мать отбросила ее руку и беззлобно на нее зашипела:
— Да что ты понимаешь в таких делах, глупая девчонка!
Увидев боль и обиду на лице дочери, Мэри с раздражением вздохнула:
— Да, Энни, посмотрим. Может быть, жизнь там будет и лучше. Но не говори мне о том, что я буду хозяйкой. Ты еще слишком мала, чтобы судить об этом.
Она посмотрела на дорожный костюм Анны: аккуратные бриджи, такие, как носят мальчишки, чтобы было удобно карабкаться по скользкой палубе и темным душным трюмам.
— Но в чем ты можешь быть совершенно уверена, так этот в том, что в Чарльзтауне ты больше не оденешь бриджи. Пришло время носить красивые юбочки. А если тебе придется рассказывать о том, чем ты занималась раньше, придумай что-нибудь. Я уверена, что юные леди в Чарльзтауне не лазают по докам, как паршивые корабельные крысы.
Анна собиралась сказать что-нибудь обидное, но решила не делать этого. Она редко видела мать в таком настроении. Как раз в этот момент девочка услышала звук приближающихся шагов отца, знакомый скрип его ботинок. Он остановился за спиной Мэри и обнял се за плечи. Женщина отвернулась от Анны и потерлась щекой о его камзол. Он сказал какие-то нежные слова, которые Анна не могла расслышать.
Она вернулась на свое место на бушприте, стараясь сквозь туман рассмотреть неясно вырисовывающийся берег Англии.

***

По сравнению с Корком Лондон показался Анне безобразным сводным братом, а лондонский туман — холоднее и сырее, чем в Ирландии. Едкий дым из целого леса труб заслонял дневной свет и щипал глаза. Сажа смешивалась с туманом и выпадала на город черным дождем, покрывая все, даже лужи между булыжниками мостовой. Узкие улочки с множеством таверн и с безобразными деревянными верандами были завалены грудами отбросов. Бледные дети, по возрасту не старше Анны, похожие на сонные приведения, по утрам группами тянулись на фабрики.
Только в доках Анна почувствовала себя как дома, так как корабли показались ей такими же, как в заливе Корка, только аккуратнее, больше и не такими поворотливыми. Они с отцом стояли на берегу Темзы и смотрели на ту ее часть, которая находилась за Лондонским мостом и была заполнена корабельными мачтами.
Они потратили на то, чтобы найти приличную гостиницу, сутки. Еще месяц уйдет на то, чтобы найти нужную им контору, изучить их требования и зарегистрировать свои имена в списке отъезжающих в Каролину. Мэри чувствовала качку даже во время их короткого переезда на почтовом судне и всю ночь старалась справиться с комком в горле. Она понимала, что месячный переезд в Новый Свет будет тяжелым испытанием. Ее одолевали смутные чувства. Кормак отвел Анну в сторону.
— Ей станет лучше, когда мы покинем родные места. Женщины всегда труднее переносят отъезд.
Они пошли в доки посмотреть на корабли, стоящие на якоре. Его беспокойство передалось и Анне, но она не оторвала взгляда от чаек, кружащих в лучах солнца, когда отец взял ее за руку.
— Пойдем, девочка. Нам еще многое надо сделать перед отъездом. Две недели — недостаточный срок для того, чтобы распродать наши вещи. И к тому же, нам придется сократить свои расходы.
Она сжала кулачки в карманах. Ей стало прохладно от сырого речного воздуха.
— Мы должны все продать, папа?
— Нет, не все. Но мы можем взять с собой только три чемодана на борт “Профита” . Замечательное название у нашего корабля, правда?
— Да, покажи мне его еще раз.
— Вот он. Ты будешь вдыхать аромат цветущих апельсинов в Чарльзтауне, прежде чем научишься отличать его от других.
Анна еще раз взглянула на корабль, который повезет ее в Новый Свет. Ей казалось, что это почти ее собственное судно. Она уже выбрала несколько наблюдательных точек на носу и на корме.
“Профит” представлял собой трехмачтовое торговое судно из Портсмута. Он имел прямоугольную форму, десять парусов, отдыхающих сейчас, но готовых ринуться в бой. Широкие палубы были чисто вымыты и просмолены. Корабль восьмидесяти футов в длину весь сверкал. Двенадцать пушек, установленных на деревянных платформах по шесть с каждой стороны, были направлены в море. На самом верху грот-мачты, над туманом в лучах солнца гордо реял английский флаг.

***

На рассвете, в день отъезда, семья Кормаков с трудом спустилась по отвесному берегу реки в док, чтобы осмотреть “Профит”. Накануне вечером их чемоданы были связаны и погружены в крохотный отсек на нижней палубе. Они говорили о нем как о “своей” каюте, хотя должны были делить ее с Бьючемпсами — бездетной парой среднего возраста из Бристоля. Ощущение тюремного заключения в пространстве без окон и размером пять на шесть футов присутствовало еще до того, как к ним присоединились их соседи.
При первой встрече Бьючемпсы показались им довольно приятной парой. По крайней мере, они улыбнулись Анне и всем пожали руки. Мэри подозревала, что миссис Бьючемпс принадлежит к общине квакеров, из-за ее речи и тускло-коричневого костюма, но решила вообще избегать религиозной темы в надежде, что не будут задаваться встречные провокационные вопросы.
Уильям, Мэри и Анна прогуливались по дощатому настилу палубы “Профита”, когда их окликнул резкий голос:
— Эй, народ! Корабль еще не готов к осмотру. Вы должны уйти. — Капитан Самюэль Рассел Нимрод шагнул навстречу маленькой компании с вытянутой рукой. Казалось, он одновременно и приглашал их, и предлагал покинуть корабль. Он нахмурил брови. Кормак, не колеблясь, шагнул вперед:
— Мне кажется, Вы сказали, капитан, что на рассвете мы готовы к отплытию.
Капитан заговорил с Кормаком, а его взгляд оценивающе скользил по Мэри.
— Да, верно. Я сказал на рассвете, но мы должны взять еще несколько тонн груза. Ну, ладно. Я могу показать вам вашу каюту.

***

Капитан напоминал Анне медведя из-за черной щетины, покрывающей все его лицо.
— Это моя семья, капитан Нимрод, — представил Кормак. — Миссис Кормак и дочь Анна.
— Дочь, вы говорите? — у него вырвался смех. — Она больше похожа на парня, чем на девочку. В Чарльзтауне вы собираетесь одевать ее также?
Мэри заговорила спокойно, придавая своей речи интонации благородной дамы:
— Нет, капитан. Это всего лишь идея ее отца. Он считает, что на борту ей будет удобнее именно в такой одежде. Хочется верить, что команда отнесется к ней с уважением, несмотря на ее платье. — Она проигнорировала его пристальный взгляд, который чувствовала с тех пор, как вступила на борт корабля. Анна заметила, как мать сопротивляется взгляду капитана, но деликатно отвернулась. Она знала, что и раньше мать так же вела себя с мужчинами. Капитан понравился девочке, несмотря на его наглость.
— О, мэм. О команде не беспокойтесь. Они грубы, но знают свое место. Пойдемте. У меня мало времени, но мы совершим грандиозную прогулку по самому прекрасному кораблю в гавани.
Голос капитана Нимрода грохотал, а сам он сильно жестикулировал, показывая свое детище. Затем они спустились в темный проход между палубами:
— У него прекрасные линии. Прекрасней, чем у старых флейт. Очень маневренное судно. Мы сможем добраться до Каролины за четыре недели, если не подведет погода. У нас на борту команда из девятнадцати крепких матросов и тридцать шесть пассажиров, таких же как вы. Еще товары для колоний.
— А зачем пушки? — Кормак старался рассмотреть в темноте лицо капитана, который пролез через необыкновенно узкий люк. В это время корабль мягко покачнулся на волне прилива. Мэри крепче сжала руку Уильяма.
Как только Кормак задал свой вопрос, то сразу же понял, что лучше было этого не делать, так как капитан весь напрягся:
— Пираты! Я не собираюсь отдавать судно этим чертовым братьям, подонкам! Ни за что! Я смогу защитить его, и оно никому не достанется, пока я за штурвалом!
— Пираты? — раздался тонкий голосок Анны.
— Да, девочка, — улыбнулся ей капитан. — Они доставляют много неприятностей кораблям, но с “Профитом” им не справиться. Наши пушки направлены в море, и нас не застанешь врасплох. Но нам еще никогда не приходилось из них стрелять.
Капитан отдернул маленькую занавеску и указал на три их чемодана, которые занимали весь пол, оставив узкий проход не более восьми дюймов шириной в середине отсека. Там было четыре койки — две вверху и две внизу. Каждое спальное место имело прямоугольную форму размером не менее пяти футов и углублялось на ярд в борт корабля. Единственное, что отделяло каюту от прохода, была грязная брезентовая занавеска, висевшая у входа.
— Поскольку ваших соседей еще нет на корабле, вы можете выбрать себе места. Верхнюю или нижнюю, мэм?
— Верхнюю или нижнюю что? — Мэри в полном замешательстве осмотрелась. Она едва ли что-то видела в этой сырой мгле.
— Койку, мэм, — и его могучая рука отдернула брезент. Мэри сжала тубы, когда увидела, наконец, какое маленькое пространство должна была делить с Уильямом. Но ничего не сказала.
— Анна, будь добра, заберись наверх, — весело сказал Кормак. — Проверь размеры.
Анна с радостью вскарабкалась на верхнюю койку и вытянулась там, сложив на груди руки, как будто спала. Она чувствовала себя защищенной на темном деревянном корабле. Ее волновал шум воды в реке, и девочке хотелось выйти.
— Замечательно, папочка. Я буду здесь спать?
— Да, дорогая. А мама и я займем нижнюю. Бьючемпсам достанутся две на другой стороне.
— А у Вас острый глаз, Кормак! — засмеялся капитан. — Они на шесть-восемь дюймов короче. — Он оценивающе посмотрел на Кормака, нашел в нем достойного соперника и медленно отвел взгляд от его жены, по крайней мере, пока.
— То помещение, которое мы только что покинули — общее. Там пассажиры встречаются и принимают пищу. Помните, что вы не должны спускаться в трюм и отсек; где находится команда, — улыбнулся он, — не думаю, что вам этого захочется. А что касается камбуза, договаривайтесь с коком. Я должен возвратиться к погрузке. Устраивайтесь поудобнее. — Он приподнял шляпу, слегка поклонился Мэри и вышел из каюты, которая сразу показалась намного больше.
Как только он ушел, появились Бьючемпсы в сопровождении юнги.
Воцарилась неловкая тишина, когда обе пары поняли, что им придется делить это маленькое пространство друг с другом больше месяца. Без их чемоданов каюта казалась больше.
Первым нарушил тишину Кормак. Он поклонился миссис Бьючемпс и предложил ей свою руку:
— Почту за честь делить наше скромное жилище с леди, мадам. Моя жена и я сделаем все возможное, чтобы это путешествие было приятным для всех нас.
Миссис Бьючемпс была очарована галантностью Уильяма и одобрила дорогое постельное белье, которое Мэри начала вынимать из переполненных чемоданов.
Анна с улыбкой заметила, что, несмотря на поклон, отец не предложил им поменяться местами.
Наконец, “Профит” был готов к отплытию, паруса развернуты, и матросы карабкались вверх по туго натянутым веревкам, как обезьяны. Резко натянулись бечевки и шкот — и паруса с шумом наполнились ветром. Спокойная река понесла корабль в пенные воды океана. Мэри опиралась на руку Уильяма, ее окатила волна страха, и она сразу почувствовала тошноту.
— Мне надо прилечь, Уильям, — она повернула к нему бледное лицо.
— Побудь со мной еще немного, дорогая. Давай вместе попрощаемся с Англией и с нашим прошлым.
Мэри еле выдержала несколько толчков и задержалась на палубе до тех пор, пока не исчезли из виду утесы на берегу. Затем она резко повернулась и пошла в темную каюту, где ей придется провести большую часть следующего месяца, чего ей до смерти не хотелось.
“Профит” провел месяц в Атлантике — огромном сером океане. Все это время шел моросящий дождь и дул ветер. Ни один день не был похож на другой: бури неистовой силы сменяла зловещая тишина, небо было то красным, то зеленым, то синим, то черным. Анну потрясла безграничность мира. Корабль, казалось, был в постоянной борьбе с чем-то далеким, чуждым и вечным.
Атлантика окутывала Анну, как живой серый плащ. После ограниченного пространства деревни, заполненного следящими взглядами и злыми языками, в море особенно ощущался очаровательный вкус свободы.
После нескольких стычек, Анна была принята командой как маленькая взрослая и, к тому же, очень отважная. Из-за бриджей и очень высокого для ее возраста роста, можно было запросто забыть, что она — девочка. Анна целыми днями слонялась без дела, повсюду следуя за матросами. И Кормак, у которого уже иссякли силы развлекать ее, был только рад позволить ей развлекаться самой.
Он спускался вниз, становился на колени перед кроватью Мэри, слегка кивнув Кларе — служанке, работающей по контракту, и что-то шептал своей жене, поглаживая ее руки.
— Милая, ты должна подняться наверх из этой зловонной каюты и подышать свежим воздухом.
Но Мэри была слишком слаба, чтобы двигаться. Она лежала и тихо стонала и все время звала Клару, чтобы та принесла ей таз.
Ритм моря пленил Анну, и она чувствовала, что может бесконечно смотреть на вздымающиеся волны. От хриплых голосов, рассказывающих непристойные истории, веяло очарованием приключений в далеких морях. Они навсегда остались в ее памяти и воспитали в ней чувство справедливости.
Девочка видела, как матросы качаются высоко над палубой, их обнаженные ноги, сильные загорелые руки, и ей до боли хотелось посмотреть на море с высоты наблюдательного мостика. Однажды ее желание чуть было не стало реальностью. Она уже начала медленно подниматься по грот-мачте, как вдруг чьи-то здоровенные ручищи схватили ее за талию и грубо стащили вниз.
— Эй, ты! Куда тебя несет?! — тут человек увидел ее лицо. — Дьявол! Так это же маленькая Энни! Тебе надо дать хорошую взбучку. — Его голос, сердитые глаза и огромная черная борода сильно напугали Анну. Она скривила личико, готовая расплакаться и пробормотала:
— Я лазаю не хуже самого лучшего матроса.
В голосе мужчины уже не было угрозы, когда он взял ее за руку и повел к полубаку.
— Ну, маленькая обезьянка, если ты хочешь полазать, лазай вверх-вниз по люку.
— Это не интересно, — хмуро ответила девочка.
— Тебе надоело плыть на корабле, да? Но ведь это не моя работа — развлекать в море маленьких негодниц. Старайся держаться от меня подальше, а то мы запихнем тебя в трюм к каторжникам!
Анна ухмыльнулась. Она знала, что в трюме были огромные бочки с гвоздями, одежда, чай, но не было никаких каторжников. Еще она знала, что нашла друга.
Робин был молодым матросом и совершал третье плавание с капитаном Нимродом на борту “Профита”. Он оставил в Бристоле невесту и счел компанию Анны милой заменой. Весь остаток путешествия она повсюду незаметно следовала за ним, когда он был на палубе, а однажды проскользнула под его рукой на камбуз, где вечером собирались все матросы. Единственный ребенок на корабле младше двенадцати лет, чья мать не вставала с постели, а отец не мог ей возражать, Анна была очень терпима, обладала неограниченной широтой взглядов и необыкновенным чувством свободы. Она чувствовала себя каким-то образом связанной с этими взрослыми мужчинами, как будто они были членами ее семьи.
Робин подарил ей деревянную куклу, которую выстругал сам, но, увидев лицо Анны, рассмеялся и взял куклу обратно.
— Ты, видно, хочешь, чтобы кукла была матросом, а не девчонкой, да?
Он взял нож, отрезал деревянные кудри, вырезал усы над верхней губой и вновь протянул куклу девочке. Анна осталась довольна:
— Теперь он настоящий моряк, и ему нужен корабль.
— Верно. Я вырежу ему корабль, и он станет его капитаном.
— Я тоже когда-нибудь стану капитаном… Робин научился не смеяться над девочкой, но слегка улыбнуться он себе позволил:
— А я буду твоим старшиной-рулевым.
— Но запомни, Робин, я обязательно буду капитаном и буду забираться на мостик, когда захочу, и ты меня не остановишь!

***

Вечером Анна слушала матросские байки, молча сидя в матросском полубаке. Она знала, что, если будет молчать и вести себя тихо, то дольше останется незамеченной, и ее не станут выгонять. Как только девочка задавала вопрос, ее тут же выдворяли в свою каюту. Многое из того, что она слышала, было ей непонятно, но интонации сказанного завораживали ее.
Анна слушала о сражениях с громадными морскими львами, пойманными сетью в северных морях; о затонувших деревнях, в церквях которых звонят колокола, когда приливы и отливы выносят на поверхность подводных рифов погибших моряков; о штормах, взбивающих морскую пену в зеленое масло; о людях, которые в панике бросаются за борт Она слышала какие-то намеки о женщинах, так непохожих на ее мать, с длинными белыми ногами, жаркими поцелуями и алыми губами. Слышала истории о великом Испанском флоте, с набитыми золотом огромными сундуками, который был богаче, чем весь Восток. Девочка сидела наполовину бодрствующая, наполовину спящая, пока не тускнел свет фонаря, а дым от матросских трубок не превращался в густой туман, а голоса матросов то пропадали, то появлялись опять. Как-то вечером, тихо сидя на стуле, Анна наблюдала, как матросы проводят сеанс спиритизма. Рассказы о приведениях были обычным явлением на корабле. В штормовые ночи, когда волны Атлантики с грохотом подбрасывали судно, даже самые стойкие говорили о фантомах. Анне, которая выросла в Ирландии, это доставляло даже удовольствие, а не ужас. Когда начался рассказ, сильнее обычного скрипнула якорная цепь, а на стене, освещенной керосиновой лампой, появилась тень от крыльев летучей мыши, и корабль словно окутался тайной. Матросы собрались в круг, соединили руки на маленьком табурете, поставленном вверх ногами на стол.
Один, наверное, самый смелый матрос спросил:
— Дух, ты с нами?
Табурет двигался, когда корабль то поднимался, то опускался на волнах, и дух отвечал на вопросы, которые ему задавали. И все это выглядело вполне правдоподобно. Определенный настрой был достигнут. Стали рассказывать самые страшные истории о кораблях-призраках, о проклятых капитанах, предсказывающих гибель проплывающим мимо судам, о крысах-вампирах и мистических альбатросах, о кроваво-красных парусах, которые, самовозгораясь, заманивали невинные корабли на песчаные отмели и уничтожали их. Море казалось самым подходящим местом для таких историй.
Но больше всего Анне нравилось слушать истории о пиратах. Матросы называли их “эти презренные подонки”, или “трусливые собаки пиратских шлюх”, или что-то в этом роде, в интонациях, привлекающих ее внимание. Она поняла, что моряки недолюбливали пиратов, но тайно ими восхищались. Любой из команды, хоть и привирая, мог рассказать об особенно ужасном походе с необыкновенным капитаном-тираном, который сделал их жизнь чертовски невыносимой:
— Ну, а я видел одного зверя, который глотал живых извивающихся тараканов и жевал известковую глину. И все это он проделывал, стоя у штурвала.
— А я знавал капитана Стейнса, который на своем “Рочестере” высек матроса шестьсот раз просмоленным канатом в дюйм толщиной.
— Ты, трусливый щенок! Бог свидетель, я там был и что-то тебя не заметил. Да к тому же, я видел кое-что и похлеще. Я видел, как капитан в наказание привязал своего помощника к корме, и тот тащился за кораблем, а акулы жрали его ноги, а он вопил, моля о пощаде, как резанная морская корова. Я до сих пор слышу его голос: “Спасите меня, ребята!”
— Клянусь Пресвятой Девой, если б я увидел такое, сам бы стал пиратом. Они хоть плавают на своих собственных кораблях.
Все молча кивнули в знак согласия с особым пониманием свободных людей моря. Робин тихо сказал:
— В честной службе мало выгоды. Плохо кормят, поэтому мы такие худые. Мы должны пахать целый месяц, чтобы отложить хоть фунт. А пираты едят свежие фрукты, они свободны и могут взять такую добычу, которая заставит позеленеть от злости любого губернатора. Пиратские корабли плавают в теплых морях, а мы мотаемся туда-сюда по северному побережью. Да, лучше складывать денежки на счет, чем мечтать об этом.
— Попридержи свой язык, Робин. Нимрод — хороший капитан, но он спустит с тебя шкуру, если услышит твои разговоры.
— Я знаю, ребята. Да я ведь просто так говорю. Но что верно, то верно — жизнь у пиратов гораздо веселее.
— Да, веселее и короче, — сказал боцман, после чего все разговоры стихли.
17 сентября, в полдень, раздался долгожданный крик: “Земля!”. Чарльзтаун появился на горизонте как слабый мираж.
“Профит” пересек залив, оставив позади Хогайленд, Джонсон Форт. Он шел к Бэттери, чтобы бросить якорь в теплых тихих водах реки Купер. Анна стояла и смотрела на город, пока отец помогал матери собраться с силами и сойти на берег.
Солнце палило безжалостно… Окна домов выходили на море. В зеленом парке, вдоль аллеи Бэттери, девочка могла различить деревянные фигурки, вырезанные аккуратно и с большим вкусом, сады, обнесенные высоким забором, широкие террасы и красивые дома, выкрашенные белой краской, которые, казалось, дрожали в жгучем душном мареве. Она видела отдыхающих собак, спрятавшихся в густую тень, привязанных лошадей и заблудившихся цыплят, купающихся в придорожной пыли. На причале лежали огромные бочки, ожидая погрузки, а в воздухе пахло спелыми фруктами и цветами.
Пристань Гадстен была основным посадочным и погрузочным пунктом в городе, и Анна насчитала около тридцати судов, скопившихся у восточных доков. По ту сторону больших ворот города она увидела выцветший от солнца и морского воздуха кирпич, карликовые пальмы с гладкими стволами и серый испанский мох в ветвях зеленого дуба. Когда они погрузились в маленький ялик, который должен был отвезти их на берег, Анна протиснулась между пассажирами, чтобы в последний раз попрощаться с Робином, который стоял, перегнувшись через поручень. Они попрощались накануне вечером, но она не сомневалась, что они опять встретятся. И правда, его слова были многообещающими:
— Когда Вы станете прекрасной леди, и весь Чарльзтаун будет у Ваших ног, мисс Анна, я зайду к Вам в гости и буду смущать старыми воспоминаниями.
— Попробуй!
Он рассмеялся и ущипнул ее за щеку:
— Ну, что ж, помни, я тебя предупредил!

***

В 1709 году Чарльзтаун был обычным городом Британской колонии. Корабли в гавани стояли, в основном, под английскими флагами и принадлежали владельцам больших белых и синих домов с видом на море. В Чарльзтауне производили шелк и индиго — новую экспериментальную культуру, за которую англичане платили большие субсидии. Индиго — растение, которое использовалось для производства синих и пурпурных красителей. Многие гонялись за ними из-за их редкости и престижа, так как это были цвета королевской семьи. Но главным продуктом, производимым в Чарльзтауне и являющимся основным предметом торговли и приносящим основной доход, был рис. Его выращивали на плантациях, которые простирались вверх по течению рек, и вывозили в Англию на кораблях, в больших бочках. Одним из таких кораблей и был “Профит”. Чарльзтаун так же был известен как крупный центр торговли. Прямо отсюда товары поставлялись в северные колонии, Лондон, Африку и в Вест-Индию. А обратно везли сахар, специи, карибский ром. В трюмах были рабы из Африки, одежда и роскошные вещи из Европы, что делало жизнь в южных колониях сноснее, чем в северных портах.
Люди в Чарльзтауне были на редкость колоритны и космополитичны, особенно, если сравнивать их с однородными пуританскими поселениями. Это были выходцы из благороднейших семей Европы, пираты Карибского моря и рабы, только что привезенные из Африки, вперемешку с освобожденными чернокожими с островов. “Вольнонаемные”, работающие на плантациях за бесплатный переезд, пищу и жилье, заключившие договор слуги из Англии, гугеноты из Франции, шотландцы и ирландцы, бежавшие от “меча” Кромвеля, религиозные фанатики, ищущие прибежища и романтики, подбирающие себе “тепленькое” местечко под солнцем. Последние приплывали и уплывали, как обломки в гавани Чарльзтауна.
Матросы говорили, что здесь больше женщин, чем на севере, так как этот город имел репутацию красивого места, где дешевая земля, теплые ночи и вполне достаточно рабов. Здесь было меньше церквей, меньше тюрем, больше проституток на одного матроса и гораздо больше болезней, чем могли вылечить двадцать четыре городских доктора.
Официально Чарльзтаун был собственностью и управлялся лордами-наместниками, выходцами из благородных английских семей и единственными аристократами, чье гражданство здесь допускалось. Практически, это была первая капиталистическая колония в Новом Свете, и здесь правили деньги.
Торговцы, собственники, пираты и плантаторы собрались вместе, чтобы отстаивать каждый свои интересы. Для того, чтобы иметь право голоса, необходимо было обладать всего лишь пятьюдесятью акрами земли, независимо от религиозной принадлежности, политических взглядов или вашего прошлого. Многие из ранее прибывших плантаторов переселились из Барбадоса и верили, что жизнь в вестиндийском стиле для мужчины лучше всего. С ними в город пришла праздность. Но во всем остальном Чарльзтаун был на удивление более английским, чем Бостон и Портсмут, и его жители гордились этим. Поселенцы в Чарльзтауне старались сохранить в себе малейшие признаки своей родины, чтобы они не растворились в укладе жизни и традициях местного цветного населения.
Извозчики, управлявшие блестящими черными экипажами перед королевским особняком губернатора на Миттингстрит-34, могли прибыть прямо с лондонских улиц, в наглухо застегнутых пальто и в париках. Большие состоятельные дома на Бродстрит, Эллиотстрит, Тредстрит, Черчстрит и Столзэллей были полны фамильных драгоценностей и дорогой мебели из Сассэкса, Девона и Кента.
Каждый плантатор содержал дом в городе, где он и его семья могли переждать наиболее опасный летний сезон, подальше от затопленных рисовых полей и москитов. Эти летние отсрочки очень часто затягивались до Рождества. Чарльзтаун был известен своими ассамблеями, балами, приемами, игрой в карты и кости, аукционами рабов, тавернами, скачками, петушиными боями и казнями.
Казни собирали публику даже с ферм низины, так как здесь можно было услышать речи и увидеть порку и, возможно, повешение. Законы колонии были так же жестоки, как и на родине. Людей пороли за малейшее нарушение общественного порядка и вешали за пустяковые кражи.
Менее одной трети населения были белые. Рабы, контрактные слуги и масса индейцев, делали опасной жизнь белых жителей, и для них часто применялись репрессии и жестокие наказания. Ворам, если они не были повешены, ставили клеймо на лице в виде буквы “T” . Человек мог быть поставлен к позорному столбу за то, что спал на улице. Того, кому предъявлялось обвинение в мошенничестве, вешали на крюках за руки на центральной площади, а уши прибивали к эшафоту, чтобы лицо было неподвижным, и оставляли на целый день. Суд над ведьмами не был большой редкостью, так как рядом с красотой в людях жил большой страх. В то время, когда Кормак с семьей высадился на берег, гордость у местного населения достигла небывалых размеров. Всего лишь за месяц до этого Натаниел Джонсон — губернатор колонии — и его гвардия сначала хитростью выманили, а потом разгромили французский флот. Люди в Чарльзтауне радовались, жгли французские флаги и опорожняли бочки французского бренди. Когда Анна впервые вступила в город, на улицах все еще встречались пьяные матросы, подпирающие стены таверн, которые никак не могли “очнуться от победы”.
Узкие улицы и прекрасные дома казались Анне воротами в рай, который обещал отец.
Часть 2
Чарльзтаун, Каролина, 1712
Это прописная истина. Дочь является мнимым сокровищем для своего отца. Он тревожится и не спит по ночам, когда она подросток, чтобы ее не соблазнили, в юности — как бы она не сбилась с пути; когда дочь на выданье, чтобы она не оказалась бесплодной, а в зрелом возрасте, чтобы она не занялась колдовством.
(Талмуд).
Даже самая прекрасная птичка попадет в клетку. Даже самой прекрасной птичке не миновать клетки.
(Китайская пословица).
Анна крадучись спускалась по лестнице. Сквозь центральное окно пробивался рассвет, но на лужайке, в доке, на реке все еще было тихо.
— Черт бы побрал этого ленивого пса. — Сдерживая раздражение ворчала она себе под нос, надевая бриджи из оленьей кожи.
Она проскользнула через массивную дверь красного дерева и отправилась к кухне по тропинке. Хотя Анну часто расстраивало то, что кухня на плантации была слишком далеко от большого дома, особенно, когда к столу подавались остывшие блюда, но этим утром она была оживлена, представляя, как будет помешивать еще тлеющие угольки в открытой печи. Никто в большом доме не услышит ее нетерпеливых вопросов.
Скрипучая дверь на деревянных петлях приоткрылась, и Анна вошла на кухню, таща песок за своими мокасинами. Даже через подошву чувствовалось, что пол холодный, угли в печи едва тлели.
Пожилая чернокожая женщина у открытой печки вздрогнула и повернулась, точно зная, что это ее хозяйка.
— Ах, мисс Анна. Вы встали рано сегодня утром. Очень рада Вас видеть.
Анна проигнорировала ее притворные любезности.
— Касси, ты видела Чарли Фофезерса? Он должен был встретить меня на рассвете на передней лужайке.
Касси заговорила медленно, растягивая слова, довольная тем, что есть возможность побеседовать.
— Боюсь, месье еще спит, мисс Анна. Они с Джонай допоздна болтали и курили табак в летнем домике.
— Вот наказание! Он хочет, чтобы я пропустила самую лучшую игру на реке. А я не могу ждать, пока проснется весь дом.
Касси лукаво на нее посмотрела и поддразнила, зная, что рискует:
— И мадам найдет для вас более подходящее занятие дома.
Анна “проглотила” ее реплику, не сострив в ответ. Она отвернулась от рабыни к единственному запачканному окну кухни и вгляделась в сереющий туман, поднимающийся от реки. Возле аллеи вековых дубов девочка увидела сутулую фигуру, шагающую нетвердой походкой по тропинке к дому. Не говоря ни слова, она схватила пригоршню кукурузных хлопьев и сушеных яблок из кладовки и пулей выскочила за дверь.
Девочка бежала по лужайке, как гибкий олененок. Мокасины оставляли мокрые следы в густой траве. Один раз она оглянулась. В большом доме светилось только одно окно наверху.
— О, Боже мой! Фалли проснулась. Теперь будет хлопать крыльями и шипеть, как старая гусыня все утро, пока я не вернусь. На этот раз охота будет недолгой.
Она поспешила к старому индейцу:
— Чарли! Ты опоздал сегодня, — зашептала она, схватила его за руку и потащила под сень дуба, чтобы их не могли заметить из дома.
— Да, мисс Анна. Но я здесь. Река спокойна, и охота должна быть удачной.
Девочка почувствовала, что ее нетерпение постепенно проходит, когда представила, что проведет утро на реке. Они шли вдоль зеркальной поверхности воды, кое-где окрашенной в коричневый цвет дубильной кислотой от корней кипариса. Анна и ее старый друг забирались в самые скрытые уголки Купера, распугивая водяных пауков, выползших из своих норок, чтобы спокойно позавтракать на рассвете. Она часто наклонялась, а потом опять выпрямлялась, когда не была уверена, что убьет свою жертву. Наконец, солнце взошло высоко, и Анна ушла с реки. Она возвратилась к дому одна, через лес, который они с Чарли очень хорошо знали. Девочка тащила на плече двух жирных зайцев, а в волосах — дюжину приставучих репейников. Она оставила свою добычу на кухне и неторопливо пошла к дому, чтобы провести там остаток дня.
Было около девяти. Все в доме уже проснулись. Ставни были уже открыты, и Анне казалось, что дом уставился на нее двадцатью огромными глазами. Она знала, что мама предпочитает видеть ее выходящей к завтраку в чистых юбочках, но сегодня Анна решила попытаться проникнуть за стол так, надеясь, что мать все еще спит. Завтрак наедине с отцом был для нее мечтой. Девочка заглянула в приоткрытую дверь и увидела, что отец склонился над столом, в руках его были какие-то бумаги, а стол уже накрыли к завтраку. Отец приподнял голову, когда она осторожно подкралась и положила голову ему на плечо. Уильяму стоило большого труда сохранить серьезное выражение на лице.
— Не хочешь ли ты пронзить меня стрелой, девочка? Обещаю, я просто так не сдамся!
Анна усмехнулась:
— Два кролика, па. Я поймала их на болоте. Кормак оценивающе оглядел ее и сухо сказал:
— “Па”, значит. Ты с каждым днем все больше походишь на своих нигеров, дочь. Было время, когда я был для тебя “папой”, хочу им и оставаться. — Он ловко очистил апельсин и протянул его Анне. — Твоя мать права. Ты уже достаточно взрослая, чтобы с утра до ночи бегать повсюду, как сорванец: в бриджах, с луком и стрелами, в сопровождении этого дикаря. Он похож на старую охотничью собаку.
— Он мой друг, папа, — она умышленно сделала ударение на последнем слове, чтобы поддразнить отца. — И ты сказал, чтобы я не бегала по полям одна, поэтому он должен быть со мной. Кроме того, он знает все тропы, как Фалли знает все уголки этого дома. Мама встала?
— Да, только что. И не хочет, чтобы ей надоедали рассказами о кроликах, девочка. Она довольно скоро услышит об этом от слуг. Ты думаешь, что тебе удается скрываться незаметно, но это не так! Десятки глаз следят за тобой, и мне все становится известно. Не забывай об этом.
— Да, па. — Она засмеялась и проскользнула наверх в свои покои, пока мать не увидела ее разгуливающей по дому в мокрых бриджах и с луком. Достаточно было того, что Фулборн, ее прислуга, бранит ее, как младенца. Она не нуждается еще и в колких замечаниях матери. Кормак вернулся к бумагам, но все его мысли были о Мэри. Он посмотрел на акры зеленеющих лугов, множество построек, аллеи, пруд, пристань и реку Купер внизу. Его раздувало от гордости, что все это принадлежит ему.
Три года назад он приехал в Чарльзтаун — молодой адвокат со служанкой, выдавая ее за свою жену, и сорванцом-дочерью в морской кепке. Он слишком рисковал тогда, но этот риск был сполна оправдан. Благодаря своему мастерству, он быстро завоевал уважение и положение в растущем прибрежном городе. Из небольшого дома на одной из улиц Чарльзтауна, они переехали в большой дом на Восточной стороне. А потом Кормак стал получать неплохие доходы с кораблей, заходящих в гавань. В течение трех лет он обирал суда после суматошных морских дорог. В течение трех лет он осторожно ублажал каждого человека, имеющего власть в городе, изображая из себя почтительного незнакомца, вторгшегося в их устоявшиеся ряды, и теперь, после нескольких прибыльных вояжей и ловко обыгранных одолжений, он стал, наконец, одним из них.
Он нашел отличные крайние земли, которые должны были отойти к другому покупателю по более высокой цене и, используя свое влияние, добился того, что эти земли достались ему. Четыреста акров в плодородных низинах Купера: триста акров полей, пятьдесят — лесной массив, пятьдесят — сады и приусадебные постройки, — все в престижном районе Груз-Крик. Это был идеальный участок для рисовой плантации. И хотя он нанимал женщин для работы в поле за сорок пять долларов, вместо шестидесяти, которые должен бы был платить мужчинам, он выложил приличную сумму только за обработку земли в том сезоне. Но Уильям умело управлял своими финансами, и теперь все принадлежало ему. Но Мэри. Она вызывала у него беспокойство. О, ее с удовольствием принимали в лучших домах Чарльзтауна. Она была красива, умна и знала, как использовать все эти достоинства, чтобы очаровать мужчин, да и женщин тоже. Но Кормак видел, что это отнимает у нее силы. После переезда она не отличалась крепким здоровьем. Спустя два года она все чаще оставалась в своих покоях. Теперь Мэри была беременна… Уильям боялся за ее здоровье. Вглядываясь в ее лицо, он ощущал, что под знакомыми чертами скрывается незнакомка. Он чувствовал, что она ослабевает, впадает в глубокую меланхолию, которую не излечить ни многочисленными компаниями, ни платьями, ни дорогими винами.
Клара по-прежнему сопровождала свою хозяйку повсюду, куда бы она ни шла. Уильяму не очень нравилась эта близость его жены и этой… проститутки. Служанка из низшего класса. Но когда он начинал с Мэри разговор о том, чтобы уволить Клару, она мрачнела и становилась раздражительной.
— О ней ходят нехорошие слухи, дорогая. Ты знаешь, об этом говорили еще на корабле.
— Какие слухи, Уильям? Не обращай внимания. Я не собираюсь их слушать. Ложь обойдет весь мир, прежде чем правда успеет надеть штаны.
— Говорят она зарезала собственного любовника в приступе ярости. Поэтому и сбежала из Лондона, чтобы спасти свою голову.
— Не сомневаюсь, что эту сплетню распространил мужчина. Ни одна женщина не поверит в эту небылицу. У нее добрая душа и самые заботливые и нежные руки во всей колонии.
— Не может ли тебе прислуживать какая-нибудь другая женщина, милая? Я начинаю беситься, когда вижу вас все время вместе.
— А она заботится о том, чтобы не бесилась я, Уильям! Я не хочу больше ничего об этом слышать. Она спасла мне жизнь на этом проклятом корабле. И она все, что осталось у меня от родных мест. Я не прогоню ее, нет! Даже для тебя.
Сдавшись, он пожал плечами, но эта мысль занозой засела у него в голове, и он никак не мог побороть раздражение. Между ними все было не так с тех пор, как они покинули Лондон. Она была мягкой, уступчивой, со светящимися глазами, всегда страстно его желающей. Теперь же стала усталой и раздражительной, ее мысли часто витали где-то далеко. Теперь они занимались любовью исключительно по его просьбе. Он думал, что это, возможно, из-за того, что она ждет ребенка. Хотя он не замечал таких перемен, когда она вынашивала крошку Энн.
Но, по крайней мере, в одном они оставались единодушны, как ни старались почтенные вдовушки затащить ее в какой-нибудь церковный приход, она отказывалась попадать в эту ловушку. Он усмехнулся про себя. Мэри встречалась с ними, ублажая их на балах и приемах, но ногой не ступила ни в Англиканскую церковь, окрещенную теперь именем Святого Филиппа, ни в баптистский дом в конце улицы, ни в церковь гугенотов.
Он с удовольствием вспоминал прием у Дрейтонов прошлой весной. Зал был полон очаровательных женщин в прекрасных шелковых и бархатных платьях, доставленных с родины. Вышитый корсаж платья Мэри плотно облегал ее фигуру, высоко приподнимая грудь. Это была все та же женщина, которая завоевала его сердце десять лет назад. Она отказалась надеть шляпу сказав, что для нее достаточно ограничений на один вечер, Мэри имела в виду тесный корсаж, и ее густые волосы ниспадали на плечи, а ее духи опьяняли больше, чем мадера в стакане. Она пила крепкое белое вино, танцевала с ним и смеялась, глядя ему прямо в лицо. Такой она и осталась в его мечтах.
Теперь он задумчиво вздохнул. Теперь жена, казалось, была далеко отсюда. И, как это ни печально, он вынужден был признать, что Мэри больше не была любящей и страстной, хотя он всегда убеждал себя в обратном. Уильям внутренне сжался от боли. Верно, земля и поля целиком поглощают мое внимание. А как же иначе? Ведь я должен поддерживать этот большой дом и все его хозяйство. Сегодня надсмотрщик купил двух рабов мужчина — крепкий и сильный, а женщина — с широкими бедрами. “Они нарожают мне еще кучу работников, да и сами будут хорошо работать”, — думал он. К тому же, для его собственного ребенка скоро нужна будет кормилица. Теперь его мысли переключились на Анну.
Она слишком быстро росла и не так, как ему это представлялось. Девочка была красива, как ее мать, с рыжими волосами и румянцем на щеках, но на этом сходство заканчивалось. Во всем остальном Анна была больше его ребенком, чем Мэри, и Уильям, хоть и с неохотой, но вынужден был признать это. Она была живой и сообразительной. Учитель, обучавший ее французскому языку, объявил, что у нее самая светлая голова для ее возраста, которую он когда-либо встречал в графстве. “Слишком умна”, — нахмурился Уильям. Девочка еще не научилась вести светскую беседу и подражать изысканным манерам, так необходимым для леди. О, в танце она двигалась живо, как жеребенок, но совсем не заботилась о светской беседе. Он наблюдал, однажды, как один парень пытался заговорить с ней на балу, но вдруг отошел, весь красный, что-то бессвязно бормоча себе под нос. Она, наверное, задала ему какой-то каверзный вопрос, или вызвала на дуэль. Да, Анна все еще оставалась дикой, как эти ее проклятые индейцы, с которыми она носилась по рисовым полям. Танцы, французский, латинский и вышивание не заставили ее бросить детские забавы.
А еще Уильям думал, что она была слишком избалована. У нее была своя комната, свои негры, собака, верховая лошадь, даже собственный индеец. Кормак рассмеялся, вспомнив рассказ дочери о том, как она “купила” Чарли Фофезерса — охотника с плантации.
Чарли был профессиональным охотником, “цивилизованным” индейцем, который учил обращаться с луком, пистолетом, мушкетом, ножом и томагавком за то, что ему предоставляли комнату и кормили. Он был также телохранителем Анны, потому что у ее отца не хватало времени присматривать за ней, а угроза нападения ямазийских племен на границах графства все еще существовала.
Девочка сообщила отцу, что Чарли — ее брат. Они обменялись клятвами верности с индейцем на какой-то тайной поляне в лесу, она сделала надрез на руке при помощи грязного томагавка и смешала свою и его кровь. Кормака забавляло, что дочь провозгласила право собственности на Чарли, но он был оскорблен, когда Анна заявила, что тоже принадлежит индейцу. Уильям рассердился и был даже немного опечален, чувствуя, что каким-то неуловимым образом теряет Анну, но никак не мог понять, каким. Так же, как и Мэри. Он пожал плечами и глотнул рому. Еще было слишком рано, но он чувствовал вину и не мог удержаться. Никто ни в Белфилде ни во всей колонии не мог подсказать ему, что делать. Ну, хватит раздумывать! Через час в док прибывает новая партия станков. У него неотложные дела, к которым нужно приступать прямо сейчас.
В тот же день во время продолжительного и плотного обеда, в доме Кормаков обедали в три часа, Анна решила поторопить отца со своей новой затеей. Кормак сознательно предоставил ей прекрасную возможность:
— Через три дня Сэм Брейлсфорд привезет к причалу Гэдсден большую партию рабов. Мы могли бы воспользоваться случаем и поехать в город для того, чтобы купить новую команду для судна на летний сезон. И, возможно, подобрать кормилицу для малютки.
Мэри оторвала взгляд от тарелки и в знак благодарности улыбнулась мужу. Последовала пауза. Анна аккуратно, как ее учили, положила нож на краешек тарелки, сложила руки и сказала:
— Да, а Анна сможет взглянуть на новую женскую школу при церкви Святого Филиппа. — Она заметила, что мать нахмурилась. Опустив глаза, Анна быстро добавила, — мама я хочу изучать арифметику, а здесь, в Белфилде, никто меня этому не научит.
Мэри подняла бледную ладонь, прося Анну замолчать, а другой рукой устало прикоснулась ко лбу.
— Анна, тебе следовало бы заняться тем, что пригодится в жизни. Ведь ты же будущая женщина, жена, мать. Ты забросила вышивание, клавикорды, не учишься вести домашнее хозяйство. Ты уже не в том возрасте, чтобы бегать повсюду, как дикий зверек. — Она тяжело вздохнула и положила ладонь на руку Уильяма. — Я сама виновата. Надо было начиная с пяти лет заставлять тебя носить вуаль и перчатки, чтобы защитить твою кожу от солнца. Но я потворствовала тебе. А теперь у тебя руки, как у негра, работающего на плантации. Ты уже в том возрасте, когда стоит подумать о замужестве. Но кто возьмет замуж эдакого сорванца.
— Возможно, никто, мама. Может быть, я вообще не выйду замуж. Так что лучше изучать арифметику, чтобы помогать папе.
— Не выйдешь замуж? — рассмеялась мать, — конечно же выйдешь, дочка, и очень скоро. Девочки моложе тебя уже помолвлены и в течение этого года выйдут замуж и, наверняка, вскоре после этого станут мамами. Нет, Анна, на этот раз оставь свои детские забавы и изучай то, что поможет тебе стать настоящей женщиной. Ведь ты даже не знаешь, как обращаться с веером, чтобы сообщить о своих намерениях поклоннику. Я видела, как ты неумело обращалась с ним и чуть было не уронила на пол на приеме у Маргарет. В Корке нет ни одной девушки, которая могла бы обращаться с цифрами, да они никогда об этом и не думали, я уверена.
Анна спокойно выслушала замечания матери, но при упоминании о веере — самом бессмысленном, по ее мнению, женском аксессуаре, она вспыхнула. “Он нужен, как собаке пятая нога” — думала она, и, ища поддержки, взглянула на отца.
Уильям посмотрел на Анну, как будто читая ее мысли. С глупой улыбкой он повернулся к жене:
— Дорогая, может, это не такая уж плохая мысль. Эти знания не повредят. Иногда она сможет помогать мужу в управлении имением. Но, безусловно, она будет учиться и всему тому, о чем ты говорила.
Анна просияла. Она была благодарна отцу, и хорошо знала, что надо попридержать язык.
— Я не допущу, чтобы она уехала из Белфилда, Уильям. Ей нужно больше присмотра, а не меньше.
— Да. Но ей также необходимо светское окружение для того, чтобы она смогла перенять хорошие манеры. Я слышал, что Элиас Болл хочет нанять некого Бенджамина Денниса из Эдинбурга, чтобы открыть в Гуз-Крикс школу. Это будет удобнее для девочки. Ты или Фулборн сможете присматривать за ней вечером.
От этой новости сердце Анны забилось сильнее. Девочка знала, что мать не испытывает особого желания учить ее, но она также не хотела и отпускать ее с плантации. Здесь, возможно, открывалась лазейка к свободе. Но как к этому отнесется мать? Клара, как всегда, стояла за ее спиной, подавая ей еду и пристально глядя на Анну, как будто именно девочка и никто другой была источником беспокойства ее госпожи. Анна, злорадно улыбаясь, уставилась на Клару, не заботясь о том, что кто-нибудь заметит. Она знала, что победила.
— Но о каком “светском окружении” идет речь в такой школе? Чернокожие дети и бедняки? И чему может научить молодую леди Бенджамин Деннис? — не сдавалась мать.
Анна больше не могла молчать. Игнорируя предупреждающий взгляд отца, она “надела” милейшую улыбку и обратилась к Мэри.
— Но, мама, я уже знаю движения самого модного менуэта, могу говорить по-французски, сносно играть на клавикордах и вышивать на гобелене турецкий узор, если придумаю какой. Но неизвестно, как сложится моя жизнь здесь, в Новом Свете, мама. Более или менее стоящий мужчина не захочет иметь жену-недоумка. Если я смогу быть другом и помощником своему мужу, то знание бухгалтерии будет достоинством, а не преградой замужеству. Мой муж не будет знать нужды. — Свой самый веский довод она приберегла напоследок, — к тому же, мама, мне надоел Белфилд. А ты знаешь, если мне что-то надоедает, я совершаю поступки, которые, по твоему мнению, меньше всего мне подходят. Разреши мне поступить в эту школу, и я обещаю, что не опозорю тебя. Я надену корсет, буду скакать в дамском седле и делать прически.
Мэри размышляла. Все-таки она решила не сдаваться.
— Ты будешь вести себя как порядочная юная хозяйка Белфилда? Будешь ли готовить себя к роли жены достопочтенного мужа?
Анна ненавидела сами слова вынужденной клятвы, но, опьяненная предвкушением победы, она ответила:
— Да, мама. Я сделаю все возможное, — пообещала, чтобы завтра забыть об этом.
Мать улыбнулась и взглянула на Уильяма. Ее ладонь опять легла на его руку. Мэри чувствовала, что одержала одну из своих редких побед над Анной в этот вечер.

***

В школе Гуз-Крика училось двадцать семь белых учеников, два индейца и один чернокожий. Бенджамин Деннис, доставленный из Англии должным образом, получивший образование в Шотландии, снял одну большую комнату в летнем домике — самом прохладном месте на плантации в жаркие дни — в имении Элиаса Болла в Кенсингтоне вверх по реке Купер. Вначале Анна очень радовалась возможности общения с другими детьми и просто присутствию в классной комнате. В школу она наряжалась тщательнее, чем на бал. Девочка надевала тугой кружевной корсет, алое платье, нижние юбки, передник и шляпу. Она ехала в Кенсингтон на своей лучшей лошади Фоксфайер в сопровождении Чарли, одетого в чистый кожаный жилет. Втайне она носила на талии для защиты и просто для забавы собственный пистолет, оправленный серебром.
Первую неделю учитель внушал ей благоговение. Но очень скоро она нашла в нем недостатки и стала показывать свое презрение. Девочка забрасывала его вопросами на французском языке, на которые тот не мог ответить. Ее мечта об изучении арифметики была разрушена, как только она обнаружила, что учитель слабо знает умножение и совсем не знает деления. Анна поняла, что до сего времени она не знала, что такое настоящая скука, пока как-то ее не заставили двенадцать раз читать псалмы, в то время, как один из младших учеников, заикаясь отвечал на простой вопрос.
Девочка продержалась в этой школе меньше года. За это время она больше узнала о своих ровесниках, чем получила знаний. Вначале Анна, хоть и с неохотой, предложила помогать учить младших, думая, что это развеет ее скуку. Но, получив отказ, она открыто отвергла мистера Денниса, считая его глупцом. Анна попыталась подружиться с другими девочками в школе — их было только четыре — но потерпела неудачу, так как была слишком высокой и слишком сообразительной. Одна юная леди с локонами сказала ей, что “в ней отсутствует набожность” и что “она слишком умна, чтобы это обернулось ей во благо”. После того, как Анна обмакнула ее в лужу, девочка организовала заговор против нее: Анну высмеяли и она осталась в одиночестве.
Мальчишки предлагали больше развлечений, но они слишком быстро сдавались. Вначале они брали ее в игру на равных, но, когда в больших домах и школе стали распространяться сплетни, мальчишки дали ей понять, что не будут брать ее в свои игры. В действительности, она не понимала, почему ее выгнали, а потом совсем перестала об этом думать, внушила себе, что не должна. В последней попытке доказать свою значимость, она вызвала одного мальчика “на дуэль”. Он подбил ей глаз, после чего она повалила его на землю.
Вначале Анна только пожимала плечами на вопросы родителей о школе. Даже когда она пришла домой с синяком под глазом, Чарли подтвердил ее байку о том, что Фоксфайер занесло в сторону и Анна ударилась о седло. А потом все вопросы внезапно прекратились. Мать не выходила из своих покоев целых семь дней. Доктор приходил и уходил. Когда он входил в кабинет к отцу, то плотно прикрывал двери. Уильям был там один. Когда Мэри вышла из своей комнаты, она была бледна и безразлична ко всему, глаза впали, она почти ничего не видела. Она потеряла ребенка. Доктор сказал, что у нее еще может быть ребенок. Да, с ней все в порядке. Но Анна думала иначе. Она посмотрела на мутные глаза матери, на волосы, клочьями росшие на висках и поняла, что в матери уже нет жизни.
Девочка слышала, как на приемах мужчины поднимали бокалы и произносили тосты вначале за Англию, затем за королеву, а потом за “свободную страну, честных мужчин и плодовитых женщин”. И правда, Анна знала очень плодовитые семьи, где было по десять-двенадцать детей у женщин, которые были не старше Мэри. Многие женщины становились мамами в пятнадцать лет и бабушками — в тридцать. Не успев родить одного ребенка, они уже вынашивали другого. И Мэри собирала бельишко для малыша. У нее было стеганное сатиновое одеяльце, белые расшитые шелковые платьица, кружевные рубашечки всех размеров. Мэри говорила, что все это достанется Анне, когда ей придет время рожать.
Девочку интересовало, почему ее мать потеряла ребенка. Она слышала, что одна женщина отказалась от куска свинины, который очень хотела съесть, и у нее был выкидыш. От чего же отказалась мать, чего она так сильно желала? Но девочка подозревала, что это та цена, которую платит женщина за вынашивание детей.
У Анны было смешанное чувство относительно потери сестры или брата. Она осталась совсем одна и хотела иметь друга. Тем не менее, несмотря на одиночество, она была вовсе не уверена, что хочет разделять свою жизнь и свой дом с кем-то еще. Они ведь были бы совершенно разными — она и этот другой ребенок. Они даже, может быть, разговаривали бы по-разному. Ведь Анна была вскормлена кормилицей-ирландкой, поэтому ее речь живая и певучая, как и у родителей. А ее брат или сестра вскармливались бы негритянкой и переняли бы ее речь и повадки Анна предполагала, что они даже не будут похожи, потому что ее мать слишком изменилась с тех пор, как вынашивала ее.
Прошло немного времени, и девочка уже не сожалела о потере. Да и мало что изменилось в поведении ее матери. Если только то, что теперь она стала еще спокойнее и раньше вставала из-за стола.
Отец вначале был очень опечален, потом его поглотило желание как-то развлечь Мэри. Он предлагал ей поехать за границу: в Ирландию, Нью-порт. Но, не находя заинтересованности в ее голосе, оставил эти предложения. И вскоре, как всегда, он занялся своими обычными делами в Белфилде.

***

До Белфилда стали доходить слухи, что не все так гладко в школе Гуз-Крика. Однажды вечером Уильям пригласил Анну в свой кабинет. Она знала, что теперь ей не удастся увильнуть. Отец был рассержен сильнее, чем она ожидала.
— А как же твои обещания маме, дочь? Ты опозорила меня перед всем графством. Все говорят, что моя дочь скандалит с юными дикарями и даже дерется с ними!
Анна допустила ошибку, слегка улыбнувшись.
— И ты еще смеешь смеяться? Ты применила грубую силу к одному из ребят! О, и не пытайся отрицать это, мисс. На этот раз я не хочу слушать твои оправдания. Сэм Брейлсфорд отвел меня в сторону во время аукциона и жаловался на твое поведение! Что ж, я вынужден обсуждать свою дочь с лучшими людьми графства в самом разгаре ярмарки рабов?!
Неожиданно для себя Анна почувствовала досаду из-за того, что о ней сплетничают в каждой гостиной:
— Мама знает?
— Только то, что может видеть сама — ты не сдержала своего обещания вести себя, как подобает настоящей леди. Она не глупа, девочка, хотя ты и пытаешься одурачить ее. Тебя надо впихивать в юбки и надевать на тебя уздечку, как на строптивого жеребенка. — Он в раздражении смахнул волосы со лба. — Теперь послушай меня внимательно, дочь. По-моему, ты “провалилась”. Ты нарушила данное матери обещание; за год ты ничему не научилась, кроме петушиного боя и скандала!
— Па, ничему другому я там и не могла научиться! Мистер Деннис — дурак!
— Но ты сама туда просилась! Ты на ложном пути, Анна! Правда в том, что ты опозорила нашу фамилию. — Он бродил по комнате, неуверенно похлопывая по своему камзолу.
— Они нечестно дерутся, папа. Они дразнят и мучают меня, а когда я бью их, не отвечают мне тем же, а все вместе восстают против меня! — В ее памяти всплыло воспоминание, — они, как Суини, па!
Но этот довод не подействовал на отца. Наоборот, он побледнел от злости. Девочка почувствовала панический холодок. В голове у нее застучало. Голос отца стал низким и угрожающим:
— Как ты смеешь говорить мне о Суини? Закрой рот, дочь, или я тебя ударю. Ты все еще не понимаешь, что натворила. Годы самоутверждения, устройства жизни! Ты все испортила в одно мгновение. Прямо у меня на глазах ты занесла руку над моими владениями! Может, отправить тебя обратно в Англию, чтобы тебя продали, как вольнонаемную служанку, и чтобы ты почувствовала, что разрушаешь своими собственными руками!
Его угроза до слез потрясла Анну. Ее решимость защищаться рухнула перед яростью отца, ей стало стыдно. Она стояла неподвижно — высокая и бледная, только глаза говорили о боли. Они наполнились слезами, и щеки Анны повлажнели. Кормака поразили ее слезы, потому что она редко плакала, даже когда была совсем маленькой. И она была всем для него! Но голос его стал еще тверже:
— Не думай, что разжалобишь меня своим нытьем, девочка. На сей раз это не пройдет. Ты задела меня за живое. Не ожидал! — Он опять взглянул на Анну. Она стояла, как каменная, опустив голову, будто ожидая расправы. Он не мог перенести ее слез. Уильям подошел к ней, осторожно обнял и хрипло проговорил, — ну не реви, как сосунок. Ты оказала мне и маме плохую услугу, а себе — тем более. Я никуда не отправлю тебя. Но с этого момента ты будешь воплощением женственности. Ты сдержишь обещание, данное маме. Больше никаких школ! Мы найдем тебе хорошую гувернантку в Белфилде. Больше никаких разговоров о математике. Ты будешь носить платья и изучать все, что тебе пригодится как женщине и хозяйке.
Анна застыла в его объятиях. Она сразу же почувствовала, что любима и прощена, хотя все еще находится в западне. Она закрыла глаза, слова отца окутывали ее, как теплое покрывало. Может, пришло время становиться взрослой! Девочка чувствовала одиночество. Мысль о том, что ее обсуждает каждая старая ведьма, по всей реке, была невыносима. Возможно, все к лучшему. Но в глубине души она все-таки сомневалась.

***

За год Анна превратилась в прекрасную миниатюрную леди, как того желали ее родители. Она сражалась с корсетами, училась пользоваться веером, прикрепляла маленькие черные мушки на лицо, чтобы подчеркнуть цвет глаз или скрыть веснушку, и превратила свой туалетный столик в аптеку.
— Анна, — говорила ее мать, в то время как Фалли стояла рядом в страхе за последствия, — твой веер так же важен для мужчины, как и твои глаза.
Девочка непонимающе моргала.
— Да, девочка. Ты должна знать, как обращаться с веером так же, как делать реверанс. Каждый из твоих вееров, — она разложила на кровати полдюжины вееров, чтобы продемонстрировать их дочери, слушающей ее с большой неохотой, — каждый стиль что-то означает. Ты должна научиться выбирать нужный веер для каждого конкретного случая. Это — веер Мэкленбург, а вот это — свадебный, это — траурный фон, а это — повторно-траурный…
— Что это за повторно-траурный?
— Это когда ты хочешь показать возлюбленному, что он уже не так любим, как раньше.
— О!
— А вот это веер, которым ты делаешь джентльмену знак, что принимаешь его ухаживания. Ты просто должна помахать этим красным кружевным веером у его носа, и он все поймет.
— Но не проще ли сказать ему об этом, ма?
— Но это скомпрометирует тебя, девочка! За тебя должен говорить твой веер.
— Как удобно, — Анна улыбнулась, чтобы скрыть насмешку в своем голосе.
— Да, очень. И, кстати, дочь, я уже говорила тебе, чтобы ты не звала меня “ма”, а отца — “па”. Это грубо и невежливо. Так называют женщин-негритянок, вскармливающих младенцев своей грудью. Я твоя мать, а папа — отец, и нам хотелось бы слышать только такое обращение, независимо от того, в компании мы или одни.
Мэри продолжала просвещать ее. На кровати были разложены пуховые муфты и палантины; карманные книжечки в сафьяновых переплетах, обрамленные серебром; корсетные крючки; различные пузыречки с гравированными подставочками; расписные табакерки — не для нее, а для того, чтобы она могла предложить их джентльмену; корзина с принадлежностями для шитья. Количество всех этих вещей поражало.
Мэри закрепила корсетный крючок на крае корсажа Анны. Фалли просияла от удовольствия, что ее подопечная так преобразилась в этом наряде. На крючок, который был достаточно большим, чтобы поймать на него карпа, мать повесила маленькую коробочку, небольшой несессер, корзину для рукоделия и несессер побольше. Она положила в коробочку бутылочку душистых солей, зубочистки и шелковый носовой платок. В корзинку для рукоделия — пару маленьких ножниц, наперсток и набор игл.
— И все это я должна тащить, да еще чтобы они болтались на моей груди, как якори?
— Каждая воспитанная леди должна, девочка моя.
— Тогда я не понимаю, как они вообще могут ровно стоять. Карманы гораздо удобнее. Фалли закатила глаза.
— Возможно, — невозмутимо ответила Мэри, — но мы говорим не об удобстве, а о моде. А теперь — предметы туалета.
На столе стояли заморские ароматизированные воды, пудра, румяна, губная помада, живая вода и средство для чистки зубов, вода от загара, миндальный крем для лица и лаванда для устранения запаха пота, который Анна начала чувствовать после бега. Девочка гадала: то ли продолжительная болезнь, то ли потеря ребенка заставили ее мать так ненавидеть свое тело, лишили ее осанки. Какая еще может существовать причина, чтобы женщина была так скована?
— Я оставлю тебя Анна, чтобы ты могла сама все здесь осмотреть. Если возникнут вопросы, Фулборн поможет тебе.
— Хорошо, мама. — Анна наблюдала, как она плавной походкой покидает комнату, шелестя юбками.
Девочка упала на мягкую кровать, корсет врезался ей в живот.
— Фалли, сними с меня эти оковы. Я не могу вздохнуть и уже промокла до костей в этом проклятом панцире.
— К этому придется привыкать, девочка. У тебя скоро начнутся месячные. Твоя талия уже слишком велика для этого корсета.
— Или мой корсет слишком мал для моей талии. Фалли, как дамы гуляют, бегают, даже просто разговаривают при такой пытке?
— В основном, они предпочитают делать это медленно или не делать совсем. Дыши грудью, а не животом, как старуха в жаркий день. Ты привыкнешь!
— А если нет? Если я при каждом шаге буду опрокидываться килем вверх?
— Нет. Ты должна будешь использовать ароматические соли, чтобы благоухать. Помни, однажды ты понравишься какому-нибудь мужчине, выйдешь замуж и тогда можешь делать все, что тебе будет угодно.
Анну мало успокоили слова Фулборн, потому что, как она понимала, ни одна женщина не делает того, что ей угодно, несмотря на ее красоту, ум и состояние.
Дебют Анны в качестве леди был непродолжительным, и она постепенно возвратилась к своим старым привычкам. Просто теперь она тщательнее скрывала это от родителей. В Белфилде были важные гости, и Кормак думал, как приумножить свое состояние.
В Чарльзтауне, как и в других портах колонии пиратов принимали в лучших домах. Их называли каперами, чтобы не смущать их клиентов. Как деловые партнеры купцов, они наполняли сундуки города испанскими золотыми монетами, серебром, долларами и кронами, а также привозили со всего света свою добычу. Они атаковывали испанские корабли, которые конкурировали с флотом колоний и продавали награбленное дешевле, чем такие же товары из Англии. Более шестидесяти кораблей ежегодно приходило с родины, и еще восемьдесят судов курсировали между Карибским морем и северными колониями. Только одному Чарльзтауну требовалось более тысячи рабов ежегодно, а товарооборот с Англией составлял более ста шестидесяти фунтов стерлингов в год. Пираты были необходимы для экономики колонии.
Англия душила колонии налогом, таким же образом, как она сдерживала торговлю Ирландии. По новым законам, все товары, предназначенные для колоний, вначале отправляли в метрополию, облагали налогом, а затем перевозили на кораблях в Новый Свет.
Купцы, плантаторы и аристократы верные короне ворчали тайно по поводу цены их преданности.
Анна слушала тираду отца о “родном правительстве” и “ненасытных вигах” и осматривала комнату, подсчитывая, что было куплено у “братьев”. Ром на столе, бархат, из которого было сшито платье матери, кружевной воротничок, замечательное охотничье оружие, вино в погребе, свечи и канделябры, драгоценности, специи, даже сам стол — все было куплено у пиратов по цене, которую те сами устанавливали.
В 1713 году самым знаменитым в Чарльзтауне капитаном был Поль Рейнор. Он часто ужинал в Белфилде со своим компаньоном, Коном Кэсби. Глядя на Кэсби, Анна думала, что именно так и должен выглядеть настоящий пират. Рейнор был высоким, привлекательным, смуглым, учтивым, в прекрасном камзоле с кружевным жабо и манжетами из голландского полотна, а Кэсби напоминал отвратительную корабельную крысу в человечьем обличий — одноглазый, с красным лицом — результат усиленного употребления рома и крепких вин, в красных бриджах и золотым кольцом в одном ухе. Рейнор имел большой и мощный флот, полностью укомплектованный. Он вернулся из Вест-Индии с грузом мелассы и табака, что увеличило и его состояние, и состояние Кормака. Сегодня капитан был в добром расположении духа. Больше всего ему нравилось рассказывать морские истории и наблюдать, как сияют глаза дам.
— Расскажите нам о своих недавних сражениях, Рейнор! — подзадоривал Кормак гостя, и капитан, развалившись на стуле с высокой спинкой, закурил кубинскую трубку. Он щурил глаза от дыма, а свечи мерцали, как будто от дуновения морского ветерка. Рейнор обращался к Кормаку, но его диковатый, неукротимый взгляд скользил от Анны к ее матери.
— Скорость и внезапность — вот наше оружие. Наше основное преимущество — страх. Я видел людей, которые пронзали себе грудь шестидюймовыми кинжалами, когда из пушек по ним палили всего лишь дубовыми щепками и желудями. А корабельный хирург ничего не мог сделать и только ждал, кто перенесет агонию и выживет. Гангрена в тропиках — не очень приятное зрелище, мэм, — он, улыбаясь, слегка склонил голову перед Мэри. — Но в прошлом плавании у нас было серьезное сражение. Мы отошли от Ямайки и находились в открытом море. Наблюдатель заметил корабль примерно в двенадцати милях и крикнул: “Прямо по курсу — судно! “Это была испанская бригантина, судя по флагу и, похоже, возвращалась в Испанию с Золотого Берега. Она погрузилась глубоко в воду, значит, трюмы были полны. Мы проголосовали и решили ее взять. Полдня мы сидели у нее на хвосте, пытаясь рассмотреть, настоящие ли пушки у нее на борту или камуфляж. Знаете, эти испанские шавки изображают пушки на борту даже самых маленьких судов, но нас не проведешь!”
— Вы ее взорвали? — торопил события Уильям. Анна сидела тихо, чтобы ее не “попросили” из-за стола в самой середине рассказа.
— Нет, мы редко стреляем более одного раза. Нам нужно захватить судно, а не потопить его. Мы ударили по ту сторону носа и подняли свой черный флаг, а они без боя спустили свой. Конечно, такой бой нам нравится.
Кормак был явно раздражен:
— Значит, вы никогда не видели настоящего сражения?
Рейнор усмехнулся:
— Видел и сам участвовал, и видел кровь. Значит, вы хотите услышать об этом? Я был на корабле Тью, вы, наверное, слышали о таком, в 1692 году. “Дружба” с Бермудских островов. Это был хороший капитан с командой из шестидесяти человек. У него было даже разрешение губернатора Бермудов, Исаака Ричера, на захват французского транспорта из Африки. Таким образом, у нас был оправдательный документ, на тот случай, если нас поймают. Мы просто могли сказать, что сражались с врагами короля и стали бы героями.
Он поднял бокал с красным вином. Его голос приобретал все более загадочную окраску.
— Вооруженные такой лицензией на грабеж, мы пресекли Атлантику в спокойных водах. Вдруг корабль Тью буквально взорвался. Хотим ли мы попробовать свои силы? Захватить состояние, будь на то разрешение губернатора или нет? Один рывок, — и мы будем обеспечены на всю жизнь. Мы все согласились идти за ним. “Или пан, или пропал”, — сказали мы и взяли курс на Кейп, войдя в Красное море.
Рейнор глубоко затянулся и посмотрел в окно, как бы что-то припоминая.
— Долгие месяцы мы искали приличную добычу, бороздя Индийский океан, уставшие от акул и мертвой тишины. Наконец, мы наткнулись на судно, принадлежащее Великому Моголу Индии. Оно находилось между Индией и арабскими портами. На его борту были несметные богатства и триста индийских солдат в придачу.
— Они сражались? — Опять не выдержал Кормак.
— Да. Они дрались, как тигры, и было за что. Изделия из слоновой кости и специи, сундуки с драгоценными камнями и тюки превосходного шелка. И более ста тысяч фунтов золотом и серебром.
Кормак вытаращил глаза, стараясь представить такое богатство.
— Но мы взяли этот корабль. При помощи мушкетов и тесаков мы перебрались на борт — восемьдесят человек “Дружбы” против трехсот солдат. Среди пиратов потерь не было. Мы разоружили и обчистили эту индийскую суку, бросили команду за борт на съедение акулам и взяли курс на юг, закончив свой путь в Сан-Мари неподалеку от Мадагаскара. Тью разделил добычу, и в апреле 1694 года нас встречали в Нью-Порте, как героев. Каждый торговец предлагал нам только все самое лучшее. Мы были приглашены на бал к губернатору Нью-Йорка… На миссис Тью и ее дочери Мэг было больше драгоценностей, чем на жене губернатора и всех дамах вместе взятых. Когда мы вернулись в Нью-Порт, все жители города хотели попасть к Тью на следующее плавание, потому что за тот год каждый пират имел больше, чем сам губернатор за три года. Все мечтали стать шейхами и моголами.
— А вы пошли еще раз? — Кормак подался вперед. Рейнор помедлил с ответом, наблюдая за Анной и ее матерью.
— Да. Я плавал с ним в тот год. Но удача изменила ему. Удача так же необходима пирату, как и его судно. Мы взяли еще одно разрешение, на этот раз от губернатора Флетчера, который был только рад принять участие в таком деле. Мы еще раз пошли в Красное море. За довольно короткий промежуток времени мы наполнили трюмы богатствами Востока. “Улов” даже превзошел наши ожидания. Алмазы, золото, серебро, шкатулки слоновой кости, бочки с вином. А потом, во время взятия небольшого судна, Тью был убит выстрелом в живот. Пуля вырвала кусок мяса, и он умирал, держа в руках собственные внутренности.
За столом воцарилась тишина. Кормак уставился на Рейнора, а потом вспомнил о Мэри и Анне. Он украдкой взглянул на них обеих. Лицо жены было спокойным, а у дочери — пылало от возбуждения, Рейнор по-хозяйски обвел комнату взглядом.
— Извините за такой отвратительный рассказ, леди. Я очень надеюсь, что не оскорбил ваши чувства. Но такова жизнь пиратов. Война — наша работа. Кровь — плата за войну. Ты спасаешь свою жизнь, убивая другого.
Уильям ответил за женщин, внимательно глядя на них. Мэри, наверное, половины не слышала, а отгораживать от этого Анну было уже слишком поздно:
— Уверен, они слышали и похуже, капитан. — Он поторопился сменить тему.
Когда разговор перешел к делам и торговле, Анна уже не слушала. Несмотря на все обаяние Рейнора, ей больше нравился Кон Кэсби. Он и пугал, и зачаровывал ее одновременно своей золотой серьгой, кинжалом с ручкой из слоновой кости, с которым он не расставался даже за столом. Она редко говорила с ним, но наблюдала за ним из-под опущенных ресниц. И порой ей казалось, что он тоже смотрит на нее.
Анна быстро росла. Она замечала это, когда стояла обнаженная перед зеркалом и осматривала себя. Ее грудь стала полной, но первое, что она заметила — это бедра. Всегда плоские, они начинали округляться. Она осматривала свои выпуклости с беспристрастным любопытством. В свои неполные тринадцать лет она была почти такого же роста, как и отец. У нее начались месячные, и она была к этому готова. Фулборн заметила, что девочка слишком быстро растет и рассказала, чего ей ожидать. Анна не могла поверить, что что-то ее так стеснит. Еще одно наказание! Она достаточно натерпелась от ненавистных корсетов и сафьяновых тапочек, сводивших судорогой ее ноги.
— В эти дни ты не сможешь купаться, девочка, есть свинину, пить красное вино, а, если будет слишком больно…
— Больно? Это еще и причиняет боль, Фалли?
— Да, девочка. Некоторым причиняет. Я знаю женщин, которые неделю в месяц не могут встать с постели. А некоторые чуть не сходят с ума от боли.
— А у тебя бывают боли? Фулборн засмеялась:
— Нет, девочка. Из моей жизни это уже ушло навсегда. Мое время прошло.
— Слава Богу! Значит когда-нибудь это все-таки кончается. Сколько же лет мне это терпеть?
— Много, дорогая. Тридцать или даже больше.
— Какую злую шутку сыграла природа над женщинами! Я так понимаю, что нам достаются все неприятности, а мужчинам — все развлечения, Фалли..
— Девочка, нехорошо упрекать судьбу. Разве ты когда-нибудь слышала, чтобы женщины жаловались на свою долю. А теперь иди сюда, я покажу, что ты должна делать, когда начнутся месячные.
Анна слушала, но никак не могла смириться. Когда месячные начались, она с облегчением почувствовала, что особой боли нет, только тяжесть, которая сковывала ее, и мучительная головная боль, делающая ее усталой и раздражительной. Вскоре она нашла хорошее лекарство. Она седлала Фоксфайер и долго стремительно скакала по равнине, пришпоривая лошадь, пока они обе не выдыхались совсем. Часто Анна завидовала Фоксфайер. Ей хотелось быть такой, как она: быстроногой, свободной от этих изнурительных ежемесячных кровотечений.
Отец стал бережнее к ней относиться. Анна чувствовала, что он наблюдает за ней с легкой улыбкой влюбленности на лице, когда она двигалась по комнате, шурша юбками. Уильям всегда замечал ее новые украшения, новые детали в прическе, как она пыталась подчинить себе непокорные рыжие локоны.
— Твои волосы, как пламя, девочка, никогда не обрезай их. Они, как солнце, я мог бы узнать тебя на любом расстоянии среди множества других женщин. — Он нежно проводил рукой по ее волосам. Она успокаивалась и опять думала как уложить эту гриву, чтобы понравилось отцу.
Анне казалось, что ее тело меньше ее самой, и внутри ее росло какое-то незнакомое чувство. Она все чаще замечала, что мужчины смотрят ей вслед, но отводят взгляд, как только она поворачивается. Когда Анна вошла в зал на балу у Дрейтонов, казалось, все повернули головы в ее сторону — и не только мужчины. Женщины тоже скользили по ней завистливыми взглядами.
Филипп Дрейтон, младший сын их ближайшего соседа, приблизился к ней и склонился, чтобы поцеловать руку. Он увлек ее в круг танцующих и робко обнял за талию. Анна с детства знала Филиппа, но сейчас, когда он прикоснулся к ней, его рука была влажная, и сквозь перчатку Анна почувствовала легкую дрожь. Девушка нахмурилась, не понимая, что так обеспокоило парня.
Но когда Джон Дрейтон опустил руку на плечо сына, а затем обнял Анну за талию, она была поражена еще больше. Мистер Дрейтон был ровесником ее отца, но она могла поклясться, что чувствовала, как его пальцы скользят по ее спине, слегка прижимая ее, почти ласково и намеренно интимно. Анна робко улыбнулась, чтобы скрыть свое изумление. Что ж, значит это был флирт между мужчиной и женщиной. Она глубоко вздохнула, грудь ее вздымалась над корсетом. Она следила за Дрейтоном из-под опущенных ресниц. Было заметно, как кровь приливает к лицу мужчины, когда он следовал за движением ее тела. “Этот урок стоит запомнить, — думала девушка, — и я, кажется, буду прилежной ученицей.

***

Зимой Мэри изъявила желание возвратиться в Чарльзтаун. Уильям был рад, что она опять интересуется жизнью общества, и купил дом на одной из тенистых улиц недалеко от моря.
Рано утром — в свое любимое время суток — Анна слышала песни уличных торговцев и звуки, доносящиеся с причала. Разносчик тащил серых креветок, голубых крабов, угрей, барабульку, кефаль и распевал:
— Эй, лежебоки, вставайте! День начинается! А рыбка уже здесь и не кусается. Не трудитесь ловить ее сами, коль есть денежки в вашем кармане!
Звуки этой песенки на рассвете заставляли девушку улыбнуться и оставляли хорошее настроение и вдохновение на весь день.
Кормакам принадлежал один из кирпичных домов на Бейстрит. Под действием солнца и воздуха красный кирпич выцвел, и дом стал розового цвета, а крыша была сделана из прочной, ураганоустойчивой черепицы и становилась зеркально-черной, когда шел дождь. Просторные веранды, на дверях и окнах которых были прикреплены жалюзи, пропускавшие ветер, защищали от безжалостных солнечных лучей. Прекрасные черные экипажи, запряженные парой, а то и четверкой породистых лошадей, джентльмены, спешащие в жокей-клубы, красавицы-полукровки, по дороге к рынку старающиеся заглянуть за высокие стены, холеные леди, гуляющие под руку друг с другом — все проходили под окном Анны. Ей нравились шум и суматоха города, его толчея и движение. Стервятники были настолько привычным явлением в Чарльзтауне, что они, не торопясь, расхаживали по мясному рынку прямо под ногами покупателей. Мэри находила их отвратительными, а Анна считала красивыми и сильными, к тому же очень полезными. Когда дважды в день вода спадала, чайки и стервятники очищали гавань от отбросов, что делало воздух не таким вонючим. Часто, когда спадала полуденная жара, Анна сидела на веранде и слушала звуки, доносящиеся из гавани. Индейцы называли Чарльзтаун “пересмешником”. На улицах можно было услышать чистый английский и с шотландским и ирландским акцентом, протяжную французскую речь, индийские и африканские диалекты, испанский, немецкий языки и Gullah — африканский диалект, разбавленный словами-заимствованными из французского и английского языков. Чернокожие не могли произнести некоторые слоги, поэтому они их пропускали, а за счет этого удлинялись гласные. Конечно дети, воспитанные своими чернокожими мамашами, перенимали их речь и поэтому целые поколения леди и джентльменов на юге говорили на таком же ужасном английском, как их рабы. Одним из любимых занятий Анны были поездки на рынок, где она могла увидеть охотников, спустившихся с гор. Они приходили в Чарльзтаун в штанах из оленьей кожи, на них не было ни париков, ни кружев, ни ботинок — только рваные мокасины и мушкеты. Но они приносили удивительные вещи: тигровые и буйволовые шкуры, лосиные рога, шкуры медведей, перекинутые через плечо. Прилавки были заполнены спелыми апельсинами, манго, лимонами; коровьими и свиными тушами, связками цыплят; лечебными и ядовитыми травами; бренди, винами, ромами, изготовленными из лучших сортов сахарного тростника и тысячами других экзотических вещей.
Джилла — повариха — не доверяла доставкам по реке и охоте Чарли и поэтому предпочитала покупать продукты у уличных торговцев. Имея под рукой запасы, она умудрялась на отведенную ей сумму покупать множество разнообразных продуктов. Она готовила пирог с креветками, тушеных крабов, устриц и паштет из них — баварский паштет и бланманже — все деликатесы, которые она не имела возможности состряпать в Белфилде.
Той зимой в Бэттери повесили двух воров. Собралась толпа, Анна могла видеть эшафот со своей веранды. Казалось, веревка была короткой, и несчастные какое-то время извивались в конвульсиях в воздухе, прежде чем умереть. Когда их приговаривали к распятию или четвертованию, агония была еще дольше. После повешения за шею полуживую жертву снимали, вспарывали ей живот и удаляли внутренности. Затем тело разделяли на части, которые позднее демонстрировали в людных местах на пристани. Обычно, в таких случаях собиралась огромная толпа, детей сажали на плечи, чтобы они лучше видели, что бывает за совершение греха.
С 1657 года женщин в Чарльзтауне не сжигали. Землевладельцы и прочие собственники неодобрительно относились к такому варварству. Правда, две женщины были раздавлены, но эти казни не происходили публично-нельзя же было смущать народ. Анна слышала, что женщина была распластана на полу абсолютно голая, только лицо закрывала маска. Ей на грудь клали огромный камень, каждый день женщине давали три кусочка ячменного хлеба и немного воды из ближайшей лужи, только для того, чтобы чуть-чуть поддержать ее жизнь. Каждый день клали все более тяжелый камень. Говорили, что смерть наступала только через три дня.
Анну иногда удивляла жестокость, которую она видела вокруг, девушка недоумевала, как такие вещи могут сочетаться с гимнами, которые каждое утро доносились из шести церквей. Но она знала очень немного, как и все, кто толпами шел в Уайт-Пойнт, чтобы увидеть казнь, ни на мгновение не сомневаясь что правосудие Каролины более гуманное и цивилизованное, чем в северных колониях, о которых рассказывали вообще ужасные вещи.
Анна бродила бы по городу каждый день, но у отца возникли другие планы. После некоторых размышлений и консультаций Кормак отправил дочь к вдове Варнод, изучать сложности вышивания, украшения гобеленов, рисование и другие премудрости. Так как Анна уже читала Мольера, Мильтона, Боккаччо, она очень быстро устала от многозначительных фраз вдовы по поводу кулинарии и шитья.
Как-то раз одна розовощекая девчушка отчитала Анну за ее “непочтительное” отношение.
— Если Вы не научитесь тому, что должна уметь настоящая леди, госпожа Анна, — говорила девочка, моргая, — Вы никогда не станете хорошей женой.
— Женой? — Воскликнула Анна так, чтобы все слышали. — Почему все женщины стремятся к этому? Я не хочу быть никем изнасилована! Благодарю!
По застывшим лицам вокруг Анна поняла, что опять сказала что-то не так.
Вскоре она стала пропускать занятия и проводить целые дни в доках со своими новыми приятелями.
С широко раскрытыми глазами девушка бродила среди большого скопления покупателей и продавцов пядь за пядью исследуя побережье. Она заглядывала в темные зловонные таверны, где перемешивался запах соли, вина и пота. Она видела проституток которые сидели на коленях у пьяных моряков или высовывались в окно, обнажив груди и предлагали свой “товар”. Она наблюдала драки, возникающие в одном месте и расходящиеся волнами по улицам, слышала нецензурную брань мужчин, ругающихся из-за женщин или рома. Но пассивное наблюдение ее больше не устраивало, и Анна присоединилась к небольшой шайке хулиганов из доков.
Так как отец был постоянно занят, а мать не вставала раньше полудня, Анна имела больше свободы, чем под присмотром прислуги в Белфилде. Она прятала бриджи и жилет в пустом доме за верандой вдовы Варнод. Никому в городе не было дела до того, что она делала и куда пошла. Вдова заметила только то, что девочка все чаще отсутствует, но решила, что это — забота ее родителей. Пока обучение оплачивалось, вопросов у нее не возникало. Когда карета Кормака оставляла девочку у двери веранды, она тут же исчезала за углом, сбрасывала свои юбки и надевала бриджи. Затем, как только юные леди гуськом входили в гостиную вдовы, Анна натягивала кепку и бежала на берег.
Два-три дня в неделю она охотно бегала с бандой мальчишек в возрасте от десяти до пятнадцати лет, единственной целью в жизни которых было стать, по крайней мере, подмастерьем на торговом судне и уйти в море. Многие хотели стать пиратами и иметь собственный корабль. Каждый мечтал о том дне, когда сможет войти в гавань со своей командой, а причал будет пестреть дамскими шляпками и юбками, и все женщины будут замирать от восхищения. Такими были и их игры, когда они, крича и сражаясь, кружили над доками, как чайки. Это был мир, который открывался перед ними: алые знамена, стоны раненых, отважные кличи и возвращение домой на закате, когда весь Чарльзтаун собирается на причале, восклицая: “Да здравствует Братство! Слава капитану!”.
Бои с деревянными саблями и украденными где-то тесаками происходили между мальчишками повсюду в доках, в надежде быть замеченными. У Анны было преимущество, потому что Чарли Фофезерс научил ее владеть саблей, пистолетом и томагавком еще в детстве. К тому же, она была на полголовы выше всех мальчишек. Ее посвящение было жестоким, но быстрым. Как-то раз она выполняла поручение проститутки из “Зеленой Чайки”, которая попросила ее за шиллинг принести от повивальной бабки уксус. На девушке были надеты бриджи, волосы спрятаны под кепку а перевязанную грудь скрывал жилет. Когда Анна возвратилась в таверну, к ней стали приставать трое хулиганов, желающих поразмяться.
— Эй! — остановил ее тощий парень, дернув за рукав, — ну, что, тупоголовый, проветрился?
Анна окаменела от такого оскорбления, ее рука инстинктивно потянулась за кинжалом.
— Да он же и на мужика-то не похож, да, Том? У него нежная розовая кожа, как у шлюхи!
Рыча, Анна вырвала у него свою руку, размахнулась и нанесла удар прямо ему в челюсть. Парень не ожидал такой быстрой реакции и отшатнулся. Но, быстро оправившись, сделал стремительный выпад и ударил ее по голове. Анна рухнула в пыль, увлекая за собой соперника, изловчилась и перевернула его на спину. Она попыталась сесть ему на грудь, но парень оказался сильнее и сбросил се. В руках у него осталась кепка, а спутанные волосы упали на плечи девушки.
— Это девчонка! — отшатнулся он, оказавшись в таком глупом положении.
— Эй, парень, — начал один из его друзей с ехидной улыбкой, — да ты не можешь отличить парня от девчонки! Ты не узнаешь ослиную задницу даже если осел наложит тебе на ботинки!
Громко хохоча, ребята обступили их. Анна тоже не смогла удержаться от смеха, глядя на растерянное лицо своего соперника.
Но, все же, ее не приняли, пока она не зарекомендовала себя, выполнив несколько поручений. Она больше не была на побегушках у проституток; Анну окрестили именем Эндрю и научили воровать с выстроившихся вдоль причала прилавков. Все украденное она приносила Тому — главарю банды. Он был старше и выше других и обрушивал на своих младших собратьев угрозы, ярость и силу. Он громче других ругался и лучше всех дрался, поэтому, как в стаде мустангов, стал ведущим жеребцом, выбив всех конкурентов.
После того, как Анна заявила о себе, украв у купцов фрукты и кое-какие безделушки, она поднялась на следующую ступень, и ей было позволено обчищать карманы пьяных моряков, которые валялись в тени, напротив таверны. Вначале она боялась: сердце подпрыгивало, руки тряслись, когда она выполняла свою работу, но после нескольких краж, получив поздравления и одобрение своих товарищей, девушка стала получать от этого удовольствие. Она была единственной представительницей слабого пола в компании, и должна была зарекомендовать себя.
Анна поняла, что в драке важны нападение и вызов. Мальчишки помладше боялись ее из-за неистового темперамента и сильного удара. Но Том не боялся и использовал любую возможность, чтобы ощупать се. Вначале она стала замечать, что тот пытается столкнуться с ней, давая волю рукам и всегда отводя глаза, чтобы не встретиться с ней взглядом. Анна не испытывала страха, ее лишь злила его неотесанность. В конце концов, однажды он застал ее одну и продемонстрировал свои интимные части тела.
— Ты когда-нибудь видела такое, девочка?
Анна осторожно оглянулась и обнаружила, что они одни. Он поставил ее в такое положение, когда она должна либо победить, либо уйти из банды навсегда. Он хотел власти, а не удовольствия.
Она смело смотрела прямо ему в лицо:
— Да, видела. — Пока она смотрела, его орудие увеличивалось в размерах и толчками подпрыгивало вверх. — Мне падать в обморок от удовольствия или как? Ты бы лучше оттягивал его каждое утро, чтобы укрепить, парень, а то он выглядит так, что согнется даже при легком бризе. Может, вот это придаст ему силы? — Анна медленно расстегнула жилет и обнажила свою маленькую, но спелую грудь с дерзкими розовыми сосками. Уверенность покинула Тома.
— Ну, что, самодовольный петух? Остроумие иссякло? — Она приближалась, покачивая перед ним грудью, раззадоривая его своей манящей улыбкой, а про себя молила, чтобы он сдался и ушел, как Филипп. Ее хриплый голос еще больше понизился, а слова звучали угрожающе и… обещающе. — Это — для настоящего мужчины, мальчик. Будь уверен, ты никогда не притронешься к ним своими грязными руками.
Он набросился на нее, штаны его все еще были спущены, и прижался грудью к ее груди.
Она в испуге попыталась оттолкнуть парня:
— Убирайся, идиот! — Она извивалась, пытаясь вырваться из его объятий. Том покачнулся, и Анне хватило этого, чтобы освободиться. Он потерял равновесие и упал в море, так и не успев натянуть штаны. Анна удивленно смотрела, как он барахтается в воде, и торопливо застегивала жилет. Она не хотела так сильно толкать Тома. Всплеск воды вернул ее к действительности. Она знала, что парень не потерпит больше насмешек, и понимала, что если хочет остаться с ним в хороших отношениях, она должна помочь ему выйти из этого затруднительного положения. Поэтому, подавляя смех, девушка быстро пошла прочь из дока и оставила его восстанавливать свое достоинство в одиночестве. Больше они никогда не возвращались к его поражению.
Союз Анны с этими пиратами-любителями был коротким, но поучительным. Она научилась владеть ножом лучше, чем иголкой. Год спустя ей стала надоедать их компания, и к тому же губернатор издал указ об аресте “Вильяма Сандерса — нормального телосложения, темноволосого, возраст — около десяти лет; Ти Уэзерли — коротко остриженного, очень маленького роста, одноглазого, около четырнадцати лет и Томаса Симпсона — высокого, с раскосыми глазами, шестнадцати лет — за воровство”. Все они были друзьями юности Анны.

***

У Мэри была хоть какая-то надежда, что поездка в Чарльзтаун, возможно, восстановит ее силы. Она помнила суматоху и веселье первых лет, проведенных в городе, — но теперь все было по-другому. Светский статус Мэри не изменился, она по-прежнему входила в элиту Чарльзтауна, но ее физические возможности не позволяли ей оставлять за собой это положение. Каждый день она испытывала глубокую усталость и почти болезненный страх от одной только мысли, что ей придется покинуть свои покои. Анну раздражало безразличие матери и растущее влияние на нее Клары. Однажды девушка подкралась на цыпочках к комнате матери, чтобы, что бывало очень редко, поделиться с ней каким-то секретом, и увидела, как горбатая сморщенная старуха прижимает Мэри к груди, качает ее, как ребенка, и тихо напевает убаюкивающую песенку. Анна непроизвольно сморщилась и ушла. Как-то днем девушка бежала вприпрыжку из доков, чтобы переодеться в своей комнате. Она делала это дважды за последнюю неделю и, как ей казалось, оставалась незамеченной. Анна задержалась на лестнице и услышала, как мать с кем-то разговаривает в гостиной. Она узнала это участливое мурлыканье. Их дом посетил нежданный гость — вдова Варнод. По спине у девушки пробежал холодок, когда она поняла, что очная ставка неизбежна.
Анна побежала вверх по лестнице, перескакивая через две ступеньки, осторожно ступая по скрипящим половицам наверху, и влетела в свою комнату. Она вздрогнула, кровь прилила к лицу: на ее кровати, сложив на груди руки и прищурив глаза, сидела Клара.
— Ты опять носилась по докам, — зашипела она. — А теперь собираешься прокрасться мимо матери, прикидываясь прилежной ученицей в юбочке. — Ее голос звучал тихо и угрожающе. От одного его звука все в Анне восстало:
— Ты шпионишь за мной, старая ведьма? — Девушка еле сдерживала себя.
— Кто-то должен быть глазами и ушами твоей матери, мерзавка. Ты позоришь весь дом.
Анна, сохраняя достоинство, повернулась к ней спиной:
— У моей матери есть свои глаза и уши, старая карга. И уж, конечно же, свой язык. Я не собираюсь выслушивать ничего подобного от наемной проститутки. — Теряя контроль, она резко повернулась, сверкая глазами, — убирайся из моей комнаты, и чтоб больше я тебя здесь не видела!
Клара медленно встала, намеренно высмеивая приказание Анны:
— О, да, госпожа. Как скажете, госпожа. — У двери она повернулась, — но больше ты не будешь отдавать приказы, отродье! Когда твоя мать узнает, как ты проводишь время и тратишь отцовские деньги, гоняя по докам со всяким отребьем, как уличная шлюха, она упечет тебя в монастырь, где никто не будет исполнять твои прихоти. — Она злобно расхохоталась, — вот там тогда и отдавай свои приказы, за высокими стенами. Ты не увидишь дневного света, пока не выйдешь замуж. С такими, как ты, только так и нужно поступать. А будь я на месте твоего отца, я бы порола тебя, пока ты не завопишь, прося пощады.
— Я скажу отцу и он продаст твои документы работорговцу, старая телега! — набросилась на нее Анна.
Клара язвительно усмехнулась:
— Что ж, посмотрим, кто кого, миледи! — Она повернулась на каблуках и вышла из комнаты.
Девушка несколько раз глубоко вздохнула, стараясь успокоиться. Ее трясло от ярости. Мало ей этой вдовы и матери, так еще слуги будут совать нос не в свое дело!
Она сердито сорвала с себя бриджи и надела муслиновое платье. Черт побери эту старуху! Анна не могла понять, как та все разнюхала. Но у нее повсюду были глаза и уши, да еще рот в придачу. Вдруг Анна почувствовала свою беспомощность, понимая, что не может ничего сделать, чтобы заставить Клару замолчать. Но она поклялась, что сплетня не выйдет за стены этого дома. А пока девушка не испытывала особого удовольствия, предвкушая ту сцену, которая должна была разыграться внизу.
Когда Анна вошла в гостиную, она услышала голос матери, холодный и твердый, как камень.
— А вот и наша Анна, госпожа Варнод, — мать окинула ее отсутствующим взглядом, в котором не было и капли любви.
“Она собирается бросить меня на съедение вдове, — поняла Анна, — и я должна выпутываться сама”. Она села на стул в отдалении от женщин, молча, застенчиво сложила руки и приготовилась к борьбе.
После паузы, когда стало ясно, что никто больше не будет говорить, Мэри начала самым что ни наесть великосветским тоном:
— Анна, госпожа Варнод говорит, что ты отсутствовала в школе несколько дней. Где ты была все это время?
Девушка решила воспользоваться случаем:
— В доках, мама.
Последовала долгая пауза, во время которой глаза Мэри остекленели:
— Что ты там делала, Анна?
Анна молча проклинала свою мать за то, что та хочет унизить ее перед вдовой — старой сплетницей, и к вечеру весь Чарльзтаун будет знать эту историю.
Девушка вгляделась в глаза матери и внезапно все поняла. Мэри не нужна была правда. Она хотела остаться незапятнанной в глазах всего города. Именно поэтому она хотела, чтобы вдова засвидетельствовала этот фарс.
— Я читаю, мама. Сижу в тени у Уайт-Поинта, чтобы не слышать шума в доках, и читаю..
Вдова подозрительно посмотрела на Анну:
— И что Вы читаете, мисс? — Она ни на секунду не поверила ей, но хотела дослушать эту басню до конца.
— Я читаю все то, что не могу прочесть в Вашей школе, госпожа Варнод. Шекспира, Мольера, Мильтона, классиков. — Она улыбнулась. — Я уже давно изучила Библию, но Вы знаете, может быть, мне пора переходить к… другим вещам. Если позволите; я почитаю для Вас вслух, и потом мы сможем обсудить прочитанное.
Вдова стала заикаться, совсем сбитая с толку такой наглой защитой:
— Вы читаете Мильтона? Мольера? — Она обратилась к Мэри. — Вы позволяете читать ребенку такие книги?
Мать звонко и холодно рассмеялась:
— Моя дорогая, классические произведения существуют для тех, кто может их понять, и возраст здесь ни при чем. Ясно одно, мы недооценивали нашу Анну. — Взгляд ее зеленых глаз скользнул по дочери, — нам следует найти ей учителя, который не позволит расслабиться ее пытливому уму. — Она повернулась к девушке с застывшей улыбкой:
— Дочь, я рада, что ты с пользой проводишь время, хотя я бы предпочла знать об этом. Конечно, я не могу осуждать твой… вкус. Я прощаю тебя.
Анна неторопливо встала и поклонилась обеим женщинам. По выражению лица матери она видела, что та ей не поверила, но знала, что Мэри больше не станет нападать на нее. Этой ложью она взяла на себя ответственность за свою судьбу, а ее мать умывала руки, предпочитая ничего не знать.
Девушка осталась довольна тем, как ей удалось замести следы, и через неделю, обходя дом сзади, чтобы миновать гостиную, она чувствовала себя в безопасности. Вдруг, со стороны сада до нее донеслись звуки глухих ударов и жалобный вой. Анна остановилась, прислушалась и, пойдя на этот звук, увидела Клару, которая жестоко избивала тростью собаку девушки. Леди была единственным животным, которое Анна привезла с собой из Белфилда — самой старой и преданной охотничьей собакой. У нее уже пропал нюх и потускнели глаза от возраста, но Чарли подарил ей эту собаку еще щенком, а теперь она доживала свои дни, греясь на солнышке на ступеньках кухни.
Анну поразила эта сцена. Клара держала собаку за уши и молча жестоко избивала ее по ляжкам, злобно скривив рот. В воздухе раздавался ритмичный звук удара и жалобное тявканье собаки, которая извивалась, тщетно пытаясь высвободиться из рук своего палача. Леди издала протяжный стон и безжизненной грудой рухнула на землю.
Клара повернулась и увидела Анну, которая не могла пошевелиться от ужаса.
— Пусть эта ленивая сука найдет себе другое место для отдыха. Я разбила тарелку, споткнувшись о ее тушу.
Анна удивленно оглянулась и увидела на ступеньках осколки тарелки. Девушка вырвала трость из рук служанки и замахнулась. Но ледяное самообладание взяло верх над яростью, и Анна швырнула палку через забор. Почти в то же самое мгновение она повернулась и изо всех сил ударила Клару по лицу.
— Не смей даже прикасаться к тому, что принадлежит мне! — Она дышала старухе в лицо. — В следующий раз я не выброшу палку. — Анна опустилась на колени и заботливо осмотрела собаку, нежно мурлыкая что-то себе под нос.
Клара невесело рассмеялась:
— Сколько шуму из-за старой собаки, в то время, как твоя мать тяжело больна. Тебя больше волнует эта старая шавка, чем родная мать! Она весь день спрашивает о тебе.
Внимание Анны тут же переключилось:
— А где же отец?
— Этого похотливого пса как всегда нет. Его никогда нет, когда он ей нужен.
Глаза девушки сузились:
— Как ты смеешь так говорить о моем отце! Если я ему скажу об этом, он тут же выгонит тебя из нашего дома.
— Пожалуйста, говори, отродье. Он знает, что это правда. Твоя мать все мне рассказала. Он взял ее с ребенком, бедную служанку, а его родственники преследовали его, и вам пришлось уехать из Ирландии. И ты — просто ублюдок. Не удивительно, что ты так по-свински себя ведешь, — нагло завершила она, ликуя.
Анна покраснела, затем побледнела, заламывая руки:
— Моя мать сказала тебе это? — тихо спросила она.
— Да. И даже твой отец не сможет купить эту правду!
Мысли девушки закружились вихрем. Шепот, скользкие взгляды, — боль детства нахлынула на нее. Черт бы побрал ее мамочку с ее жалкими исповедями. Язык у Клары без костей, да и шантажом она не побрезгует. Она сможет разрушить все, если захочет.
— Кому еще ты говорила об этом? — спросила Анна, стараясь побороть дрожь в голосе.
— Никому, безмозглая дрянь! И я буду держать язык за зубами, пока работаю здесь. — Она лениво повернулась и стала собирать осколки тарелки, как будто ничего не случилось. — А теперь иди к своей матери, — бросила она через плечо, — и не беспокой ее тем, чего ей не нужно знать.
Анна растерянно поднималась по лестнице. Полдень был безветренным и жарким. Бриджи прилипали к ногам. Девушка чувствовала, что начинаются месячные. К ее раздражению прибавилась боль в пояснице и недомогание. Она тяжело вздохнула, совсем сбитая с толку.
Анна немного подождала у двери, прислушиваясь, но из комнаты матери не доносилось ни звука. Она слегка толкнула дверь и увидела мать, лежащую на сбитой простыне и с разметавшимися по подушке волосами. Лицо ее было спокойным и безжизненным. Девушке было жаль ее, но в то же самое время ее раздражала слабость женщины. Ей казалось, что та никогда не была здорова. Анна подошла и присела на кровать, взяв хрупкую, болезненную руку матери в свои сильные ладони. Мэри открыла глаза, но не улыбнулась.
Анну рассердила слабость женщины. И надо же было ей посвятить служанку в семейные секреты!
Мэри раскашлялась, ее лихорадило. Она взглянула на дочь:
— Клара говорит, что видела тебя… Как ты могла так опозорить меня?
— О, мама, чтоб у нее язык отсох! — от гнева она заговорила грубее, чем хотела.
Чувство собственного достоинства придало Мэри сил:
— Анна, твой язык тебя погубит. Из тебя-не получится ничего стоящего, до тех пор, покаты не придержишь его. — Глаза женщины сверкали от гнева, но она упала на подушку совершенно без сил. Но, тем не менее, Мэри очень хорошо знала, что все еще имеет власть. Ее тон стал ядовитым:
— Клара говорит, что тебя видели на пристани, дочь. И ты не читала, а бегала, как похотливая сучка со сворой бездомных собак.
Анна была потрясена вульгарностью слов своей матери. На минуту она оказалась в замешательстве, но собственный гнев помог ей собраться с мыслями:
— Ах, мама! И ты ей поверила? Да, я гуляла с друзьями. Но я не похотливая сучка! Как ты могла такое сказать! Я так же невинна, как при рождении! Может Клара захочет проверить это? Во все остальное в нашей жизни она уже запустила свои грязные лапы!
Теперь была очередь Мэри возмущаться:
— Анна! — ее глаза наполнились слезами. — Кем ты стала, дочь! Проституткой? Ты разговариваешь, как девка из таверны!
— Девка? И ты жалуешься на мой язык, мама! Ведь ты выболтала секрет, который должна была унести в могилу! Ты сказала Кларе, что ты — такая же девка, мой отец — похотливый пес, а я — незаконнорожденный ублюдок! И ты бранишь меня за мой язык? Ты погубила нас, мама. Погубила нас всех своими дурацкими признаниями. Клара разболтает все, что ей известно.
Мэри закричала:
— Убирайся! Пришли ко мне Клару! Я не желаю больше тебя видеть!
Анна выскочила из комнаты, гнев и отчаяние переполняли ее сердце.
Она нашла Клару на кухне, склонившейся над котелком, с кипящим отваром. Анна воскликнула:
— Ты, проклятая ведьма!
Старуха сделала резкое движение и выплеснула содержимое котелка девушке на ноги.
У Анны перехватило дыхание, и она подпрыгнула от боли. Кожа покраснела прямо у нее на глазах. Она закричала и в гневе набросилась на служанку. Клара проворно вытащила нож из складок своей юбки и подняла его над головой, губы ее шевелились, глаза заволокло пеленой. Она полоснула им в воздухе, но девушка успела увернуться. Старуха подняла руку для следующего удара, и в это время Анна выхватила свой нож и вонзила его в грудь служанки. Она почувствовала, как нож наткнулся на что-то твердое, а затем плавно вошел в тело Клары.
Анна отскочила. Старуха застыла, ее глаза закатились и она медленно повалилась на пол к ногам девушки. Анна в ужасе уставилась на бесформенную массу, которая некогда была Кларой. Она опустилась на скамью, ожидая, что старуха издаст какой-нибудь звук или пошевелится. Но та лежала тихо. Затрещал огонь, и девушка подпрыгнула. Сердце выскакивало из груди. В горле застрял комок. Затем на нее нахлынула глубокая скорбь, но не из-за смерти служанки. Она представила лицо своей матери, когда та узнает об этом бесчестье, и, наконец, ей стало жалко себя. Голос матери звенел в ушах: “Из тебя никогда не получится ничего стоящего…”
Анна попыталась отыскать внутри себя гнев, чтобы вновь восстановить силы, но не смогла. Злость ушла. Она застонала от горя, ярости и страха, — оттого, что все кончено.

***

Слушание дела об обстоятельствах смерти Клары, вольнонаемной служанки, было быстрым и почти небрежным. Практически, она была преступницей и не имела прав свободной гражданки. Кормак сам выступал в качестве адвоката дочери, засвидетельствовав, что эта женщина была невыдержана, часто сквернословила и отравляла умы слишком многих в их доме. Суду была продемонстрирована покрытая пузырями кожа на ногах девушки, но сама Анна показаний почти не давала.
Пока шло заседание суда, она сидела молча, с опущенной головой, сложив руки. Весь ее вид говорил о том, что она очень сожалеет о случившемся, и это действительно было так. Последовал намек на то, что Клара воздействовала на разум своей госпожи, возможно, колдовством.
И как последний штрих к портрету служанки прозвучали показания свидетеля, найденного Кормаком, о том, что ее видели на улицах города после захода солнца, и у нее была собака, — и то, и другое было преступлением для невольницы.
Когда, к тому же, выяснилось, что она была еще и лжива, судья решил, что Чарльзтауну не стоит слишком беспокоиться из-за смерти этой служанки. Он расценил действия Анны как самозащиту и закрыл дело. Домой ее сопровождал отец, на лице которого застыла неподвижная гримаса. Анна ждала, что он взорвется и обязательно посадит ее под замок. Но ничего подобного не произошло. То ли он понимал ее горе и сожаление, то ли надеялся на то, что дочь станет рассудительнее, то ли не нашел, что сказать, — Анна так и не узнала. Он только сказал:
— Говорят, она заколола своего любовника в Лондоне. Что ж, значит, она погибла от того же оружия.
Анна отважилась ответить, скорее, чтобы почувствовать близость отца, а не поддержать разговор, потому что не хотела больше ничего слышать:
— Возможно, это к лучшему, па. Может, на все это была причина.
Отец засмеялся, но его смех был больше похож на всхлипывание:
— Возможно. Возможно, если собака не остановилась бы, чтобы взять кость, она бы поймала зайца. Причины — проститутки, Анна. И никто не знает этого лучше, чем законник. Лучше забыть об этом.
Анна опустила голову, от жестокости отцовских слов ее глаза наполнились слезами.
— Я никогда не забуду это, отец. Все, что случилось, стоит у меня перед глазами. Я все еще чувствую, как нож входит в ее тело.
Кормак приподнял руку, как будто протестуя:
— Не говори мне об этом больше! Я не хочу слышать о твоих злоключениях, Анна. Мне впору самому лечь в могилу. — Он глубоко вздохнул и отвернулся от нее, его лицо и голос были безжизненными, и он продолжал низким шепотом:
— Мы живем, и внутри нас есть несколько комнат, девочка. Лучшая из них — гостиная, там мы демонстрируем самое замечательное в нас своим соседям и родственникам. Спальня, куда допускаются немногие. Мансарда, куда не заходит никто, кроме нас самих. И, наконец, — подвал, в котором спрятано все уродство наших душ, туда даже мы сами никогда не заходим. Там мы запираем все наши падения, боль и прегрешения, — он взглянул на свою дочь, его лицо было абсолютно беззащитным. — Теперь и в твоем подвале есть секрет, девочка.
Анна чувствовала, что не прощена. В ночь после смерти Клары Мэри вышла из своей комнаты: волосы растрепаны, ночная сорочка перепачкана. Она на ощупь пробиралась через холл, шаркая босыми ногами. Анна знала, зачем она пришла еще до того, как мать открыла дверь, ее комнаты. Женщина возникла на пороге неожиданно, свет луны струился сквозь закрытые ставни и ложился на се одежду таинственными дорожками. Голос ее дрожал:
— Значит, ты убила ее.
Девушка села в кровати, впервые она боялась своей матери — этого полусумасшедшего призрака. Анна не двигалась, она боялась приблизиться к этому безумному видению, в котором едва узнавала свою мать:
— Мама, это произошло случайно, — спокойно сказала она.
Неприятный смех Мэри растревожил тишину:
— Случайно? Значит, она сама упала на твой нож?
— Нет, но я не хотела ее убивать.
— Нет, конечно, нет. Так же, как ты не хотела разбивать мое сердце, но ты сделала это. У меня в доме — проститутка. Проститутка и, — ее голос сорвался на визг, — убийца!
Анна пыталась заговорить с матерью, чтобы отвлечь ее, успокоить, но Мэри не слышала ее. Она остановилась в ногах ее кровати, пристально глядя на дочь, которая съежилась под своим стеганным одеялом.
— Это грех твоего отца и твой тоже. Избалованная и испорченная, насквозь гнилая шлюха!
Вдруг она замолчала и снова заговорила, уже шепотом, вращая головой, как птичка с глазками-бусинками, когда старается расслышать жужжание комара:
— У тебя есть план?
— Какой план, мама?
— Да! План! Не прикидывайся дурочкой. У тебя должен быть план, или они обязательно повесят тебя!
При этих словах Анна застыла. Не успела она подумать, что бы такое ответить матери, чтобы та ушла из ее комнаты, как в дверях появилась Фулборн в своей широкой накидке. Она обвела комнату быстрым взглядом и сразу все поняла.
— Ах, миссис! Уже слишком поздно и холодно, чтобы гулять в темноте. И босиком, о, боже мой! — она кудахтала, как старая курица, изображая трогательную заботу и некоторую досаду. Фулборн отвела Мэри в ее комнату. Та не сопротивлялась. В ту ночь Фалли не возвратилась к Анне. Это был единственный знак ее осуждения, Анна знала это. Но и мать не беспокоила ее тоже. Девушка была рада передышке, так как не хотела снова ни говорить об этом, ни даже думать.

***

Новый год начался для Анны спокойно. Она все больше расцветала и выглядела более женственно, чем девочки ее возраста. Она была выше других, почти такого же роста, как отец, а ее грудь увеличилась чуть ли не вдвое. Анна часто стояла перед зеркалом, рассматривая свое отражение. На лобке и подмышками начинали расти густые волосы. Когда она приподнимала грудь руками и любовалась своим отражением, соски набухали, и она чувствовала, как тепло разливается по всему телу. Она находила эти ощущения приятными и предполагала, что это и есть тот грех, от которого предостерегают священники. Ей было удобно в своем теле, несмотря на его непредсказуемость, она начала доверять тому, что оно ей тайно нашептывало.
После смерти Клары Мэри редко покидала свои покои, по крайней мере, не тогда, когда Анна была дома. И девушка не искала компании своей матери.
Пытаясь исправиться, она охотно оставила доки и своих приятелей, стала носить юбку и дюжину нижних юбочек, позволяла зажимать себя в самые тугие корсеты, и все решили, что она образумилась и становится настоящей леди. Два часа в день она занималась на клавикордах, еще два — французским языком и шитьем и заявила, что в состоянии изучать еще что-нибудь, что сочтет нужным отец. Однажды она даже выступала в роли хозяйки с легкой руки Фалли. Некие Дарси, старые друзья родителей, были приглашены на чай. Все дамы в разное время учились в школе вдовы Варнод, но Анна считала, что они приятнее, чем остальные леди в этой школе. Она ловила себя на мысли, что с нетерпением ждет их визита, особенно, когда узнала, что с ними будут две кузины из Норфолка. Мать появилась ненадолго и ушла, сославшись на головную боль, оставив дочь с миссис Дарси, двумя ее дочерьми и двумя их кузинами. Только Фулборн поддерживала Анну, тихо сидя в углу комнаты.
Когда это испытание закончилось, Анна объективно проанализировала свой дебют и осталась довольна. Беседа прерывалась редко, девочки были очень разговорчивы. Анна заготовила дюжину вопросов для своих гостей. Казалось, никто кроме Фулборн не заметил, что их ответы совсем ее не интересовали. А Фалли время от времени слегка ей подмигивала.
— Фалли, неужели необходимо так изощряться, чтобы поддерживать дружбу с женщинами? Они говорят о таких глупостях!
— Они рассказывают о своей жизни, девочка, — нежно ворчала на нее Фулборн.
— Что ж, значит, их жизнь ничтожна! Когда я спросила, что они думают об угрозе ямазийцев на юге, они, как попугаи, повторили мнение взрослых, а миссис Дарси так на меня посмотрела, будто я подняла свои юбки выше головы. Словно убийства, война, жестокость не касаются юных леди. — Анну рассмешила собственная мысль, — хотела бы я посмотреть, как Рэчел Дарси будет принимать военных. Эти ее маленькие ручки в перчатках! “Скажите, сэр, не считаете ли Вы, что в этом месяце ужасно жарко. Как Вы думаете, скоро ли наступит период ураганов?” — О, черт! Какая чушь! — Анна не обращала внимания на хмурящуюся Фалли и ее многочисленные вздохи. — Я найду друзей в другом месте, Фалли. На балах и скачках. Хватит с меня домашнего чаепития, благодарю!
В пятнадцать лет Анна была самой модной и самой соблазнительной красавицей в Чарльзтауне. Мужчины считали ее более привлекательной, чем те рафинированные красавицы, на которых ее все время заставляли походить. Когда мужчины сопровождали ее за город в двухместной коляске или прогуливались с ней по саду во время бала, она всегда должна была сбрасывать их руки с талии, плеч, груди. Низкий вырез корсажа делал ее тело очень соблазнительным. Медные волосы постоянно выбивались из-под шляпки. У нее были темно-зеленые глаза и чувственные губы. Несколько благородных молодых людей искали ее расположения, что больше радовало Кормака, нежели Анну. К большинству из них она испытывала презрение из-за их неуклюжих попыток пощупать ее грудь, или прижаться к ней, когда она проходит мимо. Девушка не была удивлена, что сыновья “лучших” семейств такие же сильные, как и ее бывшие приятели из доков. Она замечала, что стала относиться к мужчинам слегка пренебрежительно. Ей казалось, что каждым из них руководит только одно желание, какие бы замечательные чувства они не испытывали.
По ее просьбе отец нанял ей учителя фехтования. Когда мать запротестовала, что такое занятие не свойственно леди, Кормак мудро возразил:
— Ее энергии нужен выход, Мэри. В Белфилде она привыкла к свободе, привыкла скакать верхом по полям. Здесь, в городе, должно быть что-то подобное, иначе ни к чему хорошему это не приведет.
— Она может гулять. Она может совершать прогулки верхом и здесь, Уильям. Может прогуляться в карете с Фулборн.
Но Кормак знал, что Анну это не устроит. В глубине души он понимал ее, хотя никак не мог понять почему.
Учитель фехтования, Поль Левей, был гибким смуглым французом с обаятельной улыбкой соблазнителя. Он быстро оценил свою юную ученицу, решив, что она соответствует его намерениям. Меньше, чем через месяц они стали любовниками.
Анна ощущала какой-то магнетизм между ними и, всякий раз, входя в гостиную, где проходили их занятия, она испытывала напряжение, доставляющее ей удовольствие. Девушка знала, что в бриджах и блузке из белого мягкого шелка она обворожительна. У месье Левея была крепкая спина и мускулистые ноги моряка, а проворные руки говорили о том, что он прекрасно владеет шпагой. В один прекрасный день они обменялись осторожными взглядами и начали свой обычный урок.
— En garge, mademoiselle. Следите за острием… Осторожно, осторожно… — Он намеренно обошел ее сзади, его глаза блестели, на губах играла насмешливая улыбка.
Анну пронзало сильное волнение, когда она отражала его выпады, задевая уязвимые места и ища незащищенные. Однажды он подпустил ее совсем близко, и она едва не задела его плечо. Затем он отбросил ее назад и стал кружить по комнате. Он провоцировал ее, добродушно поддразнивая:
— Вы не можете достать меня, ma poulette? А я касаюсь Вас здесь и здесь! — Он постоянно делал выпады, двигаясь слишком быстро. Анна не успевала за ним. Он наносил ей уколы рапирой в плечо, бедро…
Девушка осторожно обходила его, следя за ним с близкого расстояния, стараясь заметить движение его рук и тела, прежде чем он сделает это. Он уклонялся. Анна сделала один выпад, потом другой и, наконец, задела его грудь.
— О, monsieur! Вы попались! Вот Вам! — Она обошла его, заразительно смеясь. Напряжение сменилось радостью.
— Eh bien, mademoiselle! А вот так, я опять достал Вас! И вот так! — и он развязал бант у нее на шее, который держал блузку. Рубашка распахнулась и обнажила округлость ее груди.
Анна сделала еще выпад, затем ринулась вниз, слишком близко к изгибу его руки, и он опять задел ее. Она парировала как раз вовремя, чтобы избежать острия. Левей не сводил с нее глаз.
— Вы красивы, ma poulette. Просто Диана! — Левей дышал напряженнее, и Анна чувствовала, как у нее перехватывает дыхание, когда она притворно атаковывала его и ловко уворачивалась от его ударов.
Вдруг девушка заметила, что его внимание отвлечено ее распахнутой блузкой и сделала выпад. Рапира задела его рубашку, и она распахнулась, обнажив грудь. Левея удивила ее дерзость.
— Tres bien, ma chere! — усмехнулся он и подошел ближе, задевая ее блузку, бриджи, многозначительно касаясь острием рапиры ее тела, делая разрез блузки все больше, пока она совсем не упала с плеч. Анна чувствовала, как по всему телу разливается тепло, и от напряжения и возбуждения кружится голова.
— Ну же, Левей, — проговорила она, задыхаясь, — смелее.
Он отбросил рапиру, сгреб девушку за плечи и, поддерживая ее под спину, склонил над кушеткой, у которой они остановились, и впился губами в ее шею. Анна чувствовала свой пульс на его губах. Она обвила руками его голову, опуская ее к своей груди, и в этот момент они, полуобнаженные, упали на пол.
Через минуту все было кончено. Анну охватили волны экстаза сразу же, как он вошел в нее, настойчивый, горячий и влажный от пота. Он делал это так же умело, как владел рапирой. Девушка почувствовала легкую боль, затем жар внутри, заставивший ее содрогнуться от блаженства. Он поспешно поднял ее и взглянул на дверь, отделявшую их от всего дома, и прошептал:
— Я сделал тебе больно, ma poulette?
Она, усмехаясь, подняла на него глаза, разметавшиеся волосы оттеняли ее прекрасное лицо.
— Non, monsieur. — Она обняла его за шею, их губы приблизились и сомкнулись в долгом, страстном поцелуе. Не отрываясь от его губ, она промурлыкала:
— Согласись, что на этот раз я тебя перехитрила? Он усмехнулся и Анна ощутила на своем лице его теплое и все еще учащенное дыхание:
— Qui, poulette. Ты перехитрила меня. Но в следующий раз верх возьму я…
Анна нежно потерлась своей обнаженной грудью о его грудь. Не отрывая глаз, он следил за ее сосками.
— Посмотрим, Левей!
Слух о том, что мисс Кормак отдалась, и не из-за ласковых слов или предложения руки и сердца, а под действием страсти, быстро распространился среди молодых людей Чарльзтауна. Удивительно, но это не остудило их пыл. Теперь, когда к ней приближался молодой человек, Анна внимательно его осматривала, оценивая, как он двигается, танцует, как прикасается к ней. Когда кто-нибудь на балу предлагал ей удалиться в сад, она, не проронив ни слова, охотно соглашалась, ожидая подходящего момента, когда сможет сравнить его темперамент со своим. Если при предоставившейся возможности поклонник обнимал ее неуклюже, и Анна видела, что он не знает, как обращаться с женщинами, она с достоинством отталкивала его. Иногда девушка позволяла мужчине увести себя на заднее сидение темного фаэтона или под уединенное дерево и даже исследовать свое тело под юбками, но, если это у него получалось неловко, или он не возбуждал в ней страсти, Анна отказывала ему в дальнейших вольностях.
Кормаку часто приходилось объяснять молодым элитным жеребцам в своем кабинете, что Анна еще слишком молода, чтобы выходить замуж. Однажды он предостерег одного из этих молодых людей, намекая на юность и невинность дочери, и был шокирован, увидев, что парень глупо улыбается:
— Она намного старше своих лет, сэр. Некоторые созданы для того, чтобы выходить замуж рано, и мисс Анна — одна из них.
— Вы забываетесь, сэр!
— Нет. Я скажу Вам правду. Ваша дочь станет матерью еще до конца этого года, независимо от того, благословите Вы ее или нет.
Кормак покраснел и не знал, что ответить. В глубине души он боялся, что так оно и будет. Молодой человек повернулся на каблуках и вышел.

***

Стефан Арчер — сын богатого плантатора, был сражен красотой Анны, как только увидел ее на скачках. Он попытался к ней приблизиться, весь трепеща, и приятно удивился, когда она приняла его ухаживания, по крайней мере, в начале их знакомства. Они часто виделись, и постепенно он набрался смелости, чтобы обнять ее за талию в карете, положить руку ей на грудь в саду, сжимать ее руку, гуляя по берегу. Ему казалось, что она терпеливо ждала, что он сделает или скажет дальше. Сгорая от желания, он пригласил Анну на загородную прогулку в карете, зная, что если она согласится, то это будет сигналом о совпадении их желаний. Она согласилась.
Когда они остались одни, он сжал ее в своих объятиях и неуклюже выпалил:
— О, Анна, ты должна быть моей или я умру! Ты должна выйти за меня замуж!
Анна высвободилась из его объятий и посмотрела на него. Ей нравились его ласки, но она еще не решила, сможет ли он быть ее мужем. Девушка понимала, что Арчер ее совсем не знает. В сущности, ни один мужчина, жаждущий ее, не знал Анну Кормак.
Да никто и не хотел знать. Хотели только овладеть се телом. Она не была разочарована таким открытием, но и не собиралась сдаваться слишком быстро. До сих пор Стефан не слишком возбуждал ее. Возможно, он был из тех мужчин, с которыми надо переспать раз или два, чтобы он смог полностью расслабиться. Анна молча притянула его к себе, не отвечая на его предложение. Она взяла его руки и положила к себе на грудь. Она боялась, что он упадет в обморок, но вместо этого Стефан стал лихорадочно задирать ее юбки. “Вообще-то, он вполне прилично выполнил свои “обязанности”, — думала девушка позже, — у него есть способности”.
Но Стефан был влюблен. Он должен был удержать ее, он не мог представить ее в объятиях другого мужчины. Он распространил по Чарльзтауну слух, что неоднократно спал с ней, что они занимались любовью за конюшней и в доме ее отца. Затем он пошел к Кормаку, чтобы просить его руки Анны и тем самым защитить ее от нее самой и восстановить доброе имя.
Самой трудной частью его плана была встреча с Кормаком лицом к лицу.
— Вы утверждаете, что спите с моей дочерью, молодой человек? И Вы, черт возьми, имеете наглость говорить мне об этом прямо в лицо?!
— Я пришел просить ее руки и предложить мисс Анне свою жизнь, имя и состояние. Я думаю, это достойное предложение, которое мисс Анне следует принять, учитывая ее… наклонности. — Он опустил голову, чем, по его мнению, изобразил унижение и стыд. — Я смогу защитить ее, сэр.
Кормак молча ходил по кабинету, поглядывая на красивого “жеребца”, стоящего перед ним. Да, до него дошли слухи, но он все-таки еще надеялся, что это была завистливая ложь. Теперь он понимал, что слухи верны, иначе бы этот юноша не осмелился так с ним разговаривать. Кормак послал за женой. Если они должны обменять дочь на свое доброе имя, она должна хоть что-то сказать. Мэри вошла в кабинет незаметно, в строгом платье и с тщательно причесанными волосами. Стефан не мог поверить, что эта достойная матрона — мать Анны. Слишком велика была разница. Ему становилось все неуютнее в этом доме.
— Дорогая, — начал Уильям, — молодой Арчер здесь, чтобы просить руки Анны.
Кормак ожидал, что Мэри запротестует, — мол их дочь еще слишком юная, но этого не произошло. Она только сложила руки и произнесла:
— Хорошо. Это большая честь для Анны. Арчеры — замечательная семья. Решай сам, Уильям, — казалось, ее очень утомила эта тема. — Она встала и поклонилась молодому человеку.
Но Кормак не хотел так просто ее отпускать. Он тут же взял ее за руку и усадил на место:
— Дорогая, останься с нами и прислушайся к судьбе своей дочери. Есть детали, которые нам следует обсудить вместе.
Арчер чувствовал, что попал в водоворот танца, которого не знает и не может понять. Мэри вздохнула и прислонилась к спинке стула, покорно глядя на мужа.
Он продолжал, уговаривая то ли себя, то ли жену:
— Конечно, она еще молода. Но, возможно, не так уж и молода. Она… взрослая для своих лет. — Он выпрямился, показывая свое достоинство, и продолжил, — она красива, умна, хорошо образована и имеет солидное состояние. Конечно, Белфилд отойдет наследнику мужского пола, вы это понимаете, но у Анны будет вполне приличное приданное.
Арчер попытался вернуть разговор в более приличное русло:
— Анна сама — целое состояние для любого мужчины.
Кормак криво усмехнулся:
— Да, ты прав, парень.
Мэри снова встала, чтобы уйти и слегка поклонилась:
— Я пришлю дочку сюда, господа.
Войдя, Анна сердито посмотрела на Стефана, а затем на отца. Мужчины пришли в замешательство от ее холодного достоинства.
— Сядь, дочь. Мистер Арчер и я обсуждали твое будущее.
Анна не улыбнулась, а только пристально посмотрела на отца, ожидая, что он скажет дальше.
Не замечая Арчера, Уильям опустился на стул рядом с дочерью и взял ее за руку:
— Девочка, если то, что он говорит — правда, тебе лучше выйти замуж как можно скорее. Мама согласна. Что ты об этом думаешь?
Анна холодно улыбнулась отцу:
— Он говорит правду, папа. Но мне бы хотелось самой поговорить с ним.
Кормак упал было духом от ее признания, но повеселел, когда Анна предложила поговорить с Арчером наедине.
— Хорошо, девочка. Вы позовете меня, когда договоритесь о дате, — он хихикнул, вставая, — думаю, я могу спокойно оставить вас наедине, правда парень? — и вышел из комнаты.
Анна повернулась к Арчеру, и глаза ее засверкали.
Через десять минут. Кормак был вынужден возвратиться в кабинет из-за сильных криков и грохота. Уходя, он оставил дверь открытой и теперь увидел, как Анна заносит над головой стул, побитый молодой человек кричал, лежа на ковре. Он хныкал, вытирая с лица кровь. Уильям и двое слуг еле оттащили от него Анну. Она задыхалась от злости и вылетела из комнаты, даже не взглянув на своего горе-любовника, только сказала:
— Кто целует, а потом всем рассказывает об этом, заслуживает наказания. Будь у меня брат, я бы поступила с ним также.
Вечером, когда Кормак успокоился, он пошел к Анне. Она сидела в кровати и ждала его.
— Девочка, твоя мать опять сляжет, когда услышит об этом.
— Да, я знаю, па. Ей не стоит говорить. Уильям снова взял себя в руки, раздраженный ее самообладанием. Он решил высказать ей все, что хотел:
— Анна! Моя Анна! — Он взял ее руки, — неужели моя наследница — проститутка? Неужели ты не можешь найти мужчину, за которого бы вышла замуж? На этот раз хватит. Я не потерплю, чтобы моя дочь позорила меня и маму! О тебе говорит весь Чарльзтаун, девочка!
— Если я сейчас выйду замуж, — медленно начала Анна, — я прокляну этот день, и он тоже. Что-то не позволяет мне надеть хомут, каким бы удобным он не был. Отец посмотрел на ее руки — нежные, после тех месяцев, когда она уехала из Белфилда:
— Ох, девочка, я, наверное, отправлю тебя обратно на плантацию. Там тебе спокойнее.
Анна улыбнулась:
— Там я была моложе. Думаю, я буду делать сейчас то же самое, где бы я ни была, па.
— В любом случае, я не могу сейчас уехать из города, и тебе лучше остаться там, где мы сможем за тобой присматривать, по крайней мере, хоть немного. Почему ты не хочешь выйти замуж?
— Я не могу быть чьей-то синицей, па. И я не нашла еще мужчину, с которым хотела бы остаться. Если я выйду замуж, это будет больше, чем любовь.
— Что же это, милая? Мы с твоей мамой полюбили друг друга, и многие считали, что нам не следовало этого делать. Что же ты хочешь найти?
— Нежность, ум, верность, силу… Я даже не знаю. Я еще не нашла. Но, пока это не случится, было бы неправильным связать свою судьбу с любым мужчиной.
— Но лучше позаботься об этом, дочь. Или ты не заметишь, как окажешься с ребенком на руках и тогда, не дай Бог, я выдам тебя замуж за любого, кто возьмет тебя и твой багаж. Слышишь?
— Хорошо, па, я подумаю. Тон отца был неумолим:
— Я разрешаю тебе подумать, девочка. Один год. Если через год ты не найдешь себе мужа, я найду его сам. Нельзя вечно испытывать судьбу. Люди забудут и простят забавы и ветреность девушке, но если к шестнадцати годам ты не остановишься на каком-нибудь одном мужчине, ты выйдешь замуж за того, кого выберу я. Согласна?
— Я никогда не смогу согласиться на такую сделку, папа.
— Соглашайся или нет, но так будет, — он поднялся и вышел из комнаты. Анна знала, — он выполнит свое обещание. Так или иначе, она через год выйдет замуж.
На следующий день, не теряя времени, Анна в сопровождении Фулборн, как символа добропорядочности, пошла в доки. Там она терпеливо ждала у таверны, пока протестующая Фулборн принесет ей нужную информацию. Фалли возвратилась, ругаясь на “грубых пропившихся паразитов”. Теперь Анна знала, как ей предохраняться. Она уже больше никогда не чувствовала, что ее тело — ее друг. Теперь девушка видела в нем сильного соперника, за которым надо ухаживать, доставлять ему удовольствие и уметь подчинить себе.

***

Частым гостем в доме Кормаков был капитан Бенджамин Хорнигольд. Хорнигольд — удачливый капер, ставший пиратом. Он искусно руководил своими кораблями и людьми, как любой капитан Королевского Флота и не терпел неповиновения ни от моря, ни от своей команды. Он был высокий и сильный и, как у Кона Кэсби, в одном его ухе болталась золотая серьга в виде кольца.
Многие леди в Чарльзтауне тайно соперничали из-за того, чтобы завоевать его внимание, а проститутки просто дрались за него у причала. Кормак финансировал несколько ранних удачных экспедиций Хорнигольда, и они считались друзьями и партнерами. Камзол Хорнигольда был вышит золотом, а в волосах пробивалось “серебро”. Он был главной фигурой за любым столом, и Уильям с удовольствием приглашал его к себе.
Анна снова, как в Белфиде слушала истории о горах драгоценностей, дымящихся пушках, игре в кости на палубе и о том, как стонут снасти во время бури. Хорнигольд развлекал Кормаков и рассказами о своих похождениях. Когда он рассказывал, Анна как будто видела золотые монеты, чувствовала тепло длинных гвинейских ночей, слышала крики моряков.
Девушка часто засыпала его вопросами и таким образом, не сознавая того, привлекала его внимание своим неприкрытым восхищением и любопытством. Теперь она стала старше, и Мэри, всегда отсутствующая и молчаливая, позволяла ей оставаться за столом.
— А какая разница между капером и пиратом? Вы говорите так, что один получается — мерзавец, а другой — герой, — добродушно поддразнивала его Анна.
Хорнигольд рассмеялся и шлепнул ладонью по столу, не обращая внимания на сердитое ворчание Уильяма.
— Да, мисс. Это зависит от того, чьего быка забодали! Пираты там, где есть барыш. Если выгодно предложить свои услуги нации во время войны и получить доверенность, подписанную самой королевой, то пират становится капером, служащим Короне. Королева пополняет казну, а пират получает часть добычи. Деньги — это навоз. Их нужно тратить, тогда они чего-нибудь стоят.
Во время паузы девушка спросила:
— А потом?
— А потом капер возвращается к пиратству, когда окончена война, и британские корабли, как и все остальные, становятся его добычей. Когда сэр Генри Морган совершил налет на испанцев за королеву, она пожаловала ему титул рыцаря и губернатора Ямайки, хотя в следующий отлив, он уже грабил и британские, и испанские корабли в качестве морского разбойника. Да, разница между капером и пиратом очень мала. Самые ловкие умудряются быть один день пиратом, а другой — капером.
Анна наблюдала за тем, как он двигается, говорит, едва слушая о чем, зачарованная его манерами. Она так устала от воображающих хлыщей Чарльзтауна, от косых взглядов мужей и причитаний вдов, осуждающих каждое ее движение. Она танцевала почти со всеми, с некоторыми целовалась, некоторым позволяла немного больше, но все они возбуждали в ней любопытство, а не желание. Теперь она не могла вспоминать о них без содрогания. Хорнигольд не шел с ними ни в какое сравнение, это был настоящий мужчина. Его плечи были широкими и красивыми, как у охотника. Бриджи плотно облегали его ноги, а вьющиеся черные волосы, казалось, всегда влажны от морских брызг. Он был совсем не похож на купцов, часто посещающих их дом. У него было смуглое и четко очерченное лицо, он не пытался скрыть своего богатства: носил золотые украшения и дорогие крупные каменья на каждом пальце и открыто оценивающе смотрел на Анну и ее мать. Не случайно девушка надела сегодня вечером платье из тафты цвета янтаря, с глубоким вырезом. Он по достоинству оценил это, несколько раз заглянув в вырез платья хотя и не проронил ни слова.
Когда обед был закончен, Уильям зажег сигару и развалился на стуле, поглядывая на своих женщин.
— Вы когда-нибудь хотели жениться капитан? Уверен, что вы тоскуете по домашнему уюту жене прекрасной дочери — такой, как моя Анна.
Хорнигольд подмигнул, как озорной попугай.
— Бесспорно, вы обладаете двумя сокровищами сэр.
Мэри улыбнулась и в благодарность слегка склонила голову. Анна закатила глаза, ожидая, как он будет изворачиваться.
— Среди повес существует одна старая поговорка “Когда свечи потушены, все женщины красивы”. И я не откажусь от всех этих красавиц в темных комнатах из-за двух за моим столом.
Лицо Мэри окаменело. Анна почувствовала, как округляются ее глаза. Хорнигольд, казалось, забыл об ударе, который он нанес женщинам. Он усмехнулся.
— А некоторые из нас и не захотели бы их по-другому.
Мэри не могла больше игнорировать его вульгарные слова. Она прервала его с холодной улыбкой.
— Но, капитан, Вы меня поражаете. Во всех своих путешествиях Вы должны были видеть больше хороших союзов, чем плохих. Держу пари, что смогу убедить Вас в том, что хорошие жены красивы, умны и преданны. — Она подняла брови. — Неверные красавицы, конечно, существуют, но в мыслях холостяков, а не в жизни. Я ни разу не изменила своему супругу.
Анна поморщилась, приведенная в замешательство благочестивостью матери.
Осмелев от вина и такого приема, Хорнигольд отказался, проглотить брошенную ему кость:
— Но многие изменяют, мэм. И чаще всего с такими негодяями, как я.
Мэри задохнулась. Кормак вмешался, чтобы избежать столкновения, и быстро внес некоторые поправки:
— Шутка. Обыкновенная шутка, дорогая! Я уверен, что капитан не хотел тебя обидеть.
Анна подумала, слышал ли он о ней. Хорнигольд прервал хозяина:
— Совсем нет, мадам. Я просто защищал свое холостяцкое положение. Честно говоря, я в высшей степени восхищаюсь всеми женщинами. Но они особенно прекрасны, когда свободны, как море.
Анна не могла устоять перед возможностью уколоть его еще раз:
— Вы говорите, что Вам нравятся свободные женщины. Но как может женщина быть свободной с пиратом? Пираты сами не совсем свободны. А женщин, я слышала, вы покупаете, как рабов.
Лицо Мэри приняло обычное безучастное выражение, и она уже не слышала, о чем говорит ее дочь. Но Хорнигольд, не обращая внимания на недовольство Уильяма, с готовностью ответил:
— Я еще ни разу не покупал женщину, мисс. — Он мило улыбнулся. — А что касается свободы пиратов, почему я должен рисковать и провозглашать демократию в каждом трюме?
— Анархию, Вы хотели сказать. Но разве Вы не заставляете взятых в плен людей работать на себя?
— Нам никогда не нужно было этого делать. Всегда найдется масса желающих разделить прибыль. Когда мы берем человека к себе на службу, квартирмейстер дает ему бумагу, в которой говорится, что мы силой заставили его стать пиратом — это на тот случай, если дело когда-нибудь дойдет до суда. Волонтеры просили квартирмейстера применить к ним силу, чтобы спасти свою шкуру в будущем, если будут привлечены к ответственности. Однажды я наблюдал, как один мой приятель размахивал тесаком перед одним из таких “невольников” и посылал в его адрес самые грязные ругательства и проклятия, и все для того, чтобы тот в дальнейшем мог присягнуть при свидетелях, что его заставили поступить на службу к пиратам против собственной воли. Поверьте мне, девочка на свете нет ничего свободнее моря!
Он замолчал и так хитро посмотрел на Анну, как будто рядом больше никого не было.
— Держу пари, Вам не справиться с якорем. Ваш корабль встал бы на дыбы и пошел ко дну.
Кормак тут же поменял тему разговора спросив капитана о землетрясении в Порт-Рояле.
— О, была сильная качка. Мой корабль выдержал ее, как будто был рожден для этого. Но некоторые снялись с якоря и разбились о скалы. Я находился на палубе. Правду говорят, что дьявол любит своих слуг, а море любит меня. Оно убаюкивает меня каждую ночь как любимого ребенка, — он усмехнулся, — мы пираты — морские чайки, которые не могут жить на суше. На закате я убираю паруса, ложусь спать, а внизу под кораблем проносятся стада моржей и китов. — Склонив голову, он обратился к Кормаку, — хотя я с нетерпением жду возможности поспать на чистом белье в мягкой постели, а посему благодарю Вас за гостеприимство, сэр.
Анну тут же охватила тревога. Не первый и не последний раз ночевал Хорнигольд в их доме. Но первый раз ее это так взволновало. Она привела в порядок свои мысли, изобразила безмятежность на лице, чтобы никто не заметил ее состояния.
Женщины удалились, и мужчины тоже наконец могли подняться в приготовленные для них покои.
Очутившись в своей комнате, Анна тут же сняла одежду и поднесла к лицу свечу. Она стояла перед зеркалом, смотрела на свое отражение и наслаждалась потоком свежего воздуха, ворвавшегося в спальню. На губах играла призрачная улыбка. Девушка задрожала, когда струя воздуха коснулась ее тела. Анна знала, что главным ее украшением является наивность, а когда она представила, что сегодня ночью он ждет ее, то затрепетала, как будто никогда раньше не знала мужчины.
Анна крутилась перед зеркалом и рассматривала свои ноги, длинные и гибкие, хотя никто их не мог увидеть. Девушка слышала, что некоторые женщины не снимают нижних юбок, когда спят со своими мужьями. Анне казалось, что ее мать никогда не показывалась перед отцом обнаженной, хотя их страсть в молодые годы была очевидна. Правила любви казались ей ограниченными и навязчивыми, как холодная гостиная вдовы Варнод.
Она вспомнила рассказ Хорнигольда о море и почувствовала непреодолимое желание сбежать из Чарльзтауна туда, где она сможет ходить, разговаривать и одеваться, как ей нравится.
Девушка испытала облегчение, когда увидела, что дверь открыта. Пиратский капитан сидел на кровати, которая казалась для него слишком маленькой. Белые простыни оттеняли его массивную грудь, и она казалась почти черной, а мускулы были хорошо видны в лунном свете. Пока она стояла у порога, до нее доносился чудесный аромат его кожи. Взгляд Хорнигольда застыл на девушке. Он сделал повелевающий жест рукой.
— Я ждал всю ночь, девочка.
Анна почувствовала панический трепет. Теперь, когда она решилась, этот шаг показался ей необыкновенно опасным. Если отец услышит хоть звук… Но она тихо, не произнеся ни слова, проскользнула к кровати и взяла руку капитана в свои ладони. Взгляд его был напряженным, почти хищным. Он улыбался, но эта улыбка была похожа на оскал волка, который вот-вот сомкнет челюсти на шее кролика. Не задумываясь, вся трепеща, Анна сняла через голову свой пеньюар и обнажённая легла на пирата, не отрывая от него свой взгляд. Он застонал от прикосновения ее кожи. Она положила руку на его напряженное бедро. Уверенно сжав девушку в объятиях, Хорнигольд перекатился и теперь он был сверху и нежно целовал ее — глаза, губы, сжимая ее грудь одной рукой. Он сел и пристально посмотрел на Анну:
— От тебя можно сойти с ума. Ты знаешь, что это значит для тебя — быть здесь сейчас со мной?
— Да, капитан. Знаю… и мне это нравится. Он глухо рассмеялся:
— О, Боже, держу пари, что так и будет. Это были их последние связные слова.
Он склонился над Анной, и она почувствовала силу и жар в его паху. Девушка провела рукой по его бедру и вся затрепетала. Пальцы мужчины оставляли на ее коже прохладные дорожки. Анна обвила его руками, чувствуя возбуждение от его прикосновений. Она жадно целовала пирата, нежно касаясь языком его губ и слегка покусывая, прижимаясь к нему всем телом. Взволнованная грудь напряглась, и мужчина прикоснулся губами к ее упругим соскам. Девушке казалось, что все вокруг плывет, руки ее блуждали по его телу, гладили его спину. Она нежно поцеловала его в губы и он со всей страстью возвратил поцелуй.
Лунный свет, как влюбленный в девушку, ласкал ее кожу, нежно падал на волосы, прибавляя страсти ее взгляду. Анна чувствовала, как Хорнигольд растворяется в ней, сливается в единое целое. Обеими руками он прикоснулся к ее набухшим соскам, скользнул вниз и раздвинул ей бедра. Потом, взяв за руки, привлек к себе и нежно проник в нее языком. Она задохнулась от восторга, выгнула спину, обхватила его за плечи и застонала от наслаждения. Ее трепет возрос до дрожи, девушка забилась в экстазе, волны наслаждения все усиливались. Она глубоко вздохнула и закричала. Все внутри нее сжималось и снова расслаблялось, она выгнула спину и… обессилела в его руках.
Он поднял голову, поцеловал живот Анны, поднялся выше, дразня языком ее твердые соски и с нежностью улыбаясь ей в темноте. Она почувствовала упругость его плоти, и ею вновь овладело желание. Девушка с силой прижалась к нему, и их тела сомкнулись. Она чувствовала, как он проникает в нее, а через нее и в ее душу. Анна закрыла глаза, понимая, что не может ждать долго, ощущала его усиливающееся напряжение внутри себя и не чувствовала тяжести его тела. Девушка приподняла бедра, и мужчина, теряя контроль над собой, становясь все более нетерпеливым, совершил несколько стремительных рывков. Анна почувствовала внутри себя горячую жидкость, неудержимый прилив радости овладел ею, и она последовала за ним…
Любовники лежали под мокрыми простынями, ее рука отдыхала на его груди. Анна не думала больше ни о чем и ни о ком. Все остальное потеряло для нее всякое значение. Она знала, что с этого момента стала другой. “В моей жизни были только мальчишки”, — думала Анна.
Хорнигольд первым нарушил тишину:
— Тебя стоило ждать, девочка. Держу пари, тебя научили этому не в школе госпожи Варнод.
Анна приподнялась и провела пальцами по его телу, чувствуя, как при ее прикосновениях кожа пирата покрывается мурашками.
— Это все из-за тебя, Бен. Он усмехнулся:
— Хорошие, слова, Анна. Прибереги их для того, кто в них нуждается.
— Это правда, — прошептала девушка и, притворно негодуя, изогнула брови. — У меня были только мальчишки. Они совсем не возбуждали меня.
— Не очень-то верится, но считай, что прошло. Я принимаю. — Он задумчиво гладил ее грудь, пощипывая соски, — тебе хочется знать, что будет потом, девочка?
— Нет, — улыбнулась Анна.
— Хорошо, — сказал он, — потому что никто не знает этого, и я не могу тебе обещать многого.
— Папа говорит, что через год я должна выйти замуж, или он сам найдет мне мужа.
Мужчина задумчиво посмотрел на нее:
— Это предложение?
Анна засмеялась первый раз с тех пор, как пришла в эту комнату.
— Нет, капитан. Я еще не готова лезть в хомут. А когда это случится, я сама выберу себе хозяина, замечательного торговца, как ты. И сомневаюсь, что мой отец захочет такого зятя. Но мы можем любить друг друга, когда тебе захочется. Он снова обнял ее:
— Это подходит мне, девочка. Но мой отец говорил мне никогда не покупать кота в мешке. — Он медленно стащил простыни, созерцая ее тело и опять начал ласкать ее.

***

Утренняя звезда взошла на Востоке, предупреждая, что Анне пора возвращаться в свою комнату Она набросила на себя прохладную одежду.
Девушка размышляла о событиях этой ночи. Она и раньше чувствовала желание, но никогда такой страсти и думала о том, как невыносимо будет, если эти ощущения исчезнут навсегда. Угроза замужества, перспектива выйти за добропорядочного джентльмена, выбранного отцом, была подобна смерти. Но теперь она контролировала ситуацию больше, чем когда бы то ни было.
Теперь Анна ждала приезда Хорнигольда также сильно, как стремилась к свободе. Она начала думать, что почти влюблена.
Девушка сопровождала капитана к причалу, идя с ним под руку в дорогих нарядах, — как важная леди, притягивая завистливые взгляды женщин. Чарльзтаун рос быстро, все больше и больше занимая сушу.
Теперь Анне не надо было одеваться как мальчишке и прятать волосы. Теперь женщин можно было видеть повсюду, где раньше они не могли даже ступить. И, к тому же, теперь ее никак нельзя было принять за юношу.
Юные обожатели, казалось, узнали об ультиматуме, предъявленном Анне отцом, и один за одним стали все чаще навещать дом Кормаков на Бейстрит. Но никто из них не привлекал девушку. Это были юноши из лучших семей, но она не могла даже представить себе, что будет жить на плантации, заниматься домашним хозяйством, управлять рабами и воспитывать детей. Из всех рабов ей хотелось видеть рядом только Фулборн, и то это была не рабыня, а прислуга с белой кожей, всегда преданная и молчаливая. Фалли постоянно волновалась из-за Анны, беспокоилась о ее нарядах и поведении, но она была ненавязчива, никогда не жаловалась Мэри и не несла чепухи. Фулборн была единственной женщиной, которой Анна доверяла. Фалли научила ее, как сделать брови постоянно черными, как уменьшить боль в животе, если Анна объедалась миндальным печеньем, и всегда смотрела в другую сторону, когда девушка слишком поздно возвращалась с загородной прогулки.
Но капитана Бенджамина Хорнигольда Фулборн не одобряла. Когда Анна вместе с ним уходила из дома, женщина ничего не говорила, только плотно сжимала губы и была настроена агрессивно против всех, кто попадался на ее пути, всех, кроме Анны. Другие слуги предпочитали не попадаться ей на глаза, если хозяйка пошла гулять с капитаном.
Кормак, казалось, смотрел на это сквозь пальцы. Анна все время ждала, что он вызовет ее в кабинет и отчитает, но отец молчал. Проблемы с Мэри, ее возрастающая раздражительность и физическая слабость полностью занимали его мысли.
“Зеленая Чайка” была любимой таверной Хорнигольда в порту. Они часто сидели за столиком в углу, наблюдая, как напившиеся до бессознательного состояния мужчины падают в руки похотливых проституток. Как-то в полдень капитан представил Анне человека, которого назвал “самый смазливый контрабандист на побережье”. Его звали Джеймс Бонни, и он заинтересовал девушку, в отличие от других, подходящих к Хорнигольду людей. Он едва взглянул на Анну и только сел ровнее на стуле, будто демонстрируя ей свою осанку. Возмущенная девушка осмотрела его. Его камзол был хорошо сшит, но не подходил к худым плечам. Она подумала, не одолжил ли он его у друга? На правом запястье мужчина носил золотой браслет, и вообще его руки говорили о том, что этот человек привык считать деньги, а не вращать штурвал. Он намеренно отводил свой внимательный взгляд от Анны. Но когда он поднял стакан, их глаза встретились, и девушка почувствовала, как между ними пробежала искра.
Его соломенные кудри падали на плечи, и Анна удивилась, когда поймала себя на мысли, что хочет взъерошить их. Она торопливо отвернулась и улыбнулась Хорнигольду.
Пока капитан говорил о делах, девушка заметила, как изменилось лицо Бонни. Молодой человек был нетерпелив, не любил условностей, он внимательно слушал, нарочно не замечая Анну. Она чувствовала, что ее злость растет, и смотрела на него все жестче. По какой-то причине стало крайне необходимо, чтобы Бонни заметил ее, даже захотел. Бонни, однако, не обращал на нее внимания.
Он передернул плечами, как лошадь, отбивающаяся от надоедливых мух.
— Странно, что Вы привели на деловую встречу такую женщину, капитан. Ей следовало бы остаться дома.
Хорнигольд хмыкнул:
— Эта леди ходит, куда ей хочется, Бонни. И я этому очень рад.
Теперь Бонни посмотрел на нее в упор.
— А она — лакомый, кусочек. Она умеет говорить?
Не успел Хорнигольд открыть рот, как Анна выпалила:
— Да, сэр, она умеет говорить. И Вы пожалеете, если еще раз посмеете высказаться таким образом.
— Лакомый? — на губах мужчины показалась тень улыбки.
Анна сверкнула глазами, пренебрегая ответом.
— Моя мать часто говорила мне: “О человеке судят не по словам, а по его делам”, — невозмутимо продолжал Бонни, — ваша мать слегла бы в постель, если бы увидела Вас здесь.
— Мы сейчас говорим о мамах или о деле? — нетерпеливо заорал Хорнигольд. Когда разговор был завершен, он сказал:
— Я отправляюсь со следующим приливом, Бонни. Анна удивилась, она не думала, что он так скоро уедет. Хорнигольд улыбнулся ей и продолжал:
— А ты доставишь мое золото в дом отца мисс Кормак, на Бейстрит. И, Бонни, — он намеренно подался вперед, — лучше, если сумка не будет легкой, иначе я навещу тебя у Тильды Редхоуз, как только вернусь. И если я тебя там застану — руки переломаю.
Анна внимательно посмотрела на Бонни. Он напрягся, но тут же натянуто рассмеялся:
— Ваше золото будет в безопасности, капитан. По крайней мере, пока не попадет в руки этой леди.
Когда они вышли из таверны, Анна спросила Хорнигольда, когда он вернется. Он взял ее рукой за подбородок:
— Не рассчитывайте на брачный контракт со мной, мисс. Я не пойду на это, потому что я никогда не смог бы удержать тебя, как, впрочем, думаю, и никто другой.
Анна подняла на него свои ярко-зеленые из-за солнечного света глаза.
— Ты — дурак! — усмехнулась она, — ты думаешь, что узнал женщину, потому что видел ее голой, да? Когда я встречу своего мужчину, он удержит меня так же, как и я его. Но ты не тот мужчина и никогда им не будешь, капитан Бен! — Она рассмеялась, а он подхватил ее на руки и закружил.

***

Прошла неделя. Анна спустилась в гостиную, когда ей сообщили, что пришел Джеймс Бонни. Он был одет элегантнее, чем в прошлый раз, и склонился, чтобы поцеловать ей руку.
— А вы можете любезно поклониться, сэр, — дерзко сказала она, чтобы посмеяться над ним.
— Не думаю, что Вы приходили в “Зеленую Чайку” в поисках любезностей, миледи. — Он натянуто улыбнулся и подождал пока она сядет.
Вместо этого она повела его на веранду, где они могли поговорить без свидетелей. Там она, не сводя с него глаз, протянула руку. Он высокомерно поклонился, достал из-под камзола небольшой мешочек и передал его Анне. Девушка услышала звон монет и еле удержалась, чтобы не пересчитать их. Бонни собрался уходить.
— Минуточку, сэр, — торопливо проговорила Анна, еще не зная, зачем говорит это. Ее глаза невольно блуждали по его фигуре, по соломенным волосам. Он безропотно повернулся и вопросительно посмотрел на нее.
— Окажите мне любезность, — не сдавалась Анна. Мужчина томно развалился в кресле, наблюдая за ней. Она слегка покраснела и не глядя на него продолжала, — как Вы знаете, капитан Хорнигольд сейчас в море, а мне время от времени необходимо бывать на набережной. Но я не люблю ходить в доки одна.
— Вы имеете в виду “Зеленую Чайку”, — он усмехнулся, — и Вы выбрали в сопровождающие именно меня?
Она уколола его не менее остроумно:
— Мне сказали, что Вы хорошо знаете доки.
— И проституток, — засмеялся Бонни. — Что же еще Вы знаете обо мне, мадам, что собираетесь так бесстыдно прогуливаться под руку со мной? — Его голос был суровым, но глаза — добрыми.
Подражая ему, она заговорила так же своенравно:
— Я знаю, что Вы живете за счет проституток, покупаете дешево, а продаете дорого. И капитан Хорнигольд доверяет Вам. Именно поэтому я и выбрала Вас. Я не собираюсь уходить в монастырь только потому, что он в плавании. Мне нужно… нет, я хочу ходить в доки, скажем, дважды в неделю. Так мне ждать Вас?
Он снова засмеялся:
— Да, я приду, это будет Вам стоить недешево, но я согласен на натуральный обмен.
— И сколько же это будет стоить?
— Посмотрим, — хвастливо ответил Бонни.
Весь последующий месяц Джеймс Бонни регулярно появлялся у ее двери, всегда безупречно одетый, чтобы сопровождать ее, куда она захочет. По мере того, как девушка узнавала его, ее все больше притягивала кривая усмешка этого мужчины, передергивание плечами и общее пренебрежение ко всему, чем дорожил Чарльзтаун. Он развлекал ее историями о тайной жизни самых высокопоставленных леди в графсве. Бонни спокойно выслушал ее рассказ о том, что Уильям Кормак поклялся выдать дочь замуж в течение года, если она сама не найдет никого подходящего. Его немного рассмешило, когда она попыталась описать, что значит в понимании ее отца “подходящий” жених.
Однажды, когда они возвращались к дому, Джеймс остановился и задумчиво взглянул на внушительные кирпичные колонны, а потом пристально в глаза Анны.
— И что еще хочет от меня прекрасная леди? Анна увлекла его в тень глицинии, чтобы их не заметили с веранды. Она нерешительно обняла его за шею, заглянув в его глаза, как бы спрашивая разрешения, чтобы опять не получить отпор.
— Джеймс, я хочу помочь тебе.
— Помочь мне, — усмехнулся он.
— Да. Ты мог бы стать самостоятельным торговцем и не брать милостыню у таких, как Хорнигольд, или на карманные расходы у проституток.
— И как я осуществлю эту великую мечту, а? Взяв милостыню у тебя?
— У меня достаточно для нас обоих, Джеймс. Пройдет время, и у тебя будет собственный корабль, Джеймс. Не чей-то, а твой!
— А что скажет Хорнигольд о том, что его женщина устраивает судьбу другого мужчины?
Анна уронила руки и испытующе посмотрела ему в глаза:
— Я принадлежу только себе, Джеймс. Я была такой, когда была с капитаном, и остаюсь такой, когда оставила его. Теперь я хочу быть с тобой.
— Почему?
— Вы задаете слишком много вопросов даме, сударь. Разве Вы меня не хотите?
Его руки осторожно легли ей на талию:
— Хочу. Но что должен сделать мужчина, чтобы овладеть тобой?
— Опять слишком много вопросов, парень, — сказала она и увлекла его глубже в заросли, попыталась обнять его и оставила наконец свою нерешительность, когда он поцеловал ее.
Анна порхала вокруг Джеймса Бонни, как яркая бабочка. Она во всем потворствовала ему, заботилась о нем, голодала из-за него, но они не были близки. Каждый раз, когда ими овладевало возбуждение и подводило их к желаемому завершению, он отстранялся и заявлял, что слишком-уважает ее, чтобы скомпрометировать. Анна не могла упрекнуть его, так была тронута его необыкновенной галантностью. Она ощущала, что за грубым поведением скрывается пытливый ум. Каждый раз, когда он смотрел на нее, ей казалось, что он знает ее лучше, чем она сама.
Анна предполагала, что Бен примет свою “отставку” со смехом. Но когда отец услышал о ее последнем приятеле, он почти втолкнул Анну в кабинет для вынесения сурового приговора.
— Дочь, твое время истекло, а так же иссякло мое терпение.
— Отец, ты дал мне год. Прошла еще только половина.
— Ты должна была найти подходящую кандидатуру, а вместо-этого средь бела дня разгуливаешь с кабацким сводником! Ты отпугиваешь любого приличного мужчину, который, возможно, захотел бы на тебе жениться.
— Па…
— Не перебивай меня, Анна! Я не хочу больше тебя слушать! Я надеялся, что ты возьмешься за-ум и найдешь мужа, достойного твоего положения. Но уже ясно, что ты не смотришь на благородных молодых людей, а только на корявых ублюдков и сутенеров. Я больше не буду ждать! Тебе уже больше пятнадцати лет, ты почти женщина, и к тому же еще — полудьявол. Я не хочу разделять твой позор, и мама тоже. Ты убьешь ее своим бесстыдством. Я отдал тебе все самое лучшее, а ты швырнула все это мне в лицо! Как распутница! — Он ударил кулаком по столу, а затем провел трясущейся рукой по волосам. — Итак, с этим покончено. Джордж Прингл пришел ко мне и предложил своего сына тебе в мужья. Это не совсем подходящая партия, но из-за твоего распутства и это — удача. Подумай об этом, девочка. Он рассудительный здоровый парень с хорошим именем и скоро вступит во владение большим имением.
Анна чувствовала, что приходит в ярость, она не могла говорить.
Отец не обращал внимания на ее негодование.
— Все решено! Не хочу ничего слушать! Это — замечательная партия, ничего лучшего ты не найдешь! Я и мама согласны. — Он отвернулся от нее.
— О, значит все решено, не так ли? — Анна собрала все свое самообладание, чтобы выйти из комнаты с высоко поднятой головой, и тихо закрыла-за собой дверь.
Она покинула дом и побежала к Джеймсу. Девушка снимала для него комнату в доках. Анна ворвалась к нему. Он с тревогой уставился на нее, держа в руке бокал с ромом. Девушка выхватила у него бутылку и сделала большой глоток, после чего сморщилась. Ей все равно было холодно.
— Мой отец нарушил свое слово!
Джеймс напрягся и взглянул на дверь. Анна швырнула бокал на пол.
— Нет, дурак! Он говорил, что дает мне год! Год, чтобы я нашла “подходящего” жениха. Черт побери этого “подходящего”! А теперь он сватает мне какого-то идиота, которому нужна жена и нянька. — Она мерила комнату шагами, потом остановилась, глаза ее засияли:
— Но я нашла себе мужа, подходящего или нет, не знаю! Джеймс, мы должны бежать!
— Куда? — у него перехватило дыхание.
— В Бас! — закричала она, схватила его за руки и закружилась с ним по комнате. — Мы должны пожениться еще до того, как он сможет остановить нас. Если ты согласен, мы можем быть счастливы, Джеймс! Если нет, то через пару недель я буду на почтовом корабле, а ты в постели какой-нибудь проститутки. Ты хочешь этого?
— Может, немного подумать, Анна?
— Нет времени думать, Джеймс! Ты только скажи! Я возьму в приданое некоторые драгоценности матери, а к тому времени, как нас найдут, мы будем уже официально женаты. Ну как? — Она страстно схватила его, волосы ее разметались по плечам, — о, Джеймс, если в жизни отсутствует риск, значит, она ничего не стоит. Неужели я безразлична тебе?
И она приникла к его губам.

***

Старый проповедник из Баса был разбужен сильными ударами в дверь. В свете лампы он увидел молодую пару. Жених и невеста выглядели несколько нелепо: на них была дорогая изысканная одежда и перепачканная обувь. Их усталый вид говорил о том, что они проделали долгий и нелегкий путь. Звон монет и их торопливые увещевания сделали свое дело — священник согласился их обвенчать… и Анна вышла замуж за Джеймса Бонни.
Свою первую брачную ночь они провели в гостинице за Басом. Наспех расположившись в своем небольшом номере, они почти с неохотой посмотрели друг на друга. Казалось, страсть улетучилась, как только они стали мужем и женой. Больше всего на свете сейчас Анна хотела спать и желательно одна. Но Бонни решил играть роль страстного жениха. Только что произнесенные притворные обеты, казалось, еще больше разожгли его высокомерие.
Он подождал, пока они останутся одни, и к изумлению Анны стал надвигаться на нее, как чванливый бык. Он привлек ее к себе и положил обе руки ей на грудь с усмешкой удовлетворенного собственника.
— Итак, ты — жена Джеймса Бонни, эсквайра. Могла бы выбрать что-нибудь получше.
Анна улыбнулась ему, довольная тем, что он обратил на нее внимание, но в то же время осторожно, и похуже тоже. Но все произошло так, а не иначе.
Джеймс поцеловал девушку крепко и настойчиво, обхватив ее губы своим влажным ртом. Но она не почувствовала ничего, кроме усталости. “Теперь язык”, — подумала она, но, увидев жестокую, почти звериную улыбку на его губах, вздрогнула и попыталась заглянуть ему в глаза.
— Не строй из себя святую невинность, Анна. Ты купила меня. Я теперь твой, хочешь ты этого или нет. И я хочу узнать, к какой породе лошадей я принадлежу, чтобы скакать по жизни галопом. Он схватил ее, и Анна удивилась, откуда у него столько сил, она не сопротивлялась. И не успела она решить, принять его или отвергнуть, как он был уже на ней, разорвал платье, грубо залез руками под юбки, содрал с нее белье, как будто она долго его отвергала. От такого обращения у нее пропало последнее желание. Она старалась оттолкнуть его от себя, но он коленом раздвинул ей ноги. Девушка вцепилась в его волосы.
— Убирайся, дурак! — выпалила она со злостью. Грудь ее вздымалась. Он жестоко мял и царапал ее. — Мы оба получим наслаждение, если ты позволишь мне…
Но он лишь зажмурился и сжал девушку еще сильнее. Анна недоумевала, кого он насилует? Явно не ее, так как ни разу не посмотрел ей в лицо. Приглушенно зарычав, он оборвал ее:
— Нет! Ты все сделала по-своему, а это будет по-моему! Ты теперь — моя жена! И я заставлю тебя почувствовать это!
В своей злобной страсти он был сильнее ее, и хотя она пыталась сбросить его, он раздвинул ей бедра и проник в нее. Анна тут же успокоилась, так как знала, что дальнейшая борьба бесполезна, это только еще больше разъярит его. Она лежала безмолвная и пассивная, ни единой клеточкой ему не повинуясь. Джеймс, казалось, не замечал ее безучастности, он выгнул спину, хрипло выругался и опустошенный упал на нее.
Когда Анна поняла, что он закончил свое дело и сила его хватки постепенно ослабевает, она резко стряхнула его с себя. Девушка чувствовала себя униженной, проеденной насквозь заразной инфекцией.
Бонни улыбнулся, и Анна почувствовала гордость в его голосе, когда он заботливо спросил:
— Я сделал тебе больно?
Несмотря на отвращение, Анна рассмеялась:
— Больно? Этой тряпкой? Я даже не почувствовала его, а ты уже кончил. — Но она видела, как он сдвигает брови, и испугалась новой атаки. Она сменила тактику, — почему ты это сделал, Джеймс, я бы сама охотно пришла к тебе.
Он закрыл лицо рукой и плотно сжал губы. Анна ждала, но он ничего не ответил. Ее нежная кожа в паху горела от его грубого вторжения. Но она подавила в себе возмущение и погладила его руку, понимая, что ему нужна ее уступчивость. Девушка недоумевала, чего он так боится, почему ведет себя так вызывающе.
— Ты теперь моя жена. Я могу делать с тобой все, что мне захочется.
Анна едва сдержалась:
— И это все, чего ты ждешь от жены?
— Да, многим это нравится.
Она пожала плечами, показывая ему свое призрение:
— Ты выбрал себе не ту женщину, парень!
— Я не выбирал Вас, мадам. Ты выбрала меня. И, к тому же, для тебя это — выгодная сделка. Ты воспользовалась мной, а я тобой. — Он нахмурился, — что же, теперь у прекрасной леди есть своя верховая лошадь. И загородная прогулка в придачу.
— О? — Она тряхнула волосами и попыталась встать с кровати.
Джеймс ухмыльнулся и опять схватил ее. Но Анна рывком ожесточенно сбросила его руки. Он подмял ее под себя, схватил за волосы и прижал ее голову к кровати. Девушка не могла пошевельнуться. Он тихо произнес масляным голосом:
— А если ты решила обзавестись семьей и стать женщиной, а не мужланкой, то тебе это должно нравиться.
Девушка зло рассмеялась. Бонни свирепо на нее посмотрел:
— Я буду мужем и хозяином.
Он опять набросился на нее, и она поняла, что на этот раз должна смириться, чтобы приручить его и что пока она не может выгнать его. Анна заставила себя расслабиться и решила ждать подходящего момента, чтобы расстаться со своим мужем.
Мистер и миссис Джеймс Бонни возвращались домой по суше, они не торопились испытать на себе гнев Кормака. После двухнедельного отсутствия Анна стояла перед домом на Бейстрит с обручальным кольцом на пальце и без особого чувства радости в сердце.
Окна были задрапированы черным крепом. Анна постучала. Джеймс остался, в карете, он не хотел заходить в дом, пока не удостоверится, что его примут. Девушка удивилась, что дверь открыла Фулборн. Женщина ничего не сказала, только обняла свою воспитанницу за плечи и провела в дом. Анна напряглась, поняв, что случилось что-то непоправимое.
— Фалли, почему закрыты ставни? Фулборн покачала головой:
— Твоя мать умерла, деточка. Вчера похоронили. Отец в Белфилде оплакивает ее, он сходит с ума от горя.
— Мама… умерла? Как? — лицо Анны окаменело, руки задрожали и закрыли рот, как будто хотели задержать слова.
— У нее был выкидыш. На этот раз доктор не смог ее спасти.
У Анны закружилась голова, мысли путались:
— Ребенок? Я даже не знала, что она беременна!
Фулборн ответила с болью в голосе:
— Да, девочка, я знаю. Никто не знал, кроме ее прислуги и твоего отца. Она слегла после того, как ты пропала, и мы узнали… Она не могла бороться…
— О, Боже мой, Фалли! О, мама! — Она приникла к Фулборн, от боли сводило судорогой живот, к горлу подступил комок, но она сдержала рыдания. — А отец? Он знает, что я вышла замуж?
Лицо Фулборн сложилось в гримасу, затем расправилось:
— Да, девочка. Новость о том, что дочь Кормака вышла замуж за… такого человека, как Джеймс Бонни, распространилась быстро.
Обессилев, девушка рухнула на стул. Мама умерла. Ребенок… еще один ребенок… тоже умер. Она понимала, как мало видела маму в последние месяцы.
Мысли беспорядочно роились в ее голове. Анна не знала, изменится ли что-нибудь в доме, если ее в нем не будет. Но отец, наверное, сходит с ума от горя. А потом она вспомнила о Джеймсе и вскочила:
— Я должна ехать к отцу, Фалли, в Белфилд.
— Он не примет тебя, девочка.
Анна не обращала внимания на ее слова. В мыслях она была уже с отцом.
— Не примет меня? Конечно, примет! Я ему нужна.
— Нет, девочка. Он… он считает, что это ты убила свою мать.
Анна была в шоке.
— Я? Я убила маму?
— Да, своим бегством. Это бредовая мысль, — его сердце разбито, но он непреклонен и говорит, что прикажет арестовать тебя, как только увидит. Лучше тебе не появляться пока…
Все в Анне кричало:
— Я поеду в Белфилд, Фалли. Замужем я или нет, но я его дочь, и он примет меня! Я нужна ему! Мы нужны друг другу, но ведь ты знаешь, что мама умирала уже несколько лет… Это тяжело, но отец должен начать новую жизнь. Мы оба должны.
Анна открыла дверь. Рука задержалась на задвижке. Она выглянула, карета ждала ее. Девушка понизила голос:
— Она страдала?
Фулборн опустила голову и отвела взгляд:
— Они пытались спасти ребенка. Доктор не смог вынуть его… всего сразу. Она умерла через два дня.
Анна застонала, слезы застилали глаза, все кружилось вокруг. Она вышла и тихо прикрыла за собой черную дверь.

***

Дом в Белфилде был закрыт и безмолвен, как будто там уже несколько лет никто не жил. Анна постучала, но дверь никто не открыл. Она позвала, но никто не ответил. Джеймс потянул ее за руку и предложил уйти, а потом послать письмо, но Анна вырвала руку.
— Папа, это Анна! Я знаю, что ты здесь! Открой дверь!
В ответ — мертвая тишина. Затем она услышала приглушенный слабый крик отца:
— Вон из моего дома! Прочь с глаз моих!
Анна подумала, что он, должно быть, пьян. Девушка бросила взгляд туда, где жили рабы, но не увидела никаких признаков жизни.
— Папа, ты должен впустить меня. Мне тоже очень тяжело!
— Неплохо сказано для убийцы! И воровки! Ты украла мамины драгоценности, ты разбила ее сердце. Я предупреждал тебя! Ты убила ее, и я не хочу больше видеть тебя! Иди к черту! И ты, и твой сводник!
— Папа! Открой дверь и выслушай меня! Я расторгну этот брак, если нужно! — Она заколотила в дверь, потом прислушалась. Было слышно только эхо. Вдруг из окна наверху раздался выстрел, к ее ногам посыпались щепки от деревянного портика.
Джеймс выругался и отскочил назад, спрятавшись под лестницу. Анна бросила на него презрительный взгляд. В ней разгорался гнев.
— Папа, ты не убьешь меня! Я знаю! Я не уйду, пока ты не откроешь мне! — Она опять заколотила руками в дверь.
Следующая пуля пролетела на опасном расстоянии от уха Джеймса. Он закричал на Анну и в испуге спрятался за дерево.
В верхнем окне появилось лицо Кормака. Он был похож на сумасшедшего — волосы растрепаны, глаза красные, взгляд бессмысленный. Он пронзительно закричал:
— Тебя и этого щенка уже ищет полиция!
Она слушала отца и бесцельно ходила перед домом.
— Твоя мать умерла бы, но не пустила бы этого ублюдка в дом. Я застрелюсь, прежде чем дам хоть фартинг проститутке и ее сутенеру. Тебя ждет виселица в Уайт-Поинте, но я этого не увижу. — Он захлопнул ставни, и Анна услышала, как щелкнул затвор. Из горла вырвался стон, она замотала головой, не веря в происходящее.
Анна услышала, как за ее спиной хрустнула ветка, и увидела прямо у своего плеча Чарли Фофезерса. Она почти выкрикнула его имя, но он приложил палец к губам, заставляя ее молчать. Анна последовала за ним. Джеймс плелся сзади. У Чарли было две хижины: одна — у реки, другая — в лесу. Спотыкаясь, девушка ступала по тропинке, онемев от ужаса, пробираясь сквозь колючие заросли жимолости, поглядывая назад, чтобы удостовериться, что Джеймс еще держится. Уже смеркалось, когда они дошли до домика Чарли.
— Это правда, — сказал Чарли, — мистер Кормак подписал ордер. Солдаты поймают вас и посадят в тюрьму. Он говорит — за убийство и кражу.
Джеймс прервал его и презрительно произнес:
— Меня они никогда не поймают. Я затеряюсь в толпе и уеду на острова, пока они не забудут, как меня зовут.
Чарли молча смотрел на него серыми глазами. Анна почувствовала, как ее захлестывает волна презрения. Она схватила его за воротник, но отпустила. Но ей хотелось тряхнуть его как следует.
— Заткнись, — сказала она. — Ты женился на мне и быстренько уложил в постель. Теперь не дергайся, иначе я скажу, что ты похитил меня, и они сдерут с тебя шкуру. — Она отвернулась от него — Чарли, мы можем идти на север?
— Да. Но у Кормака друзья во всех портах. Сейчас он не остановится ни перед чем и притащит вас домой в цепях.
Анна села на пол. Где же выход? Наконец, на ее губах появилась тень улыбки Кон Кэсби старый друг отца, и она надеялась, что и ее тоже. Девушка послала Чарли за ним в доки.
Той же ночью Кэсби пришел в хижину и предложил молодоженам отплыть на его шлюпе на остров Нью-Провиденс. Путь был свободен.
Бонни, вызывая у Анны отвращение, брюзжал;
— Нью-Провиденс! Это же собачья конура! Там никто не живет, кроме пиратов и преступников!
— Может, ты предпочтешь встретиться с солдатами короля? — спокойно спросила Анна.
Кон Кэсби натянуто улыбнулся и, прищурив глаза, повернулся к девушке:
— На Нью-Провиденс ты не найдешь солдат, девочка. А у твоего отца будет время, чтобы успокоиться и изъять ордер. Но, помните, это — приют отщепенцев! — Он пристально посмотрел на нее, более откровенно, чем за столом в доме отца, когда она была еще девочкой. Вдруг Анна поняла, что сейчас у нее нет выхода. Она упрямо сжала зубы и почувствовала, как будто какое-то безжалостное существо у нее внутри разжимает кулак и просовывает онемевшие пальцы в ее руки и ноги, разминая их.
— Что скажешь, девочка? Ты не боишься? — тихо спросил Кэсби, взглянув на Бонни, а потом опять на Анну.
Анна устала, она чувствовала себя постаревшей.
— Когда мы отправляемся?
Пират усмехнулся, его глаза светились в сумраке ночи:
— В полночь.
— Мы будем!
Когда взошла полная луна, Анна и Джеймс отправились в путь по давно знакомым тропинкам вдоль реки Купер. У Чарли Фофезерса было готово маленькое каноэ. Они молча плыли по темной воде, оставляя позади Чарльзтаун, его дома, плантации Гуз-Крик, бастионы — все, что Анна когда-то знала. Они плыли к волнорезу, где их ждал шлюп Кэсби. Как только Анна и Бонни ступили на борт, якорь был поднят, и судно взяло курс на Нью-Провиденс.
Часть 3
Остров Нью-Провиденс, 1716
“Я наблюдал, как в море и мужчины, и женщины дают волю инстинкту флирта, потому что вода “смывает” чувство ответственности, и те, что на суше своей стойкостью и непоколебимостью напоминают дуб, в море ведут себя как плавающие водоросли”.
Рабиндранат Тагор (Письма к другу)
У Адама должна быть Ева, чтобы было кого обвинять в своих ошибках и промахах.
(Старая итальянская пословица.)
В море Анна чувствовала себя, как младенец в чреве матери. Она наблюдала, как темнота проглатывает побережье и Чарльзтаун. Как только шлюп Кэсби оказался в открытом море, все запахи суши — спелых фруктов, болот, тухлой рыбы, просмоленного дерева, зеленых карликовых пальм — исчезли, и их сменил свежий резкий привкус соли и морских брызг. Истинный запах зелени, свежести, морской пены, запах, который можно почувствовать только в открытом море, пришел на смену теплым ароматам суши. Анне было весело оттого, что она сбежала от рыскающих огней города. Она успокоилась, подняла лицо к небу. Теперь ее занимали только миллионы сияющих звезд.
В ее изгнании море было главным и, по сути, единственным утешением. Она ушла с несколькими платьями из всего своего богатого гардероба, немногочисленными предметами туалета и кое-какими драгоценностями матери. Не было больше Анны Кормак, госпожи Кормак, первой красавицы Чарльзтауна, дочери Белфилда. Была только Анна Бонни, лишённая наследства и семьи. И все же она чувствовала не столько раскаяние, сколько облегчение и освобождение. Конечно, было бы неплохо иметь и состояние, и свободу, но если уж стоит выбор, то она предпочитает свободу. По крайней мере, сейчас. Кроме того, сердцем она чувствовала, что вызовет сострадание отца, если, когда будет готова к этому, возвратится домой одна, но только не под руку с Джеймсом Бонни. А сейчас она поплывет по течению, куда бы оно не вынесло.
Как только Атлантический океан стал постепенно переходить в Карибское море, Анна заметила, что вода поменяла цвет — с темно-голубого на свинцовый. У берега островов Флориды она видела полупрозрачные подводные течения цвета нефрита, открывающие взору все прелести подводного глубинного мира: необыкновенную белизну перемещающихся песчаных барханов, великолепие тысяч водорослей, и вдруг, как вспышка, — брюхо барракуды. Очертания песчаных отмелей, мимо которых они проплывали, были изрезаны множеством бухточек и ущелий, небольших заливов и якорных стоянок, запруд и укрытий от бури. Некоторые из них — с плавно спускающимися гостеприимными пляжами, другие — с выступающими рифами, подстерегающими прямо у поверхности, кишащие стаями ядовитых морских “разбойников”. Шлюп Кэсби “Акула” был похож на гладкую красивую птицу над волнами. Идеальное пиратское судно, — оно имело бушприт почти во всю длину корпуса. Вонзающийся в воду, он держал все паруса и делал шлюп быстрее, чем любая шхуна или бригантина. При хорошем ветре он мог выдержать квадратный марсель и развить скорость до одиннадцати узлов. Не такой уж маленький для боя, он имел семь футов под килем, на нем размещалась команда из шестидесяти человек и четырнадцать пушек. Он мог свободно входить и выходить из каналов, где военные корабли шли ко дну.
Команда Кэсби представляла собой разношерстный сброд, который Анна обычно видела в доках, но все они, как ей показалось, восхищались своим капитаном и друг другом. Их дружелюбие было настолько сильным, что Анна, незаметно для себя, точно как в детстве, оказалась втянутой в их сплетни и россказни, в которых они проводили свободные часы. Удивительно, но матросы не приставали к ней со своими ухаживаниями, а наоборот, казалось, уважали ее как замужнюю даму и относились к ней с грубоватой галантностью.
К самому Бонни они не испытывали такого уважения. Большинство пиратов обращались с ним, как с сильной, но больной собакой, и Анна не могла игнорировать то пренебрежение, которое читалось в их взглядах, обращенных к ее мужу. В конце концов, она спросила Кэсби, почему команда так настроена против Джеймса.
— У него плохая репутация, Энн. И если бы ты спросила меня до того, как выйти за него замуж, я бы тебе этого не посоветовал. Но ты не спросила.
— А что за репутация? Он же почти ничто по сравнению с Вашими талантами.
Кэсби на секунду нахмурился, но затем его брови раздвинулись:
— Я прощаю твои слова, потому что ты ничего не знаешь. Но никогда больше не сравнивай Кона Кэсби с таким отпетым негодяем, как Бонни, по крайней мере, на моем корабле. И на каком бы судне ты ни плавала, даже на своем собственном.
Анна сильно огорчилась из-за своей грубой ошибки. Она смягчила тон, и выглядела кающейся супругой:
— Умоляю, скажи мне, в чем его преступление?
— Он — молокосос, всюду сующий свое рыло. Всем в доках известно, что он обжуливает и Братство, и купцов. И никому нет от него пользы.
— Почему же тогда капитан Хорнигольд имеет с ним дело?
— Бен Хорнигольд имеет слабость ко всякому мусору в доках, будь то мужчина или женщина. К тому же, он в долгу у Тильды Рэдхоуз. — Он хитро посмотрел на Анну.
— Почему же Вы тогда нам помогаете? Почему не отдали нас на расправу гвардейцам?
Кэсби усмехнулся:
— Не ради тебя, девочка, хотя ты и лакомый кусочек, и была такой, видно, как только перестала сосать соску, — ради Бена Хорнигольда.
— Бена? — на какое-то мгновение девушка не поверила старому пирату.
— Да, он сказал, что тебя стоит разок спасти. Поэтому я и вырвал тебя из лап закона, — ради него. Но, если ты собираешься мутить воду у меня на судне, среди моей команды, я выброшу тебя на пустынной отмели, как лишний груз. Я не потерплю перебранки на полубаке и проституции на борту.
Анна взглянула поверх воды и слегка улыбнулась:
— Я не причиню Вам беспокойства, капитан. Я — в море, и это для меня уже большое облегчение.
Кэсби от души рассмеялся. Он смотрел на кружащих над ними чаек:
— Да… у тебя воровская болезнь. Я заметил это еще за столом в доме твоего отца.
— Но что это такое?
— Страх перед спокойной жизнью. Пираты погибают от нее чаще, чем от пуль. Я знаю, что сам от нее умру.

***

Рассказывают, что однажды несколько пиратов оказались у сводчатых ворот рая. Святой Петр страстно желал избавиться от непрошеных гостей, которые прибыли явно не по назначению. И он прибегнул к уловке, достойной самих Братьев. “Парус!” — крикнул он, указывая за ворота рая. “Где?” — тут же отозвались пираты, вытягивая шеи. “С подветренной стороны порта!” — ответил Святой Петр. “На абордаж!” — закричали пираты и поспешно выбежали за ворота рая, которые тут же надежно захлопнулись за ними.
Анна слушала эту и другие истории матросов команды Кэсби и чувствовала себя членом их особой семьи, осознавая то прочное братство, которое куется в море среди мужчин. Она часто сбегала от Бонни и искала укромные места, чтобы посмотреть на воду или понаблюдать за работой матросов. Вечером она неохотно покидала полубак и шла в каюту к мужу, думая, что могла бы послушать что-нибудь еще из их грубых и неприличных историй.
Бонни же желал ее все сильнее. Он чувствовал, что приручил ее и мог позволить себе быть нежным. Анна находила его объятия вполне сносными, но не получала такого удовольствия, которое испытала с Хорнигольдом. Она допускала, что у ее мужа довольно приятное лицо. Из-за белокурых локонов он был больше похож на падшего ангела, чем на мужчину. Когда Анна дразнила Джеймса, указывая на его сходство с крылатыми созданиями, которых она видела на картинках, он говорил, что ангелы стоят над мужчинами, так же как Бог над ангелами, мужчины над женщинами, а женщины над детьми и собаками. Таким образом, его нельзя путать с ангелом. Джеймс Бонни верил в существующий порядок вещей.
В этом плавании в Вест-Индию Анна узнала кое-что о море. Однажды утром у острова матросы поймали огромную серую акулу и вытащили ее на палубу. Акула была более двенадцати футов длиной, с бьющимся хвостом, могучей плоской головой и двумя стеклянными белыми глазами по бокам сплющенной морды. Анна рискнула подойти поближе, когда мужчины добивали животное дубинками, затем снимали шкуру от хвоста до жабр. Потом они высушили ее, получилась кожа, а печень использовали как мазь для лечения мозолей на руках и ногах и для клизм, когда нужно было очистить кишечник.
Девушка знала, что коралловые рифы — самые опасные участки моря в этом полушарии. Корабли, сбитые штормом с курса, чувствовали себя в относительной безопасности, считая, что находятся в глубоких водах. Киль не касался дна, суда беспрепятственно скользили по голубой глади воды. Люди думали, что уже спасены, беспокоясь только за снасти, как вдруг, сквозь порывы ветра слышали сигнал тревоги, какой-то странный ритмичный рокот. Это напоминало бурун, но его не могло быть в открытом море. Потом наблюдатель видел невозможное: взрыв неистовой силы впереди. Но было уже поздно. Люди посылали проклятия и молились, сворачивали паруса и снасти, но чаще всего корабль разбивался вдребезги о рифы и тонул в считанные секунды.
Плотник рассказывал о таком крушении корабля на рифах три года назад. Уцелело двадцать семь человек. Они дрейфовали тридцать миль по морю на обломках корабля, прежде чем их выбросило на берег. Двадцать один из них умер от жажды, палящих лучей солнца, непогоды, четверо покончили жизнь самоубийством, сведенные с ума назойливой мошкарой и страхом быть съеденными акулами. Двое остались живы.
— Да, — предупредительно заметил плотник, — спокойствие в этом море обманчиво. Здесь можно умереть быстрее, чем в Атлантике — матери всех смертей и жизни.
Поэтому команда была готова к любому исходу. Когда пираты не выполняли работы по судну, они практиковались со всевозможным оружием на верхней и нижней палубах. Анна слышала выстрелы пистолета по несколько часов в день. Матросы один за другим стреляли по случайным мишеням в море. Они подкрадывались друг к другу с гарротом, тонким проводом с двумя деревянными рукоятками, и изображали перерезанное горло и шумную смерть.
Кинжалы сверкали на солнце и скрещивались, но ранения случались крайне редко. У каждого пирата имелся свой пистолет, который они сами чистили и кинжал, который носили на кожаной ленте перекинутой через грудь, и каждый гордился своей силой и умением пользоваться оружием.
Анна испытывала наслаждение оттого что могла открыто носить свой кинжал и лучше всех из команды обращалась со всеми видами оружия. Уроки фехтования оказались для нее полезными, но мужчины не решались вызывать на дуэль, даже понарошку, женщину, которая так открыто носила свое оружие.
Пираты гордились своими победами, но рассказывали и о поражениях.
Однажды боцман вспомнил жестокий бой с высокой бригантиной. Они захватили судно, а в трюмах ничего не оказалось, кроме уголовников из Нью-Гейта, а это бесполезный груз, так как команда была уже полностью укомплектована. От досады и злости они посадили корабль на мель у Ямайки и отпустили всех осужденных, чтобы голова болела у губернатора, а не у них.
После добычи, чревоугодие было самой распространенной темой разговоров команды. Они ели только два раза в день — поздно утром и после пяти вечера. Обедающие вместе моряки относились друг к другу как братья, знали особенности вкусов друг друга и делили всю провизию поровну. Огонь для приготовления пищи разводили в ящике с низкими краями и закрепляли в песке у основания мачты. Следили за ним почти с религиозным пристрастием, так как пожара на корабле боялись больше, чем гвардейцев. Мясо, свежее или соленое, тушилось в большом чугунном котелке, а потом раскладывалось в миски, или елось прямо руками. Каждый ел сколько хотел, пока запасов было много. Но когда они иссякали, все уменьшали свои порции без жалоб. Пресная вода хранилась в бочках на нижних палубах и использовалась только для питья и приготовления пищи. Обычно они утоляли жажду пивом. Когда пива оставалось мало, в него добавляли воду, и назывался этот напиток “месть животу” или “пивной бульон”.
Любимым блюдом Анны на корабле был салат из сердцевины пальмового дерева, масла, чеснока, яиц и всевозможных сортов оставшейся соленой рыбы. Почти все моряки любили черепашье мясо. Зеленые черепахи были главным блюдом на всех судах Карибского моря. Их было много, они легко ловились, были очень сытными и хорошо хранились. Для ловли черепах использовали рыбешек-паразитов привязанных к длинной веревке. Они уплывали в открытое море, где сами прикреплялись к черепахе, а потом моряки затягивали их на борт. Дизентерия, которую моряки прозвали “течь”, была вечной проблемой, особенно для тех, кто был захвачен у англичан и чьи желудки не привыкли к свежим фруктам. Анна заметила, что пираты были на удивление стеснительны. Они закреплялись на носу судна, чтобы их не было видно с палуб или в изолированных частях шлюпа, перекидывались через борт держась исключительно за счет своих мускулов, и свешивали определенное место над водой. Брызги соленой воды начисто вымывали, а солнце сушило их нижние части тела Обычно, через несколько дней солнце, соль и пот делали свое дело, и их тела становились цвета махагон. А у тех бедолаг, которые страдали от “течи”, загорали те места, которые недоступны для глаз, но не для всевидящего солнца.
Анна, конечно, использовала свои тесные душные апартаменты и часто завидовала морякам — свежему воздуху и тому, как естественно они относились к такого рода вещам. Она часто подкалывала свои юбки, чтобы не зацепиться за сети и не замочить их трюмной водой, но не решалась сменить их на бриджи и блузку, помня предостережение Кэсби насчет “проституции”. К тому же Бонни испытывал все больше отвращения к ее поведению. Он часто отчитывал ее за то, что она без дела слоняется среди матросов. Вначале девушка старалась объяснить, что они ей интересны, что это — вынужденное развлечение в скучном путешествии. Но потом, видя, что он ей все же не доверяет, сказала, чтобы он оставил ее в покое, и что она будет разговаривать с кем захочет, а приказывать ей может только капитан. Джеймс сознавал, что не может ударить ее, не вызвав на себя гнев и враждебность команды, и замкнулся в угрюмом молчании. Анна проводила все больше времени, усевшись на сырой бочке в углу полубака, посмеиваясь над историями, которые рассказывали матросы для ее удовольствия.

***

После короткого десятидневного путешествия “Акула” прибыла в гавань Нью-Провиденса. Анне он показался истинным прибежищем пиратов. Это был лесистый остров, размерами двадцать восемь на одиннадцать миль, с колодцами пресной воды, фруктами, рыбой, черепахами, голубями, дикими кабанами и крупным рогатым скотом. Так как им обладали и французы, и испанцы, он стал столицей контрабандистов всего южного полушария. Отсюда все награбленное переправлялось для продажи в Каролину.
На первый взгляд Нью-Провиденс казался раем. Из гавани Анна увидела белые пляжи, зеленую воду, высокие коралловые рифы, качающиеся на ветру пальмы, голубое безоблачное небо. Все это воодушевило ее. Она слышала, что Нью-Провиденс был свободен от всех условностей общества, и во сне пират мечтал не о небесах, а о том, чтобы еще раз оказаться на этом острове.
Когда она приложила к глазам подзорную трубу, протянутую ей Кэсби, берег словно ожил и стал похож на разрастающийся гниющий фурункул. Он был заполнен пьяными, нищими, калеками, сводниками, проститутками, высматривающими клиентов. Голубая вода набегала на песок и уносила с собой деревянные обломки, гнилые фрукты и дохлую рыбу. В бухте находились суда всех видов. Некоторые аккуратные, ухоженные, другие — запущенные, полуразвалившиеся, разграбленные. Все говорило о том, что они побывали в переделке.
— И весь этот позор называется пиратским флотом? — Анна скорчила недовольную гримасу.
Кэсби пожал плечами:
— Они не тратят время на внешний вид. Если одно судно выходит из строя, они захватывают другое. Ну что, ты передумала?
— Нет. Все-таки это лучше, чем тюрьма в Чарльзтауне, — девушка изо всех сил постаралась усмехнуться.
Главную лодку спустили на воду и Анна, Джеймс и Кэсби поплыли к берегу. На захламленном берегу собралась толпа.
Джеймс вспотел в своем бархатном костюме. Бледный, он осторожно с опаской оглядывал город. Анна сидела в лодке на возвышении и казалась спокойной. Ее медные волосы были уложены и напоминали волшебный свет маяка. На ней было платье изумрудного цвета с лифом настолько низким, что это было слишком откровенно даже для Чарльзтауна. Кэсби оценивающе взглянул на нее:
— Ты хочешь стать королевой и этого Богом проклятого острова?
Она натянуто улыбнулась:
— По крайней мере, постараюсь, — но в желудке у нее заныло, и ей вдруг ужасно захотелось вернуться на “Акулу” и уплыть отсюда далеко-далеко.
Лодка приближалась к берегу, Анна могла уже рассмотреть ветхие жилища, которыми он был усеян и косогоры. Их встретил тяжелый запах рома, пота, отбросов, и девушка сморщила нос от отвращения.
— Возьми пистолет, девочка.
— Он всегда при мне. — Она пригладила складки платья.
— Хорошо. Эти ребята не такие безобидные, какими кажутся на первый взгляд. Покажи, что ты их боишься, и они набросятся на тебя, как голодные собаки.
Теперь они были совсем близко к докам, заполненным бочонками с ромом, тюками шелка, мешками со специями и всем, что Бог послал.
Испанские гравюры, серебряные чаши и золотые монеты были беспорядочно разбросаны среди награбленного добра. Все это охранялось лишь парой подвыпивших пиратов, один неустойчивой походкой направился к гавани. Невдалеке, явно уже очень долго, плавало тело. Крабы сражались за место на голове. Бонни что-то сердито промычал и прикрыл нос тыльной стороной ладони.
Девушка только усилием свойственной ей абсолютной воли могла побороть себя, чтобы не выказать сомнения. Она заставила себя не смотреть на это и старалась сконцентрировать внимание на красоте неба и моря. Они причалили. Кэсби помог ей перебраться через бортик. Анна почувствовала, как он сжал ей руку, как бы ободряя.
К этому времени новость о ее прибытии распространилась повсюду, и жители пиратской республики потихоньку спускались к воде, чтобы посмотреть на только что прибывшую цыпочку. Торопились матросы в широких хлопчатобумажных брюках. Одинокий моряк ковылял на деревянной ноге об руку с гигантским черным рабом. Те, кто хотел рассмотреть получше, протискивались вперед, шлепками раскидывая неуклюжих детей и толкая ногами лающих собак. Как только Анна ступила на берег, толпа смолкла. Девушка не улыбалась и не хмурилась, но держалась уверенно, гордо, с высоко поднятой головой, смело поворачиваясь спиной к тем, кто уставился на нее. Ее достоинство и красота на какое-то время парализовало толпу. Затем какой-то маленький человечек в лохмотьях, без гамашей выдвинулся вперед. На нем были обуты туфли с пряжками, вернее то, что от них осталось, треуголка, крохотное пенсне. Он приблизился к Анне и изобразил что-то похожее на поклон:
— Майор Томас Уолкер к Вашим услугам, мэм. Добро пожаловать на Нью-Провиденс.
Пират, стоящий сзади толкнул майора ногой, отчего тот свалился в воду. Он плескался, глотая воздух, в то время как его шляпу и парик уносил прибой, а лысая голова подскакивала в грязной пене, как поплавок.
Толпа извергала шквал ликования, кто-то палил из пистолета в воздух.
Кэсби взял Анну под руку и прошептал:
— Пойдем, девочка, иначе они раздавят нас, как муравьев.
Толпа отделилась от них, но неотступно следовала за ними с гиканьем и криками. Некоторые старались привлечь внимание Анны глупыми ужимками и свистом. Какая-то старая карга повисла на ее юбке, безумно кудахтая. В конце концов, Анна отшвырнула ее, и толпа заржала еще громче. Они свернули на узкую улицу, на которой располагались таверны и публичные дома. В одном из верхних окон шлюха с голой грудью приостановила свой сладострастный труд и застыла над невидимым клиентом с открытым ртом, увидев рыжие волосы и прекрасное платье Анны. Толпа плясала вокруг них, наконец, они подошли к переулку. На повороте стояли две бочки. На них лежала связка пистолетов и две грязные кружки с большими ручками. За бочонками притаилось красномордое животное в человечьем облике, с затуманенными от рома глазами. Одно его ухо было отрублено, и вместо него торчал отвратительный зарубцевавшийся огрызок. Мужчина направил пистолет в толпу и прорычал:
— Стоп! Никто не пройдет, пока не опрокинет со мной кружечку!
Кэсби наклонился к Анне и прошептал:
— Сделай глоток. Он берет пошлину со всех вновь прибывших.
Затем старый урод хитро посмотрел на Анну и, изрыгая винные пары, указал на нее:
— А эта красотка заплатит поцелуем!
Вся толпа разразилась гиканьем, в ожидании развлечений.
Зеленые глаза девушки зло сверкнули:
— Прочь с дороги! Я скорее поцелую ослиную задницу!
— Ого! — хихикнуло чудовище. Его глаза зловеще сверкнули, он опять протянул руку к пистолету:
— Целуй! Или умрешь, шлюха!
Кэсби выругался и потянулся за мушкетом, но в это время раздался выстрел. Сквозь клубы дыма пират увидел, что старик приложил руку к здоровому уху, а когда он отнял руку, ладонь его была в крови. Быстрый выстрел Анны превратил его ухо в месиво, наводящее ужас. Другая его рука так и застыла на полпути к пистолету.
Анна спокойно положила пистолет опять в складки платья и подняла глаза на истекающего кровью пирата. Тихим низким голосом она с притворным удивлением произнесла:
— Мой Бог! Это была голова? Я думала — это ручка ржавой кружки с ромом. — Она повернулась к толпе и подарила ей ослепительную улыбку.
Все ликовали. Об этой проделке сразу узнали повсюду, и мучители Анны стали се обожателями. Седеющий пожилой человек в капитанском мундире вышел вперед, поклонился и снял шляпу:
— Храбрый поступок, миледи! Это самое грандиозное зрелище из всех, которые я наблюдал в своих владениях.
Она задиристо и насмешливо посмотрела на Кэсби, и тот одобрительно кивнул.
Старик протянул руку, и Анна осторожно взяла ее.
— Я — капитан Генри Дженнингс — основатель и житель номер один в республике пиратов — Нью-Провиденсе.
Казалось, легенда, услышанная в детстве, пришла на помощь девушке:
— Капитан Дженнингс из испанского флота? Я слышала о Вас, сэр Хорнигольд говорил о Вас много хорошего. Слава о капитане Генри Дженнингсе разлетелась по всему свету!
Он еще раз галантно поклонился ей:
— Уверен, что я не более известен, чем Вы, миледи! Значит, Бен Хорнигольд — Ваш друг? А с кем я имею честь разговаривать?
Она широко улыбнулась:
— Анна Бонни, капитан, — девушка бросила взгляд на Джеймса, стоявшего сзади, — а это — мой муж, Джеймс Бонни. — Джеймс склонил перед капитаном кудрявую голову и бросил на жену сердитый взгляд, который она проигнорировала со свойственной ей жизнерадостностью. Дженнингс взял ее под руку и, повернувшись на каблуках, повел в город.
— Замечательно, замечательно! Хорнигольд, без сомнения, будет рад Вас видеть.
— Он здесь? — должно быть слишком заинтересованно спросила Анна.
Дженнингс расхохотался:
— Ах ты, проказник! Нет, мэм! Он взял своего нового помощника Тиша и отправился в плавание. Сомневаюсь, что мы увидим его флаг до сезона ветров.
— Ну, что ж, подождем!
— И подождем с шиком, в “Палате Лордов”. Анна натянуто улыбнулась:
— “Палата Лордов” в пиратской берлоге?
— Да, не сомневайтесь, даже у пиратов есть высшее общество… А Вы, миледи, должны вращаться только среди лучших!
Девушка улыбнулась и позволила проводить себя через толпу по извилистой улице в сопровождении Кэсби и Джеймса.
В то время, как Дженнингс бормотал что-то, указывая Анне на различные местные достопримечательности, она вспомнила, что Бен Хорнигольд рассказывал ей о старом пирате.
— Черт возьми! Человек был абсолютно честен до тех пор, пока в него не стали вколачивать королевские законы!
— Вы рассуждаете, как мой отец, — сказала она. — Он говорит, что закон — это не что иное, как безделушка для богатых, прямых наследников и кичливых воров “в законе”, которые воруют без пистолета, при помощи предписаний и урегулирований.
— И он чертовски прав. Дженнингс был добропорядочным хозяином торгового шлюпа и спас как-то раз испанское судно. И что Вы думаете, тысяча чертей, он себе нажил, кроме неприятностей!? Ну, так вот, он отправил золото в свой порт Ямайку, и эти жалкие сукины дети — порядочные государственные мужи — потребовали его золото именем Королевы! Когда же он отказался, они назвали его пиратом и заковали в цепи. Этого достаточно, чтобы хороший человек стал плохим, девочка! Поэтому Дженнингс с остатками своего золота, которое ему удалось выкрасть у правительственных собак, снялся с якоря и навсегда ушел к пиратам. “Лучше быть повешенным, как волк, чем, как овца”, — сказал он сам себе и водрузил Веселого Роджера над Нью-Провиденс, для всех, кто с ним согласен!
И сейчас она под этим самым флагом и идет с ним под руку, чтобы осмотреть “Палату Лордов”.
“Палата Лордов”, несмотря на громкое название была ни чем иным, как самой большой таверной на острове и местом, где собирались пираты, чтобы решить свои дела. Дженнингс оттолкнул пьяного, который примостился у входа, и ввел Анну в затхлую атмосферу кабака.
Внутри было темно. Окон не было, а высокие потолки делали помещение похожим на средневековую залу. На стенах висели пиратские щиты и флаги, а со стропил свисало множество керосиновых ламп. Над баром находилось зеркало в позолоченной оправе. Деревянные планки, служившие стойкой бара, отражались в зеркале, как алтарь с огромными золотыми чашами, захваченными из испанских церквей.
В середине стоял длинный тяжелый стол с грязными скамейками. Когда Анна вошла, на нее уставилось семь пар мужских глаз, некоторые мужчины встали, подталкиваемые каким-то давно забытым инстинктом. Дженнингс жестом указал на компанию, сидящую за неубранным столом.
— А это лорды, миледи. Лучшие люди Братства. Все пиратские вожаки. — Он обогнул стол, и мужчины кивнули, не сводя с девушки восхищенных глаз.
Здесь были: Томас Бэрроу — известный карибский мошенник; Джон Мартель — капитан пиратского шлюпа, на борту которого было восемь пушек и восемьдесят человек команды, и который месяцем раньше захватил “Бркели” и “Короля Соломона” — кубинские суда; Томас Коклин, который командовал “Восходящим солнцем”; Самуэль Чарльз Белами — командир “Уидлоу”, который называл себя “свободным принцем морей”, на его корабле было двадцать восемь пушек и сто пятьдесят матросов; Джон Аугер — капитан “Мэя”; искусный лоцман ирландец Эдвард Ингланд, бороздивший моря на “Фэнси”. Анна присела в глубоком реверансе:
— Очень рада познакомиться с лучшими людьми республики, джентльмены! — На ее щеках появились очаровательные ямочки. Пираты шумно поприветствовали ее и пригласили выпить с ними рому.
Когда народ стал протискиваться в таверну, двое верзил ринулись в толпу с абордажными крюками:
— Никаких монет, никакого рома, — кричали они и выталкивали за дверь наиболее настырных. Владелец “Палаты Лордов”, вытирая руки о Широкий фартук, сделанный из старого паруса, вышел из-за стойки бара, чтобы познакомиться с Анной.
Дженнингс сказал:
— Миледи, у нас замечательный кок. Он служил в лучших домах Лондона, готовил для лордов — Альберт Балсер. Он применил топор для мяса к своей любовнице и теперь готовит для пиратских лордов.
Огромный мужчина захихикал, как застенчивая девушка. Анна не могла сдержать смех:
— Вам изменили, бедный кок?
— Да. Он не мот держать свой черпак подальше от чужих котелков! — компания громко расхохоталась, а повар, как птичка, помахал своими мясистыми руками и убрался назад, на кухню.
Дженнингс посадил Анну во главе стола как почетного гостя, а Бонни отослал к маленькому столику у задней стенки. Остальные вожаки пиратов стали сами представляться Анне: Томас Робинсон, Хоуэлл Дэвис, Джон Картер и Томас Бургесс. В заключение, губернатор Соуни церемонно поклонился и произнес пышный тост в честь гостьи. Губернатор был неаккуратный пожилой джентльмен, которого пираты терпели, потому что он считался мастером произносить тосты и хозяином гостиницы.
— Милая леди! Для нас большая честь видеть такую красавицу в нашем обществе. Простите наши грубые манеры в присутствии такой утонченной дамы.
В этот момент Анна не смогла сдержать легкую отрыжку. Все услышали, и это послужило как бы сигналом к более сильным отрыжкам. Дженнингс хлопнул ее по спине и провозгласил прирожденной королевой пиратов.
Празднество продолжалось до ночи. Был подан черепаховый суп, пиво, эль, сальмагунди и филе жареного поросенка. Анна впервые попробовала пиратский пунш, напиток, состоящий из рома, воды, сахара и специй, который пришелся ей по вкусу. Их обслуживали четыре девушки. Они перемещались от столика к столику в юбках, заколотых на бедрах, с открытыми лифами, все в испарине. Когда пираты, опьянев, стали хватать их за грудь, девицы притворно отталкивали их руки. В конце концов, когда обслуживание закончилось, девушки стали кочевать с одних колен на другие, пьянствуя с посетителями. Затем к пиру присоединились проститутки, очень скоро у каждого мужчины сидела на коленях одна из этих дам. По углам тискались парочки, некоторые скатились под стол, не замечая удары и крики толпы. Анна хотела выйти на воздух, попыталась найти Джеймса, но оказалось, что он исчез. Девушка подошла к женщине, которая показалась ей наиболее дружелюбной, это была Бэсс Бадд — проститутка Дженнингса — полная, разбитная девка.
Из-за лондонского холода вены на ее лице полопались, отчего щеки были теперь постоянно красными. Она казалась молчаливой. И этим сразу понравилась Анне.
Бэсс вывела девушку из кабака и повела к пустынной полоске берега. Вдоль воды шла впадина, заполненная черепашьими панцирями. Бэсс подобрала свои юбки и присела над впадиной на корточки, советуя Анне сделать тоже самое. В этой дружеской обстановке облегчения и темноты Бэсс рассказала девушке свою историю.
— Я нигде не была счастливее, чем в этом презренном болоте. Это как раз то, что нужно таким, как я, да и таким, как ты, держу пари!
В Лондоне Бэсс была швеей и не могла свести концы с концами. Она неизбежно свернула на более легкую для симпатичной женщины дорожку, но и это ее не устраивало. Она аккуратно копила деньги, пока не смогла купить маленький ресторанчик, но вскоре у нее появились крупные долги, так как налоги были высоки, а прибыль мала. Стоя перед выбором — тюрьма или эмиграция, она приплыла на Ямайку, где случайно встретилась с Дженнингсом, который и привез ее в Нью-Провиденс как свою женщину. Анна видела, как в темноте сверкают ее зубы, и слышала сквозь плеск волн ее смех. Анна убила москита на плече.
— Ты поможешь мне здесь устроиться, Бэсс? Покажешь мне все, что я должна знать?
— Да, если ты обещаешь не трогать моего мужчину, — она слегка улыбнулась.
Анна рассмеялась:
— Дженнингса? Даю слово! Но почему ты так об этом заботишься? Он тебе действительно дорог?
— Он стар, но с ним меньше хлопот, чем с другими. И с ним не надо спать часто. А после той моей жизни, чем меньше я этим занимаюсь, тем лучше.
Анна взяла ее руку:
— Все, что мне нужно — это безопасная гавань и немного пространства, чтобы дышать.
— Все это ты здесь найдешь, но, — она заботливо выбирала ей тропинку по краю впадины, — если ты хочешь дышать свежим воздухом, давай двигаться по ветру!
Пока они прогуливались в темноте, Анна рассказала ей свою историю, по крайней мере, то, что считала нужным.

***

Бэсс спросила:
— А как же твой муж?
— Пусть сам решает, что ему надо. Если хочет, пусть остается, если нет… — Она красноречиво пожала плечами.
— Ты можешь сделать более подходящий выбор рано или поздно. На этом острове бывают лучшие из лучших.
Анна обвела взглядом захламленный берег и полуразрушенные лачуги:
— Следующий раз я буду выбирать осторожнее.
— Какие у тебя планы?
— Извлечь все самое лучшее из того, что имею.
— У тебя должен быть мужчина. И желательно сильный, чтобы защищал от других.
— Значит будет… лучший из тех, что есть. — Лучший уже занят.
Анна рассмеялась:
— Ты мне покажешь лучшего, Бэсс, и пусть он сам решает, будет со мной или нет. По-моему, все остальные свободны.
— А вы повеса, мисс!
— Нет. Просто жажду чего-то, чего не могу достичь.
Бэсс криво усмехнулась:
— Я помогу тебе, девочка. Помогу.
Бэсс вышла из таверны, таща за собой Дженингса. Втроем они пошли в темноте к их хижине.
Вдыхая запахи зелени и гнили, которые и были запахом острова, они миновали таверну и, качаясь, пошли по извилистой улице к берегу. Анна видела оборванного ребенка, перегнувшегося через лежащего на песке пьяного пирата. Он пытался осторожно снять кольцо с безжизненной руки.

***

Несколько недель Анна потратила на то, чтобы собрать все необходимое для обустройства домашнего хозяйства на Ныо-Провиденс. Она выбрала место на склоне за городом, вдалеке от шума и мусора. Они с Джеймсом построили хижину из обломков, которые выносило на берег, и обставили мебелью из пиратских трофеев, которая продавалась в каждой таверне.
Джеймс записался в команду на судно, охотившееся на черепах у берегов залива, и оставлял Анну дома одну. Впрочем, она была рада своему одиночеству, ее целиком поглотили приятные повседневные заботы.
Утро в Нью-Провиденс было прекрасным временем, воздух чистый и свежий, а голубая поверхность гавани сверкала на солнце. Буйная тропическая растительность наполовину скрывала убогие лачуги, а прибой очищал берег от обломков и отбросов. Каждый день Бэсс и Анна спускались в доки в сопровождении чернокожего юноши, принадлежащего Дженнингсу. Раб нес для женщин зонтик от солнца, корзинку с деньгами и связкой заряженных пистолетов.
Каждый день в порт прибывали один-два корабля с награбленными ценностями. Аукционы происходили на каждом углу. Женщины могли купить, выбрать, обменять все, что им хочется. Так как Бэсс была женщиной самого уважаемого человека на острове, а Анна — самой красивой женщиной, обе они пользовались большим уважением.
После того, как покупки были сделаны, они отправляли раба домой со своими приобретениями, а сами шли в салон Мадлен на холме.
Мадлен была француженкой из Мартиника. Она могла сделать женскую прическу лучше, чем любая чернокожая шлюха в Чарльзтауне и была единственной портнихой на острове. Мадлен везде предпочитала женщин, даже в постели, поэтому ее хижина с верандой была местом, где собиралась вся женская элита острова.
Там Анна и встретилась с Эмилией Сэриз — одной из тех проституток, которых правительство Франции направило нести цивилизацию пиратам Тортуга. Когда же пираты стали жениться на проститутках, обзаводиться хозяйством и рыбачить, вместо того, чтобы заниматься разбоем в море, Эмилия отправилась в Нью-Провиденс искать свою судьбу в привычной для нее манере. Другая проститутка, Маргарет Хатченс, была продана в Вирджинии мужем, как плата за развод. Когда она не смогла больше терпеть своего нового супруга, то убежала, чтобы найти убежище на острове. Если она вернется в колонии, то на всю жизнь останется служанкой-невольницей, а на Нью-Провиденс она была сама себе госпожа. Четвертая, Дженни Харди, принадлежала борделю в Бристоле, но влюбилась в пирата и последовала за ним в Вест-Индию. А там ее любовник погнался за новой юбкой, и сейчас она бездельничала, пока не найдется другой мужчина.
Больше всех Анне понравилась высокая подтянутая девушка по имени Мэг Мур. Она была повитухой и лучше всех на острове делала аборты. Ее инструментами были столовые ложки и шило, но ее помощь требовалась часто и хорошо оплачивалась. Она могла лечить сифилис ртутным препаратом, который научилась готовить в Лондоне, и гонорею при помощи вест-индийского растения.
Женщины не были красивы. Нелегкая жизнь наложила на них свой отпечаток, ведь каждая из них училась науке выживания во враждебном мире.
Мадлен начала расточать любезности, как только Анна переступила порог ее дома:
— Какая Фигура! Глаза полны огня! Любой мужчина потеряет голову! Я целый день только и слышу: Бонни то, Бонни это, и не могу дождаться, когда же Вы ко мне заглянете! — Она шумно поцеловала Анну в щеку. Могу ли я сама на что-нибудь рассчитывать? — Тут Анна рассмеялась и почувствовала себя почти дома.
От Бэсс и других женщин Анна многое узнала о жизни пиратов… и как извлечь из них побольше пользы. Они не знали трехсот различных фигур и мелодий народных танцев и как пощелкивать и обмахиваться веером, но они знали, что делать, чтобы не появлялись дети.
Анна научилась использовать растопленный жир от клопов, готовить мякоть корня кассавы с бананами и мускатным орехом, получать чернила из рыбьей крови и ягодного сока. Узнала, что для того, чтобы сохранить зубы, нужно есть лимон. Она кипятила белье в морской воде, чтобы оно было белым, и узнала приметы, предвещающие ураган с запада. Когда небо застилал туман, и когда в этом тумане вставало красное солнце, а по морю шла долгая зыбь, женщины знали, что нужно привязывать лодки и запирать цыплят.
А Анна учила своих подруг плавать. Она очень удивилась, когда узнала, что женщины не могут даже держаться на воде, а некоторые даже бояться ее. И как следствие, они мылись, но очень редко купались.
С Бэсс, Мэг и Дженни она пошла в уединенную бухту, ее забавляла их стеснительность, как они передвигаются в своих длинных рубашках по воде, чтобы не показывать обнаженных ног. Анна быстро разделась донага и нырнула. Их шок перешел в восхищение, когда они увидели, как свободно Анна чувствует себя в воде. Она нырнула поглубже и достала со дна кусочек коралла, чтобы расчесывать волосы, а женщины щебетали вокруг нее, восхищаясь ее фигурой и требуя научить их покорять волны. Анна наблюдала, как они извивались на песке под палящими лучами солнца, имитируя плавательные движения. Затем она нырнула в волну на мелководье и движением головы позвала их за собой. Но когда она поднялась, то наткнулась прямо на ядовитую рыбку. Ее плавник впился в обнаженные ноги Анны и оставил на теле кровавые полосы. Она чувствовала, как будто ее полосуют раскаленной саблей, каждый раз, когда эта тварь жгла ее кожу. Она вскрикнула, набрала воздух и из последних сил поплыла к берегу. Когда она почти без сознания со стоном выползла на песок, женщины подбежали к ней.
— Это ядовитая рыба! Посмотрите на красные рубцы! — закричала Бэсс.
— Да. Кто ей поможет?
— Я как раз собиралась сделать это. — Анна извивалась, ища мокрый прохладный песок, но Мэг положила ее на спину, прижала к песку и до того, как девушка успела запротестовать, помочилась на ее горящую кожу. Моча жгла ее раны. Мэг закончила и с усмешкой посмотрела на Анну:
— Еще?
— Нет! — прохрипела та. — Боль спала, у тебя, должно быть, сильнодействующая водица, что смогла потушить такой пожар.
Мэг рассмеялась:
— Наверное, ром. Мы все можем делать так же. Я однажды видела, как мужчина, который нарвался на целую стаю этих дьявольских рыб, заставил писать на себя собаку. — Мэг поставила Анну на ноги. Женщины собрали свою одежду и побрели в город. Их голоса разлетались над волнами, как щебетание тропических птиц.
Бонни ушел в море почти на месяц, заходя домой только за продуктами и для того, чтобы наскоро переспать с женой. В его отсутствие она отбивалась от других мужчин только благодаря своему твердому характеру и авторитету Дженнингса. Когда Анна пожаловалась мужу, сказав, что он нужен ей здесь, он пожал плечами и высокомерно ответил:
— Делай то же, что и со мной до нашей женитьбы.
— Что же?
— Ну как? Рассказывай о чести, своем добром имени и состоянии своего отца, конечно. Ты хотела попасть в этот кошмар, а я теперь должен зарабатывать на хлеб. Я не собираюсь рисковать головой, сводя счеты. Поэтому соси из Дженнингса, а он присмотрит за тобой.
Анна ничего не ответила, только отвернулась и немигающим взглядом смотрела на море.
Постепенно она стала замечать, что все ее тело начинает распускаться, как цветок на этом острове. Ее кожа стала розовой, затем золотой, волосы отросли еще больше и каскадом огненных волн спадали по спине и плечам. Бедра развились от хождения по песку. Она втыкала цветы в волосы, носила золотые серьги в виде колец и соломенную шляпу.
Солнце все заставляло расти быстрее на этом острове. Цветы давали ростки, распускались и умирали в один день. Фрукты созревали в мгновение ока. Но жизнь на острове текла медленно и размеренно, один день плавно переходил в другой. Анне казалось, что прошла уже целая вечность с того времени как она видела отца и танцевала на балу в Чарльзтауне.
Однажды, на закате солнца, Анна дремала в тени высокой пальмы. Стало прохладнее, и она нехотя поднялась. Вдали девушка увидела мощный шлюп, огибающий остров Хог.
Анна решила спуститься к гавани, когда она пришла, на пристани было уже полно народу. Она пыталась найти Бэсс, ее любопытство росло. Девушка увидела черные флаги на мачте.
В толпе она быстро отыскала Бэсс.
— В чем дело?
— Бен Хорнигольд! — рассмеялась женщина.
По телу Анны расплывалось приятное тепло при воспоминании о ночах, проведенных в объятиях Хорнигольда. Колени ее задрожали, и этот трепет перешел на бедра. Он был прав — с ним дьявол.
Она быстро вернулась домой, чтобы переодеться, и выбрала платье, которое нравилось ему больше всех и которое шло к ее сверкающим зеленым глазам.
Анна царственно последовала к “Палате Лордов”. Она решила, что это самое подходящее место для их встречи. Девушка открыла дверь и на секунду остановилась, зная, что сейчас она стоит в золотых лучах солнца.
Хорнигольд сидел за главным столом в обществе восхищенных женщин. Анна напряглась, глаза ее потемнели, но улыбка осталась той же. Шум стих, когда она с высоко поднятой головой пошла к Хорнигольду.
Анна положила руку ему на плечо:
— Добро пожаловать домой, Бен! Хорнигольд подскочил, как будто его укусил тарантул:
— Боже милостивый! Анна Кормак! Что ты здесь делаешь?
Анна ослепительно улыбнулась, забавляясь про себя его удивлением. Она знала, что должна предстать в более выгодном свете:
— Я принесла тебе твое золото! — она достала из-за лифа пухлый мешочек с монетами, взяла его руку и вложила в нее золото. Звон монет нарушил тишину. Посетители смеялись и обсуждали между собой только что увиденную сцену. Однако, все продолжали смотреть на них.
— Ах, да! Теперь ты Анна Бонни, — пробормотал Бэн. — Я слышал, ты вышла замуж за этого подонка и скрылась, показав гвардейцам свои розовые пяточки.
— Тебя не обманули. Ты видел моего отца?
Хорнигольд криво усмехнулся:
— Да. Он обвиняет меня в том, что я познакомил тебя с этой корабельной крысой.
Анна рассмеялась, хотя его слова задели ее, и низким гортанным голосом ответила:
— Тебе следовало бы сказать ему, что я тебе кое-что показала.
Пираты, сидевшие рядом, весело загикали.
— Но, что бы там ни было, я здесь, твое золото в сохранности, и я рада видеть старого друга. — Она обвила рукой его шею и почувствовала желание, потребность прижаться к нему, потереться об него, как кошка, приглашая к удовольствию. Но он остался сидеть неподвижно. Нелл, одна из проституток, сидящих за столом, злобно закричала:
— Ты, грязная тварь, убери от него свои клешни! Глаза Анны широко раскрылись и похолодели, как Атлантика во время зимнего шторма. Она посмотрела на Хорнигольда и холодно обратилась к Нелл:
— Кого ты имеешь в виду? — девушка оглядела увлеченную аудиторию. — Ведь ты принадлежишь им всем. — Анна сжала губы и приготовилась к атаке. Хорнигольд ударил по столу с такой силой, что большая кружка подпрыгнула в воздухе. В таверне воцарилась тишина.
— Молчи, женщина! Оставь ее мне!
Анна обратила к нему свои изумрудные глаза:
— Ты ее хочешь, капитан?
Она аккуратно разгладила складки своего платья, изображая иронию на лице.
Хорнигольд мягко улыбнулся, взгляд его ничего не выражал.
Анна склонила голову и повернулась к Нелл:
— Не бойся, милочка. С моего благословения — он твой. — Она повернулась к Хорнигольду, глаза ее горели.
— Боже мой! Чья это женщина? Один из нас мертвец. Дайте мне это чудо в обнаженном виде! — раздался голос из угла.
Девушка собралась уходить, но чья-то рука остановила ее и задержала, прежде чем она достигла двери. Человек возник из темноты, и Анна увидела, кому принадлежит голос. Это был высокий мужчина с могучими плечами, почти без шеи, с веселыми глазами и демонической черной бородой, в которую была вплетена тесьма. Борода свисала ему на грудь, закрывала плечи, как потрепанный черный занавес. Анна нашла его своего рода щеголем. Через грудь мужчины была протянута перевязь с четырьмя заряженными пистолетами, в поясном ремне торчали всевозможные ремни и кинжалы. Но отвратительный запах, исходивший от него, шокировал Анну. Он пах морем, гнилой рыбой, потом, ромом и еще чем-то гадким. Эффект был такой, как будто испорченный сыр оставили на солнце.
— Будьте добры, уберите от меня руки! Как Вас там?
— Нэд Тиш, мэм! Сгораю от нетерпения!
— И сейчас, мистер Тиш?
— Да. — Толпа расхохоталась, ожидая нового залпа.
Анна хотела идти, хотя не могла заставить себя сделать шаг к двери. Ее взгляд все еще был устремлен на Хорнигольда.
— Сильные слова, Тиш. Под стать сильному запаху. Но слова не делают мужчину мужчиной и не соблазняют женщину.
Она повернулась к Хорнигольду, подарив ему ослепительную улыбку, и выскользнула из таверны под затухающие крики пиратских вожаков.
По дороге домой Анна мысленно прокручивала сцены, разыгравшиеся в таверне, но это принесло ей мало удовольствия. Хорнигольд был ее единственной надеждой, чтобы выбраться отсюда. Бонни был бы счастлив оставаться охотником за черепахами до конца своих дней, забегать домой только для того, чтобы взять провизию, удовлетворить свою похоть и опять смыться. Но Анна знала, что долго не сможет жить такой жизнью.
Подавленная, она добралась до дома. Девушка скучала по отцу и матери, по Фалли и Чарли. На сердце было тяжело, и хотелось домой.
Хорнигольд пришел к ней позже в этот же вечер, но у нее не осталось для него прежней теплоты.
— Почему ты бежала, Анна? — сейчас он был смиреннее, чем позволял себе казаться на публике.
Девушка вздохнула:
— Я не уверена, Бэн. Я думала, что готова быть только с одним мужчиной. — Она посмотрела на него испытывающим взглядом, — возможно, ты бы мог стать этим мужчиной. Но не сейчас.
Хорнигольд протянул руку и слегка прикоснулся кончиками огрубевших пальцев к се губам. Затем он повернулся и вышел.

***

В полдень, когда торговля стихла, а воздух накалился, Нэд Тиш нанес Анне официальный визит. Он появился при всех регалиях. Не было малейшего дуновения ветерка, птицы смолкли, а в воздухе стояла вонь от человеческих испражнений. Несмотря на жару, Тиш был одет в свои лучшие бриджи, камзол, на голове — треуголка и вооружен до зубов. То, что он до сих пор не помылся, было еще более очевидно в этом смердящем зное. Девушка чувствовала усталость и тяжесть, как безжизненное море, над которым, казалось, качался тонкий водяной занавес. Он подошел к ней, не замечая, что она зевает.
— Мы готовимся к отплытию, мэм.
Анна ничего не ответила, только устало на него посмотрела.
— Я пришел, чтобы просить Вас отплыть со мной в Окракок. Там прохладнее.
— Это не для меня. Во всей Каролине Анне Бонни будет слишком жарко — И сама не зная, почему, она рассказала ему свою историю.
Вначале Нэд не поверил ей, но когда она сказала что, если бы это было не так, разве находилась бы она сейчас на Нью-Провиденс, он изверг фонтан грубых эпитетов.
— Черт бы их побрал! Какая несправедливость! Да еще со стороны родного отца! Преследовать женщину… да еще такую, как Вы, мэм, — это же чистой воды подлость!
Анна видела, что говорит он это от чистого сердца, и улыбнулась ему как благодарный ребенок. Но женщина в ней говорила, что лучше им оставаться просто друзьями.
Нэд Тиш сочинил себе легенду и только из-за своей репутации одерживал победы одну за другой, часто без единого выстрела. Он был зарвавшимся, неистово соперничавшим даже со своей командой и яростно желал заполучить все, что попадалось на его пути. Анна слышала, что однажды в море Тишу стало скучно и он решил вызвать свою команду на соревнование в выносливости.
— Мы сами себе сотворим ад, ребята, и посмотрим, надолго ли нас хватит!
Двое или трое наиболее решительных приняли этот вызов и спустились в трюм. Там они сели на огромные камни, используемые, как балласт, и капитан приказал принести несколько сосудов с серой. Затем он скомандовал, чтобы люки наглухо задраили и серу поставили на огонь. Люди сидели в темноте со слезящимися от серных паров глазами и вздернутыми нервами. Один за другим они сдались, требуя воздуха, и люки были открыты. Тиш не произнес ни звука, просто сидел одурманенный, искоса поглядывая на своих товарищей. Когда, наконец; он поднялся из трюма с черным лицом и ревущий от восторга, один из команды воскликнул, что он и правда выглядит так, будто только что явился из ада, прямо с виселицы. Это натолкнуло Тиша на новую идею.
— Парни! — проревел он, — в следующий раз, мы заключим пари на то, кто дольше провисит на настоящей виселице и не задохнется!
Его непредсказуемая жестокость держала команду в суеверном страхе и подчинении. Никто не знал, чего от него ждать. Как-то ночью, пьянствуя со своим штурманом Израэлем Хандзом и другими, Тиш незаметно опустил под стол два пистолета. В то время как все, кроме него, подняли кружки, Нэд выстрелил и ранил Хандза в колено, сделав его калекой на всю жизнь. Когда штурман спросил, зачем он это сделал, Тиш ответил:
— Дьявольщина, Хандз! Если я время от времени не буду убивать какого-нибудь матроса, другие забудут, кто я такой!
Борода Тиша была самым драматическим элементом во всей его мистерии. Это была страшная черная туча, закрывающая все лицо. Только горящие глаза выглядывали из густой щетины. Чтобы подчеркнуть уникальность своего обличия, он называл себя Черная Борода, разбирал бороду на пряди, в некоторые вплетал узкие ленты, а остальные закладывая за уши. Как-то во время сражения он воткнул зажженные спички под шляпу. Спички горели медленно, они были сделаны из конопли, помещенной в селитру и лимонную воду. Эффект был и ужасающий, и величественный. С покрасневшими глазами и спутанными черными волосами он казался своим жертвам демоном из ада. В довершение ко всему, он носил с собой патронташ с шестью пистолетами, тремя кинжалами и огромную саблю на поясе.
Девушка быстро и крепко обняла его, хотя это было ей неприятно, и отправила восвояси.
Анна часами гуляла по острову, следя за ветром и прибоем, изучая приметы и погоду. Часто она подолгу смотрела на огромный дом на холме. Раскрошившийся розовый камень на стенах говорил об отсутствии его хозяина — Чидли Бэярда.
Он был влиятельным купцом в Карибском море, чьи взятки и богатство завоевали ему политическое влияние. Его штаб-квартира находилась в Порт-Ройал, он имел дома и кабинеты на Кубе и на острове пиратской республики. Говорили, что его особняк на Нью-Провиденс обслуживало только двое привезенных рабов, и он был самым неприглядным из всех его имений. Тем не менее, это был замечательный дом.
Бэярд командовал флотом, состоящим из дюжины прекрасных шлюпов и нескольких сотен каперов, матросов, агентов, рабов и наемных убийц. Хотя его манеры были непонятны, а поэтому подозрительны, его радушно принимали в лучших домах, так как он был богат и имел власть. Говорили также, что он никогда не был женат, но имел множество любовниц. Последняя царствовала уже четыре года — большой срок на островах!
Ее звали Мария Ринальди. Все говорили, что они “два сапога — пара”. В ее жилах текла испанская и французская кровь, она была высокой жгучей брюнеткой. По улицам Гаванны эта женщина носила с собой маленький кнут и властно секла им неугодивших ей рабов и слуг. Ходят слухи, что однажды ударом сабли она обезглавила старую нищенку, которая нечаянно испачкала ее платье. И если это было правдой, то власть Бэярда спасла ее от ареста, и она до сих пор путешествовала с ним.
Анна глубоко вздохнула и пристально посмотрела на волны, набегавшие на песок. Она знала, что должна что-то предпринять, и чем раньше, тем лучше, иначе она сгниет здесь, как выброшенная на берег рыбешка.
В следующем месяце, когда Бэярд с любовницей вернулся на остров, Анна постоянно каталась на своем — пони под стенами поместья. Она надевала облегающие бриджи, которые ей сшила, Мадлен, и просторную блузу, под которой подпрыгивала ее грудь. Волосы развевались по ветру, и она часто смеялась, погоняя пони. Она скакала галопом по мелким бурунам на отмели, затем поворачивала и возвращалась в тень деревьев.
В течение недели Бэярд узнал все привычки Анны Бонни, даже то, когда она обедает в “Палате Лордов”.
Он выбрал вечер, чтобы тоже там пообедать. Когда Мария заметила, что на столе ее любовника стоят лишние приборы, она ощетинилась:
— Что это такое? Бэярд пожал плечами:
— Мне надо обсудить кое-какие дела с Дженнингсом. Конечно же, я должен пригласить его женщину и гостей…
Мария нервно улыбнулась и положила свою саблю рядом с собой.
— Это для жаркого? — улыбнулся Бэярд. Женщина свирепо взглянула на него и на всех присутствующих:
— Это для этой сучки Бонни, которую я расколю пополам, если она посмеет сесть за мой стол.
Она сказала это так громко, чтобы все слышали, и народ стих.
— Ты не сделаешь ничего подобного, — спокойно предупредил ее Бэярд, — иначе я тебя выгоню!
Альберт Балсер, слышавший этот разговор, поторопился выйти и встретить Анну, Бэсс и Дженнингса на пути в таверну:
— Мария поджидает тебя с саблей, — сказал Альберт, пожимая руки, — она клянется сделать из тебя две половинки.
Дженнингс выругался:
— Она может это сделать, девочка! Это дьявол в юбке, да еще с саблей.
— Наслышана, — Анна криво усмехнулась. — А я — дьявол в Юбке и с рапирой! Хоть это и не учтиво, но я вынуждена идти на обед с оружием. Вы можете дать мне рапиру?
Дженнингс пожал плечами и удалился. Он вернулся с острой рапирой. Анна согнула ее и дважды резанула воздух. Глаза Альберта расширились и застыли:
— Да спаси Господь нас всех! Ты как гнев Божий! Анна усмехнулась:
— Я — безбожница. Ну что ж, пора и пообедать, друзья мои! Идемте. — Они вышли. Рапира висела на талии девушки.
Когда Анна вошла, воцарилась напряженная тишина. Все отступили, оставляя свободным проход между нею и столом Бэярда. Он поднялся и любезным жестом пригласил Анну за стол, но Мария встала и с грохотом опустила на стол саблю. Она была выше Бэярда ростом.
— Ты можешь пообедать здесь, женщина. Но не за моим столом. Если только ты посмеешь это сделать, клянусь Богом, я снесу тебе голову!
Анна весело засмеялась:
— Но как же я тогда буду есть?
Толпа заржала, симпатии были на стороне Анны. Все жаждали драки. Голос девушки стал твердым и спокойным:
— Я сяду, где захочу, — она взглянула на Бэярда, — это не Гаванна, и я не слабая старуха-нищенка.
Мария взорвалась от ярости. Дрожащая, с побелевшими губами, она выскочила из-за стола и приставила саблю к горлу девушки. Анна была готова и ловко увернулась от ее выпада. Одной рукой она схватила стул, в другой была рапира. Проворно двигаясь между столами, она стулом отбросила Марию назад и сделала выпад. Мария опять стала размахивать саблей, выкрикивая проклятия по-испански. Анна присела и предупредительно коснулась кончиком рапиры руки своей соперницы. Мария снова размахнулась, зрители попадали на пол, чтобы избежать ее коварной дуги. Мария была неуклюжа, но сильна. Казалось, рапира Анны не идет ни в какое сравнение с более тяжелым оружием соперницы.
Женщина взмахнула снова и разнесла в щепки стул, который держала Анна.
Девушка почувствовала легкую панику, увернувшись от сильного удара. Дженнингс крикнул, протягивая ей саблю:
— Возьми ее, девочка. Она слишком сильна для тебя!
Но Анна находилась спиной к нему, увертываясь от бешенной ярости женщины. В конце концов, вес сабли дал о себе знать, и Мария начала описывать более короткие дуги своим смертоносным оружием и не так часто. Теперь настала очередь Анны. Она начала стремительно работать рапирой и вскоре распорола шнуровку лифа на блузе Марии. Та устремилась к Анне, и се корсаж съехал на талию, обнажив грудь.
Кружа, уворачиваясь от сабли, проворно двигаясь между пиратами и столами, как кошачий хвост, девушка задела рапирой юбку Марии, и она упала, обнажив ноги женщины. Толпа взорвалась от хохота, даже Бэярд слегка улыбнулся. Но Мария выпрыгнула из своей юбки, царапаясь и крутясь, как ошпаренная кошка. Темные соски вращались, как сердитые глаза, она закричала, посылая проклятия, и опять ринулась вперед, но было слишком поздно.
Анна отступила, и женщина чуть было не рухнула на свою же одежду. Девушка сделала ловкий выпад, и полоснула Марию по обнаженному плечу, нанеся глубокую рану. Женщина завопила от удивления и боли. На какое-то мгновение она застыла, глядя на кровавую полоску на своем плече, и принялась за Анну с новой силой, которую породила ярость.
Девушка хладнокровно зашла сзади и разорвала нижнюю юбку соперницы. В это время Мария споткнулась и растянулась на полу. На ней было только нижнее белье. Крыша чуть было не рухнула от смеха пиратов. Бэярд не смеялся, он только смотрел затуманенным взором сквозь монокль. Мария перевернулась на спину, посылая проклятия и держа саблю обеими руками. Застигнутая врасплох, Анна не смогла избежать сильного удара в плечо и откатилась к стене. Мария подняла брошенное оружие и из последних сил ринулась для решающего броска.
Теперь Анна сражалась за свою жизнь. Она сжала окровавленный кулак, ее лицо стало бледным от напряжения. Она знала, что если замешкается, то будет убита. Мария сделала стремительный выпад, надеясь сразить прикованную к стене Анну. Но она размахнулась слишком широко, и девушка, упав на колени, прошмыгнула под ее рукой и, овладев рапирой, искусно нанесла удар, который рассек сопернице лоб. Девушка повернулась лицом к толпе, уверенная, что сражение закончено. Толпа одобрительно крикнула, и Анна опустила рапиру. За ее спиной Мария снова стала наступать, высоко держа свою саблю. Она была вся в крови, лицо исказилось. Анна отскочила как раз вовремя, избежав удара в спину, и упала на пол и откатилась в сторону. И в это мгновение оружие Марии с силой воткнулось в то место, где только что лежала девушка, и Анна поняла, что расслабляться рано. Мария истекала кровью, но неистово размахивала саблей в разные стороны, давая понять, что будет сражаться до конца. Она опять сделала выпад в сторону Анны, которая в отчаянии проскользнула под стол. Сабля Марии угодила в ножку стола и с грохотом выпала из руки. Вся горя, девушка выскочила из-под стола и приставила свою рапиру к горлу Марии.
— Заколи эту суку! Она бы тебя не пожалела! — крикнул из угла пират.
Анна бросила быстрый взгляд на Бэярда, тот медленно кивнул. Его глаз чернел за стеклом монокля.
Девушка посмотрела в лицо Марии, ожидая увидеть страх или раскаянье. Но ничего подобного она не обнаружила. Женщина запрокинула голову и плюнула Анне в лицо. Ошарашенная, Анна прижала кончик рапиры к левой груди Марии и резким движением вонзила рапиру.
В тот же вечер, перевязав раненную руку не обращая внимания на сковывающую ее тело боль, Анна присоединилась к кутежу в “Палате Лордов” который был в полном разгаре. Уже после нескольких кружек она почувствовала, что полностью разбита и когда Бэярд приблизился к ней и заговорил в своей мягкой манере, она пошла с ним Дома он повалил ее на свою огромную кровать, страстно разрывая на ней одежду и бормоча слова восхищения ее красотой Анна засмеялась и позволила ему овладеть ею в то время как мысли ее уже были за широким черным морем.
Когда Бонни возвратился, он уже знал о победе Анны в таверне и нисколько не старался скрыть свое отвращение:
— Что ж, ты убила человека еще раз да?
Анна была поражена его нападением. Она в точности не знала, чего от него ждать, но уж не таких ошеломляющих обвинений.
— Убила? Это была самооборона, Джеймс! Если бы ты там был, то убедился бы сам!
— Но меня там не было. Я пытался заработать Вам на пропитание, мадам. А Вы в это время развлекались с такими как Бэярд и его испанская шлюха!
Гнев залил краской лицо Анны.
— Она напала на меня с саблей муж! И что мне по-твоему, надо было делать? Безропотно принять смерть?
Джеймс закрыл глаза, как будто не хотел больше видеть ее лица.
— Скажи это кому-нибудь другому, но не мне. Уж я-то тебя знаю. Я знаю, что ты пошла в эту таверну с рапирой, надеясь на драку. И ведь ты не просто взяла верх, не так ли, мисс? Ты ее заколола.
Анна задумалась над его обвинениями. Она быстро прокрутила в памяти те моменты атаки, когда она могла покончить с Марией, не убивая ее. Частично Джеймс был прав. Она не была уверена полностью и решила поскорее покончить с этим.
— О, и не надо мне доказывать свою невиновность. Тебя вовлекли, заставили пролить кровь, и ты это сделала. Ложь! Ты ведь всегда все делаешь по-своему, не так ли?
Анна собиралась резко возразить, но следующий его выпад остановил се.
— Так же, как и с Кларой. Да, я слышал. Это уже не первая женщина, которая почувствовала на себе твою шпагу!
Взляд Анны стал суровым:
— Тогда убирайся! Если ты так считаешь, уходи куда угодно, трусливый щенок! Я проживу одна.
— Не сомневаюсь. А я с удовольствием уйду, мадам. Я не собираюсь проводить свою жизнь, убегая от закона, прячась то в одной дыре, то в другой, общаясь с такими, как ты. С меня хватит! — Он насмешливо поклонился. — Я оставляю тебя с твоими… развлечениями. Можешь убивать безнаказанно, кого тебе вздумается! Всегда найдется кто-то, кто поверит, что ты этого не хотела. — Он вышел из душной лачуги и даже не оглянулся.
Взбешенная, Анна выбежала и зашагала в противоположном направлении, подобрав юбки. Ветер на побережье усилился, и она стремительно побежала к морю. Слова Джеймса застряли в ее голове. Наконец, она остановилась в стороне от посторонних глаз.?
Девушка смотрела на море, на волны, которые медленно и ритмично набегали на рифы, разбиваясь одна за другой. Она чувствовала комок в горле, губы непроизвольно скривились. Слезы против ее воли потекли по щекам. Она не могла остановить их и только удивлялась прокравшемуся в душу страху. Она задрожала от холода и взглянула на холм. В доме Бэярда зажгли огни, и они были похожи на звезды в небе. Она сняла золотое кольцо с левой руки и бросила его на песок. А потом долго смотрела, как к нему подбираются волны. Пока море не поглотило его совсем, девушка подняла и опять надела на палец.

***

Анна заняла положение хозяйки дома Бэярда. Она не могла оставаться на острове без мужчины, а пойти ей больше было некуда. Анна радовалась, что опять живет с комфортом, но, как никогда раньше ей хотелось уехать из Нью-Провиденс.
Как любовница Бэярда, она имела доступ к его деньгам, ни в чем себе не отказывала и завалила дом различными безделушками. Шелка и бархат расшитые золотом гобелены, восточные ковры, шкатулки на туалетном столике, заполненные драгоценностями со всего света. В ее покоях в углу находилась полка с золотыми и глиняными божествами, украденными у индейцев Южной Америки. Когда Бэярд, поддразнивая ее сказал, что она поклоняется языческим идолам Анна упрекнула его:
— Это дает им огромное ощущение жизни совсем не такое, как наш безжизненный крест — она достала из своей шкатулки серебряный крест — по крайней мере, их боги все еще живут в них — и она настояла, чтобы идолы остались у нее.
Жизнь с Бэярдом не была тем “островком спасения”, который она искала, и не вызывала того возбуждения, в котором она нуждалась. Как большинство скупых мужчин, Бэярд не желал Анну, как таковую, он видел в ней только отражение его собственной удали. Он был слабым любовником, и Анне скоро наскучили игры, которых он требовал, чтобы разжечь его страсть.
Вначале ему было достаточно ее бурлящего жизнелюбия, ее естественной страсти, но вскоре он скис. Тогда он ее заставил надевать черные маски, ложась в постель, и испытывал большое удовольствие, “определяя” ее личность. Первое время это даже развлекало ее, но после дюжины масок и сотен нелепых предположений типа: “Возможно, Вы — юная девственница, бежавшая из монастыря в Испании”, его чудачества стали раздражать Анну. Как раз в тот момент, когда она хотела снять маску и отшлепать его ею, он предложил новую игру, которую называл “Провинившийся поросенок”. Девушка должна была притворяться, что он полностью взял над ней верх, и когда он наваливался на нее, сомкнув ее запястья над головой, у нее не хватало сил, чтобы освободиться от него. Тогда он хватал ее ягодицы своими потными лапами, разъяренно сжимал их и заставлял ее визжать:
— Проси о пощаде, мой маленький поросеночек, и, возможно, я избавлю тебя от своей шпаги, — но, конечно, чем больше она визжала, тем более требовательной становилась его шпага. В конце концов, Анна не выдержала и рассмеялась, и он, взбешенный, скатился с нее.
Если я не буду подыгрывать ему — думала она, — он найдет себе новую партнершу. Мужчина — большой ребенок, и его голова забита всякими небылицами, которые он предпочитает реальным отношениям с реальной женщиной. Но сейчас, она не могла позволить себе покинуть убежище Бэярда. И поэтому она поддерживала его игры, стараясь, насколько могла, скрыть презрение, ожидая лучших времен. А он продолжал порхать над ней, как больная моль над ярким пламенем свечи.
Анну настолько утомляло все это, что она совсем не хотела показываться на публике. Как-то Бэярд взял ее на бал, который давал губернатор Ямайки. Ему хотелось продемонстрировать, какой женщиной он обладает.
Сэр Николас Лоуэс имел все титулы главы правительства Ямайки: Его Сиятельство генерал-губернатор, канцлер, главнокомандующий, вице-адмирал и президент острова. Бэярд часто посещал губернатора и горел желанием представить свою новую любовницу. Мария не вызывала восхищения у светских дам, и вскоре Чидли перестал брать ее с собой на приемы в дом губернатора. Он надеялся, что Анна поможет ему вернуть былой престиж. Он знал, что если кто-то понравится жене губернатора, то тут же входит в круг аристократической элиты острова.
Как только они вошли, взгляды всех мужчин, как стрелка компаса, устремились на Анну. На ней было платье цвета нефрита с переливом, из шелка, с глубоким декольте, обнажающим ее высокую и округлую грудь и плечи. Медные волосы девушки, выгоревшие на солнце и имеющие теперь золотой оттенок, были уложены в прическу, оставляя на шее мелкие завитки. Она слегка покачивала крупными серьгами, как пышно цветущий куст при теплом бризе ветвями. Изумрудное ожерелье на груди ярким пламенем отражалось в ее ярких сверкающих глазах.
После того, как Анна была представлена губернатору и его жене, она умышленно проигнорировала пристальные взгляды мужчин и спокойно направилась к группе дам, толпившихся в углу бального зала. Девушка церемонно представилась и осталась стоять рядом, ожидая, когда же ее примут в разговор. Женщины были вежливы, но не собирались привлекать ее и продолжали обсуждать людей и вещи, о которых Анна вообще не имела понятия. Анна не чувствовала враждебности, только отчуждение. Она решила стоять, пока не будет принята в их беседу. Но, не найдя поддержки, подняла взгляд на небольшую группу мужчин. Один из них только этого и ждал. Взглянув на Бэярда, который был занят разговором с купцом, он поклонился и прошел через пустой зал к Анне. Она изобразила вежливость и церемонность на своем лице, но он не заметил эту маску. Мужчина с усмешкой поклонился и увел ее от женщин на середину зала. Девушка посмотрела на Бэярда, и тот улыбнулся ей поверх плеча своего собеседника. Он, казалось, приветствовал то, что она находится в центре внимания. Незнакомец положил свою руку ей на талию, и они поплыли в танце, прежде чем она смогла подумать о своих дальнейших действиях.
— Питер Каррент, мадам. К Вашим услугам. Вы слишком прекрасный цветок, чтобы вянуть на этой бесплодной почве, — он искоса посмотрел на группу теснившихся в углу женщин. Теперь они, следили за каждым движением Анны, продолжая разговаривать друг с другом. “Теперь они меня видят, — улыбнулась про себя девушка, — они не замечают меня, если я одна, и следят за мной, если я с мужчиной”. Музыка закружила их быстрее.
Она улыбнулась:
— Капитан Питер Каррент, Вы говорите? Я слышала о Ваших подвигах.
Каррент был пиратом, чьи приключения получили известность и славу даже среди разбойников на Нью-Провиденс. Мужчины говорили, что он храбр, как сам дьявол, а женщины, что он весь изъеден оспой, но как мужчина был что надо!
Он нахально усмехнулся:
— О, а я слышал о Ваших, Анна Бонни.
Она удивилась. Неужели сплетни о ней долетели до Кубы? Он наклонил к ее уху голову и прошептал:
— Держу пари, эти старые медузы в углу тоже слышали о Вас.
Она бросила быстрый взгляд в сторону женщин. Они разом опустили глаза и снова уставились на нее, как только она повернула голову. Анна с раздражением проговорила, как бы сама себе:
— Боже праведный! Что они могли здесь слышать обо мне?
Он рассмеялся звонко, как мальчишка:
— Только то, что Вы обворожительны. А это точно! И что Вы искусно владеете рапирой, что, представьте себе, они одобрить не могут.
Анна нахмурилась:
— А теперь еще Вы подлили масла в огонь, пригласив меня танцевать у всех на виду.
Он закружил ее быстрее, это выглядело вызывающе:
— Ваш корабль терпит крушение, мадам. Они никогда Вас не примут, так не лучше ли насладиться свободой?
Она холодно отстранилась от него в середине танца и торопливо поклонилась:
— Спасибо, капитан. Я, пожалуй, сделаю последнюю попытку. — И она снова направилась к группе дам с высоко поднятой головой, уверенная улыбка скрывала ее нерешительность.
В этот момент женщины стали еще плотнее, и Анна оказалась перед рядом белых плеч.
Девушка остановилась, грациозно обмахиваясь веером, надеясь, что ее лицо не отражает унижения и слегка повернулась к окну, как будто ей был нужен всего лишь глоток свежего воздуха. Она слегка подалась вперед, почувствовав чью-то руку на своем локте. Одна из женщин отделилась от своих подруг и взяла ее за руку:
— Дорогая, разрешите представиться, я — Сара Сатклифф Лоуэс, невестка губернатора. Позвольте мне приветствовать Вас на Ямайке.
Взгляд Анны излучал благодарность, она изысканно поклонилась:
— Спасибо, миледи. "Как мило с Вашей стороны. Ведь я никого здесь не знаю.
Женщина зловеще улыбнулась, кожа вокруг ее глаз свернулась, как пергамент:
— О? Так значит, Вы не знакомы с Питером Каррентом, с которым только что танцевали?
Анна мило засмеялась:
— О, нет, мадам. Я танцевала с ним, чтобы привыкнуть к обстановке. Я, конечно, слышала о нем, но мы никогда не встречались.
— Понимаю. А Вы раньше посещали остров?
— Нет, не имела удовольствия.
— Вы прибыли из…
— Чарльзтауна, мадам. Возможно, Вы слышали о моем отце — Уильяме Кормаке. — Она посмотрела на нее с надеждой, понимая, что находится в опасных водах.
Женщина изобразила замешательство:
— Кормак? Нет, что-то не припоминаю. Но мы все знаем мистера Бэярда. Он ваш родственник?
Анна насторожилась. Не друг, а шпион, посланный стаей гарпий. Ее улыбка застыла:
— Нет, мистер Бэярд не родственник, а вы уже давно на острове?
— Не родственник? Я понимаю, — она проигнорировала вопрос Анны и подняла брови, чтобы как можно красноречивее выразить Анне свое осуждение. — Это правда, что у Вас нет документа о заключении брака, мадам?
Анна всего лишь рассмеялась с облегчением. Посмотрев на сборище в углу, она увидела, что женщины опять заняты своими разговорами и демонстративно не замечают расправу, придуманную ими же. Она улыбнулась:
— Конечно, у меня есть бумаги подтверждающие заключение брака, мадам, будьте уверены.
— С человеком, которого Вы сопровождаете, мистером Чидли Бэярдом?
Анна вздохнула, показав этим свою усталость:
— Нет. Но Вы ведь знали об этом, не так ли?
— Да, — женщина приподняла юбку, собираясь уйти. — Боюсь, Вы здесь совершенно не к месту. Я не нахожу Вас ни забавной, ни особенно красивой, чтобы поддерживать с Вами знакомство.
— Пусть так, — Анна подошла к ней поближе и заговорщически прошептала: — Возможно, Вы найдете забавным знакомство с капитаном Каррентом? Потому, как Вы наблюдали за ним, я поняла, что Вы также слышали и о кое-каких его достоинствах. Может, мы организуем пирушку на всю ночь? Уверяю, для таких леди как Вы, это будет очень забавно.
— Лицо мадам Сары Лоуэс застыло в пренебрежительной ухмылке, и она громко произнесла:
— Знай свое место, проститутка!
Внезапно Анна вцепилась в нее, как “кошка-девятихвостка” и дала резкую зуботычину. Потеряв равновесие, невестка губернатора пошатнулась и в истерике рухнула на пол. Женщины отпрянули назад и в шоке заблеяли, как овцы. Сейчас же появился Бэярд и взял Анну под локоть, в то время, как она стояла над своей соперницей, не понимая, почему та упала. Он почти вытолкал ее за дверь и поторопился доставить на свое судно, где она была в безопасности.
Бэярд использовал все свое влияние и немалые средства, чтобы спасти Анну от ареста. Губернатор от ужаса, что подобное произошло в его доме, выдвинул обвинение в словесном оскорблении, угрозе физического насилия и непристойном поведении. Но конфликт был улажен с помощью извинений Бэярда и нескольких выгодных уступок, но, тем не менее, губернатор остался крайне недоволен.
Как следствие, свобода передвижения Анны была резко сокращена. Теперь почти все знали, что ее разыскивают в Чарльзтауне, поэтому все британские территории в Вест-Индии были потенциально опасными для нее. Испанские колонии, такие как Куба тоже, так как известие о ее дуэли с Марией Ринальди облетело острова, как теплый морской бриз.
Следовательно, исчезло то, что привлекало Бэярда в Анне больше всего. Теперь она не могла покинуть Нью-Провиденс и появиться с ним под руку в каком-нибудь чарующем порту. Он больше не мог продемонстрировать ее красоту на Ямайке, Кубе, Порт-Ройале или Испаньоле. А поскольку ему нужно было ездить, присматривая за своими владениями на этих островах, Анна опять часто стала оставаться одна.

***

В середине 1716 года Нью-Провиденс одолевали ураганы. Анна с дурным предчувствием в сердце наблюдала, как на песке появляется зыбь и мутнеет вода в море. Некоторые пираты ругались, но усиленно работали, пытаясь подготовить суда к отплытию, но большинство угрюмо сидели в таверне, набрасываясь на проституток и друг на друга. Было уже слишком поздно, чтобы успеть бросить якорь в более безопасном месте, Весь остров ждал и прислушивался.
Анна ехала на своем пони на другую сторону острова в поисках фруктов и ради развлечения. В этом сезоне на острове делать было нечего, казалось, даже птицы покинули свои гнезда, и она не знала, чем заняться. Девушка бесцельно слонялась от своей хижины к дому Бэярда и обратно, пока не почувствовала себя водорослью без корней. Она направила свою “верховую лошадь” вдоль побережья в пальмовую рощу и плюхнулась в сырую траву. Было подозрительно тихо: ни дуновения ветерка, ни привычной трескотни птиц. Она перекатилась на бок и увидела песчаного краба, стремительно бегущего в безопасное место. Только теперь она заметила, что ветер усиливается.
Вдруг пони зафыркал и задрал голову. Она проследила направление, в котором он смотрел, и увидела скопление темных туч над горизонтом. Пока она смотрела, тучи разгладились и свернулись кольцом, как черная змея. Когда Анна возвращалась обратно уже начал завывать ветер. Она пришпорила пони, отпустила поводья и, ударив его по ляжкам, направила галопом в безопасное место под пальмами. Тучи быстро двигались к острову, подгоняемые стонущим ветром, который разметал волосы девушки. Становилось трудно дышать. Пальмы на берегу качались и дрожали, как морские канаты. Волны набегали на берег, начинался шквал.
С ее хижины снесло тростниковую крышу, а гамак трепыхался, как сумасшедший. Несколько человек бежали вдоль берега по направлению к таверне, там были самые крепкие стены. Она осмотрела все, что осталось от ее владений: несколько предметов, которые не стоило спасать.
Анна направилась в таверну, хватаясь за пальмы, чтобы не упасть. Ветер разрывал огромные волны, их брызги долетали до нее. В одно мгновение тучи разверзлись и полил обжигающий кожу дождь. Сквозь раскаты грома она услышала страшный скрежет и посмотрела на гавань.
Якорный канат одного из шлюпов треснул и зацепил два маленьких судна, стоявших недалеко от доков. В жутком шуме развевающихся парусов и ломающихся рангоутов корабль врезался в корпус одного судна, а затем и другого, превращая их в груду бесполезного дерева. Порывы ветра и волны подхватывали обломки и обрывки парусов и поднимали их чуть ли не до небес. Пронзительно пищащий цыпленок беспомощно размахивал крылышками среди кружащихся в вихре щепок и лоскутов, а потом утонул.
В это время Анна добралась до таверны, она сильно дрожала, несмотря на жару. Одежда промокла, и волосы облепили лицо. Когда она рывком открыла дверь таверны, какой-то маленький оборванец завопил, и на Анну обрушились хриплые ругательства. Она быстро закрыла дверь. Стены содрогались от сильного ветра. Девушка осмотрела себя, ожидая найти синяки от ударов дождя и ветра, колотивших ее, загоняя в убежище.
Промокшие пираты и жулики сидели, прислонившись друг к другу, оплакивая свою судьбу. Анна, совершенно обессиленная, втиснулась-между Бэсс и Дженнингсом:
— Ненавижу шторм! Дженнингс протянул ей кувшин:
— Так плохо, потому что мы на суше, милочка. В море хороший корабль запросто справится с ветром, только надо хорошо закрепить такелаж. На этом проклятом острове нет ни дерева, за которое можно было бы держаться, ни погреба, чтобы спрятаться.
Ветер пронзительно завывал, Анна задремала, стараясь не обращать внимания на шум и хаос, мечтая о теплой постели и горячей пище. Вдруг она проснулась, пораженная воцарившейся тишиной.
Единственное окно таверны было выбито, и сквозь крышу струились тонкие полоски света. Ее тело совсем одеревенело, она встала и потянулась. Пьяные Дженнингс и Бэсс похрапывали, обнявшись. Вдруг запищал какой-то ребенок, и Дженнингс приподнялся на локте и затуманенным взором посмотрел на середину комнаты, где стоял бочонок. Балсер выставил его для удобства беженцев, и сейчас оттуда воняло испражнениями. Анна собралась уходить.
— Это только передышка, — окликнул ее Дженнингс. Но девушка не могла здесь больше оставаться. Она оттолкнула от двери пьяного и очутилась в странном безмолвии. “Где-то должна стоять одинокая пальма”, — думала она. Не было слышно ни голосов птиц, ни жужжания насекомых, ни шелеста листьев, было душно, как будто бы ветра совсем и не было. Она вспомнила, как отец предостерегал ее от “горячности и упрямства”.
“Наши эмоции не более постоянны, чем эти ветры”, — думала она. Ей было интересно, добрался ли шторм до Чарльзтауна. Тут девушка почувствовала легкий ветерок, пошевеливший остатки ее юбок. Она поторопилась назад в таверну, захлопнув дверь перед самым “носом” смерча.
Когда все утихло, Анна по песку и мусору побрела туда, где должна была находиться ее хижина. От ее жилища почти ничего не осталось.
Женщины тянулись за ней гуськом, иногда горько плача. Они останавливались, собирая обломки, отыскивая хоть что-нибудь, оставшееся от их хозяйства. Чайки кружили над водой в поисках дохлой рыбы. Суда, разбитые о скалы, уродливой грудой лежали на берегу. Более крупные оседлали те, что поменьше, как возбужденные быки. Повсюду царило разорение. Девушка растянулась на песке, и его тепло принесло ей покой. Она вспомнила о пони и отправилась искать его в зарослях за поселением. Она лениво подумала о Джеймсе, выжил ли он в этой буре?
Первым кораблем, который бросил якорь в заливе после шторма, был бриг под командованием Нэда Тиша. После того, как пират опрокинул кружечку в “Палате Лордов”, он направился к Анне.
Анна ремонтировала гамак, когда увидела, что он приближается. Она видела, как его корабль входил в гавань, и была уверена, что он безотлагательно нанесет ей визит. Ее прическа не была украшена цветами, ветер их все сорвал. Но ей удалось спасти шелковую блузу с кружевными рукавами, сшитую Мадлен. Правда, сейчас ее не беспокоило то, как она выглядит. Уперев руки в бока, она наблюдала, как он, точно огромный медведь, пробирается к ней по песку. Нэд попытался было ее обнять, но она отстранилась в притворном ужасе:
— Ты, хорек! Я не хочу вонять так же!
Он беззлобно рассмеялся и плюхнулся в тень:
— Я вижу, ты выдержала бурю, девочка! Я был уверен, что ты выдержишь даже ураган, но я слышал, тебя чуть было не унесло.
— Не более чем кого бы то ни было другого на острове. Я думаю, Братьям нужна хорошая буря каждый год, чтобы очистить их души! С твоим кораблем все в порядке?
— Да! Он сражался, как молодой черт, и одержал победу. А еще, на свою голову, я привез себе новую невесту!
Анна весело рассмеялась:
— Новую курочку, ты, старый петух? Это невозможно! Ей что, оторвало нос ветром?
— Нет, девочка. Она тоже красивая. Я наскочил на нее в кабаке у доков, и она дала крен, оголив все, что ниже ватерлинии, и мы скакали галопом до рассвета. Она — хорошее суденышко, но я особенно не забочусь о мясе среди костей.
— Значит, ты не влюблен? — спросила Анна, слегка прищурив глаза.
— Черт подери! Нет, конечно! Мое презренное сердце ноет только по тебе!
Он разровнял песок рядом с собой, и Анна, расслабившись, опустилась около него, наслаждаясь незатейливой лестью Нэда. Он долго всматривался в море, а потом посмотрел ей прямо в лицо:
— У меня плохие новости, девочка. Приготовься к удару!
По спине у Анны пробежал холодок. Каким-то образом она знала еще до того, как он сказал, что произошло.
— Мой отец?
Он не смотрел на нее:
— Да. У него новая жена. Говорят, она ждет ребенка.
Такого она не ожидала. Болезнь, даже смерть… Но женитьба? Значит, старая соперница ее матери, мадам Суини, должно быть, умерла. Ее рот скривился в иронической усмешке:
— Так скоро? — она подняла брови от удивления и боли.
— Прошло больше года, — он замолчал, взял ее руку и крепко сжал, потом отпустил. — Но это не самое худшее. В порту ходят слухи, что он отрекся от тебя навсегда. И ордер на твой арест остается в силе.
В горле девушки застрял комок, земля уплывала из-под ног, ей казалось, что она беспомощно болтается в воздухе. “Итак, — думала она, — новая жена. Новая семья. А я должна быть выброшена из его жизни, как… объедки от плохого завтрака. О, Боже! Как жестоко! Вот теперь я действительно одна! Теперь я не принадлежу единственному человеку, которого любила. Теперь у меня нет дома, который тоже был единственным за всю жизнь. Значит, я должна быть выброшена из его жизни, как грязное белье?”
На мгновение она почувствовала убийственную ненависть к Джеймсу Бонни, — своему отцу, ко всем мужчинам. Она ощутила болезненную потерю. Девушка вспомнила, как ее отец сказал когда-то: “Если ты выпустишь любовь из своих рук, девочка, они останутся пустыми навсегда”: Сердцем она понимала, что он никогда не смягчится. Он совсем отвернулся от нее, как будто она умерла вместе с матерью. Ни один суд не примет от нее иск, который она могла бы предъявить. Никто в новой семье отца не признает ее.
— Не рви свое сердце, девочка, — тихо сказал Тиш. — Рано или поздно мы все спим в одной постели, — он крепко обнял ее за плечи и приподнял подбородок.
— И кто же она? Эта новобрачная?
— Миссис Сусанна Болл. Говорят, у нее солидное приданое, плюс владения отца. Так как имение Болла, Кенсингтон, граничит с Белфилдом, такое соседство принесет ее отцу и его жене огромное состояние.
Внутри у Анны все клокотало. “Ведь ей только девятнадцать! Всего лишь на два года старше меня! — Она порылась в своей памяти и представила молодую девушку, невеселую, темноволосую, бледную и притворно застенчивую, со сложенными руками и худыми плечиками. Теперь она вынашивает семя ее отца! — Что ж, он недолго страдал из-за моих грехов. Он стряхнул со своих плеч мой позор и меня вместе с ним!”
Она бесцельно водила по песку дрожащим пальцем. В мыслях она опять была в Белфилде, свободно скакала на лошади по равнинным пастбищам. Ее отец стоял, уперев руки в бока, и, смеясь, наблюдал за ней. Высокий мужчина — сильный и гордый. Правильно очерченное лицо светилось любовью. Она даже помнила его руки, приподнимающие ее хрупкое детское тельце, чтобы она могла увидеть Великую Атлантику.
Ей стоило огромных усилий, чтобы вернуться к реальности. Ее мысли возвратились в свою колею, и она поняла, что Нэд ждет ее сигнала — уйти ему или остаться. Она быстро встала и расправила свою юбку.
— Ну что же. Я желаю, чтобы у них все было хорошо! — и она приподняла невидимый бокал в приветствии. — Пусть его ослица всегда жеребится!
Тиш нежно улыбнулся:
— Может быть, сейчас не лучшее время для моего предложения, Анна. Да еще я выпалил тебе все о своей новой женщине. Но если ты не прогонишь меня, я предпочту тебя всем остальным. И я позабочусь о том, чтобы тебе было удобно и хорошо!
Она покачала головой:
— Ты — добрый человек, Тиш. Я благодарна тебе за это предложение, но я не могу воспользоваться твоей щедростью.
— Что ты будешь делать?
Анна недолго размышляла, прокручивая варианты снова и снова, как холодные камни на солнце. “Какая будет мне польза, если я свяжу свою судьбу с порядочным обществом. Я плыву по течению — это вполне определенно”.
— Что там эти, наверху, сделали для меня? Держу пари, мое место с отверженными, Нэд! Возможно, я еще дам о себе знать!
Он рассмеялся и шлепнул себя по коленям, его черная борода подскакивала при каждом толчке.
— Да, девочка. Вот такой я тебя узнаю! — он встал, переминаясь с ноги на ногу, — тогда я пошел. — Он хитро посмотрел на нее, — держу пари, ты будешь в надежных руках до того, как солнце сядет дважды! А я пока передам твой горячий привет Чарльзтауну.
Прежде чем она сумела от него увернуться, он сгреб ее своими лапищами и крепко поцеловал прямо в губы. Анна отшатнулась, когда он выпустил ее из своих пылких объятий и тихо засмеялся.
— Присматривай за своим брачным такелажем, парень, — усмехнулась она. — Женщина простит многое, но потеряешь это, и ты — корм для рыбок, ничего больше.
Он натянуто улыбнулся и поплелся прочь. Она смотрела ему вслед, готовая расплакаться. Когда Тиш скрылся из виду, она упала на песок, обхватив голову руками. Она не могла ненавидеть отца, старалась изо всех сил. Люди не все против одного. Они просто каждый за себя.

***

Когда Анна в следующий раз увидела Тиша, он вел на буксире замечательного джентльмена. Она сидела в “Палате Лордов” с Дженнингсом и Бэсс. Дверь с грохотом распахнулась, Нэд с блестящими от рома глазами ввалился в таверну. За ним медленно вошел мужчина в длинном камзоле.
— Анна! Моя любимая Изабель! — закричал Тиш, крепко обнял ее за талию и привлек к себе. Анна освободилась, поправила волосы, расправила юбки и услышала мягкий голос:
— Держу пари, она прекраснее Афродиты! Тиш загоготал и подтолкнул мужчину к Анне:
— Это сатана в юбке, о которой я тебе рассказывал. Анна, это майор Стэд Бонне, фермер из Барбадоса, который желает присоединиться к Братьям.
Девушка присмотрелась к нему. Все время, пока Тиш паясничал, Бонне смотрел на него, как на медведя на цепочке. Было очевидно, что ему нравится этот пират, но в то же время он знал, каким тот может быть негодяем. Нэд похлопал парня по спине:
— Пират! Моя школа! — он подмигнул Анне. Она неторопливо разглядывала Бонне. У него было розовое лицо аристократа, а не цвета красного дерева, как у моряков. Он носил длинный белокурый парик, отдельные волоски которого прилипли к его влажным от пота щекам. Рядом с черной щетиной Тиша, чисто выбритый подбородок майора казался почти мальчишеским. Анна усмехнулась, подумав, что его бриджи, шелковые чулки и туфли с пряжками привели бы Мадлен в экстаз.
Бонне низко склонился к руке девушки и нежно поцеловал ее, глядя ей в глаза с нескрываемым интересом. Она почти машинально ответила реверансом. Что-то в его поведении напомнило ей джентльмена, которого она знала в Чарльзтауне в годы своей беззаботной юности. Провожая их к отдельному столику, Тиш рассказал Анне историю Бонне.
Майор Стэд Бонне оставил свое имение в Барбадосе и достаточно приличное состояние, чтобы сохранить нечто большее, то, что делает мужчину таковым.
Стэд говорил мало, только внимательно смотрел на девушку, следя за ее реакцией.
— Строптивая жена толкнула его на это, девочка! Пусть это будет уроком всем злым языкам! — проревел Тиш.
Бонне покраснел от смущения:
— А Тиш великодушно предложил взять этого фермера в свои руки и сделать из него моряка.
Анна вдруг осознала, какое жалкое зрелище представляет собой “Палата Лордов”. Впервые она была в замешательстве, представив, что может подумать о ней джентльмен, такой как Бонне.
— Собака хочет свести счеты! — Нэд был вне себя от радости и всех заглушал своим криком, пробираясь к соседнему столику, чтобы исследовать миловидную проститутку.
Анна обнаружила, что осталась наедине с Бонне. Она слегка улыбнулась ему, довольная тем, что успела украсить свои волосы свежим цветком:
— Признаться, майор, я думала, человек Вашего положения должен презирать такую компанию, — она обвела взглядом собравшийся в таверне сброд, выразительно пожав при этом плечами.
Он подался вперед и взял ее руку, затем отпустил, как бы очнувшись:
— Я прибыл, чтобы завербовать побольше людей, это, должно быть, оправдает мои усилия. Мне сказали, что этот остров — как раз то место, где я найду все, что мне нужно — свободу от предрассудков ограниченной аристократии, — продолжал он, глядя ей в глаза.
— И закона, — добавила Анна, скривив рот в усмешке, — да, майор, эта республика может быть раем, — она искоса посмотрела на двух пьяных пиратов, затеявших драку в другом конце таверны, — но за диким зверьем необходимо присматривать.
— А что, позвольте узнать, может удерживать такую исключительную леди как Вы в этой… берлоге?
Анна рассмеялась, восхищенная его сообразительностью. Она внимательно изучила его лицо и увидела в его благородных чертах принадлежность к знатному роду. Даже дуги бровей указывали на высокий интеллект. Ей сразу представились ряды книжных переплетов.
— Я предпочитаю компанию отпетых негодяев, — спокойно сказала она, — обществу чопорных дам, которые не могут поговорить ни о чем больше, кроме своих нарядов и последних дворцовых сплетнях. Леди, которые симулируют обморок при малейшем соприкосновении с… реальной жизнью. — Она горько засмеялась, — и к тому же, в настоящий момент мне некуда идти.
Он улыбнулся и предложил ей свою руку:
— Не покажете ли Вы мне остров?
Анна шла с ним под руку, и ей казалось, что она прогуливается по садам прекрасного имения, а не по задворкам временной пиратской берлоги.
— Теперь я надеюсь только на себя. И риск все больше меня возбуждает.
— Короткая, но веселая жизнь? — спросила Анна.
— Именно так. Я был образцовым сыном, безупречным мужем, любящим отцом. Остаток жизни я намереваюсь быть безбожником, нечестивцем и развратником.
Она тихо засмеялась, нежно обхватив его руку:
— Похвальные планы, сэр. Но может ли джентльмен так легко отказаться от своих привычек?
Бонне задумался:
— Когда Адам рыл землю, а Ева пряла пряжу, кто тогда был джентльменом? Бог мне судья, если в жизни отсутствует риск, что же тогда остается? Я жажду попутного ветра, хочу иметь боевой корабль и испытывать пьянящее чувство свободы.
Что-то в его голосе взволновало Анну, она почувствовала что-то такое, чего уже давно не чувствовала.
Казалось, этот человек произнес вслух мысли, проникнув в ее сердце, в котором разрасталось одиночество с тех пор, как она приехала на Нью-Провиденс.
— Я, бывало, вскарабкивался на пальмы на плантации, чтобы увидеть плывущие по морю корабли. Мой отец часто ругал меня за мои пустые мечты.
Они сели на песок в пустынной бухте, и оба смотрели на волны, Анна задала вопрос, на который сама не находила ответа:
— Как Вы думаете, что нас привлекает в море? Что же это такое, что так притягивает души?
Он не засмеялся, не ответил на ее вопрос, но, казалось, полностью разделяет ее мысли.
— Вы помните легенду о Нарциссе?
Анна кивнула, воодушевленная тем, что можно поупражнять свой мозг, чего она не делала уже больше года.
— Нарцисс не мог обладать своим отражением, как Вы помните, поэтому он бросился в воду и утонул. То же самое происходит и с нами. Мы видим свое отражение во всех океанах. Это неуловимая призрачная жизнь, которую мы видим в каждой волне, — вот она, разгадка.
Анне было очень хорошо с ним. Несмотря на его фигуру и великолепный наряд, этот переродившийся джентльмен затронул в ней знакомую струну.
Его отец умер в сорок лет, оставив ему состояние, плантацию и больную мать. Перед тем, как уйти в мир иной, он устроил ему выгодный брак, от которого появились на свет три дочери. Затем младший брат Бонне умер от лихорадки. Его жена и четыре дочери переехали в дом Бонне. Таким образом, под его опекой оказалось девять женщин.
— Я не мог больше выносить ни звука их голосов, ни даже шуршание их юбок с утра до вечера. Я не мог оставить беспомощных женщин, но также не мог и хоронить себя. Я все им оставил и ушел в море. Я желаю им только добра, — он вздохнул, — но без меня!
Мужчина взглянул на сидящую на песке Анну. Ее обнаженные ноги отдыхали в теплой воде, волосы развевались, как у туземки, а кожа светилась в лучах заходящего солнца.
— А теперь я разговариваю с женщиной, которая не зависит от мужчины, — он раскинул руки, глядя в бескрайние просторы моря, — кто хозяйка этого имения?
Она улыбнулась:
— Я никогда не хотела быть хозяйкой чего-бы то ни было. Когда мне это было предложено, я сбежала, как и Вы.
Он легонько взял ее за подбородок и повернул к себе ее лицо.
— Вы — само совершенство. Богиня в своем собственном королевстве. — Он прикоснулся к ее губам и поцеловал, вначале нежно, а затем более настойчиво.
Мысли Анны возвратились к Джеймсу. “Как я могла выйти за него замуж? — она скорчила гримасу. — Слава Богу, что его сейчас здесь нет”. И тогда она поняла, что, возможно, он никогда не вернется. А если он все-таки вернется, с какой стати она должна хранить ему верность? А потом она уже больше не думала, она просто позволила его губам целовать свои губы, в то время как волны рассказывали им сотни своих секретов.
Его поцелуи были все настойчивее, его губы почувствовали весь жар неудовлетворенного желания, боль одиночества, скрытую печаль. Все это было знакомо ему. И все-таки Анна ощущала какую-то нерешительность. Он робко прикоснулся к ее груди — это было восхитительно — и тут же отдернул руку. После нескольких мгновений поцелуя, девушка запрокинула голову назад и пристально посмотрела ему в глаза.
— Что случилось? — ее голос звучал настойчиво. Он опустил глаза и слегка покраснел. Его губы все еще были влажными.
— Я не могу притворяться, что ты не чужая жена. Анна нахмурилась:
— А ты чужой муж?
— Нет. Это меня совсем не беспокоит, — его голос был нежным, как вода у ее ног. — Но, будь я твоим мужем, я вызвал бы на дуэль любого, кто посмел бы к тебе прикоснуться. Я только могу упрекнуть себя за то, что соблазняю женщину, которая принадлежит другому.
— Я не принадлежу никому, майор. Только себе самой. Мой муж вбил себе в голову, что может достигнуть более высокого положения, охотясь за черепахами. И он ясно дал понять, что не считает меня своей женой, — она сделала небольшую паузу, раздумывая, насколько хорошо ему известна ее жизнь. — Вы, видимо, знаете, что в его отсутствие я жила с другим мужчиной.
Бонне приподнял голову и внимательно на нее посмотрел. Его голубые глаза, казалось, нежно буравят ее:
— Да. Это было по Вашей собственной воле?
— Да. Его я оставила. И теперь я совершенно свободна, — она улыбнулась ему, нежно лаская его руки, и потянулась к губам. — Пошли, — она увела его в сень уединенной поляны. — Мы не можем помочь себе, ты и я. Это часть того, чем мы стали.
Там под развесистой пальмой, ветви которой создавали им естественное прикрытие, он опустил девушку на песок. Нетерпеливыми дрожащими руками он снял с нее юбки и расстелил их. Затем снял свой камзол и лег на нее. Его губы горели на ее шее. Анна чувствовала возрастающую в ней нежность, странную смесь печали и радости, заставившую наполниться слезами ее глаза. Она сжала руки Стэда и положила себе на грудь, неотрывно глядя ему в глаза. Не было слов, чтобы говорить, точнее, комок в горле не позволял ей сказать что-нибудь. Он высвободил одну руку, и она осторожно соскользнула вниз, заставив Анну затрепетать. Другая его рука, переплетенная с ее рукой, перебирала волосы девушки. Жар внизу живота возрастал и, расслабившись, она тихо застонала. Теперь его руки двигались быстрее, жарче и настойчивее. Наконец, она, вскрикнув, обвила его шею руками и привлекла к себе. На мгновение она остановилась, задыхаясь под тяжестью его тела. Он сделал еще несколько движений — сердце его бешено стучало, — и приподнял ее податливые бедра.
Они двигались медленно, их вздохи и стоны перекликались с криками морских птиц. Анна содрогнулась в последний раз и крепче сжала его в объятиях, позволив остаться. Внезапно, девушка почувствовала вновь возрастающее желание и сильнее прижала свои бедра к его ногам, и постаралась последовать за ним, пока они опять не оказались на вершине блаженства. На этот раз их крики смешались. Когда небо стало совсем темным, и начали одолевать москиты, они завернулись в одежду и крепко уснули в объятиях друг друга.
Стэд бродил с Анной по острову, не обращая внимания на приливы и отливы и язвительные замечания Тиша и его команды, что пора бы ему возвратиться к делам. А в Анне возникло странное чувство, которое не позволяло ей любить Стэда. Когда она была с ним, то сходила с ума от его голоса, манер, ласк. Но стоило им расстаться, она удивлялась, что может привлекать ее в этом денди в парике. Мэг в шутку называла его пижоном и не могла понять, что Анна в нем нашла. Стэд влюблялся все сильнее, но девушка отвечала на его чувства больше для себя самой, чем для него. Его нежность делала ее более мягкой, более женственной, чем раньше. Даже когда он начал писать ей стихи и плести украшения из цветов для ее волос, она не могла с той же страстью ответить на его любовь.
Прошло несколько недель. Бонне все больше времени стал проводить, глядя в море. Было видно, что он сильно озабочен. Анна знала, что они недолго будут вместе, но была уверена, что это будет замечательно.
— Моя команда полностью укомплектована. Мой шлюп загружен. Ни добычи, ни денег, как говорят, и я хорошо знаю это, дорогая.
— Да, — спокойно сказала Анна. — Скоро ты должен будешь отплыть.
Он выглядел еще более озабоченным:
— Но ты должна уехать со мной, Анна! Я не могу оставить тебя здесь, в этой выгребной яме.
Она колебалась, желая, чтобы этот момент никогда не наступил. Ей очень хотелось уехать с острова. Она понимала, что отплытие Бонне с Нью-Провиденс было главным, что привлекало ее в нем. А теперь, когда он попросил ее об этом, она знала, что не сможет уехать с ним. Он не перенесет участи пирата. Она нежно взяла его руки:
— Послушай, Стэд. Я не хочу разбивать твои надежды, но Тиш очень сомневается, что ты когда-нибудь станешь пиратом. Нэд говорит, что ты не знаешь моря. Ты устанешь от него, или гвардейцы заставят тебя пожалеть о своем выборе. Может быть ты вернешься в Барбадос?
Анна содрогнулась от боли, которую увидела в его глазах. Она не хотела причинить ему страдания, но также не хотела отдавать свою жизнь в его руки. На сколько ей хотелось покинуть остров, настолько она не хотела, чтобы ее спасителем был Стэд Бонне.
— Не отговаривай меня Анна. Это мечта которую я не променяю ни на что ни ради тебя ни ради любой другой женщины!
— О, Стэд. Я слишком забочусь о тебе, чтобы поддерживать в этом. Ты — порядочный человек. Твои грехи будут тебя преследовать.
Кровь прилила к его лицу, он выругался, но даже в гневе очень осторожно подбирал слова.
— Видит Бог, если бы я был пиратом, ты бы не колебалась. У меня голова идет кругом, когда я думаю, как быстро ты согласилась бы бежать со мной, будь я пиратом.
— Но ты не пират, Стэд. И я сомневаюсь, что когда-нибудь ты им станешь. Кроме того, — она опустила голову, — в один прекрасный день ты увидишь что не можешь управлять мною и возненавидишь меня за это.
— Никогда!
Она поняла, что его надо задеть за живое.
— Я хочу покинуть остров но не с тобой.
Бонне был разбит.
— Я обязательно стану пиратом, дорогая. И хорошим пиратом! И когда я им стану, я вернусь в эту чертову дыру и заберу тебя от твоего заблудшего мужа и твоих опасных друзей — Он опустил голову и сердито посмотрел на нее, — не высокого же ты мнения обо мне, если не веришь моему слову.
Анна засмеялась и обняла его.
— О, мой дорогой. Я очень высокого мнения о тебе. Больше того, я думаю, ты слишком хорош для такого дела. Но я женщина практичная, майор. Делай то, что ты должен делать а я буду делать то, что должна делать я. А пока она прижалась к нему сильнее, — давай оба будем практичными и не будем терять время.

***

Бонне уплывал на красивом быстроходном шлюпе, полностью укомплектованном энергичной командой. Следом, в открытое море вышел Нэд Тиш. Оба, мастер и его ученик, покидали Нью-Провиденс. Анна стояла на берегу и обоим махала рукой на прощание. Она тосковала по нему, своему майору. Но не настолько, чтобы желать его возвращения. В глубине души она сомневалась, любила ли вообще когда-нибудь. Всегда между ее сердцем и чьим-то еще стояло море, как тусклый свет, исходивший от неполной луны.
В открытом море Стэд Бонне и Нэд Тиш разделились. Майор отправился на своем новом шлюпе “Реванш” на разбой в Карибское море. Он захватил “Анну” в Глазго, “Старателя” в Бристоле и “Турбет” в Барбадосе. Все они принадлежали Вирджинии. Он сжег судно из Барбадоса, чтобы известие о пиратстве не дошло до его жены, а команду высадил на берег, предоставив их самим себе.
Затем он отправился в Чарльзтаун. В гавани было два глубоководных канала. Малый вел к острову Салливанс, а главный проходил южнее островов Моррис и Фолли. Пиратский шлюп, находившийся между этими двумя каналами, мог успешно контролировать передвижение кораблей в море и преследовать любой из наиболее понравившихся. Как акулы на приманку, пираты бросались на самые богатые суда, отслеживая те, которые настолько низко были погружены в воду, что матросы могли мыть руки у верхнего борта.
Бонне сопутствовала удача. Он захватил бригантину из Новой Англии, ограбил ее и отправил в Чарльзтаун. Затем покончил со шлюпом из Барбадоса: забрал его груз — сахар и ром, рабов определил на службу в команду и включил судно в свой разрастающийся флот. Трофеи Бонне укрепили его репутацию, хотя матросы все еще ворчали по поводу его незнания моря и неуклюжести в обращении со снаряжением. Но с большой флотилией и богатым грузом он был готов предстать перед Анной и изменить ее мнение о себе. По дороге Стэд сделал остановку в Турнеффе, чтобы пополнить запасы свежей воды. Там он опять встретил Нэда Тиша, запасавшегося провизией на новом сорокаорудийном французском судне, которое назвал “Реванш Королевы Анны”. Он окинул взглядом флотилию Бонне особенно его замечательный “Реванш” и сказал:
— Такой шлюп мне очень подошел бы для нападения на Чарльзтаун, парень!
— В данный момент — неуверенно начал Стэд, — я собираюсь на Нью-Провиденс, чтобы увидеться с нею.
— Бог мой! — взорвался Тиш — Если ты собираешься овладеть таким фейерверком как миссис Бонни, то должен сам выплеснуть немного огня! Пойдем со мной и пошлем ко всем чертям ее старый порт! Я ведь назвал это судно ее именем не случайно. Вместе наши “Реванши” поставят их на колени! Они еще услышат об Анне.
Бонне был вовсе не уверен что ему и его команде нужен еще один поход. Втайне он уже устал от дискомфорта и скуки, которая была основным состоянием в плавании. Но Стэд поднялся на борт “Королевы Анны”, чтобы выпить кружечку со старым другом, оставив команду на своем шлюпе. После нескольких кружек холодного пунша Тиш объявил:
— Я позволил себе некоторую вольность и отправил пару человек на твой шлюп, майор. Все говорят это будет лучше для команды, а тебе будет лучше на моем судне! Пойдем! Выпьем за наше сотрудничество!
Лицо Бонне вспыхнуло от злости и унижения. Его команда с легкостью приняла нового командира, а он был, в сущности, пленником Тиша. Его люди были соучастниками его свержения.

***

Бонне ничего не оставалось, как согласиться. С достоинством приняв этот удар, он остался на борту “Реванша Королевы Анны” и отправился в плаванье с Тишем. Молва опережала их. Выйдя из гавани, Черная Борода и Бонне захватили девять судов, среди них судно, приписанное к лондонскому порту под командованием Роберта Кларка, шлюп, два судна из Индии и бригантину с четырнадцатью рабами на борту. Их самой важной добычей был торговый корабль из Бристоля. Среди его пассажиров был Самюэль Рэгг со своим юным сыном. Рэгг являлся членом Совета в Чарльзтауне, известным и уважаемым гражданином. Он был доставлен на борт “Королевы Анны” и тщательно допрошен о количестве орудий в порту, товара в городе и за его пределами и, наконец, о знакомстве с Кормаком и его дочерью Анной. Тиш посылал проклятия, угрожая немедленным уничтожением и полным опустошением их города. После расследования пленники были доставлены на свой корабль и заперты в трюме.
Сидя в кромешной тьме, они осознали, что в любой момент могут быть подожжены и затоплены вместе с кораблем. Дав им несколько часов времени, чтобы поразмышлять над своей судьбой, Тиш вытащил Рэгга и еще одного пленника — Макса — на палубу и объявил им о своих намерениях. Он сказал, что его команде нужны медикаменты, ртутные препараты для лечения оспы. Все останутся заложниками, за исключением Макса, который отправится на берег и потребует у Совета большое количество медикаментов. Если через два дня пираты, их племянник и лекарства не будут доставлены, все заложники будут убиты, захваченные суда сожжены, а город подвержен нападению.
Макс и два пирата сели в маленький ялик и стали грести к берегу. В ушах у них звучали угрозы Черной Бороды.
Пока Совет решал, Тиш и его команда мучили город. Члены команды гордо вышагивали по улицам задевая женщин и угрожая оружием, — хорошо понимая что колония беззащитна Население города — десять тысяч чернокожих и шесть тысяч белых живущих, в основном, в низинах, — не было готово к такой атаке. Люди не знали, что делать. Не дождавшись поддержки военного корабля, они совсем впали в отчаянье. Чарльзтаун только что перенес двухгодичную войну с Ямазийскими индейцами. Затем, после шести месяцев относительного затишья, капитан пиратов Муди доставил себе удовольствие, оставив после себя опустошенные сады, сожженные дома и изнасилованных женщин. А теперь Черная Борода и Бонне оплели гавань паутиной, как два жирных паука, поджидающих несчастных мух Восемь судов в бухте подняли паруса, готовые к отплытию, но ни одному из них не было позволено выйти в море Прибывающие суда не допускались в порт, поэтому торговля прекратилась.

***

Губернатор Джонсон был взбешен наглостью пиратов и рекомендовал сражение, но Совет в конечном итоге, решил уступить. Когда сундук с медикаментами был доставлен на борт “Реванша Королевы Анны” Тиш обвинил все население, в лице Макса и Рэгга, в “негостеприимстве и грубых манерах по отношению к более слабому народу”, освободил их от денег, раздел догола и высадил, на берег.
Пиратские вожаки восторженно завывали при мысли о том, что отправили на берег важных государственных мужей, сбив с них спесь, без часов и даже без штанов. Ныо-Провиденс сотрясался от реванша, взятого Тишем, а Анна стала героиней.
— А Бонне, этот щеголь, покатил в Бастаун вымаливать королевское прощение! Одна неделя с Тишем — и он опять готов слушать бабьи сплетни.
Анна грустно улыбнулась. Все-таки он оставил свою мечту. Теперь память о его ласках потускнела. Она чувствовала облегчение оттого, что он вернулся к привычному для себя кругу. Но ее лицо смягчилось, когда она вспомнила их первую ночь под раскидистой пальмой. Тогда она надеялась на его удачу.
Один из самых ловких и дерзких корсаров, промышляющий в проливах Флориды, капитан Чарльз Вейн, привел свой корабль в гавань Нью-Провиденс, чтобы выставить на аукцион свою добычу и дать команде возможность расслабиться. Сам Вейн был человеком воздержанным. Несколько славных попоек и неприхотливых проституток было для него достаточно, и он отправлялся к себе на корабль. Но он достаточно долго задержался в “Палате Лордов”, чтобы похвастаться своим новым квартирмейстером, Джеком Рэкхэмом, который остался на Кубе и не появлялся на Нью-Провиденс уже неделю.
Анна слышала о Джеке Рэкхэме, бесчестном Калико-Джеке, прозванном так за его вычурное одеяние: его рубашка, камзол и бриджи были сшиты из цветного ситца. Он был чем-то вроде легенды в Карибском море, не за свою пиратскую удаль — это было бесспорно, а за свои любовные похождения. Ходили слухи, что он спал со знатными леди в Лондоне, где служил дворецким, французскими герцогинями в Испаньоле и испанскими красавицами на Кубе. Говорили, что Рэкхэм необыкновенно красив для жулика.
— Да, — расхохотался Вейн, — он берет женщину, как корабль, ни минуты не размышляя, прямо у борта, все орудия в действии и цель завоевана!
Через два дня вернулся Джеймс Бонни. Он нагло отправился в имение Бэярда, предварительно убедившись, что губернатора нет на острове. Особняк был, как всегда, предоставлен в распоряжение Анны. Джеймс ворвался, когда она играла со своим попугайчиком, окруженная роскошными вещами, которые доставляли корабли Бэярда в его отсутствие. Она подняла глаза, когда он уже торчал в комнате, как фабричная труба, руки в боки. Девушка немного побледнела, но распрямила плечи и спокойно повернулась к нему.
— Значит, ты пережил ураган. Мы думали, что потеряли тебя, Джеймс.
— Да, я вижу. Одна лодка затонула, мы выползли и просидели больше месяца на чертовом рифе. Мне повезло, что остался жив. Но этого могло бы и не быть, если бы нас не подобрал шлюп Рэкхэма.
“Опять Рэкхэм. Значит, он снова здесь” — подумала Анна, но ее лицо осталось неподвижным.
— Я вижу, ты нашла нового хозяина, — сказал Бонни, сверкнув глазами.
В ней поднялась волна возмущения, но она не подала вида, только глаза вспыхнули. Девушка решила держать себя в руках.
— Он не хозяин, Джеймс. Это просто друг. И, к тому же, как видишь, он вообще редко бывает дома.
Он устало закрыл глаза и приподнял руку, чтобы остановить ее:
— О, женщина, пожалуйста. Я не собираюсь слушать твои сказки. Забирай свои вещи и пошли.
Что еще он слышал? О Бонне? О Тише? О ее отце? Она поняла — об этом потом.
— Куда?
— Я нашел приличный дом в этой дыре. Мы будем там жить, пока не соберем достаточно денег, чтобы поехать домой. Сейчас я остался без заработка, но, как только сможем, мы вернемся в Чарльзтаун.
Значит, он не слышал о помолвке ее отца. На мгновение в ней закипел гнев возмущения от его командного тона, но в то же время и печаль. Ее смешанные чувства, видимо, отразились на лице, потому что он сказал так нежно, как не разговаривал никогда:
— Пойдем, Анна. На радость или на беду, но ты все еще моя жена, — он подошел к ней и взял ее руки. — Давай попробуем все начать сначала. Я не буду задавать тебе вопросов, я не буду докучать тебе разговорами о твоем поведении в мое отсутствие. Я буду опекать тебя, если ты сейчас пойдешь со мной.
Она обвела взглядом дорогие вещи, которые находились в комнате, богатства десятков стран и бессчетное количество грузов — все для ее удовольствия. А потом она вспомнила каждый жест, каждое посягательство на нее за шелковую нитку или золотую безделушку. Она знала, что не вынесет Бэярда еще одну ночь. Девушка бросила быстрый взгляд на мужа. Он выглядел намного достойнее, чем в день своего ухода. “Он встретился лицом к лицу со смертью, — думала Анна, — и теперь он хочет домой, в Чарльзтаун. Возможно, жизнь у них сложится”. — Она быстро собрала все, что могла унести, и спустилась вниз, к поселению на берегу, вслед за мужем.
Почти неделю Анна пыталась сделать из “приличного дома” Джеймса убежище, подходящее для жизни. Они занимали второй этаж одного из немногих деревянных строений на острове. Пол-этажа было занято под комнаты, в которых проститутки принимали подвыпивших клиентов из таверны внизу, а вторая половина временно принадлежала Анне и Джеймсу. Это определенно было лучше, чем хижина с тростниковой крышей, или это Анне только казалось. После того, как они провели несколько, ночей в шуме и вони горячих, потных тел, она стала тосковать о своей уединенной лачуге на берегу. Девушка осторожно поглядывала на Джеймса, ожидая сигнала к новым отношениям между ними. Он сдержал свое слово и никогда не обвинял ее, никогда-не задавал вопросов. Но и ни разу к ней не прикоснулся.
Джеймс был невесел. Через неделю он взял кое-какую провизию и снова отправился в море охотиться за черепахами, даже не обняв ее на прощание.
Два вечера Анна ограничивалась пределами своих комнат, на третий пошла прогуляться на берег, совершенно несчастная. Она ощущала себя опустошенной и старой, все чувства атрофировались. Девушка знала, что звезды были такими же яркими, но ее не восхищали их пестрые созвездия. Полная луна как всегда отражалась в воде, но сегодня это был холодный металлический свет. Издалека она услышала звуки обычного кутежа в “Палате Лордов” и повернула голову, чтобы расслышать смех. Девушка почувствовала вдруг усталость и обиду оттого, что она — сторонний наблюдатель, слушатель, а не смеется сама.
По мере того, как Анна приближалась к таверне, она поняла, что основной шум доносится с берега, от старого каменного здания. Пираты столпились на песке и делили плоды длительного и удачного похода. Дела закончились, и теперь местные женщины присоединились к веселью, попивая бесплатный ром и танцуя под музыку.
Анна прошла к кромке берега. Вначале ее никто не заметил Пламя костров освещало ее лицо. А волосы девушки, ниспадающие на плечи, казались языками пламени, лижущими кожу. Бэсс быстро подбежала к ней, увлекая в середину толпы.
— Калико-Джек привез чуть ли не половину индийских богатств. Выбери себе какую-нибудь безделушку, — она повернулась к группе мужчин, разбрасывающих золото, посуду, шелка, — Эй, ребята! Это миссис Анна Бонни. Но она замужем! Если кто-нибудь решит поразвлечься с нею, того мой собственный муж так шлепнет, что у него уши прилипнут к голове.
С противоположного конца толпы раздался громкий голос:
— Мы очень рады видеть эту леди, Бэсс. Я сам отвечаю за ее безопасность, — человек пробирался сквозь толпу, а она расступалась перед ним.
Анна наблюдала за тем, как приближается этот мужчина, и удивлялась, почему Бэсс упорно не отходит от нее. Он смело предстал перед нею, снял шляпу и взял руку девушки, ловя ее взгляд. Анна почувствовала, что краснеет. Она была рада, что пламя костра скрывает ее пылающие щеки.
Рэкхэм выделялся из всей команды, как трехмачтовый корабль среди яликов. Он был высок, чисто выбрит, а темные волосы локонами ложились на плечи. Каким-то образом он выглядел одновременно и элегантно, и мрачно. Стиль одежды выделял его среди Других капитанов — он не носил ни шелка, ни бархата, предпочитая хорошо сшитую одежду из ситца. Анна прежде почувствовала, чем увидела, что у него широкая и мускулистая грудь.
Главным его украшением была огромная абордажная сабля с эфесом, инкрустированным рубинами и изумрудами. Анна чувствовала, что он раздевает ее глазами. Вдруг она возмущенно отдернула руку:
— Бэсс, большое спасибо! Я уверена, что смогу сама за себя постоять.
Бэсс взглянула на нее с опаской, пожала плечами и пошла к Дженнингсу.
В центре толпы заиграли музыканты, женщины запели и стали покачиваться в танце. Факелы мерцали на теплом ветру. Быстро нашедшие друг друга пары танцевали, обнимаясь, а затем исчезали в пальмовых зарослях, прислонившись друг к другу, пьяные от рома и нежного ночного бриза.
Анна и Рэкхэм смотрели на танцующих и думали каждый о своем. Краем глаза девушка заметила, что он потянулся к боковому карману своих брюк. Прежде чем она смогла воспротивиться, он приподнял ее волосы и надел на шею великолепную нитку жемчуга. Его пальцы трепетали, нежно касаясь ее кожи. Она напряглась от его прикосновения, но губы ее сами собой улыбнулись.
— Я избороздил полсвета в поисках женщины, которая могла бы быть так же красива, как этот жемчуг. Он — само море! — мужчина пожирал ее глазами. — Пожалуйста, примите его в знак восхищения Вашей красотой!
Она приподняла нитку бус и посмотрела их на свет. Жемчужины, гладкие и блестящие, переливались в свете факелов. Под ними ее кожа играла всеми цветами радуги, став еще нежнее.
— Капитан Рэкхэм, у меня захватило дух от Вашей щедрости… тем не менее, мне хотелось бы узнать, Вы дарите такие замечательные подарки всем незнакомкам?
— Они должны принадлежать женщине, как Вы, — он усмехнулся; — И я ничего не прошу взамен, если Вы сама не пожелаете, — его глаза смеялись, а губы, казалось, приглашали.
— Я принадлежу другому, сэр, — она удивилась, с каким трудом далось ей это признание.
— И сейчас тоже? Вы похожи на женщину, которая никогда никому не принадлежит. Никто не может присвоить такую красоту. У моря больше шансов, но тогда мужчина может предъявить иск любимой бухте, или даже двум.
Несмотря на напряжение, Анна рассмеялась.
— А вы остряк, капитан! И совсем не похожи на пирата!
— Новоиспеченный капитан, миледи! Еще не привык к настоящей красоте. К тому же, это не остроумие, это — правда, — он нежно взял ее руку и повел танцевать. Но она остановилась и отняла свою руку. Все происходило слишком просто, слишком быстро. “Если я сейчас пойду с ним танцевать, это будет знаком молчаливого согласия, и все увидят, что я — легкая добыча, — думала Анна, — я не принадлежу ни Бонни, ни Бонне Я просто женщина”.
— Пожалуйста, капитан. Я благодарна Вам за подарок, но я не могу отдать взамен мою репутацию.
Рэкхэм внимательно посмотрел на нее, и кажется, понял значение этих слов.
— Я могу подождать, миледи. Для лучших трофеев нужно терпение, — он отвернулся, усмехнувшись, и оставил ее одну у костра.
Шел день за днем. Анна устроила себе праздную жизнь. Она купалась в уединенных бухтах совершенно голая. Море было спокойным и теплым. Она забиралась в огромный черепаший панцирь и сворачивалась там клубочком, обсыхая на солнце. Прибой убаюкивал ее. Где-то вдали она слышала, как ее снова и снова зовут по имени. Она бросила беглый взгляд сквозь отверстие в панцире и увидела Джека Рэкхэма, стоящего у края воды. Она сомневалась, что он ее заметил, но спрятаться могла только в воде. Слегка наклонив панцирь, девушка выкатилась из него и, повернувшись к Рэкхэму спиной, побежала к воде. Море окутало ее, но сквозь прозрачную зеленую воду просвечивала ее прекрасная нагота. Рэкхэм мягкой кошачей походкой дошел до конца коралловой плантации и усмехнулся, глядя вниз на девушку.

***

— Утро доброе, миледи, Я нашел Вас, — он снял шляпу и опустил глаза ниже ее шеи.
— Как? — Анна испытывала дискомфорт и понимала, что должна найти более выгодное положение, хотя не испытывала стыда из-за своего вида.
— На самом деле я следил за Вами. Замечательная прогулочка, должен Вам признаться, да еще под таким солнцем! — он опустил глаза еще ниже. — Но она стоит того.
Анна опять покраснела и оглянулась вокруг: они были совершенно одни.
— Вам следовало бы быть джентльменом и оставить меня, сэр. Я не могу выйти и одеться, пока Вы здесь.
— Я — джентльмен, но не дурак, девочка. Я не отнимаю у тебя твои удовольствия, я хочу разделить их с тобой, — при этом он нагло рассмеялся, сбросил одежду и нырнул в воду.
Он плыл так быстро, что Анна едва успела заметить, как его крепкое загорелое тело оказалось рядом с ней, подняв фонтан брызг у нее над головой. Рэкхэм стряхнул с лица брызги, как большой спаниель и рассмеялся, глядя в ее изумленное лицо. Теперь, увидев его сильные ноги, Анна поняла, насколько прозрачна была вода. Он придвинулся ближе, схватил се за талию и привлек к себе.
Она чувствовала его руку на талии, а его ноги слегка касались ее ног. Девушка вынуждена была обнять его за плечи, чтобы остаться на плаву. Почему-то его действия не возмущали ее так, как она хотела бы.
— Вы с ума сошли! Мой муж убьет Вас, если застанет нас вместе.
Рэкхэм засмеялся, закинув голову:
— Черепашник? Я слышал о нем! Весь Нью-Провиденс знает, как искусно он владеет оружием!
Это замечание рассердило Анну:
— А о том, как я владею оружием, Вы слышали? Я сама постою за свою честь!
Но оставаться сердитой, раскачиваясь в теплой воде, в объятиях такого мужчины, было очень трудно. Он нежно улыбнулся:
— Да, мадам. О Вашей удали я тоже наслышан. И, если ты хочешь, я отпущу тебя на волю, как русалку, — он ждал, глядя ей прямо в глаза, нежно поглаживая се талию. Опять губы Анны подвели ее и непроизвольно улыбнулись, и, не говоря ни слова, она опустила глаза. Рэкхэм обнял девушку крепче, ноги его нащупали песок, и Анна почувствовала прикосновение его напряженной плоти к бедру, когда он жадно поцеловал ее.
Позже, в тени пальм, она лежала в объятиях пирата, перебирая пальцами его черные волосы. Анна потеряла свою независимость и волю еще до того, как он вынес ее на песок из воды и их тела сплелись. Девушка чувствовала силу и требовательность его необычайно знакомого тела.
На мягком мху под пальмами он, сжав ее руки и приподнявшись, словно парил над ее телом, едва касаясь его, вверх и вниз, нежно-нежно и легко, словно морской бриз… пока, наконец, она не могла больше выдержать его дразнящие прикосновения. Анна с силой вырвала свои руки и, постанывая, привлекла Рэкхэма к себе. Ее язык скользил по соленым капелькам воды на лице мужчины и погружался в глубину его чувственного рта.
Ветер обвевал их тела, сплетенные воедино. Девушка откинулась назад и услышала голос капитана:
— О, Боже! Женщина! Ты так же горяча, как и красива! Есть ли удовольствие, которого ты не знаешь?
— Много, — лениво произнесла она, растягивая слова. — Но я еще слишком молода.
Он усмехнулся:
— Да, это так. Юная и зрелая, кислая и сладкая. Знает ли твой муж, каким сокровищем владеет?
— Нет, кислота ему не по вкусу.
— А я люблю зелень с уксусом. Я не позволю тебе возвратиться к нему. Это определенно. Теперь, когда мы наставили ему рога, единственное, что ему остается, — удалиться и оставить оставить трофей победителю, — он нежно сжал ее. — Есть ли у пирата шанс увести Вас у черепашника, миледи?
Она чувствовала силу его рук, силу, которой она давно не знала. Ни с Бэярдом, ни с Бонне. А когда она представляла Джеймса, все, что ей удавалось вспомнить, — это его мрачный вид и обидчивое хныканье.
— Ты знаешь мое прошлое, Джек. Ты не будешь задавать мне вопросов?
Он рассмеялся:
— Кто я такой, чтобы задавать тебе вопросы, девочка? Я завоюю тебе будущее! Мир огромен, и я хочу взять все самое лучшее в нем и прошу тебя разделить это со мной.
Анна провела рукой по его шее и вспомнила вдруг свои прежние мечты.
— Я готова покинуть этот остров.
— Отлично! Я увезу тебя на Кубу, где у меня земля и дом, достойный королевы.
К ней вдруг вернулась прежняя решительность:
— Я клянусь, что задохнусь под еще одной крышей. Мне до смерти надоело торчать на-берегу, когда весь мир кружится в вихре.
Рэкхэм широко открыл глаза, изображая притворный ужас:
— Ого, чертенок показывает характер! Тиш говорил мне, что ты изгнанница, рожденная для греха, — он смотрел на нее, со знанием дела лаская ее грудь. — Что ж… а что ты скажешь, если я предложу жить со мной на корабле, в море? Тогда твоей крышей будет только небо.
У Анны перехватило дыхание. Впервые ее глубоко спрятанная мечта находит свое реальное воплощение. В море! Плавать от острова к острову, захватывать добычу по своему желанию. Быть свободной от Джеймса. Ни в чем не сдерживать себя, убежать от жары и грязи этого острова. Ощущать на себе каждое утро дуновение морского ветра, а каждую ночь видеть новые звезды! Она обвила его и крепко прижала к себе.
— Стоящее предложение, сэр. Я подумаю над этим, — проворковала она.
— Думай, девочка, — замурлыкал он, опускаясь к ней, — думай. Я умею ждать!

***

Анна знала о своем новом любовнике очень мало. Джеку его командой был дан почетный титул капитана, хотя у него еще не было собственного судна, и он командовал одним из кораблей Вейна. Девушка слышала, что Рэкхэм — незаконнорожденный сын лондонского купца, заблудшего отпрыска английского герцога и члена известной артистической семьи, но не знала, исходили ли эти слухи от самого Рэкхэма или от его многочисленных почитателей. Однако его прошлое имело для нее все меньше значения. Раз он обещал не задавать вопросов о ее прежней жизни, она не спрашивала о его. Только одна сплетня застряла у нее в голове и не давала покоя, как ни старалась она ее прогнать. Говорили, что Джек, как многие красивые молодые люди в королевском флоте, известен в офицерских кругах своими многочисленными сексуальными связями. Но так как Анна не видела подтверждений этому, она отмела эту сплетню, списывая ее на разгорающуюся недоброжелательность.
Джек Рэкхэм и Анна Бонни жили на острове, как любовники в раю. Они вместе купались в уединенных бухтах, плавая в пенистых бурунах, моя друг другу волосы под струями дождя, переворачиваясь в волнах как единое целое, плескаясь, как две молодых выдры, обрушивая друг на друга каскад брызг. Совершенно голые, они выползали на бархатный песок на противоположном берегу острова, ели сочные плоды манго и занимались любовью под пальмами, а затем, когда становилось прохладно, дремали в лучах солнца, покрывавшего их тела загаром. Джек играл на рожке, а Анна кружилась в танце в свете луны, с распущенными волосами и обнаженной грудью. Только повязка из травы покрывала ее бедра. Нежно обнимая друг друга и бормоча признания, они проводили все дни напролет под сенью фигового дерева.
— Почему ты так рвешься в море, девочка? — спросил он как-то.
Она попыталась рассказать ему о Нарциссе, о призрачных душах, блуждающих где-то вдали, за горизонтом, но он не уловил смысла ее слов. В конце концов, она сама спросила его:
— Ну, а почему так любишь море ты?
— Я не люблю. Я не собираюсь всю жизнь торчать в грязной воде и прокисших трюмах. Но я не нашел другого пути, чтобы стать пиратом. И я хочу свести счеты.
— Почему?
Его поразил ее вопрос:
— Я имею в виду, что еще привлекает тебя в море, кроме, разумеется, наживы? Почему ты стал пиратом, а не купцом?
Его лицо стало ужасно неприятным. Она усмехнулась:
— Пираты ведь не просто воры в маскарадных костюмах.
— О! — воскликнул Джек и рассмеялся, — воровство — самая благородная профессия. Даже всевышний украл Адама с земли и смастерил ему Еву.
Джек попытался подняться, но девушка резким движением привлекла его к себе и уткнулась в его плечо. Он рассказал о казни девяти пиратов, которую он видел год назад на Ямайке.
— Николас Лоуэс, это презренное чудовище, установил виселицы и повесил ребят за поступки, которые во время войны на стороне Королевы считались героизмом. Без суда! По королевским законам их вообще не имели права судить, если только им не выдвигалось обвинение в государственной измене. Но они были повешены не за пиратство, — он немного дрожал, хотя было тепло. — Я спрятался в толпе и наблюдал, как парни принимают смерть, удивляясь, что меня нет среди них, потому что я знал их. Это очень печальное зрелище, когда умирает твой друг, извиваясь в воздухе, умирает просто за то, что не поделился своей добычей со ставленниками короля!
Анна рассказала ему о своей встрече с сэром Лоуэсом и о его враждебности. Рэкхэм завыл от восторга.
— Говоришь, кинула на пол? Боже праведный! Я бы отдал свою руку, чтобы увидеть это!
— Да, но теперь я не могу даже ступить на Ямайку, потому что он закует меня в кандалы!
— О, да, он — очаровашка! Он от рождения такой. Отец сэра Николоса был ядовитой змеей. Но попомни мое слово, девочка, мы еще выщипаем его седую бороду — ты и я! За Дена, Эндрю, Соломона и за твою честь! Сэр Николас Лоуэс будет лизать мою задницу, прежде чем я умру.
Несколько недель Джек и Анна были неразлучны. Джек засыпал ее вниманием и драгоценностями. Он приносил ей парчу, переливающийся шелк, расшитые бисером туфли, кружева, вееры, драгоценные каменья. А взамен Анна дарила ему ласки. Когда они были вместе, она ни о чем и ни о ком больше не думала.
А потом возвратился Джеймс. Они отдыхали в гамаке и пили ром с лимоном. Анна полностью расслабилась, глаза ее были закрыты, голова покоилась на руке Джека, волосы разметались по его груди. Одежда прикрывала только нижнюю часть их тел.
Девушка почувствовала присутствие Джеймса еще до того, как услышала его. Она открыла глаза и увидела его перекошенное и бледное лицо, сжатые кулаки и рот.
— Я должен бы был догадаться, что застану тебя с ним, ты, нечестивая проститутка! — он говорил тихо, глаза его сверкали, а в голосе звучала угроза. Джек вскочил, а потом медленно опустился назад в гамак. Взгляд его был тверд, а рука нащупала эфес шпаги, стоявшей у дерева. Он ничего не сказал, только уставился на Бонни.
К Анне вернулся дар речи:
— Джеймс, мне очень жаль, что ты застал меня в таком виде. Я бы тебе сказала, — она встала с гамака и повернулась к нему лицом. Рэкхэм медленно поднялся и встал рядом с ней. Бонни смотрел на него с ухмылкой:
— Ты снял меня с этого проклятого рифа, ты спас мне жизнь, а теперь крадешь у меня жену. Странное понятие о чести!
Рэкхэм стоял неподвижно, ни на минуту не отводя глаз от Бонни и не отрывая руки от шпаги.
— Я не украл у тебя жену, парень. По всей видимости, она некоторое время была предоставлена сама себе. Она сделала свой выбор, — он протянул руку, чтобы заключить перемирие. — Смирись с этим.
Бонни наградил жену хлестким словом, лицо его было искажено ревностью:
— Шлюха! — он повернулся к Рэкхэму. — Она поведала, что ты не первый, капитан? Она рассказывала тебе о Бэярде, Бонне, Тише и всех остальных? Ее ножны открыты для любой шпаги. Может, она их всех заразила. Сказала она тебе, что ты не первый и не последний, с кем она совокупляется?
Анна взглянула на Джека, она рассказала ему не все, но ни один мускул не дрогнул на его лице:
— Да, она мне все рассказала. Не оскорбляй ее, парень! В любом случае, ты не сможешь удержать ее.
Джеймс засмеялся и злобно огрызнулся:
— Оскорблять ее? Оскорблять! Ха! Я говорю, как есть! — он сжал кулак и сделал шаг в ее сторону, злобно посматривая из-под бровей. — В ее дырке не осталось места для меня, парень! — он последний раз выругался и пошел прочь. — Наслаждайся ею, пока можешь, жалкий ублюдок, до тех пор, пока не причалит следующий корабль!
На мгновение Анна застыла с опущенной головой. В ушах звенело от оскорблений Джеймса и от стыда. В его словах не было правды, но не было и лжи. Она отвернулась от Джека, обхватив себя руками, как будто хотела согреться:
— Я не ожидала, что он вернется. По крайней мере, так скоро.
Джек наблюдал, как она бесцельно ходит от гамака к хижине и обратно, одеваясь на ходу.
— Многое из того, что он сказал — правда. Но ты бы хотела все изменить?
Девушка подняла на него глаза, полные слез:
— Да, хотела бы. Я ненавижу, когда мужчина видит, как ему наставляют рога. Я бы пощадила его. Я бы сама ему все рассказала.
— Но дело сделано, девочка. Ты — моя, — он подошел, хотел обнять ее, но она увернулась с болью на лице:
— Твоя. Почему все мужчины произносят это слово!
Анна закрыла лицо руками и пошла к берегу:
— Оставь меня ненадолго одну, Джек. Я вернусь, но разреши мне немного подумать.

***

Больше Анна не видела Джеймса, по крайней мере, долгое время после их ссоры, и настолько была увлечена Калико-Джеком, что смогла быстро забыть это болезненное расставание. Чидли Бэярд опять приехал на остров, но так же быстро уехал. Ему было мало пользы от его заблудшей любовницы. Если он и заметил ее отсутствие, то даже пальцем не пошевелил, чтобы вернуть девушку. “Без сомнения, его подруги в других портах утешили его”, — и она была рада избежать стычки с еще одним брошенным любовником.
Она и Рэкхэм предавались любви, как новобрачные, открывая все новые чувственные наслаждения, которые мог предложить остров. Но их идиллия драматически рухнула в одночасье, когда тюки с королевскими прокламациями были сброшены в доки пиратской республики.
Это произошло в конце апреля, а слухи о прибытии королевского послания распространялись уже несколько месяцев. Толпа быстро распаковала тюки и послала гонца в “Палату Лордов”. Анна и Джек сидели за чашечкой грога, когда в таверну ворвался мальчишка с кипой помятых бумаг и взволнованно закричал:
— Новости о королевском помиловании, кто прочтет это?
Джек отвел взгляд от Анны и засмеялся:
— Кому это нужно? Очередная подлая приманка для королевского аркана!
— Мы должны прочитать это, Рэкхэм! Некоторые из нас все еще подданные короля, — промычал пират, сидящий в углу.
Джек пожал плечами и вернулся к своей чашке. Прокламация была прикреплена к стене, и несколько пиратов боролись за место, чтобы разобрать, что в ней написано. Анна встала и подошла к стене, заинтересованная этим кусочком цивилизации, который она видела впервые за два года.
Именем короля
Объявление о запрещении пиратства
Георг Р.
Принимая во внимание, что нами получена информация о том, что некоторые лица, подданные Великобритании, в период с 1715 года совершили ряд пиратских вылазок и грабежей в открытом море в Вест-Индии и примыкающих к ней наших территориях, которые нанесли большой урон торговцам Великобритании и других стран, хотя нами были предприняты меры для пресечения подобных действий, мы сочли необходимым положить конец этому безобразию. Посему, обсудив с Нашим тайным Советом эту проблему, Мы провозглашаем нижеследующее: тому, кто до 5 сентября 1718 года включительно сдастся в руки Главного Государственного секретариата в Великобритании и Ирландии, губернатору или помощнику губернатора любой из Наших территорий за океаном, мы даруем Наше милостливое прощение. Того же, кто откажется сдаться добровольно, предписано взять под стражу. Сим далее заявляем, что лицам, которые 6 сентября 1718 года и в последующий период обнаружат, захватят или укажут место, где скрывается один или более пиратов, отказавшихся капитулировать добровольно, как сказано выше, и доставят их в суд, где будет доказана их виновность, гарантируется вознаграждение. А именно:
за капитана пиратского судна — 100 фунтов;
за помощника капитана — 40 фунтов;
за боцмана — 40 фунтов;
за артиллериста — 40 фунтов;
за низший офицерский чин — 30 фунтов;
за рядового — 20 фунтов.
Членам команды любого пиратского судна, которые 6 сентября 1718 года и в последующий период захватят или доставят командующего флотилией, или будут способствовать этому, гарантируется награда в 200 фунтов, после доказательства в суде вины преступников. Указанные суммы можно будет получить у королевского казначея или у уполномоченного Нашего Казначейства.
Подписано 5 сентября года 1717, в четвертый год Нашего Правления.
Да здравствует король!
Пока Анна читала, в таверну ворвался Дженнингс Он был только что из доков.
— Мы должны обсудить это, ребята. Я передал на все корабли, чтобы возвращались домой. Король обратился к нам, и мы должны решить вместе — “да”, или “нет”.
Из угла таверны раздался смех Джека:
— Тогда готовьтесь на берег, капитан! Вы горите желанием взять в руки плуг, достопочтенный сэр?
Но мало кто слушал его. Пираты собирались кучками и строили планы своего будущего. Анна молча с интересом наблюдала.
Пираты оповестили все побережья в Южной Атлантике и Карибском море, привели свои суда к Ливардским островам и поставили их на прикол. Караульные суда, посланные королем защищать торговый флот, не могли выступить против многочисленного пиратского племени.
Губернаторы просили что-нибудь предпринять против пиратской республики Нью-Провиденс, надеясь стереть с лица земли пристанище отверженных. В конце концов, Корона назначила капитана Вудеса Роджерса главнокомандующим на Багамах, с предписанием “уничтожить пиратство любым способом”.
Вудес Роджерс бороздил моря как капитан корабля в 1708 году и доставил ценностей на 80 тысяч фунтов. Он был ярым роялистом и представлял реальную угрозу для Нью-Провиденс.
Через неделю гавань Нью-Провиденс была до отказа заполнена судами. Маленькие шаланды, большие шлюпы и бриги сгрудились в мелких водах, а те, кто не смог пришвартоваться, посылали на берег конвой. Тиша среди них не было. Анна знала, что он сам примет решение и поступит так, как ему захочется, независимо от того, будет он голосовать или нет.
В руинах форта Старой Англии на острове Совет собрал пиратских вожаков. Анна сидела у огня, прикрыв ноги юбками. Благодаря своей репутации, она, в отличие от других женщин, была допущена к центру собрания. Калико-Джек охотно сел рядом с ней вместо того, чтобы занять свое место среди капитанов. Он делала вид, что его это не интересует, но девушка видела, что он следит за происходящим, скрывая любопытство под личиной безразличия. Дженнингс поднял руку, требуя тишины, и все разом повернули к нему свои лица.
— Ну что ж, парни. Все вы знаете новость. Вудес Роджерс арендовал острова у лордов-наместников и теперь он — новый губернатор! Вы все слышали о предложении короля! Роджерс сейчас находится на пути к нашему острову, чтобы захватить его и сколотить капиталец для короля Георга.
По толпе пронесся ропот.
— Прекратите этот шум, ребята! Вы все знаете, что мы должны быть все за одного, когда придет Вудес. Оставим ли мы остров королю и его людям? Сдадимся ли и примем королевские деньги и землю и будем помилованы? Или будем сражаться и, может быть, умрем за эту проклятую полоску суши? Что вы скажете? — он потряс в воздухе прокламацией с опалеными на костре краями. Шум толпы усилился.
— К черту короля! — раздался голос с другого конца толпы. — Построим крепость и пошлем его ко всем чертям, как только его задница покажется в наших водах, — вокруг него раздались одобрительные выкрики.
Анна посмотрела на Джека. “Ему это нравится”, — подумала она. Ее удивляло, как такая беспорядочная толпа может вообще до чего-нибудь договориться.
— Читай прокламацию, капитан! Сейчас читай! — кричал другой голос.
— Черт тебя подери! Вы же знаете, я не могу читать такую дрянь! — вокруг старика раздались смешки. — Я могу сказать, что мы должны решить это до 5 сентября. Вы можете сдаться любому королевскому офицеру, и вам простят все грехи, совершенные в море. Или можете отказаться и тогда будете слоняться от острова к острову, пока вас не поймают!
Хорнигольд встал, освещенный лучами солнца. Он казался старше, и Анна никогда не видела его таким усталым. Она сравнила его профиль с профилем Джека и нашла в нем недостатки. Сейчас казалось, что их любовь была в какой-то другой жизни.
— Дурачье! Это значит, что мы должны либо подписаться под законом, либо бегать от него всю жизнь, скрываясь в глубоких водах!
Другой голос перебил его.
— Господи! У нас столько оружия и самые быстрые шлюпы на море! Как они собираются нас всех ловить?
Дженнингс поднял руку и ждал тишины, которая долго не восстанавливалась.
— Перед тем, как голосовать, вы должны знать, что у них есть против нас! Роджерс — не мелкий сводник, ребята! У него самое лучшее оружие во всем флоте, которое он пустит в ход, если вы откажетесь сдаться! У него отличные корабли, сильные ребята и лучшее снаряжение.
Один из пиратов грубо выругался, но Дженнингс не обращал внимания и продолжал:
— У него три полностью экипированных военных корабля! На “Риске” и “Алмазе” по сорок орудий, “Водоворот” и “Быстрый” имеют по двадцать пушек. “Быстрый” сейчас на Ямайке. Сам Роджерс находится на сорокаорудийном “Замке Лудлоу”. А на “Рифе”, который всегда рядом с ним — тридцать орудий. На “Мореплавателе” и на “Лине” — по двадцать, на “Фениксе” — еще тридцать! “Белка” и “Роза” — по двадцать орудий — ждут его в Нью-Йорке. Видите, ребята, у него самый быстрый флот и больше всего орудий!
Воцарилась мертвая тишина, когда пираты представили всю силу, которая идет на них. Анна посмотрела на Джека. Он сидел с опущенной головой и бесцельно водил пальцем по песку, рисуя круги. На губах застыла слабая улыбка. У Дженнингса был истерзанный вид, как будто бы он до смерти устал.
— А зачем посылать все эти английские корабли против англичан, а? — прорезал тишину сердитый голос. — Ведь сейчас мы просто волдыри на заднице короля.
— Да! — заревел Дженнингс, — но мы выводим из строя британский флот. Когда Тиш и Бонне совершили набег на Чарльзтаун, они тем самым срубили сук, на котором сидят. Нам дают шанс! Если мы им не воспользуемся, нас повесят! — его голос дрогнул, но заметить это могли только стоящие рядом. Анна посмотрела на Бэсс, слышала ли она эту слабую нотку в его голосе? — Лично я нахожу удовольствие в танце на краю пропасти. Я слишком стар, чтобы сражаться против целого флота, черт бы его побрал!
Бэсс посмотрела на Анну и слегка улыбнулась. Молодой пират говорил с напряжением в голосе:
— Вы, старики, можете принимать помилование, остальные уйдут в море!
— Да, да, да! — эхом отозвались вокруг. Но большинство пиратов искоса поглядывали на своих вожаков, которые хранили молчание, в свою очередь невесело поглядывая друг на друга из-под своих шляп.
Кон Кэсби медленно поднялся, его сабля поблескивала от пламени костра. Дженнингс осторожно посмотрел на него, стараясь понять настроение пирата, и сел, уступая ему место.
— Пора, ребята, — раздался грубый голос Кэсби. — Пора поработать мозгами. Но перед тем как высказаться, помните, люди короля собираются долго мотаться за нами из порта в порт. Англия не воюет. И знайте, что ваша воля обернется против вас. Может, лучше принять помилование, пока его предлагают? Мудрец знает, когда поднять якорь и отправиться в плавание по другим морям. — Он сел. Только плеск волн нарушал тишину.
Дженнингс снова встал и поднял обе руки:
— Вы выслушали обе стороны, ребята, — он огляделся вокруг. — Все, кто за помилование и новую жизнь, скажите “да”, — целый хор голосов, включая большинство вожаков, выкрикнули в один голос “да”.
Дженнингс усмехнулся:
— И те, кто за то, чтобы послать губернатора к черту и залезть в петлю, тоже скажите “да”, — маленькая кучка попыталась выкрикнуть что-то, но затихла, заметив сердитые взгляды своих вожаков. Вдруг чей-то одинокий голос крикнул:
— К черту, ребята! Мы можем получить прощение и, если не смиримся с этим, то тогда всю жизнь будем сводить счеты! — из толпы раздался взрыв хохота.
— Что ж, значит, помилование, ребята. Вы решили свои судьбы! — Дженнингс с удовлетворением обвел взглядом толпу.
Джек резко поднялся и с гордо поднятой головой пошел прочь. Анна взглянула на Дженнингса, который смотрел туда же, куда и она, а затем повернулась и последовала за Джеком.
Она торопилась, чтобы догнать его. Увидев, что он упал на песок, она схватила его за руку и ждала, когда он заговорит.
— Я не приму королевского прощения, пока у меня есть корабль. Я не для того становился капитаном, чтобы преподнести свой корабль королю на блюдечке!
Мысль Анны быстро работала. Если они получат прощение, и если это прощение подразумевает и другие преступления, не только пиратство, возможно, они с Джеком могли бы вернуться в Чарльзтаун, может быть, начать новую жизнь вместе. Но какую жизнь этот человек будет вести в таком городе? И какую жизнь она разделит с ним? Мысленно она вспоминала свой дом в Чарльзтауне; прекрасное белье в шкафах, вина, длинные белые свечи, богатая парча, слуги, все чистенькие и послушные, свои платья, разложенные по всей мягкой пуховой кровати. А затем она подумала о скучных душных днях, сплетнях и манерности, о детях, цепляющихся за ее юбки, о скользких взглядах всех, кого она знала, о Джеке, ее Калико-Джеке, в платье купца, с золотыми часами на цепочке, в напудренном парике. Он не вынесет этого. Она потеряет его. Анна остановилась и высвободила руку.
— Ты помнишь, о чем спрашивал меня, любовь моя?
Он улыбнулся и обнял ее:
— Да. Ну и как, решила ли ты идти со мной? Она улыбнулась, закинув голову назад так, что волосы упали на его руки, обнимавшие ее за талию.
— Да, я решила. Очень уж соблазнительно предложение. К черту Вудеса Роджерса. Мы поведем твой корабль в море, капитан! — она непринужденно рассмеялась. — Теперь, когда осталось меньше собак, больше достанется нам.
Анна выгнула спину, и Джек целовал ее шею. Его губы двигались медленно-медленно, как будто нащупывая пульс. Она обхватила его голову руками, желая, чтобы он поцеловал ее в губы. Он пылко целовал девушку, стараясь коснуться языка. Анна ощутила вкус рома, табака и морских брызг. Где-то в глубине души она знала, что бы ни случилось с ними дальше, эту минуту она запомнит на всю жизнь.

***

Через месяц огромная флотилия капитана Роджерса, соблюдая предосторожности, вошла в гавань Нью-Провиденс. “Делисия” — его собственный флагманский корабль — вел за собой семь судов: два брига, три военных корабля и два шлюпа. На борту находилась небольшая кучка солдат, перепачканные пленники из колоний и крепкая команда отставных военных моряков. Все вместе они не производили шокирующего впечатления. Весть о том, что Ричард Тенли, штурман, любимец пиратов, запросто принял прощение, заставила оппозиционеров перейти на сторону губернатора. Тенли с нетерпением ждал момента, чтобы перебраться на сторону победителей. Он сам вызвался провести флотилию через опасные багамские рифы и сейчас стоял рядом с Роджерсом, обозревающим гавань в подзорную трубу.
Роджерс был при полных регалиях: в капитанском кителе, с пурпурным переплетением на груди, на боку висела абордажная сабля, инкрустированная драгоценными камнями. Однако, длинные локоны парика не скрывали шрамов, оставленных прежней жизнью. Одна бровь была рассечена, верхняя губа оторвана пулей испанского мушкета. Эта рана обнажала верхние зубы, и лицо Роджерса сияло оскалом.
Через несколько минут весть о прибытии флотилии разнеслась по острову, как тропический шквал. Пираты и проститутки, дети и собаки неслись по улицам к докам. Некоторые матросы, больше других заинтересованные в благосклонности, посылали убогие приветствия громадной флотилии. Но корабли не совались далеко в гавань. Военные суда медленно выстраивались у линии горизонта, чтобы блокировать вход в гавань.
Когда Чарльз Вейн услышал о прибытии губернатора, он сколотил небольшую команду из добровольцев.
— Я не позволю, чтобы меня схватил какой-то фат, считающий себя победителем! — кричал он в ярости. И многие согласились. По крайней мере, людей хватало для команды небольшого шлюпа. Его корабль был почти готов к отплытию, и он подобрал еще несколько человек на острове, которые решили отклонить королевскую милость.
Анна заметила; что один из кораблей Роджерса примостился между двумя подводными скалами на выходе из бухты. Эти выступы не позволяли правительственным кораблям полностью взять гавань в кольцо. Корабль Вейна готовился к отплытию.
Девушка побежала в “Палату Лордов”, удивляясь, почему Джека нет на корабле, почему он ничего не предпринимает, чтобы покинуть остров. Джек играл в кости с друзьями. Анна отозвала его и настойчиво прошептала:
— Джек, губернатор здесь. Он блокирует гавань.
— Да, я знаю. Я полагаю, мы застряли.
— Нет, мы не застрянем, если ты пошевелишься. Вейн поднимает якорь. Он проскочит мимо флотилии, если поторопится. Мы бы могли присоединиться!
Он удивленно посмотрел на нее:
— Ты собираешься отплыть прямо сейчас, на глазах у гвардейцев?
— Да! Но только, если ты пойдешь вместе со мной —. Я не хочу, чтобы меня взяли посреди гавани, и чтобы весь остров видел это.
— Но у меня нет с собой даже приличного пистолета, девочка.
— Возьми любой! И поторопись! Встретимся на берегу через четверть часа.
Анна побежала к своей лачуге, быстро переоделась в ситцевую блузу и брюки, подвязала волосы косынкой и заткнула за пояс два заряженных пистолета. В одной руке она несла саблю, в другой — узелок со всем необходимым.
Когда девушка прибежала в доки, тени стали уже длиннее. Корабль Вейна все еще стоял в гавани. Между королевскими судами оставалась большая дыра. Джек позвал Анну, он сидел в маленьком ялике, загруженном вещами, которые он хотел увезти. Она, поднимая брызги, побежала по воде и забралась в ялик.
Когда они подгребали к кораблю Вейна, девушка еще раз посмотрела в море. Вклинившийся бриг снялся, наконец, с якоря и выстраивался в общую линию, чтобы перекрыть выход из гавани.
— Спаси нас Господь! Теперь мы никогда не выберемся, — простонал Рэкхэм. Но Анна не ответила, она изучала расположение кораблей и заметила, что ветер дует с берега.
Роджерс на борту “Фелисии” так же тщательно осматривал корабли, стоящие в гавани. Как бывшего морского офицера, его пугали обломки затонувших судов, торчащие из воды. Он понял, что не сможет продвинуться ближе, не причинив вреда своему кораблю. Дул встречный ветер и приближалась ночь. Вудес знал, что даже Тенли не сможет подвести корабль ближе к берегу. Но теперь никто не мог проскочить через кордон, который он выстроил в бухте.
— Бросай якорь здесь, — обратился он к Тенли. Мы потопим любой корабль, который приблизится к нам. На рассвете ветер поменяется, и мы войдем в гавань.
— О, не беспокойтесь, капитан, спокойно ответил Тенли. — Никто не посмеет выступить против королевских прокламаций и Ваших пушек.
Роджерс улыбнулся ему, а про себя подумал “Этот слащавый подонок — первый и будет последним на моем корабле, как только мы обезвредим это грязное змеиное гнездо”.
Вейн был рад видеть Анну и Джека и немедленно назначил Рэкхэма своим квартирмейстером, как в старые добрые времена. Затем капитан созвал совет для выработки плана прорыва. Лучше всего было дождаться темноты и попытаться вырваться на свободу. Все знали, что если не удастся сбежать ночью, то на рассвете они будут вынуждены сдаться. Анна взглянула на орудия, расположенные на корабле Вейна, и у нее засосало под ложечкой. Вдруг она оказалась в центре в окружении пиратов и заговорила.
— Держу пари, — она сбилась и заговорила опять, — у меня есть другой план. Если вы согласны выслушать его.
— Я буду исполнять твои приказы в постели, женщина, но не на палубе! — весело крикнул один из пиратов. Команда загоготала, Джек усмехнулся.
Вейн сказал:
— Вы здесь только из-за попустительства Рэкхэма, мадам. Будет лучше, если Вы помолчите.
Анна распрямила плечи и смело взглянула на Вейна.
— Моя жизнь поставлена на карту, капитан, как впрочем и Ваша. Вы боитесь выслушать более удачный план? — она обвела команду сверкающим взглядом. Вам так не терпится почувствовать шпагу Роджерса на своей шкуре, что у вас даже не найдется минуты, чтобы выслушать меня? — она положила руки на бедра. — Тогда действуйте! Спешите в лапы смерти, дураки!
Вейн взглянул на своих людей и, притворяясь раздраженным, закатил глаза:
— Бог с тобой, женщина, высказывайся, иначе мы все умрем от твоего языка.
— Так вот… — И когда она стала в деталях описывать свой план, Вейн усмехнулся. Он понял ход ее мысли и отдавал команде приказы с ее слов. Люди выполняли его приказы и не высовывались, чтобы их не увидели в подзорную трубу с корабля Роджерса. Ничего из того, что они делали, не было замечено на флагманском корабле. Шлюп Вейна прикрывали другие корабли, стоящие вдоль доков, и он медленно продвигался все ближе и ближе, оставаясь незамеченным, к заброшенной французской бригантине, на борту которой было двадцать пушек. Она была захвачена Вейном в предыдущем плавании, и он был хорошо знаком с ее управлением и возможностями. Наступила ночь. В неразберихе факелов и вспышек пламени на берегу никто из флотилии Роджерса не заметил, как на бригантине надуваются паруса.
Сам Роджерс собирался переправиться в лодке на берег. Он намеревался сразу же установить порядок и уже почти спустился по лестнице, когда его позвал один из наблюдателей, и ему пришлось вернуться на палубу.
— Что ты видишь?
— Парус, капитан, совершенно неподвижный, но приближается к нам.
Роджерс выхватил у него трубу и вгляделся в темноту. Французская бригантина под всеми парусами неслась прямо на его флотилию. Палубы светились странным светом. Хотя большой корабль быстро приближался, он как-то неестественно наклонился на один бок. Вудес усмехнулся себе под нос “Дурачье, неужели они надеются, что темнота скроет их?”
Бригантина приближалась. Но она не была еще настолько близко, чтобы представлять какую-нибудь опасность, и Роджерс, больше из любопытства, чем встревожившись, спросил Тенли.
— Что это за судно, лоцман?
Тенли вытянулся, пытаясь получше рассмотреть корабль.
— Клянусь, сэр, я не могу понять. Скорее всего, это один из шлюпов, брошенных в гавани, но двигается хорошо из-за попутного ветра. Не знаю, кто им управляет. Держу пари, не пираты. Уверен, что они выбрали бы судно поменьше и побыстроходней, а не эту жирную тварь.
— Ну ее к черту, Тенли! Если эта посудина подплывет ближе, я разнесу ее на кусочки! Моим людям приказано стрелять в любой корабль, который покажется им враждебным или попытается покинуть порт! Тут его осенила мысль, — а не устроить ли нам званый вечер, как вы думаете!
Но Тенли был поглощен зрелищем необычной приближающейся к ним бригантины, которая шла на опасном расстоянии к другим кораблям в гавани Она проскочила напротив стоящего на якоре шлюпа и увернулась от борта другого.
— Боже мой! — воскликнул Тенли — Да они пьяны в стельку! Рулевой, должно быть, сошел с ума! — вдруг на корабле вспыхнуло зарево, освещая палубу, и у Тенли вырвалось другое восклицание — Черт возьми! Да там вообще нет рулевого!
Они не увидели на борту бригантины ни одного человека. Команда Вейна пустила судно без управления под всеми парусами, установив рулевое колесо так, что береговой бриз гнал корабль прямо на кордон, стоящий на выходе из гавани. Судно без управления накренилось и шло прямо на флагманский корабль.
И пока Роджерс в изумлении наблюдал за происходящим, начала осуществляться вторая половина плана Анны. Тлеющая смесь серы и пороха, которой были вымазаны стены корабля, достигла, наконец, резервуаров с быстровоспламеняющимся маслом, расставленных возле каждой пушки. Орудия выстрелили все разом. Раздался страшный взрыв, поднявший столб огня. В воздух полетела всякая амуниция, бочонки, осколки железа и что-то еще, что люди Вейна смогли запихнуть в черные глотки орудий.
Устроенный фейерверк привел всех в шок. Хотя флотилия не пострадала от этого выстрела, дым заполнил все кругом, и едкий запах серы проник в ноздри каждого члена команды Роджерса. Эффект был достаточным, чтобы отвлечь внимание от верткого маленького шлюпа, шедшего в фарватере пылающей бригантины, пытаясь вырваться из гавани.
Роджерс и его офицеры встретили атаку достаточно спокойно, но многие солдаты, не привыкшие к морю, начинали паниковать. Бригантина, теперь уже вся покрытая огнем, продолжала двигаться вперед. Казалось, горело само небо. Несколько матросов в замешательстве стали карабкаться по палубе.
— Рубите канат! — закричал матрос на одном из кораблей. — Уступите дорогу!
Пылающая бригантина была уже почти рядом с ними. Губернатор все еще не останавливал свой корабль. Роджерс, знал, что если сейчас он свернет на виду у всего Нью-Провиденса, пострадает его репутация, и он не сможет удержать свои позиции на острове.
— Огонь! — отдал он приказ своей команде. Но его помощник уставился на своего капитана, вытаращив глаза:
— Но, сэр! Там же нет ни одного человека!
— Огонь, я сказал! Дурак! Ты еще смеешь задавать мне вопросы! Мы должны потушить этот огонь, пока он не докатился до нас! Потопите этот корабль!
Через секунду с флагмана раздался залп орудий. Горящий бриг затрясло, и пламя сразу же рассыпалось. Но ветер неожиданно поднял языки пламени, и приманка Вейна еще немного продвинулась в сторону флотилии.
Наконец, огонь достиг трюма с порохом. Раздался оглушительный взрыв, и бригантина разлетелась вдребезги. Взрыв был настолько силен, что даже волны раскололись на части. Огромные куски корабля летели в воздух и огненным дождем падали на флотилию. Повсюду суетились люди, стараясь защитить паруса и самим укрыться от осколков.
В последнем взрыве паники флотилия сдалась. Два брига снялись с якоря и сбежали в морс, оставив зияющую дыру в кольце блокады. Из клубов дыма выскочил шлюп Вейна, скользя по волнам, паля из пушек по ближайшему военному кораблю.
В ответ не раздалось ни выстрела, все были в шоке. Громоздкий военный корабль не смог развернуться и вовремя отправиться в погоню. Быстрый шлюп Вейна ускользал в ночь, оставляя за собой пылающую бухту. Когда сбросил скорость последний сражающийся военный корабль, ветер разнес по морю смех. Среди грубых выкриков пиратов был слышен один женский голос, поднимающийся над волнами торжествующей песней.
Часть 4
Реванш, 1718
Когда женщина приобретает какое-либо мужское качество, она должна ликовать, так как если она усиливает иные свои прекрасные черты посредством избытка энергии, то в результате она становится настолько совершенной, насколько можно это себе представить.
Гете.
Анна стояла на верхней палубе “Морского конька” и всматривалась в бескрайний горизонт. Она вновь ощущала дыхание ветра и слышала равномерное поскрипывание мачт и такелажа. Наконец-то она почувствовала, что у нее есть место для размышлений и действий, а безбрежные морские просторы принесли покой в ее душу. Шлюп Вейна находился в плавании только второй день, а Анна уже познакомилась со всеми закоулками пятидесятитонного корабля.
Анна и Джек жили в крохотной каморке за кают-компанией, в одном из немногих помещений на борту, дающих возможность уединиться от постороннего взгляда.
“Морской конек”, способный нести экипаж из семидесяти пяти человек и четырнадцати орудий, на настоящий момент имел на борту неукомплектованную команду, состоящую лишь из тридцати двух отчаянных головорезов, и четыре орудия. Поэтому первую остановку после выхода из Нью-Провиденс Вейн решил сделать в небольшом заливе у побережья Кубы для того, чтобы пополнить запасы продовольствия и свежей воды. Здесь, спрятавшись за пальмами, под защитой мелководного рифа, команда очистила шлюп и превратила его в еще более опасного хищника. Анна работала бок о бок с мужчинами, когда они снесли половину бака, уменьшили рулевую рубку и обрубили ограждения для того, чтобы облегчить судно. Заключительным аккордом прозвучал приказ Джека прорубить дополнительные двенадцать отверстий вдоль бортов для вращающихся орудий, которые он собирался захватить при первой возможности.
Когда “Морской конек” был готов к отплытию от берегов Кубы, Вейн созвал общее собрание для подписания нового корабельного устава. Анна сидела одна в тесной каюте, дожидаясь решения своей участи. Ее могли высадить на берег и отплыть, ни разу не оглянувшись, если бы так решила команда. Она прекрасно знала традиционный запрет для женщин находиться на борту пиратского судна. Однако, работая наравне с мужчинами, без нытья и жалоб, она надеялась сломить их предубеждение. Девушка чувствовала, что часть команды настроена против ее присутствия, возмущена тем, что каждый вечер она пробирается к Джеку, чтобы разделить с ним его узкую койку. Но были, как она надеялась, и другие, которые расценивали ее как дополнительную пару рук на недоукомплектованном корабле. Она сидела в темноте, съежившись, подтянув колени к самому подбородку. Если ее решат высадить, то как долго Джек сможет кружить у берегов Кубы? И как долго сама она сможет оставаться в безопасности?
Ее размышления были прерваны Джеком, который распахнул дверь, схватил ее за руку и поволок на палубу. Он не произнес ни слова и избегал ее взгляда. Только на юте она осмелилась взглянуть на него. На его губах играла скупая улыбка.
Вейн вышел вперед:
— Анна Бонни, выйди на середину палубы.
Она вступила в середину круга, образованного мужчинами, гордо подняв голову и устремив взгляд на море.
— Мужчины сказали свое слово, женщина. Они не потерпят рыданий и нытья в битве, обмороков на баке или распутства на борту.
Когда она оглядела стоящих вокруг, ее лицо вспыхнуло.
— И если ты обещаешь повиноваться этим правилам, ты можешь остаться с нами.
Она ослепительно улыбнулась..
— Ты готова подписать корабельный устав? Она облегченно вздохнула:
— Всей душой, капитан!
Мужчины обступили ее, одобрительно похлопывая по спине. Один за другим, поднимаясь на бочку и положив левую руку на кинжал, а правую прижав к сердцу, каждый из. них клялся в верности кораблю, капитану и всему Братству Затем, все оставляли свою подпись в судовом журнале. Когда подошла очередь Анны, она гордо выступила вперед и размашисто вывела “Анна”, отбросив завитушку в конце своего имени.

***

“Морской конек” поплыл к Барбадосу. Команда стремилась поскорее оставить позади испанские воды. Солнце стояло почти прямо над головой в безоблачном небе, принося нещадную жару. Вдруг наблюдатель закричал:
— Парус по правому борту!
Команда в суматохе бросилась к планширу Анна встала рядом с Джеком, осматривая горизонт. Далеко впереди едва видимая над волнами точка нарушала однообразную линию моря. — Точка быстро увеличивалась и вскоре девушка смогла разглядеть сверкание белых парусов.
Командор Ной Харвуд призвал всех к действию Пираты собрались вокруг него, хватая оружие и готовясь к жаркой схватке.
— Давай, милочка! — крикнул Джек. — Хватай свои инструменты!
Мгновение Анна не могла сдвинуться с места Наконец, настала минута, которую она столько раз представляла в своих мечтах… Но тонкий предательский голосок царапнул ее сердце. “Если Джек Любит меня, — подумалось ей, — неужели он позволит мне”. Но девушка тут же выбросила все это из головы. Он любит ее так сильно, что позволил делать все, что она пожелает, все, что по ее словам, она так хотела. Анна отмела все свои сомнения и присоединилась к мужчинам, хватавшим топоры, пики и абордажные крючья. Для размышлений не оставалось времени. Джек, Вейн и Харвуд сотрясали воздух громовыми голосами. В орудия вставили запалы и зарядили огромными черными ядрами, а палубы очистили от всякого хлама, подтянули паруса, зарядили мушкеты. То и дело на солнце вспыхивали кинжалы. Потемневшие от пота волосы Анны прилипли к голове.
— Скоро мы его уже увидим, девочка! Составь эти мушкеты поближе друг к другу и смотри в оба! — Джек кинул на нее взгляд и улыбнулся. — Это купец, девочка. Тонн тридцать, а то и больше. И как раз созрел, чтобы его обобрать.
По приказу Вейна орудия выкатили на боевые позиции, их мрачные жерла уставились в море. Помощник капитана Фенвик подошел к девушке сзади и сжал ее локоть. Это был гибкий, как угорь, молодой человек с проницательным взглядом.
— Что, это твое первое дело? — спросил он. Анна ничего не ответила, но ее вымученная улыбка все за нее сказала. Фенвик приглушенно рассмеялся:
— Ну, после первого раза все остальное ерунда! Помню, сам я перед первым боем мандражировал, как шлюха, идущая под венец. Повяжи свой шарф вокруг головы перед тем, как мы начнем обстрел, иначе твои барабанные перепонки полопаются, как мыльные пузыри.
Несколько мгновений спустя Джек отозвал ее в сторону.
— С тобой все в порядке? — спросил он. — Девушка сдержанно кивнула. — Прекрасно, — он пристально посмотрел на нее. — Если сможешь, держись позади меня, если нет — будь на корме.
Она покачала головой:
— Я тебя не подведу, Джек.
Его лицо напряглось:
— Если ты не справишься, девочка, они высадят нас на необитаемом острове и уплывут, ни разу не оглянувшись.
Она отпрянула от него и снова поспешила проверить оружие.
Их маленький шлюп разрезал волны, как голодная акула. Меньше, чем через час они вплотную приблизились к купеческому судну, и теперь Анна увидела его, возвышающееся над ними, как скала. Девушка, полная решимости, как во сне металась по палубе. Половина пиратов к тому времени спряталась за поручнями, низко пригнув головы. Дрожа от возбуждения, Анна притаилась за станиной орудия. В этот момент она неожиданно вспомнила свое платье с фижмами и чуть не расхохоталась, представив себя выскакивающей на палубу в наряде светской дамы. Эта мысль привела ее в чувство.
— Боже! — прошептала она. — Надо сосредоточиться на том, что сейчас предстоит.
Харвуд стоял, выпрямившись во весь рост, и спокойно строгал какую-то деревяшку, наблюдая за приближающимся кораблем. Новая волна страха окатила Анну с ног до головы. Будь у нее в руках кинжал, она непременно проткнула бы себя, так отвратительно она себя чувствовала.
Внезапно она услышала голос, доносившийся со стороны приближающегося судна:
— Эй, на корабле! Говорит капитан Стивен Крэндалл. Судно “Судьба”, порт приписки Норфолк.
Анна выглянула из укрытия. Стеньги возвышающегося перед ней корабля раскинулись в небе, как распятия. Джек посмотрел на нее со своего места на юте и подмигнул. А голос с корабля снова спросил-
— Назовите цвет вашего флага и скажите, откуда вы!
В следующее мгновение Джек выхватил из-за пояса оба пистолета, поднял Черного Роджера и прокричал:
— Мы с моря!
Тотчас же загремели барабаны, а Харвуд наклонился и поднес горящий фитиль к пушке. Шлюп содрогнулся от пушечного залпа, и ядра со свистом взвились в воздух Анна подняла голову над планширом, как раз в ту секунду, когда одно из ядер с грохотом взорвалось на палубе “купца”. Со звериным ревом пираты выскочили из своих укрытий, размахивая абордажными саблями и выкрикивая угрозы. Анна почувствовала, что и из ее горла вырывается дикий крик триумфа, и ее охватил азарт битвы.
Пушки “Судьбы” произвели ответный залп, и на палубе “Морского Конька” засвистели пули. Шлюп вздрогнул от града осколков, и от обшивки полетели щепки. Анна пригнулась и кинулась к фальшборту. Джек выкрикивал приказы на одном конце палубы, а с другого конца пиратами руководил Вейн. Над всем этим хаосом поднимались клубы черного удушливого дыма. Анна выстрелила, и палуба качнулась под ее ногами. Человек, в которого она целилась, пропал из виду, свалившись, как голубь с ветки. Она огляделась, желая убедиться, видел ли кто-нибудь ее выстрел, и была ошеломлена грохотом вокруг нее. Пушки, привязанные к палубе, как огромные псы, беспрестанно палили, и рев от их пальбы был оглушительным.
Ответные залпы с “Судьбы” раздирали в клочья паруса и ванты, с шипением и свистом падая в воду.
— Эй, вы, хнычущие старухи, давайте захватим корабль! — закричал Вейн, прокладывая себе дорогу к борту, где оба корабля уперлись корпусами, как два упрямых барана.
— На абордаж! На абордаж! — гаркнул Джек, устремившись к фальшборту.
Сабля Анны угрожающе взвизгнула, когда девушка вытащила ее из ножен, и на лезвии блеснуло солнце. Она бросилась вслед за Джеком. Еще один залп ударил по их кораблю. Анна пошатнулась и чуть не упала, палуба корабля накренилась и поднялась на дыбы. Рэкхэм сгреб ее за руку и подтянул к себе Удушающий дым стлался вокруг. Глаза девушки наполнились слезами, легкие раздирала боль, и единственным местом, где не было дыма, были ванты высоко над ее головой. Анна швырнула вверх свой абордажный крюк и стала карабкаться по нему, кашляя и отплевываясь.
Ее подхватил поток пиратов, устремившихся на борт купеческого судна, и клич “На абордаж!” вырвался из ее горла. Мимо нее просвистел снаряд и с грохотом разорвался сзади. Но она даже не вздрогнула. Анна перемахнула через борт “Судьбы” и оказалась в самой гуще схватки. Вокруг свистели абордажные сабли, скрещивались клинки и гремели мушкеты. Одна из мачт “Мечты” с оглушительным треском рухнула на палубу, увлекая за собой груду парусов и канатов. Девушка успела отскочить в сторону как раз вовремя, а с десяток матросов оказались запутанными в вантах и напоминали извивающихся селедок.
В конце концов капитан “Судьбы”, видя, что поражение неминуемо, запросил пощады. В это время Анна скрестила клинки с одним из матросов, и ей удалось загнать его в угол. Услышав мольбу о пощаде, побежденный Анной моряк окинул ее прояснившимся взором и, казалось, впервые увидел ее. Челюсть у него отвисла, когда он понял, что дрался с женщиной. Потрясенный, с широко открытыми глазами, он присоединился к остальной команде.
Анна оглянулась, ища взглядом Джека. Он стоял рядом с капитаном и руководил возвращением пиратов на свой корабль. Джек улыбнулся ей и кивком головы отправил на помощь другим членам команды. Анна чувствовала, что от возбуждения готова расплакаться, но расправила плечи и стала помогать остальным перетаскивать на борт корабля захваченную добычу. Картер приготовил чашу холодного пунша, и обе команды сошлись вместе, чтобы выкурить по трубочке и выпить. Захваченные в плен матросы разглядывали Анну, но вопросов не задавали. В схватке было убито четыре человека: один пират и трое моряков с “Судьбы”. Их тела были завернуты в старые паруса, к голове привязали ядра и столкнули трупы в море. Вейн, стоя на шканцах, печально произнес:
— Море лечит все раны и смывает все следы. Дай Бог вам попасть на новый корабль, и пусть вам всегда дует попутный ветер!
“Морской конек” не получил в сражении сколько-нибудь серьезных повреждений, ничего такого, что нельзя было бы отремонтировать за день. Вейн и Рэкхэм решили взять на борт пушки “Судьбы” и тех из ее команды, кто изъявил желание присоединиться к пиратам, а само судно отдали на волю волн.
Перед тем как заснуть, Анна еще раз взглянула на море. Оно вновь было пустынным — огромная пустыня, переливающаяся серебряными и пурпурными цветами, а горизонт был похож на острие ножа. От усталости голова девушки склонялась на грудь. Джек подошел к ней и нежно обнял, прижимая к себе. Он ничего ей не сказал, а просто уложил на их койку, которая тут же приняла ее в свои объятия. Ночью Анне снились пушечные ядра, пролетающие сквозь дым, как видения, пришедшие из ада, и она несколько раз приглушенно вскрикивала от страха.
Анне потребовалось несколько дней для того, чтобы полностью прийти в себя после битвы. Ей помогали текущие спокойно волны, успокаивающие объятия Джека и дружеское отношение команды. Каждый член экипажа уже свыкся с ужасом битвы, от которого перестает биться сердце, с визгом пуль, с треском рвущихся парусов и вантов, с кровью, с грохотом схватки. Девушка заставила и себя свыкнуться с этим, подобно всем остальным. Ей вспоминались слова Фенвика: “После первого раза все остальное ерунда!”
Теперь на “Морском Коньке” было сорок два члена экипажа и двенадцать пушек. Рэкхэм представил ее всем новичкам команды:
— Это Анна Бонни, наша королева. Она может скрестить саблю с любым из вас и попадет в глаз чайки со ста шагов. Попробуйте обидеть ее, и вы на своей шкуре испытаете ее клинок — и мой заодно.
Поначалу вновь прибывшие сторонились Анны, как “черной вдовы”, так называли виселицу, но вскоре привыкли к ней и стали относиться как к равной. Все, кроме Фитча. Фитч, перешедший на борт с захваченного судна, никак не мог поверить в то, что на борту пиратского судна может находиться женщина и не быть при этом общедоступной шлюхой; При каждой возможности он норовил погладить Анну. В конце концов она не выдержала и влепила пощечину этому гнусному хорьку, вызывая его на дуэль.
Вейн услышал суматоху и подошел, чтобы разобраться.
— Что за свара, Анна?
— Эта изрытая оспой деревенщина не дает мне прохода и при каждой возможности распускает свои руки! Он так и норовит полапать меня и хлопнуть по заднице, когда мы встречаемся на узких трапах! С меня довольно! Я равноправный член команды, а не какая-то там портовая шлюха. Я требую сатисфакции!
Фитч стоял, облокотившись на поручень, и ухмылялся ей из-под полей грязной шляпы.
Вейн почувствовал, что за его спиной столпились матросы, ожидая, чем закончится вызов Анны.
— Верно, Анна, согласно корабельному кодексу, ты имеешь на это полное право, — сказал он и, повернувшись к Фитчу, произнес: — Ну, а что скажешь ты? Извинения или дуэль? Фитч фыркнул:
— Я не собираюсь скрещивать саблю с какой-то там девкой. И вообще ей тут не место!
Анна шагнула к нему, сжав кулаки:
— Послушай, ты, грязная собака. Дерись или прослывешь трусом на корабле! Я постою за свою честь и пристрелю тебя, как поганого пса.
Фитч беспокойно обвел взглядом стоявших вокруг. Он почувствовал, что ему надо драться, или он рискует, потерять уважение команды.
— Ладно, но когда я прострелю ей задницу, не вздумайте меня обвинять. И сходите за Рэкхэмом, пусть он убедится, что она сама все это затеяла.
Но когда один из пиратов кинулся было за Джеком, Анна резко остановила его:
— Бросьте это! Он полночи стоял на вахте и ему следует отдохнуть. Я сама справлюсь. К тому же, это не займет много времени.
На палубу внесли два бочонка и поставили на расстоянии двадцати шагов друг от друга. На каждый из них положили по незаряженному пистолету и все, что необходимо для одного выстрела. Анна встала у бочонка, находящегося подальше от любопытных. Фитч вразвалочку подошел ко второму и повернулся к Анне:
— Ну что ж, начнем, — прорычал он.
Вейн поднял руку и посмотрел на дуэлянтов. Анна кивнула головой, давая понять, что она готова. Вейн махнул рукой. Анна быстро схватила пистолет, не делая ни одного лишнего движения, зарядила его и взвела курок. Потом она подняла голову и увидела, что Фитч все еще возится, заряжая оружие. Она подняла свой пистолет, прицелилась ему в голову и замерла, презрительно глядя на него и дожидаясь, пока он закончит. Пират взглянул на Анну, увидел, что она при желании уже могла бы его застрелить, и побледнел, несмотря на смуглую кожу. Когда он в смятении поднял свое оружие и уже готов был нажать на курок, прозвучал выстрел Анны, и на палубу с громким стуком упал его пистолет с куском большого пальца. Мужчина вскрикнул, скорее от удивления, чем от боли, и, не веря своим глазам, уставился на Анну.
— Может, хоть это послужит тебе уроком и поможет сохранить остальные пальцы, — спокойно произнесла девушка.
Пираты с почтением расступились, когда она прошла по палубе, чтобы занять свое место для вахты.

***

Фрегат “Джон и Элизабет”, направлявшийся в Нью-Провиденс, стал легкой добычей пиратского шлюпа. Он шел с грузом испанских монет, и Вейн ограбил его подчистую. Теперь, имея на борту полную команду и кучу денег, Вейн решил направиться к Виндвордским островам, чтобы стать на стоянку и начать кутеж. Анна и Джек предпочли бы остаться в море, зная, что золота едва ли хватит на неделю, если учесть аппетит портовых шлюх и дурманящее действие дешевого рома. Но Вейн был непоколебим, и спустя некоторое время “Морской Конек” бросил якорь возле одного из небольших островков Виндвордского архипелага. Именно здесь, на жарком берегу, Анна сделала ужасающее открытие. На море дни проходили бесчисленной чередой, мало отличаясь один от другого. Там ее тело жило в унисон с ритмом волн и качкой судна. Но здесь оно вдруг заявило о себе, как ни старалась девушка забыть о нем. И после того, как она высчитала дни, Анна поняла, что тело отомстило ей. Она была беременна, носила в себе ребенка, зачатого от Джека Рэкхэма. И по подсчетам Анны у нее уже не было месячных месяца два, а то и три.
В смятении девушка вспоминала те дни в Нью-Провиденс, когда она и Джек наслаждались страстью друг к другу, не имея никаких преград и не сдерживаемые ничем. А теперь она угодила в ловушку. “Почему человеческий дух должен быть спрятан в клетку своего тела?” — вновь и вновь спрашивала она себя и не находила ответа. Анна никогда не чувствовала себя хозяйкой своей плоти. Против своей воли она ощущала то жару, то холод, то осознавала рабскую зависимость от прикосновения других людей. Уж лучше ощущать дыхание ветра или невидимую глазу мелодию, чем собственное тело. Но как бы она ни старалась отвлечься — выхода не было. В одном она была абсолютно уверена — ребенок был от него. Возможно, это произошло в первую же неделю их любви. А они предавались любви, не подозревая, что она уже дала свои всходы внутри ее тела.
На какое-то время ею овладела паника. Ребенок! Она растолстеет, как арбуз, фигура отяжелеет, затем долгое ожидание, муки боли и страдания во время родов, кровь, агония, а может быть, даже и смерть. Память настойчиво рисовала перед ней образ матери, убитой в конце концов таящимся в ней младенцем. Наконец, взяв себя в руки, она подумала о Джеке, который так любил стройных и проворных женщин, ненасытный в страсти и любви к жизни. Затем на смену страхам пришла ярость. Она почувствовала себя связанной по рукам и ногам, как если бы сидела в тюрьме Чарльзтауна. И это она, которую Джек называл свободной, как само море. “Ты как волны, Анна, свободная, сильная и изменчивая, как ветер. Ты можешь бушевать, как море, но для мужчины, который знает, как тебя усмирить, нет ничего прекраснее”.
Джек. Да уж, он усмирил ее, это точно! И теперь она распухнет, как пасущаяся корова. Девушка посмотрела на свой все еще плоский живот и на высокие, упругие груди. На мгновение ей показалось, что она может заглянуть внутрь себя и увидеть, как в ее утробе слепой, налившийся кровью паразит высасывает из ее мышц жизнь, делая их вялыми и дряхлыми. Она вспомнила Мэг Мур, умелую повитуху из Нью-Провиденс. Может она поможет избавиться от этого бремени? Но затем, Анна вспомнила и ее инструменты — портняжье шило и изогнутую серебряную ложку — и содрогнулась. Ей ничего не стоило получить рану, будь то рубец от абордажной сабли или порез от ножа, но при одной мысли об этих инструментах, проникающих внутрь нее, у нее подгибались колени. Девушка была твердо убеждена, что такого вмешательства ей не вынести. Да и сама Мэг говорила, что вмешательство позже чем через три недели после зачатия, может привести к смерти от кровотечения. Уж лучше выпить чемерицы или белладонны, говорила Мэг. Внезапно Анна почувствовала, что не может больше думать о будущем одна и кинулась искать Джека, надеясь что его объятия помогут ей вернуть душевное равновесие.
Она нашла его развалившимся в гамаке, который был растянут в их временной хижине. Она забралась в эту сеть и всем телом прильнула к нему.
— Джек, — неуверенно начала она, — я должна тебе кое-что сказать.
Он лениво приоткрыл один глаз и спросил:
— У нас что, закончился ром? Это единственное, что может мне испортить настроение сегодня.
— Да, нет, — слова сами по себе лились из нее. — У меня будет ребенок, уже месяца два, а то и три. Я это только сейчас поняла.
Еще некоторое время глаза его оставались закрытыми. Затем он открыл их и устало спросил:
— Это от меня?
От негодования Анна покраснела:
— Конечно от тебя, ублюдок! И не думай, что я этому рада!
Он обнял ее за плечи и привлек к себе:
— Успокойся, девочка. Тише, тише… — она расслабилась от его прикосновений. — Я просто хотел знать наверняка, — он откинул ее волосы и наклонился, глядя ей прямо в глаза. — Это не такая уж большая проблема, ты же знаешь. Ты можешь успеть сходить к повивальной бабке и освободить свой животик от этого груза еще до конца недели. Я знаю на Кубе одну старуху, которая занимается этим.
Анна закрыла глаза, стараясь отогнать возникающие в ее мозгу картины, и вздохнула:
— Нет, Джек. Слишком поздно. Мэг Мур говорила мне, что позже чем через три недели после зачатия — это равносильно самоубийству.
— Мэг Мур не такой уж знаток в этом деле. Мы подыщем кого-нибудь, кто на самом деле разбирается. Ребенка ты иметь не можешь, это однозначно. Иначе ты не сможешь плавать со мной.
— Джек, я не собираюсь рисковать жизнью в руках какого-нибудь мясника. Я тебе еще раз говорю — слишком поздно. Хочешь ты этого или нет, но ребенок появится на свет.
Он холодно отстранился от нее:
— А что ты собираешься делать до того, как он родится? Захватывать корабли, прыгая взад и вперед с животом, свисающим через ремень? Парни согласились оставить тебя до тех пор, пока ты одна из них. А вечно падающая в обморок кобыла, которую к тому же постоянно тошнит, это нечто совсем другое.
— Да они и не узнают. По крайней мере, ждать еще долго. И я не собираюсь толстеть, Джек. Бог даст, я не располнею еще пару месяцев, к тому же, моя рубашка все скроет. И я не собираюсь падать в обморок или хныкать. И нечего пытаться сделать из меня добропорядочную домохозяйку. В тот день, когда я стану ждать тебя на берегу, волны поднимутся против ветра. Я смогу быть с тобой на борту до самых родов. А может, к тому времени мы будем где-нибудь на стоянке, и я уж постараюсь не затягивать с родами.
— А потом?
— А потом я отдам его жене какого-нибудь торговца, как подкидыша. Если повезет, никто из команды вообще никогда не узнает, что я была беременна.
Джек раздраженно отбросил со лба волосы:
— О, Боже, Анна. Сколько неприятностей. Я надеялся, что ты бесплодна. Только малыша нам и не хватало. Как нам не повезло.
Она обняла его:
— Все будет так, как я говорю, Джек. Обещаю тебе. Я об этом позабочусь.
И она принялась успокаивать его, сдерживая собственные слезы и обиду.

***

Вейн, казалось, был бы счастлив остаться на Виндвордах навсегда. Даже той небольшой суммы, которой он располагал, ему хватило на то, чтобы расплатиться со случайной шлюхой и осталось еще на ром. Он был готов провести остаток своих дней, болтаясь в гамаке, а по ночам рассказывать морские байки слушателям, которые все еще считали его великим предводителем пиратов.
Но команда стала выражать неудовольствие своим вынужденным бездействием. Анна была особенно обеспокоена тем, чтобы поскорее оказаться в море, не зная точно, сколько ей еще отпущено на это времени. В конце концов они с Рэкхэмом заставили капитана опять отправиться в плавание, и “Морской Конек” поднял паруса.
Вейн в поисках добычи направил свой быстрый шлюп на торговые пути поблизости от Флориды, стараясь держаться в стороне от Нью-Провиденс и владений Вуда. Дважды раздавался крик впередсмотрящего, заметившего большие торговые суда: “Паруса по курсу!” и дважды Вейн, внимательно рассмотрев их в подзорную трубу, заявлял, что они не стоят погони. Во второй. раз, когда он уклонился от преследования потенциальной добычи, негодование Анны достигло предела и она бросила открытый вызов:
— Черт возьми, капитан! В корабельном кодексе записано — нет добычи, нет и платья. Не думаете же Вы, что они сами приплывут к нам и сдадутся?
Вейн бросил на девушку злобный взгляд:
— А Вы, мадам, могли бы не цитировать мне корабельный кодекс. Держу пари, что я знаю его лучше, чем кто бы то ни было — и уж точно, получше, чем Вы! Когда станете капитаном на собственном корабле, вот тогда и гоняйтесь за призрачной добычей. А из-за этих кораблей не имело смысла рисковать.
Она хотела продолжить с ним спор, но передумала. В плаванье слово капитана — закон. Она поняла, что единственной причиной того, что он дал ей высказаться было то, что она — женщина.
И с каждым днем Анна осознавала этот факт все больше и больше. Она была благодарна небу за то, что не чувствовала тошноты и слабости. Но теперь ее живот жил своей собственной жизнью, и она не могла этого больше не замечать. Теперь она постоянно слышала гуденье тела, похожее на пенье ветра в вантах.
Ее груди увеличились и стали болезненно чувствительны даже к легкому прикосновению ее блузы, а нервы были в постоянном напряжений.
Но она как никогда чувствовала себя здоровой и полной жизни.

***

Был конец ноября, когда команда, истощенная недостатком провианта, увидела корабль — маленькую белую точку, нарушившую однообразную картину морских просторов. Они кинулись в погоню и догнали его за полдня. Когда они приблизились к судну, Вейн поднялся на ют и навел на него свою подзорную трубу.
— Они не поднимают свой флаг и не спрашивают о нашем.
Вдруг впередсмотрящий закричал:
— Капитан, это французский фрегат! — И в то же время со стороны фрегата раздался оглушительный залп.
— Поднять французский вымпел! — заорал Вейн, и на мачте пиратского корабля немедленно появился французский флаг. Еще один залп вспенил воду перед носом “Морского Конька”.
— Их не удалось обмануть! Вперед, ребята! Захватим их! — закричал Вейн.
Пораженные его приказом рулевые послушались. Шлюп накренился, команда стала занимать свои места. Некоторые матросы замешкались, разглядывая оснастку французского судна, которое по ветру подходило к ним, не прекращая орудийной пальбы. Оно подошло угрожающе близко, и его раздувающиеся нижние косые паруса и марсели не оставляли сомнения в намерении капитана дать бой “Морскому Коньку”.
— Черт побери! — воскликнул Рэкхэм, наваливаясь на штурвал, помогая рулевому. — Руль на ветер!
Анна почувствовала, как палуба наклонилась и судно дало ужасающий крен, отвечая рулю и порыву ветра в парусах.
“Морской Конек” развернулся по ветру, хлопая носовыми парусами. Пираты разлетелись по палубе, как тряпичные куклы, смытые волной, перекатывающейся через переборки и ограждения.
Вейн стоял с широко открытыми глазами, не в силах пошевельнуться, наблюдая, как французский фрегат подходит все ближе. Его китель промок насквозь, и он то и дело протирал слезящиеся от морской воды глаза. Рэкхэму было достаточно одного взгляда на него, чтобы закричать:
— Взять брассы, парни!
— Покажи ему, что хочешь принять бой, Джек! — воскликнула Анна, преодолевая замешательство. Она прекрасно знала, что фрегат находится не более чем в полумиле от них и продолжает идти на сближение. Только чудом и благодаря постоянному “рысканью” “Морского Конька” из стороны в сторону он избежал серьезных повреждений от непрекращающегося обстрела фрегата.
Из состояния прострации Вейна вывел вид возвышающегося перед ними борта противника. Если не предпринять никаких немедленных мер, казалось, что столкновение кораблей неизбежно. Анна помогала выкатывать главные орудия корабля к амбразурам. Учитывая крен корабля, это было похоже на подъем в гору.
— Правый борт, залп! — проревел Вейн. Орудия шлюпа, спасая свою жизнь, изрыгнули залп по приближающемуся фрегату. И хотя ядра просвистели далеко от цели, но надлежащий эффект был достигнут “Лягушатники” убирали паруса, готовясь встретиться с пиратским судном в ближайшем бою.
Вейн хотел было скомандовать еще один залп, но тут к нему подбежал Рэкхэм, схватил его за плечо и произнес:
— Приближайся к нему! Подними марсели и иди встречным курсом.
Вейн в растерянности оглянулся и автоматически повторил приказания Джека. Команду не пришлось повторять дважды. Все кинулись выполнять приказ. Паруса наполнились и Анна почувствовала, как “Морской Конек” бросился вперед. Когда она снова взглянула на французский фрегат, из ее груди вырвался вздох облегчения. Уловка сработала. Французы в смятении пытались вновь поднять паруса, разгадав их трюк, — но разрыв был слишком большим. Их судно, казалось, стоит на месте, по сравнению с набравшим ветер “Коньком”.
Пока французы опять смогли поймать ветер, “Морской Конек” ушел далеко вперед. В бессильной попытке отомстить с фрегата был произведен последний орудийный залп, который с оглушительным треском обрушился на пиратский шлюп. Анна с ужасом увидела, как рангоут одной из мачт треснул и, увлекая за собой ванты и паруса, обрушился в воду. Впередсмотрящий, запутавшийся в вантах, попал в плен канатов. Для убегающего от погони шлюпа такая буксировка означала неминуемую гибель. Вейн оглянулся и закричал:
— Рубите канаты! С топорами — сюда! Впередсмотрящий завопил:
— Нет, спасите меня, ребята! Не дайте мне пойти на дно! — его глаза от ужаса вылезали из орбит.
Но команда, глухая к его мольбам и охваченная паникой, с остервенением принялась рубить такелаж. С шумом, подобным вздоху облегчения, паруса, тянувшиеся за кормой, отцепились, освобождаясь от сдерживающих их канатов. Анна отскочила в сторону. Взгляд впередсмотрящего встретился с ее взглядом. Его рот был открыт в немом крике отчаяния. Наконец, рангоут перевернулся и медленно пошел ко дну. И последнее, что увидела девушка, были судорожно стиснутые в кулаки руки впередсмотрящего, в последней отчаянной попытке схватиться за жизнь. Рэкхэм хрипло произнес:
— Не повезло бедолаге. Да упокой Господь его душу!
Анна, трясясь от ужаса, смогла только кивнуть головой.

***

Команда настояла на своем праве созвать Совет. Рэкхэм требовал, чтобы они захватили фрегат, а не показывали ему свой хвост в самый последний момент.
— Даже если бы у них было больше орудий, мы могли бы их захватить. Боюсь, что скоро придет время, когда я даже лягушку в пруду не смогу поймать! Тогда я повешу свои пистолеты на стенку, а сам возьмусь за крестьянский плуг, — начал он с издевкой.
Вейн отстаивал свою точку зрения и в конце концов не выдержал:
— Клянусь Богом, на корабле принимаю решения я. И я не потерплю досужих пересудов, после того, как дело сделано!
Недовольство среди экипажа достигло своего апогея, когда шлюп подошел к Бермудам, чтобы пополнить запасы свежей воды. В один из дней Вейн покинул судно и, высадившись на берег, обнаружил большую часть команды в тени пальм, рассуждавшую о чем-то взволнованными голосами.
— В чем дело? — спросил он, смело шагнув в центр собравшейся группы.
Анна взглянула на него и, повинуясь секундному импульсу, едва не начала говорить, но вовремя взяла себя в руки.
Джек бросил взгляд сперва на нее, затем на остальных пиратов.
— Если хочешь, Вейн, можешь присесть и послушать. Речь как раз идет о тебе. О том, имеет ли смысл тебе оставаться капитаном.
Вейн открыл рот, как будто собираясь что-то сказать, но тут же передумал и уселся на горячий песок, переводя взгляд с одного матроса на другого.
— Пришла пора высказаться открыто, ребята! Хватит шептаться о том, что Вейн проявил трусость в этой схватке с французским фрегатом и что он упустил несколько явных возможностей захватить грузовые корабли и оставил нас без гроша в кармане. Прошу всех, кто согласен с вышесказанным, — сказать — “Да!”
Голосование было единодушным. Из сорока членов экипажа — тридцать два высказались за отстранение Вейна от командования кораблем. Было решено оставить его и тех, кто за него голосовал, недалеко от Бермудских островов и предоставить в их распоряжение захваченную в одном из боев шлюпку, чтобы они смогли вновь начать свое предприятие.
Рэкхэм взглянул на него и произнес:
— Мне очень жаль, Вейн. Но твоему командованию пришел конец, настала пора тебя заменить.
Вейн фыркнул:
— Кем заменить? Может тобой, сосунок? Думаешь, командовать так легко? Хотел бы я посмотреть, как ты будешь командовать, когда экипаж будет сходить с ума от жажды, или когда вы напоретесь на огонь противника. Легко руководить на берегу, а не под жерлами пушек врага! Ну ничего, ты еще вспомнишь обо мне, когда тебе станет туго! Я буду очень рад, когда ты вспомнишь обо мне, находясь в когтях смерти! — выкрикнув все это, Вейн поковылял в сторону, сопровождаемый своими приспешниками. Анна почувствовала жалость к этому ничтожному человеку, но через мгновенье ее жалость сменилась гордостью за Джека.
— Ну, а теперь, джентльмены, давайте решать, кто достоин заменить Вейна на его посту! — продолжал Джек.
Голосование было единодушным. С чувством облегчения и в надежде на перемену к лучшему, все проголосовали за Джека Рэкхэма. Он стал единодушно избранным капитаном пиратского шлюпа. Три голоса, шутя, были поданы за Анну, отдавая дань ее храбрости. Однако, сама она только рассмеялась.
— Пусть Джек командует кораблем, — заявила она, — а я буду командовать Джеком!
Команда расхохоталась этой шутке, и все стали поздравлять Джека, похлопывая его по спине. Он стоял с вымученной улыбкой на лице.

***

Море казалось еще более чудесным с палубы принадлежащего им судна. Впереди их ожидали неисследованные ранее просторы, бесчисленные рифы и песчаные отмели. Шлюп летел по волнам, подобный быстрокрылой птице. Анна знала, что в каких-нибудь восьмидесяти милях к западу лежит побережье Флориды, а на востоке проходят морские пути к Нью-Йорку. Но все это казалось таким далеким. Весь ее мир сконцентрировался на маленьком суденышке. Все, что имело смысл, заключалось теперь в “Морском Коньке”, Джеке, их команде и растущем чувстве чего-то необычайного внутри ее тела. Ее живот теперь заметно увеличился в размерах, но она стала носить свою блузу навыпуск, поверх узких бриджей. И старалась не сильно стягивать их ремнем. Она заметила, что во время их ночных встреч Джек всячески старался уберечь ее, сдерживая свою страсть, понимая, что внутри нее уже живет их ребенок. Порой она забывала о бьющейся в ее чреве жизни, носилась по палубам и карабкалась по вантам наравне со всеми. Но иногда ее тело само заявляло о себе, и она с трудом передвигалась по кораблю, прислушиваясь к тому, кто начинал шевелиться под ее сердцем.
Смена руководства, казалось, принесла судну удачу. Сразу же недалеко от Бермуд они напоролись на тяжело груженную торговую шхуну. Все существо Анны стремилось к столкновению и драке, палуба ходила ходуном под ее ногами. Совершая маневр, Джек вплотную подвел свой шлюп к шхуне. Анна в это время руководила пиратами, спрятавшимися за фальшбортом.
Со шхуны донесся голос капитана:
— Кто вы? Откуда ваш корабль?
В ответ раздался хриплый голос Джека:
— Мы с моря!
Корабли, накренившись, прошли борт о борт. Анна видела натянувшиеся снасти шхуны и моряков, насторожившихся, как испуганные птицы.
— На абордаж! — закричала девушка, и прятавшиеся доселе пираты выскочили из укрытий, размахивая абордажными саблями и крючьями. Не давая врагу опомниться, они пошли на захват судна.
— Сделаем их жен вдовами еще до наступления ночи! — кричал Джек.
Анна наклонилась и подожгла орудийный фитиль. Она видела, как ядро взорвалось на палубе шхуны, брызгая во все стороны осколками. Цепляясь за ванты, она кинулась вслед за пиратами, шедшими на абордаж, когда один из противников едва не сбросил ее в море. Как сквозь туман она слышала крики боли и ярости, треск мушкетов и звон клинков, вокруг нее стлался пороховой дым.
Джек стоял на палубе шхуны, скрестив саблю с одним из матросов противника. Свист перекрещивающихся сабель доносился до ее слуха. Ужасно крича, матрос кинулся на Джека, направив свой клинок ему в живот. Почувствовав необычайную слабость, Анна вынуждена была опуститься на палубу. Со вздохом облегчения она услышала клич капитана шхуны:
— Пощады! Черт вас возьми! Мы просим пощады! Будь вы последними разбойниками, которые ничуть не лучше, чем проклятые негры!
Он продолжал сыпать проклятия в адрес пиратов, но его команда уже побросала оружие.
Дерущиеся стали расходиться, и схватка прекратилась. И хотя палуба напоминала собой место жесточайшей битвы, убито было всего несколько человек. Пираты все как один издали возглас торжества, когда Джек в забрызганных кровью штанах провозгласил:
— Парни, судно наше!
В трюме торгового судна были обнаружены огромные бочки с вином. Пираты сгрудились вокруг них, как водяные жуки. К тому же они нашли несколько бутылок рому, которым тотчас саблями отрубили длинные горлышки, и вскоре празднование победы было в полном разгаре. По мере того как пираты и их новые дружки пьянели, у всех развязывались языки, и они стали обмениваться новостями и сплетнями о событиях вдоль всего побережья. Анна в рубахе навыпуск сидела в одной из таких групп, спрятав волосы под шляпой. Мало кто из новобранцев выделял ее среди других пиратов, и никто даже не мог подумать, что она — женщина. Вдруг она замерла, прислушиваясь к тому, что начал рассказывать один из новичков.
Да, да, это правда. Стэда Бонне схватили а вместе с ним и двадцать два его человека.
— А “Черная-Борода”? — спросил кто-то.
— Этой грязной скотине удалось удрать невредимым После того как этот проклятый идиот Бонне, получил прощение, Нэд затянул его назад в свою шайку. И они вместе стали досаждать каролинцам пока Тишу не надоел этот пьяница. Тогда он захватил все награбленное добро, обманул Бонне и бросил его с людьми на песчаной косе с их частью добычи в руках. Но Бонне удалось выбраться из передряги, и он кинулся в погоню за Тишем. Трудно представить, что он сделал бы с ним если бы поймал! Но как бы там ни было, Бонне нарвался прямо на военный корабль из Чарльзтауна, под командованием полковника Уильяма Рэтта. Естественно, тот еще был зол на Тиша и Бонне за их осаду в гавани. И он выловил Бонне из воды, как пьяную черепаху и доставил его в Чарльзтаун в кандалах!
Анна сидела, застыв, как изваяние. Она очнулась только когда волна перекатила через портик и зеленая пена залила ее бокал. “О, этот чертов дурак! — подумала она, — он был в безопасности и ему даровали прощение, а он опять позволил Тишу, этому мошеннику, втянуть себя в авантюру!”. Она выскользнула из круга мужчин и подошла к борту, глядя на море и схватилась за живот, стараясь успокоить боль. Стэд Бонне… все то время, что она представляла его в объятиях жены, он болтался где-то по морям. Она никак не могла поверить, что Бонне оказался таким глупцом, что позволил Тишу одурачить его, да еще не один, а два раза. Злость и печаль переполняли ее так, что сердце готово было выскочить из груди. Она посмотрела на свой живот. Если не присматриваться специально, то можно и не заметить, что он увеличился. Казалось, что с той поры как она слышала в последний раз голос Бонне, прошло лет десять. Она вспомнила мягкое прикосновение его губ и, наверное, самую нежную любовь, какую только испытывала. Это от него она услышала слова, позволявшие выразить ее чувства к морю. Это он понимал ее еще до того, как она начинала говорить. А теперь он стоит в тени виселицы.
Ее память воскресила вдруг сцену повешения, которую она видела в Чарльзтауне: агонию умирающего человека, грубую толкотню толпы. Девушка не могла представить в этой роли Стэда, в его прекрасном камзоле с пышными манжетами из бельгийских кружев. Внезапно она приняла решение и мысленно стала перебирать имеющиеся возможности. Анна поспешила назад к команде, чтобы собрать как можно больше информации.
Джека она нашла на верхней палубе, где он пил с другими пиратами. Его глаза сверкали от выпитого рома и вина, но Анна оттащила его в сторону.
— Джек, Бонне захватили в плен!
Мужчина спокойно посмотрел на нее:
— А, дорогая, я только что слышал нечто подобное. Стыд и позор! Он был неплохим парнем, хотя и не годился для моря.
Анна улыбнулась в ответ:
— Да, он был неплохим парнем. И я рада, что это говоришь ты. Джек, мы должны спасти его от виселицы!
Джек вытаращил глаза от удивления.
— Спасти его? Не сходи с ума, девочка, ведь он в тюрьме Чарльзтауна, и весь город стережет его!
— Да нет же, Джек! — энергично запротестовала Анна. — Он не в тюрьме! Они держат его в доме судебного исполнителя, я знаю, как вызволить его оттуда, девочкой я не раз бывала в этом доме на балах. Я знаю, мы сможем это сделать. Мы не должны позволить им повесить его!
— Не вижу причины, почему мы должны делать это. Клянусь, что он позволил бы им повесить меня!
— Возможно. Но я бы не позволила. Так же, как не позволю сделать это с ним, — она сделала два шага к борту и вернулась назад, скрестив руки на груди.
— Джек, я собираюсь помочь ему! Ты со мной или нет?
— Ни ты, ни я не отправимся в Чарльзтаун. Клянусь Богом, ты суетишься, как воробей, который вьет гнездо! Я капитан этого судна и заявляю, что нога твоя не ступит с этой палубы! Нет! И я не собираюсь рисковать головой из-за какого-то хлыща, выряженного в парик, который когда-то спал с моей женщиной! Видит Бог, ты просишь слишком много, дорогуша!
Глаза Джека гневно сверкали, в них и в помине не было прежней нежности. Он бросил взгляд на наблюдавших за ними с палубы пиратов. Анна холодно отстранилась:
— Джек, я понимаю твои чувства, я больше не буду просить тебя. Но я так же не могу позволить человеку умереть, не протянув ему руку помощи. Никто, кроме меня, не сможет ему помочь. И если тебе все равно, я отправлюсь одна.
Он снова начал ее убеждать, но она повторила: — Джек, я все равно отправлюсь! Джек схватил ее за руку и увлек в сторону, чтобы никто не мог их услышать.
— Анна, если ты пойдешь туда, то клянусь, я больше никогда не разделю с тобой постели! Я не потерплю этого! — прошипел он и уставился на нее гневным взглядом.
— В чем дело, Джек? — рассерженно зашептала она. — Ты боишься? Но у меня есть план!
Он передернул плечами:
— Не хочу и слышать, никаких планов спасения какого-то бывшего любовника! Он позволил схватить себя, и с ним покончено! Лучше бы ему вообще не появляться на свет, и ты это знаешь! У него слабые коленки и нервы! Я не собираюсь рисковать из-за него своей задницей, и ты тоже!
Анна прищурилась и посмотрела на Джека, как будто впервые его видела. Она не могла понять этого качества его характера. Да и не хотела.
— Мне кажется, что Вы боитесь, капитан, — она сделала ударение на последнем слове; он не моргнул глазом, — а я нет. И я еще раз повторю где угодно, что я могу и вправе рисковать любой частью своего тела по собственному усмотрению, — она вырвала у него свою руку и пошла вниз, чувствуя спиной его острый, как клинок, взгляд.
Свое предложение Анна изложила команде. Лишь с небольшим перевесом экипаж проголосовал за отплытие к острову Салливан, который находился к югу от Чарльзтауна. Было решено, что судно станет на стоянку и будет ждать там. Несколько человек возражали против такого плана. Один из них — Матиас Бенч — корабельный плотник, заявил:
— Да, и люди короля схватят всех нас придачу к этому щеголю и его девице!
Но Хестор, главный рулевой, возразил ему:
— Бонне — славный малый, Бенч. Клянусь зрением, я уж лучше отправлюсь выручать его, чем этого сумасшедшего Тиша. Если бы не этот дьявол, Бонне и по сей день был бы в безопасности на море. Я не буду спускаться на берег, но уж одну-то ночь мы можем переждать рядом, пока помощница капитана справится со своей работой. Это святое дело, — повернувшись к Анне, он добавил. — Ты должна вернуться на борт еще до восхода солнца, или мы отплывем, не дожидаясь. Клянусь, если кто и может вытащить этого бедолагу, так это ты.
Спустя две ночи Анна направила шлюп в укромную бухту к югу от Чарльзтауна, а сама высадилась на берег, вытащив за собой на сушу маленький ялик. Ступив на обломок скалы, она повернулась, чтобы в последний раз помахать Джеку. Тот стоял на верхней палубе, глядя в темноту. Лицо его застыло, как маска, сам он даже не пошевельнулся. Анна повернулась спиной к кораблю и направилась к росшим на берегу черным дубам. В запасе у нее было всего двадцать четыре часа.
Почти вся ночь и большая часть утра ушли у нее на то, чтобы добраться до Чарли. Она осторожно пробиралась по тихим тропам, держась поближе к реке и стараясь никому не попадаться на глаза” Все это время мысли ее вновь и вновь с ностальгической болью возвращались к отцу. Когда она добралась до стоящей в лесу хижины Чарли, тот с большим трудом узнал ее, так как одета она была как настоящий моряк, вся исцарапана, походка у нее стала вразвалочку, а волосы она подоткнула под грязную повязку. Быстро изложив Чарли свой план, Анна достала из небольшого узелка два своих самых лучших платья.
В ту ночь на Бродстрит, где стоял дом судебного исполнителя, раздавались звуки гулянья. Черные экипажи подкатывали к парадному крыльцу особняка, и из них выходили модно одетые дамы и кавалеры. Слуги в черных ливреях сновали по улице, отгоняя от дома всяких бродяг. Через дорогу, напротив дома собралась толпа зевак, чтобы не пропустить ни одного мгновения из этого блистательного зрелища бала у губернатора.
Почти все население города находилось в приподнятом настроении, потому что захват Стэда Бонне и его сподвижников сулил. в ближайшие недели массу волнующих зрелищ. Не было никаких сомнений, что зал суда во время процесса будет переполнен, а на неизбежно последующую за ним казнь съедутся люди со всего графства, а может быть, даже и от границ с Каролиной на севере.
Фронтон губернаторского дома был украшен всевозможными лампами, и это делало его похожим на водопад огней, переливающийся по ступеням, ведущим в бальный зал. И лишь над боковой дверью в подвал висел один-единственный фонарь. Под фонарем в тени кустарников и деревьев, росших вплотную к дому, несли караул два солдата.
Когда часы на церкви Св. Филиппа пробили десять, солдаты устало зашевелились. Они прислушивались к музыке, льющейся из бального зала. Младший из них, Стокдэйл, стал переминаться с ноги на ногу, стараясь размять затекшие конечности.
— Черт! Как долго тянется смена Какого дьявола нам повезло стоять в карауле в эту ночь!
— Точно, — поддержал его Молби, второй дозорный, — уж если я не могу танцевать, то я бы хоть посидел.
— Да уж, вот это было бы зрелище — такой болван как ты, танцующий с этими прекрасными дамами. Да ни одна из них не позволит тебе даже прикоснуться к ее рукаву.
— Заболей они все оспой, клянусь! — рассмеялся Молби.
— И если верить слухам, многие из них ею переболели.
— А, — сморщился Стокдэйл, — под вычурными платьями, да еще в темноте, этого все равно не видно.
Он поспешно сунул свою трубку в карман камзола так как услышал чьи-то мягкие шаги по дорожке.
— Кто идет? — крикнул Молби. — Стойте и назовитесь!
Переливчатый звук женского смеха приблизился и из тени в свет фонаря шагнула Анна. Она была одета в небрежно зашнурованное платье цвета изумруда, рыжие волосы свободно падали на плечи, как бы окутывая голову пламенем костра, бриллианты сверкали в глубоком вырезе между ее грудей. Талия была туго стянута, а лиф платья сильно опущен. Подходя к ним она шаталась из стороны в сторону. Девушка полускользила, полуспотыкалась, направляясь к Стокдэйлу, она оперлась на его плечо как бы ища поддержки и опоры.
— О, ля-ля джентльмены! Вы меня напугали!
— Мадам, Вы наверное заблудились промолвил Мойби не отрывая взгляда от ее груди — бал там наверх по центральной лестнице.
Анна рассмеялась, чарующее мягкое бормотание лилось из груди девушки.
— Я уже была на балу, капитан! А он побывал на мне. Мне кажется, — она всем телом прильнула к Стокдэйлу и прижала руки к горлу, — кажется я набралась как… проститутка! — Она вскрикнула. — О прошу прощения! Господа, я сегодня слишком пьяная, чтобы следить за собой.
Стокдэйл взял ее за руку и попытался увести туда где сверкали огни.
— Мадам, я провожу Вас назад. Вам не следует тут оставаться.
Но Анна вырвалась из его рук и капризно надула чудесные губки.
— Нет, нет, милорд. Я не вернусь в это душное помещение. Мне нужен свежий воздух — Она медленно направилась по дорожке к скамейке, наполовину укрытой в кустарнике — Мне надо немного посидеть и отдохнуть. А потом я вернусь и буду танцевать и танцевать.
Она положила руки на Стокдэйла и мягко улыбнулась.
— А Вы танцуете, милорд? — Она, заливаясь смехом, начала кружиться по дорожке и внезапно упала ему в объятия — Неужели нет такого места, где я могла бы минутку отдохнуть?
Стокдэйл посмотрел на товарища.
— Да, миледи, я помогу Вам дойти до скамейки. — Он взял ее за руки, и девушка снова прильнула к нему, тесно прижавшись к нему грудью. Она, казалось, запуталась в юбках и, обняв его руками, плотно прижалась к нему всем телом.
— О, милорд! Вы такой сильный, не то что эти щеголи там, наверху.
Теперь Молби в открытую подмигивал молодому солдату:
— Давай, парень, пользуйся моментом, а потом приходи меня подменить. — Он усмехнулся, — конечно, если леди не торопится.
Анна состроила ему гримасу.
— Вовсе не тороплюсь, капитан. Мне все равно некуда идти, и некому смотреть, чем я занимаюсь.
Она вновь захихикала и позволила увлечь себя к скамейке за кустами, скрывшими их из виду Стокдэйл усадил ее на скамейку и, слегка теряясь, потянулся к ней, настороженно поглядывая при этом через плечо. Он дрожал от предвкушения, и девушка почувствовала, как в нем вспыхнуло возбуждение. Она привлекла его к себе и прошептала:
— Сними этот дурацкий шлем, мальчик, я хочу запустить пальчики в твои волосы.
Он поспешно стянул с головы шлем, нагнулся, чтобы схватить ее в объятия, и тут из кустов вышел Чарли Фофезерс и дубинкой треснул ему по голове. За глухим стуком дубинки о череп Стокдэйла последовал тихий вздох и парень растянулся на траве у ее ног. Анна и Чарли быстро оттащили тело за скамейку, и она вновь выступила нетвердой походкой на дорожку, ведущую к свету.
Молби застыл, как громом пораженный. Эта прекрасная женщина, пьяно пошатываясь, направлялась прямо в его объятия, волосы ее были взлохмачены, корсет платья опущен еще ниже, обнажив при этом одну грудь, которая, — казалось, подмигивала ему в темноте.
— А где мой напарник? — выдохнул он. Анна рассмеялась:
— Он отдыхает, милорд. Он оказался не таким уж… не таким, каким выглядит, — она подошла ближе, многообещающе подмигнув. — А как настроены Вы, сэр? Покажем ему, как это делается?
Молби нервно облизнул пересохшие губы:
— Да, миледи! Я Вас не подведу! Но только, когда вернется мой товарищ.
Анна разочарованно повела плечами:
— Я мужчин не жду. — И она пошла вдоль дорожки в тень.
Молби колебался одно мгновение, раздираемый между вожделением к этому распутному существу и чувством долга. Сделать выбор ему оказалось крайне легко. И он побежал за Анной, восклицая:
— Подождите, миледи! Подождите меня!
Анна обернулась, и он с разбегу оказался в ее объятиях. Она засмеялась и прижалась к нему, обняв обеими руками.
— Могу сказать, сэр, что вас стоит и подождать. Она небрежно стащила шлем с его головы, в то время как Чарли возник из тени и поприветствовал стражника так же, как его приятеля. Теперь оба караульных лежали в темноте, не обращая никакого внимания на красотку, которая завлекла их туда. Анна обняла Чарли, а потом быстро достала из кустов второе платье. Она склонилась над Молби и обшарила его карманы в поисках ключа, затем пробежала по дорожке, поправляя платье, открыла боковую дверь и проскользнула вовнутрь.
В конце коридора девушка увидела приоткрытую дверь, из-под которой на пол пробивалась полоска света. Она прижалась к стене и направилась к этой двери, придерживая юбки, чтобы они не шуршали. Анна заглянула в комнату. На столе горела одна-единственная свеча. Стэд Бонне сидел спиной к двери и что-то писал. Сердце девушки отчаянно подпрыгнуло при виде мужчины, и она обхватила себя руками, чтобы успокоиться. Скрип двери привлек его внимание. Он оглянулся. На пороге стояла Анна, свет от свечи падал на нее, делая девушку похожей на картину. Бонне застыл, не в силах вымолвить ни слова.
Анна улыбнулась, губы ее дрожали.
— Это я, Стэд — Анна. Я пришла, чтобы спасти тебя. — Она поспешно оглянулась через плечо и подошла к нему, подавая ему платье. Любовь моя, у нас нет времени на разговоры. Одень это.
И как всегда действие принесло ей успокоение.
Стэд натянул платье прямо поверх бриджей, заправив в них рубаху. “Слава Богу, что он гладко выбрит”, — подумала девушка, надевая ему на голову шляпку. Она заправила под нее кудри мужчины и завязала под подбородком бант.
— Пошли! — прошептала она, подталкивая его к двери, — там нас ждет мой помощник! Анна и Стэд вышли в коридор и, выскочив в дверь, по дорожке устремились прочь в темноту.
Анна, Бонне и Чарли втроем пробирались по задворкам Чарльзтауна до тихой заводи на реке Купер, где был спрятан их ялик. Здесь Анна набросила морской плащ и распустила волосы. Стэд стянул с себя платье и пылко обнял ее.
— Боже милостивый! Анна, любовь моя! Ты так рисковала из-за меня!
Девушка страстно его поцеловала:
— Я не могла вынести даже мысли, что тебя повесят на потеху всей этой толпе. — Она отстранилась от него, оглядываясь через плечо, — однако нам пора! Мы все еще в опасности. — Она потащила Бонне к ялику. Он и Чарли налегли на весла, направляя лодку в темноту к острову Салливан. Но начался прилив, и вместо того, чтобы грести против течения, они решили пристать к берегу и продолжить путь пешком через остров

***

Полковник Рэтт был поднят с постели известием о том, что пленник-пират ускользнул из его рук. В ярости он быстро организовал охоту на этого человека, намереваясь вновь схватить его.
Продираясь через гущу миртовых кустов и увязая в песке по щиколотку, Анна поняла свою ошибку, но возвращаться назад к лодке было поздно. Теперь им надо было пешком пересечь длинный остров, чтобы добраться до пиратского ялика, спрятанного на мелководье, а затем доплыть на нем до “Морского Конька”, который ждал их за отмелью. Анна выбросила платье, сменив его на бриджи, но Стэд сильно вывихнул ногу и был не в состоянии поспевать за их шагом. Они уже слышали за собой шум погони, сигнальные выстрелы, крики людей и лай собак. Беглецы поняли, что им не уйти от погони. Даже если бы они вовремя успели добраться до ялика, то привели бы наступающего им на пятки Рэтта к ничего не подозревающему “Морскому Коньку”, ждущему их за мелководьем. Анна знала, что Рэтт достаточно хитер и, наверное, уже отправил своих людей окружить весь остров. Кроме того, по приближающемуся шуму погони девушка поняла, что они даже не успеют дойти до ялика.
— Скорее, Стэд! Ты должен постараться двигаться быстрее! — крикнула она, продираясь сквозь заросли. Он застонал. Чарли поддерживал его, но заключение в тюрьме не прошло для Стэда даром, он был уже на пределе своих сил.
В конце концов Бонне попросил их остановиться и, часто и тяжело дыша, прислонился к дереву. Шум преследования слышался совсем рядом.
— Так не пойдет. Для них главное блюдо — я, а вы так, — подливка. Но если они схватят вас, то тоже повесят. Так что оставайтесь здесь, а я попытаюсь отвлечь их на себя.
Анна взглянула на Чарли, но тот только пожал плечами. Стараясь держаться спокойно, она подошла к Стэду, и они обнялись. Однако сердце девушки разрывалось от горя:
— Мне очень жаль, Стэд. Мы сделали для тебя все, что могли.
Он поцеловал ее.
— Я знаю. Я вам очень за все благодарен. Со мной останутся мои воспоминания, они будут поддерживать мой дух до конца.
Бросив на них последний взгляд, он повернулся и, хромая, побежал в другом направлении, волоча за собой вывихнутую ногу.
Анна повернулась к Чарли, на ее глазах блестели слезы.
— Они точно схватят его, — прошептала она. Чарли взял ее за руку и повел за собой в сторону залива. Когда они подошли к ялику, сзади них раздался крик радости. “Они настигли его”, — подумала девушка. Перед ее мысленным взором промелькнула картина — Стэд, хромающий по песчаной дюне, его фигура резко очерчена на фоне лунного неба, и стая псов, догоняющая его. Пока Чарли греб к шлюпу, Анна пыталась уговорить его стать пиратом, и не рисковать попасть в плен. Он оглядывался через плечо на черный корабль, затаившийся, как осторожный зверь. Море было похоже на серебро, отражающее темное небо. По краям оно начинало отливать зеленью, подсвеченное нарождающейся зарей.
— Здесь ты никто иной, как раб, Чарли. А на море ты будешь свободен.
— А кто мы все, как не рабы? — печально ответил он, — все мы в рабстве чего-нибудь. Каждый из нас сам выбирает себе хозяина. — Он улыбнулся, что было довольно редким проявлением чувств для его морщинистого загорелого лица. — Ты выбрала море, а я — землю.
Из кармана своей короткой куртки он достал маленькую морскую звезду и протянул Анне:
— Пусть это станет твоим талисманом.
Анна с нежностью улыбнулась ему в ответ:
— Спасибо тебе, Чарли. Она прекрасна! — взгляд ее на мгновение застыл на этом чудесном пятиконечном создании, затем она перегнулась через борт ялика и опустила ее в лагуну, — так я всегда буду знать, где она находится.
Чарли кивнул.
Когда они подплыли к кораблю, девушка повернулась и махнула рукой ему на прощание, а затем начала подниматься на палубу по веревочной лестнице. На самом верху ее спину вдруг пронзила острая боль. Анна замерла, закрыла глаза и усилием воли заставила боль уняться. Потом она задумалась, только ли Стэда Бонне отняла у нее эта ночь.

***

Теперь Анна знала, что ей осталось плавать по морям недолго. Она чувствовала, что становится совсем другой. Ее груди налились, живот стал расти. Наконец старший рулевой, Хестор, подошел к ней, держа в руках шляпу. Такое редкое проявление галантности со стороны одного из команды сразу насторожило Анну.
— Бесполезно и дальше скрывать это, девочка. Об этом уже все шепчутся.
— О чем? — она уже поняла, что он имеет в виду, но ей было интересно* сможет ли она обвести его.
— О том, что ты беременна.
— Тебе сказал об этом Джек?
— Ему не надо ни о чем говорить, Анна. Твой живот сам лезет вперед и всем рассказывает эту новость. Настало время причалить к берегу. Команда не хочет рисковать твоей жизнью и… ребенком Рэкхэма при следующем захвате добычи.
Анна подумала о Джеке. Он был рад видеть ее, когда она невредимой вернулась с острова Салливан, но девушка чувствовала, что расстояние между ними увеличивается. Они продолжали делить постель, но Анна спрашивала себя, продолжают ли они любить друг друга? Часто она ловила на себе его взгляд, когда шла по палубе, но так и не могла понять, что он выражает. Раньше она всегда видела в его глазах свое отражение, теперь в них пряталась тень.
Все теперь вызывало в ней раздражение и усталость — каждое движение, жара, работа. Мысль о белоснежном теплом береге показалась ей вдруг пределом желаний.
— Это правда, Хестор, я ношу ребенка. И когда мы подойдем к Кубе, я охотно сойду на берег. А пока пусть это останется между нами, хорошо? Я не вынесу если на меня будет глазеть вся команда Хестор улыбнулся.
— Они никогда и не прекращали этого делать, просто ты не замечала Но я буду молчать, если ты даешь мне слово.
— Даю. А Джек согласен высадить меня на берег на Кубе?
— Он сам меня и послал

***

Так Анна оказалась на кубинском берегу. Рэкхэм устроил ее в маленьком домике в Загоа, захудалом испанском поселении на побережье, в котором было лишь несколько таверн, борделей и рынок. Девушку глубоко обидело безразличие Джека, показавшееся ей предательством. Но пока он еще был с ней. Надолго ли? Она знала, что он не выдержит на Кубе четыре месяца, которые оставались до родов. Почти сразу же он стал беспокойным, не находил себе места и все говорил об упущенных возможностях и опасностях слишком долгого пребывания в испанских водах.
В один из редких приступов заботливости Джек послал за Мэг Мур, чтобы она побыла с Анной во время родов. Как только Мэг услышала что Анна застряла в какой-то дыре под названием Загоа и собирается родить там ребенка, она сразу же села на борт торгового судна, направлявшегося на остров и при мчалась к ней.
Анна заключила ее в объятия прямо на берегу смеясь от радости. Мэг привезла доброжелательную улыбку и готовые помочь руки, но дурные новости. Стэд Бонне был повешен 18 ноября 1718 года в Уайт-Пойнте.
Когда Мэг поняла, что Анна достаточно мужественна, чтобы услышать подробности, она рассказала ей все, что слышала сама. Девушка вздрагивала от ужасных картин, но заставляла ее продолжать рассказ.
Бонне вновь схватили и сразу же отправили в суд. Все двадцать два его товарища были повешены у него на глазах 8 ноября. Однако люди были настроены против столь же скорой расправы с человеком, который некогда владел поместьем и титулом. Группа горожан, во главе которой, всем на удивление, стоял Полковник Уильям Рэтт, выдвинула требование — отправить Бонне в Англию, чтобы он предстал перед судом там. Но это движение было заблокировано сэром Николасом Троттом, председателем суда над пиратами, который отказался даже прочитать прошение о снисхождении, написанное Бонне, и приговорил капитана пиратов к смерти. Мэг слышала, что некоторые знатные дамы города плакали, глядя на Бонне, сидящего на скамье подсудимых в парике и шитом галунами камзоле, сжимавшего в руке томик своих стихов.
Стэда отправили в Уайт-Пойнт привязанным к телеге, на которой стоял предназначенный для него гроб. Район порта был заполнен толпой горожан, а одной девушке удалось проскользнуть к осужденному, и она вложила в его скованные кандалами руки букетик полевых цветов. Когда телега доехала до виселицы, выяснилось, что кто-то из сочувствующих ночью подпилил перекладину. Когда ее в спешке починили, Бонне пришлось встать на собственный гроб, чтобы взобраться на помост. На шее у него затянули петлю, и Бонне ждал, пока священник прочитает над ним молитву и пока соберутся сановные лица.
— Проклятые псы! — выругалась Анна, услышав это, ее глаза были полны невыплаканных слез, — если только есть на свете Бог, он швырнет их лицемерные души в пекло, — она провела рукой по глазам, — он не мучился, Мэг?
— Судя по всему, нет. Веревка оказалась короткой, и палачам пришлось схватить его за ноги и потянуть вниз, пока он не затих. Но перед тем как умереть, говорят, он произнес: “Ад, должно быть, местечко повеселее этого!”
Анна, кивнула:
— Это похоже на него, — губы ее искривились в усмешке, — как будто ад — это что-то вроде несъедобного бисквита. Он так любил море, что земля, казалось, обжигает ему ноги, — она вздохнула, — а кого еще отправил вместе с ним Тротт?
Когда Мэг начала перечислять имена, Анна застонала и закрыла лицо руками. Боб Такер, ее старый приятель с Ямайки; Джон Уильям Смит, пират, гостивший за столом ее отца; Джим Левитт из Нью-Провиденс. Немало бокалов с элем подняли они с Джимом в “Палате Лордов”. Друзья, товарищи… Двадцать два повешенных, вывешенных, как белье после стирки, в порту, а затем брошенных в неглубокие воды, где прилив омоет их кости.
Спустя два дня, когда девушка еще не оправилась от известия о смерти Бонне, в домик ворвался Джек с еще более ужасными новостями.
— На мысе Страха убили Тиша! Какой-то королевский прыщ по имени Мэйнард ухлопал его! Говорят, в него стреляли пять раз, и на теле у него было двадцать пять ран от сабли, прежде, чем он умер. Анна, почувствовала какое-то странное спокойствие. Нэда тоже больше нет. Веселый Роджер быстро выбирает сеть.
— Жизнь его была трудна, и было ясно, что умрет он тоже нелегко.
— Да, — Джек печально покачал головой, — эти собаки как какие-то дикари отрубили ему голову, а тело скормили акулам.
— Он всегда говорил, что уж лучше рыбы, чем канюки, — Анна отвернулась, — хоть это его желание исполнилось.
Глаза Джека глубоко запали. Он поерзал на стуле:
— Черт возьми, Анна! Море кишит людьми короля и призраками. Может быть, надо было принять прощение, когда его нам предлагали?
Анне вспомнилась его самоуверенность, когда Дженнингс предлагал им такой шанс, вспомнилось, как он гордо вышел из круга пиратов и дал обет вернуть свой корабль на море. А теперь ветер покинул его паруса. Джек взглянул на нее. Девушка только пожала плечами и удалилась в свою комнату.
Судьба Нэда Тиша стала наглядным примером и предостережением всем пиратам Карибского бассейна.
— Сладкое вино в конце концов становится кислым, — сказал Рэкхэм.
На Анну навалилась глубокая депрессия. Днями она сидела на берегу, устремив взгляд на север, в сторону колоний. Она вспоминала всех тех, кого не стало.

***

“Морской Конек” простоял в Загоа больше месяца, достаточно долго, чтобы карманы команды полностью опустели. Хотя Джек и старался почаще бывать с Анной, она вдруг осознала, что ей хочется остаться одной, насладиться одиночеством и чувством растущей в ней жизни. Своими придирками и нытьем он стал действовать ей на нервы.
— О, Боже! Эта чертова дыра невыносима! — все чаще и чаще стал повторять он. Анна подняла взгляд от ожерелья, которое она мастерила из ракушек, нанизывая их на нитку.
— Тогда поднимай якорь! Я бы тоже хотела убраться отсюда, но не могу. И ты, шагающий взад и вперед, как волк в клетке, не улучшаешь моего настроения. Ты делаешь все, чтобы заставить меня пожалеть о том, что я подпустила тебя к себе!
— Ха! Ты хотела меня ровно столько, сколько я тебя! — Он приподнял ее из кресла и нежно поцеловал, — да и сейчас ты хочешь меня, могу поклясться в этом!
Анна состроила кислую мину:
— Да, здесь не так много народу. Убирайся отсюда, идиот!
Он с готовностью отпустил ее:
— Пойду пройдусь в город и посмотрю, не смогу ли я соблазнить каких-нибудь простаков сыграть в кости.
— Простаков уже не осталось, Джек. Скривившись, он отправился в путь, избавившись от скуки.
Анна отложила в сторону рукоделие и пошла на берег. Медленно шагая по пляжу, она почувствовала, что ребенок внутри нее повернулся, и это движение наполнило ее ощущением, что она — океан, который несет в себе волну. Вчера она обратила внимание на вздувшуюся голубую вену под коленом, которую раньше не замечала. Ей доводилось видеть многодетных матрон, у которых животы обвисли, как у старых сук спаниелей. Два месяца назад семя внутри нее казалось ей якорем, теперь оно давало ей ощущение открытой всему миру двери. Иногда она трогала свой живот и чувствовала его легкое движение, и вспышка озарения пробегала по ее коже, как если бы крошечные ручки ощупывали ее живот изнутри и наполняли ее новыми чувствами. Временами на нее наваливался страх, который она испытывала в таких местах, где раньше никогда не боялась. Страх боли, страх смерти, страх быть уничтоженной той самой жизнью, которую она носила в себе. А временами она чувствовала себя защищенной от любого зла, совершенно неуязвимой, как сама жизнь.

***

Рождество в Загоа имело торжественно-мрачную, религиозную окраску и было не похоже на ту языческую фривольность, которую Анна помнила по Чарльзтауну. Испанцы установили огромный алтарь, сделанный из пальмовых ветвей и обломков рангоута, в середине они поместили маленькую колыбель с глиняной фигуркой младенца-Христа. Слева установили высокую фигуру из пальмовых ветвей и шнурков, повязанную большой голубой шалью. Затем вся эта композиция была украшена гирляндами из раковин моллюсков, и все опустились на колени и принялись возносить молитвы Святой Деве и ее младенцу.
Ради развлечения Анна и Мэг прогуливались по маленькому поселению. Их домик еще больше опустел после того, как Джек с командой отправились на шлюпе в ближайшие воды на охоту за каким-нибудь кораблем. Живот Анны теперь угрожающе раздался в размерах, и даже самое широкое платье не могло его скрыть. От брюк она отказалась еще месяц назад. Создавалось впечатление, что ребенок в первые шесть месяцев еще не был уверен, следует ли ему расти, а теперь наверстывал упущенное. Возвращаясь домой, Анна то и дело потирала поясницу. Она болела весь день. Ночью, когда девушка лежала в постели, и прислушивалась к шелесту волн, по ее телу пробежала дрожь. Возможно, это было из-за рома, выпитого за ужином. Но она и прежде каждый вечер пила ром. Внезапно, Анна почувствовала легкую дрожь в пояснице и хлопок, слабый разрыв в животе. Не успела она понять, что это такое, как ее белье и бедра залила жидкость. “Боже мой! — дошло до нее, — да это жеребенок”. Она приподнялась на локтях, попыталась сесть и согнулась вперед, уставившись на свои ноги. Она едва могла видеть свое тело из-за возвышающегося живота. Ее простыни были насквозь мокрыми. И теперь боль в спине стремительно ворвалась в ее сознание.
— Мэг, — закричала она, — я рожаю!
Анна услышала быстрое шлепанье босых ног, и Мэг появилась у кровати.
— Так скоро? Тебе ведь ходить еще больше месяца.
— Да взгляни сама! — И Анна указала ей на мокрое белье.
— Боже милостивый! Да у тебя отошли воды. Значит, пришла пора!
Анна почувствовала страх, поднимающийся волной в животе, но отогнала его прочь усилием воли.
— Но еще слишком рано! Ты можешь это остановить?
Мэг поморщилась:
— Девочка, этого никто не может остановить. Скоро это произойдет, хочешь ты или нет! И чем скорее, тем лучше! Раз уж это началось, ты не сможешь не думать об этом. Вот увидишь, все будет хорошо! — она помогла Анне подняться на ноги. — Теперь лучше походить, милая. Ходи, пока хватит сил. Не обращай внимания на боль. Тебе плохо?
Анна покачала головой, зрачки ее были расширены,
— Нет. Но такое ощущение, — что там газы, как от густого пива.
— Ara, — улыбнулась Мэг, — так и должно быть. Ходи, ходи!
Три часа Анна ходила и садилась, садилась и ходила, руки придерживали живот, со лба градом лился пот, до тех пор, пока она уже не могла передвигать ноги. От растущей боли, которая, казалось, достигла критической точки и жгла живот, как раскаленные угли, Анна не могла даже вздохнуть полной грудью. Потом боль начала понемногу утихать, но опять вдруг вспыхнула с новой силой, и все мысли девушки сосредоточились на ее плоти. Она опустилась на колени, опираясь на руки и вцепившись в простыни, волосы рассыпались по спине.
— О, Боже, Мэг! Он прорывается через меня, как расплавленный свинец!
— Я знаю, детка, знаю.
— Откуда ты можешь знать? — Анна поморщилась от ужасной боли, — ты ведь никогда через это не проходила. О, Боже, ну наконец-то он выходит!
Она закрыла глаза от невыносимой боли и закричала. Ее сознание раздвоилось. Какая-то часть ее существа удивлялась этим диким, животным звукам, идущим неизвестно откуда; другая часть ее сознания на чем свет стоит проклинала Джека, шляющегося где-то по морям, в то время, как он ей так необходим. Часть сознания испытывала стыд от этого зрелища, которое она, должно быть, представляла из себя — скрюченная, беспомощная, обнаженная, с тяжелым, выпяченным животом. Вдруг ее сознание опять сконцентрировалось только на той ужасной тяжести, которая взрывалась внутри ее тела. Некоторые моменты стали выпадать из ее сознания, если только они не были отмечены болью.
Борясь с болью, она услышала голос Мэг
— Терпи, девочка. Можешь потужиться?
— Я не могу, не могу тужиться! — Анна страдала, не в силах вздохнуть, чувствуя боль при каждом усилии напрячь мышцы. Казалось, что она выдавит из себя все внутренности прямо на постель, так она старалась. Теперь она лежала на спине, тужась, напрягаясь и не чувствуя внутри себя никакого движения, никакой помощи от младенца. Она слышала, как Мэг что-то бормочет, склоняясь над ее животом; чувствовала, как что-то внутри нее тянется, а затем Анна провалилась за грань этого высокого, уединенного места, к которому была привязана невидимой нитью, провалилась в бездонное серое небо, в море, и больше ничего не слышала.
Она пришла в себя тотчас же и поняла, что была без сознания только несколько мгновений, так как Мэг все еще стояла у ее ног, медленно заворачивая что-то в окровавленную простыню. В комнате стояла такая же тишина, как в тот момент, когда умерла Клара.
Сквозь серую пелену Анна увидела смерть, притаившуюся в углу комнаты; она слышала ее медленное беззвучное, змеиное шипение, видела ее огромное, безглазое лицо. Непроизвольно лицо Анны исказилось, губы приоткрылись, обнажая зубы, а затем в комнате осталась только Мэг. Анна потрясла головой, отгоняя видение, и глубоко задышала, чтобы унять панику.
— Я родила?
Мэг, вздрогнув посмотрела на нее:
— Да, девочка, все закончилось. — Она печально склонила голову, — ребенок так ни разу и не вздохнул, Анна. Я думаю, он умер еще внутри.
— Анна посмотрела на Мэг. Затем перевела взгляд на скомканный сверток в ее руках. Она усилием воли заставила себя приподняться на локтях и без слов потянулась к свертку.
Мэг беззвучно заплакала:
— Не надо тебе сейчас видеть этого, девочка. Потом. Сейчас лучше отдохни.
— Принеси мне его, — последним напряжением сил Анна спокойно произнесла эти слова и откинулась назад. Мэг поднесла ей запеленутое тельце, и Анна откинула край простыни. Девочка. Хрупкая, крошечная и серая, как неоткрывшаяся ракушка. Ее глаза были плотно закрыты, как будто она не смогла вынести даже единственного взгляда на этот мир. Ножки ее были скрещены, на складках кожи была кровь, как будто ее окунули, а затем вытерли небрежной рукой. Серо-белый шнурок свисал с ее живота — жизненная связь с ничем. Анна, вначале колеблясь, потрогала ее кожу, потом расплела крохотные ножки и осторожно обернула маленькое тело простыней.
Она посмотрела на Мэг, тихо рыдавшую в углу комнаты. Белье на постели было залито кровью; у ее ног, частично прикрытая, лежала темная масса. “Еще одна часть моего тела”, — подумала Анна.
— Все кончено, — в изумлении произнесла она. Мэг пошевелилась, собираясь подойти к ней, но Анна взглядом остановила ее, — я хотела бы побыть одна. Спасибо тебе, но оставь меня!
Мэг заговорила:
— Анна, постарайся не думать…
— Оставь меня!
Мэг, не проронив больше ни слова, вышла из комнаты и затворила за собой дверь.
Анна осторожно уложила крошечное тельце на постель, и сама опустилась рядом с ним, нежно прижимая его к своей груди. Она лежала на боку, уставившись в одну точку, и вдруг почувствовала, что рука покрывается чем-то влажным. Она взглянула и увидела, что из ее правой груди сочится прозрачная жидкость, бесполезный ручеек, который сбегает с ее кожи и капает на ткань, покрывающую головку новорожденной. Последняя дань ее тела мертвой мечте. И Анна зарыдала. Тело ее сотрясалось, словно пыталось освободиться от еще одного бремени.

***

Опустошенная и безжизненная, она пролежала в постели неделю, устремив пустой, невидящий взор в пространство. Когда же она смогла подняться, то бесцельно бродила к гавани и обратно. Слез больше не было. Она даже спрашивала себя, сможет ли вообще когда-нибудь теперь заплакать, настолько опустошила свою душу над маленьким тельцем. Мэг делала все возможное, чтобы утешить Анну.
— У тебя еще будут дети. Ты молодая и сильная. Но она едва ее слышала: Анна часами сидела на берегу, безразлично уставясь на море, наблюдая, как волны одна за другой разбиваются о берег, пока ветер не начинал обжигать лицо, как горячий песок. Ее глаза потемнели и смотрели внутрь нее самой, на какой-то потаенный уголок души, о котором рассказывал ей отец. И даже солнце освещало все по-другому.
Когда Джек вернулся, он был потрясен ее состоянием. Щеки молодой женщины были бледны, кожа стала прозрачной и все ее тело, казалось, уменьшилось вдвое.
— Тебе нужен хороший уход, — заявил он, — мы возвращаемся на Нью-Провиденс. В ответ она посмотрела на него усталыми глазами:
— Как мы сможем вернуться? Роджерс будет ждать нас с виселицей.
— Нет, Анна. Я встретил Хорнигольда недалеко от Коксен Хоул. Предложение о помиловании продлили еще на год.
— И ты поверил ему? Он, может, как раз и охотится за наградой, назначенной за твою поимку.
— Если бы это было так, то он не раз имел возможность схватить меня. Нет, Роджерсу дал слово сам король. Мы сдадимся и будем помилованы. Он даже не арестует нас, если мы придем в течение месяца.
Мэг вступила в разговор:
— Похоже на правду. Я слышала что-то похожее, когда уезжала. Конечно, тот, кто получает помилование в первый раз, вынужден целый год оставаться на берегу, — она улыбнулась, — но ты сможешь вернуться, Анна. Это было бы здорово.
— Почему они дают нам такой шанс сейчас?
— Потому что мы нужны им, — Рэкхэм рассмеялся, — Англия готовится вот-вот ввязаться в войну с Испанией, и мы нужны ей, воюющие на ее стороне! Еще одна причина, чтобы смыться с этого зачумленного острова. Если придет известие о войне, мы ни за какие деньги не сможем спастись здесь.
Анна мгновение переваривала новости:
— Да, Роджерс — человек слова, это я знаю. Мы возвращаемся.
Джек усмехнулся:
— Хорошо. Я уже поставил этот вопрос на голосование, и парни согласились. Мы отплываем завтра.
Воспользовавшись вечерним отливом, они отплыли от Кубы и обогнули мыс Коксен Хоул. За ним они обнаружили двенадцать военных испанских кораблей, стоящих на якоре. Их пушки, стреляющие сорокафунтовыми ядрами, были направлены в море, похожие на пасти приготовившихся к нападению псов.
— Христос милосердный, собирается весь флот, — прошептал Маттиас, когда они проскользнули мимо в ночную темноту.
— Да, — улыбнулась Анна, впервые за всю неделю, — спасибо Рэкхэму, что мы вовремя убрались с этого проклятого острова.

***

Нью-Провиденс очень изменился за время их отсутствия. Форт был восстановлен и усилен. Вечно шумная гавань была очищена от обломков старых кораблей, в доках не было привычных куч мусора и хлама.
— Кто это прошелся по этому местечку? — спросила Анна у Бесс.
— Ураган по имени Вудес Роджерс! — рассмеялась та в ответ и поведала Анне все, что произошло. — Как только Роджерс высадился на берег, он вылил на всех, точно мед, королевские указы. Прямо здесь, в “Палате Лордов”.
— И Братья приняли их?
— Приняли? Да они выстроились в очередь. Шесть сотен самых лучших из них — Дэвис и Кохрэн, и Огер, и Бургесс, и Картер, и твой Бэн Хорнигольд тоже. Всех остальных Роджерс тоже назначил по закону.
— Кем?
— На различные посты, как чопорных лондонцев! Робинсона назначили начальником военной полиции, моего Дженнингса — специальным помощником губернатора, на время его отсутствия. И даже этого мерзавца Тернлея сделали главным лоцманом.
Анна вытаращила глаза:
— Так он выбрал всех тех, кто мог поднять бунт, и утыкал их раскрашенными перьями?
Бесс хрипло рассмеялась:
— Точно, милая. Ты бы видела старого Бэна Хорнигольда, Дэвиса, Бургесса, когда они давали присягу защищать мир и спокойствие. И твой Бонни вместе с ними.
— Джеймс? Вот это да!
— Точно. Он пристроился за этими бандитами, выставив свою лапу. И теперь он в составе охраны.
Анна печально покачала головой:
— Да, этот парень всегда знал с какой стороны на хлеб намазано масло.
— Да уж. А еще Роджерс закрыл все таверны. Анна раскрыла рот от удивления:
— И он еще держится?
— Держится, и ходит с важным видом. Он заявил ребятам, что они не получат ни глотка рома, пока эта отхожая яма не будет как следует прибрана. Тут уже к ним даже шлюхи присоединились. А когда кое-кто попытался бузить, он их тут же заставил работать на солнцепеке. Когда они попытались подкупить его, он их заставил копать траншеи. А когда Чидли Бэярд предложил-ему половину прибыли, если он будет пропускать в гавань его контрабандистов, Роджерс выгнал его пинками и спалил его огромный особняк. Анна обернулась и посмотрела на холм. Розовые стены исчезли, на их месте осталась почерневшая груда камней.
— Бэярд еще вернется, — пробормотала она. Бесс весело рассмеялась:
— Говорят, что теперь у него масса хлопот с испанцами, и ему некогда заниматься с Вудес Роджерсом и ему подобными.
— Все это звучит так, будто Роджерс сам напрашивается на открытый бунт. Я думала, эти черти уже подняли мятеж.
— Некоторые пытались, но губернатор натравил одних бандитов на других. Хорнигольд и Кохрэн отправились в погоню за теми, кто выступал против и поймали тринадцать человек, Роджерс их всех повесил.
Анна удивилась тому, что все остальные на острове стерпели то, что творилось на их же берегу.
— Да, — сказала Мэг, — помнишь старого Роба Морриса — этого одноглазого пьяницу. Так вот он, размахивая пистолетом, влез на бочку и стал требовать веревку для губернатора! — она передернула плечами, — Роджерс пристрелил его, как собаку. Он свалился прямо в толпу, дохлый, как кефаль. А остальных Роджерс приказал не снимать два дня.
Чем больше Анна ходила по острову, тем больше она убеждалась в том, что Роджерс затеял дело, а пиратская республика от этого только выигрывала. И хотя Анне не хватало былой свободы, “Палаты Лордов” и легких, беззаботных деньков, она была рада, что может спокойно разгуливать по улицам, не опасаясь, что к ней начнет приставать какой-нибудь пьяный матрос.
Она была счастлива увидеть Дженнингса, Хорнигольда, Эмиля и всех остальных. Казалось, они мало изменились в ее отсутствие, хотя сама она чувствовала себя совсем другим человеком. Ей казалось, что жизнь никогда не станет такой полнокровной и свободной, как раньше.
Она пошла с Джеком к Вуду Роджерсу за помилованием. Он заметил:
— Я много слышал о Вашей красоте, мадам. — Но Вы выглядит очень усталой. Надеюсь, что теперь вы понимаете, что жизнь на море не для женщин.
Она молча покачала головой.
Рэкхэму он сказал:
— Вы получаете помилование за все ваши преступления до сегодняшнего дня. Я буду ждать, что Вы, Рэкхэм, подадите рапорт в рабочую команду, как только устроитесь с жильем. А Вы, мадам, — он повернулся к Анне, — найдете здесь безопасное место и поправитесь.
Уладив со всем этим, Джек отвел Анну в дом, который приготовил для них Дженнингс. После нескольких недель отдыха и любовной заботы со стороны Бесс и Мэг, здоровье Анны улучшилось, и все больше старых друзей стало приходить к ней в гости. Среди женщин самой главной темой для пересудов было безбрачие генерала Роджерса. Он находился на острове вот уже восемь месяцев, но еще ни одна женщина ни разу не делила с ним постель.
— Нет сомнений, Анна, что он берег себя для тебя, — рассмеялась Бесс, — говорят, что он ничего не боится.
Анна в ответ слабо улыбнулась:
— Мужчина, который ничего не боится, еще более опасен, чем трус. Спасибо, но я выбираю Рэкхэма.
Тем не менее, когда Анна вновь стала совершать прогулки по берегу, она получила записку от Роджерса с просьбой нанести ему визит. Приглашался также и Рэкхэм. Они прибыли в губернаторскую штаб-квартиру, и Джек поспешно отвел ее в сторону:
— Позволь вести беседу мне, дорогая. Я не доверяю этому мошеннику ни на йоту.
Но Роджерс-радушно поприветствовал их и представил морскому офицеру его Величества капитану Чарльзу Льюису.
— Капитан Льюис базируется на Ямайке, — объяснил Роджерс, — он располагает информацией, что испанцы собирают в Гаване свои военные корабли и создают армию, — он быстро взглянул на Анну и отвел взгляд в сторону, — он подозревает, что вторжение, начнется на Нью-Провиденс. Может быть вы видели или слышали что-нибудь, позволяющее предположить нечто подобное, во время вашего пребывания на Кубе?
Анна бросила взгляд на Джека и выступила вперед:
— И не раз, уважаемые господа. Испанцы не раз утверждали, что Багамы принадлежат им. И еще, как раз накануне нашего отплытия из Загоа, до нас дошли известия, что в Гавану прибыл какой-то официальный представитель из Мадрида. Он был назначен губернатором Нью-Провиденс.
Джек слегка поморщился, но ничего не сказал.
Роджерс кивнул головой, как бы рассуждая сам с собой.
— Все это говорит о том, что они готовятся выступить против нас. Что еще?
Анна и Джек рассказали ему все, что знали о расположении войск и силах на Кубе и вокруг нее. Так как Джек меньше Анны находился на берегу, он часто вынужден был хранить молчание, в то время как Анна складывала кусочки информации один к одному, как кусочки мозаики. Когда они уже собрались уходить, губернатор склонился над рукой Анны:
— Сегодня Вы оправдали свою репутацию и показали, что заслуживаете помилования. Я чувствую себя в долгу перед Вами.

***

Постепенно боль от потери ребенка стала отпускать Анну. Она постаралась загнать воспоминания о родах в самые отдаленные уголки памяти, и вскоре это стало казаться ей лишь сном, бледным призраком, приходящим к ней бессонными ночами, перестало занозой колоть сердце при виде играющего на песке ребенка. Она постаралась убедить себя, как всегда делала прежде, что все, что с ней произошло, случилось к лучшему. Такой взгляд на вещи был ее единственной верой и надеждой, поддерживающей се в самые тяжелые минуты отчаяния. Но эта потеря истощила ее силы и веру в будущее. Когда она попыталась говорить на эту тему с Джеком, он выразил сострадание лишь к ее боли, а не к ее потере.
— А что бы мы делали с ребенком, милая? Может это и к лучшему, что мы его потеряли?
Частью сознания Анна понимала практицизм того, что говорил Джек. Действительно, у них обоих вряд ли нашлось бы достаточно времени, чтобы уделять его ребенку. Однако в глубине души она осуждала Джека. Вскоре она и вовсе перестала говорить на эту тему. А при виде ребенка, плещущего в волнах на берегу, или теребящего материнскую юбку, она просто отворачивалась.

***

Джеймс Бонни при новом режиме Роджерса процветал. Он втерся в доверие к Ричарду Тенли и вскоре получил чин лейтенанта. И в этом качестве его главной обязанностью стало шпионить за людьми: вынюхивать недовольных в рабочих командах или бунтарей среди населения и доносить на них Тенли. Сам Роджерс находил подобное занятие отвратительным, но и он признавал необходимость получения информации и, по утверждению Тенли, не существовало лучшего кандидата для сбора сплетен, чем Бонни. Он был вхож в любую компанию, хотя и не был нигде в центре внимания. Пираты, хоть и без особой любви, воспринимали его, как безобидную черепаху. Его главной заслугой было то, что раньше он был женат на королеве пиратов, на Анне. Многие считали, что он обладает какими-то скрытыми качествами, коль смог покорить такую великолепную женщину, хотя в течении-тех двух лет, что они с Анной прожили на Нью-Провиденс, он держался в тени.
Когда Анна вернулась рука об руку с Калико-Джеком, Рэкхэмом, авторитет Джеймса Бонни на острове оказался подорванным. Он к тому времени сколотил себе этакое маленькое королевство из забитых лавочников и начинающих проституток, слишком запуганных чтобы требовать с него плату за услуги. Но теперь он то и дело слышал пересуды за своей спиной а одна пьяница обнаглела до того, что рассмеялась ему в лицо.
— Я видела что твоя женушка вернулась, Бонни. Она уже приходила навестить тебя? — осклабилась женщина, — или она подобрала себе другого простофилю, который ей больше по вкусу.
Бонни отлупил женщину и ушел от нее но эти слова, а особенно ее смех жгли его душу, пока он не нашел себе иное утешение. Он с жгучей обидой стал вспоминать обещание Анны сделать его настоящим джентльменом, данное ею в тени веранды. Он знал, что мог бы, нет должен был бы стать кем-то большим, чем младший офицер на этом Богом забытом пиратском острове. Если бы не она, он стал бы уже хозяином половины Чарльзтауна. После того как она сбежала, он никак не мог избавиться от позора. Ни одна порядочная женщина не вышла бы замуж за человека который раньше был женат на портовой проститутке. После того как Анна и Джек стали жить на острове вместе, ярость и негодование Бонни дошли до критической точки Однажды вечером он проследил за ней и Джеком от “Палаты Лордов” до самого их дома и еще целый час стоял под их окном представляя какие сцены разыгрывались внутри.
Потеря авторитета не давала Бонни покоя, и им стали овладевать мысли о мщении. С помощью Тенли он подобрал восемь человек, готовых выполнить любой его приказ, не задавая лишних вопросов. Однажды на рассвете жарким июльским днем Бонни и его головорезы собрались возле дома, где Анна и Джек жили с тех, пор как месяц назад прибыли на остров. Бонни за все это время так и не сталкивался с бывшей женой лицом к лицу. Теперь же он затаился под ее окном в неверном утреннем свете, а его люди притащились следом. По его сигналу они бесшумно пробрались внутрь дома и столпились вокруг кровати, на которой спали Анна и Джек.
Было тепло, поэтому молодая женщина лежала поверх одеяла в одной прозрачной сорочке. Бонни пришлось три раза взмахнуть рукой, чтобы привлечь внимание двоих из бандитов. Они стояли, уставившись на Анну, рассматривая ее фигуру, слабо освещенную первым лучом встающего солнца. Наконец, Бонни грубо толкнул Анну. Она открыла глаза и увидела шесть пистолетов, направленных на нее. Два человека стояли в изголовье, держа в руках кандалы. Она закричала; Джек моментально проснулся и потянулся за своей шпагой, но Бонни отбросил ее через всю комнату. Они оказались окружены оружием со всех сторон в темноте. Вскоре глаза женщины привыкли к полумраку, и она разглядела Джеймса Бонни.
— Джеймс! — закричала она, все еще не приходя в себя со сна, — что, черт возьми, ты здесь делаешь?
— Успокойся, шлюха, — ядовито ответил он, — ты взята под арест.
— За какое преступление? — вмешался Джек, — нам объявлено помилование!
— Но не мной! Оденьте на них наручники, — кивнул он своим парням.
При этих словах Анна взвилась от ярости. Понадобились усилия двух здоровых мужчин, чтобы связать ей руки и вытащить ее, питающуюся и кусающуюся из постели. Когда ее с Джеком вытолкали в предрассветную мглу, она подумала, что разгадала план Бонни — протащить обоих любовников через весь город и таким изощренным способом потешить своё ущемленное самолюбие. Она тут же успокоилась и позволила повести себя к штаб-квартире губернатора. Женщина была такой покорной, что мало кто из жителей обратил внимание на группу из девяти младших офицеров и двух узников.
Вуд Роджерс был разбужен шумом, который подняла Анна, как только очутилась в доме. Вся ее покорность враз улетучилась, и она принялась кусать и царапать людей, пытающихся се удержать. Джек молча стоял позади нее с опущенной головой и все еще в шоке от внезапного пробуждения. Их втолкнули в кабинет Роджерса, а сам Бонни отправился стучаться во внутренние покои губернатора.
— Что все это значит, о великий Боже! — восклицал Роджерс, спускаясь вниз по лестнице.
— Я арестовал двух преступников, милорд, — заявил Бонни, — их преступления требуют немедленного суда.
— На каком основании?
— Эта ведьма сожительствовала с мужчиной, не являющимся ее супругом, — упрямо ответил Джеймс.
Роджерс скривился:
— И какой идиот выдвигает это обвинение? Бонни сделал шаг вперед, отдал честь, весь являя собой облик образцового военного:
— Я, милорд. Ее законный муж. Лейтенант Джеймс Бонни.
Роджерс нахмурился и прошел в свой кабинет, распахнув дверь пинком. Увидев Анну, он остановился и удивленно уставился на нее. Женщина стояла передним, прелестная своей дикой величавостью. Волосы ее были растрепаны, словно над ними пронесся ураган, глаза сверкали. Гибкое тело укрывал лишь кусочек прозрачной материи, щеки ее горели от ярости. „
Роджерс постарался взять себя в руки и спокойно произнес:
— Что означает Ваш столь необычный приход сюда, мадам? Ваша нагота столь же бесстыдна, сколь выдвинутое против Вас обвинение.
— Столь необычным образом я была вытащена из моей постели и закована в кандалы, уж простите! И в таком же виде меня протащили по улицам.
Губернатор повернулся и сердито посмотрел на Бонни:
— Это правда, лейтенант?
— Да, милорд. Но ее необходимо было захватить врасплох, иначе бы она сбежала. Джек Рэкхэм, отъявленный пират…
— Амнистированный, — прервал его Джек.
— Амнистированный, но от этого не менее опасный, милорд. Он бы дрался насмерть. Так же как и она. Она настоящая мегера. Вы это и сами знаете, милорд!
Роджерс сердитым жестом. заставил его замолчать:
— Ничего подобного я не знаю, Бонни. А теперь будет лучше, если она прикроет свою наготу.
Один из солдат принес плащ и набросил его на плечи женщины. Так как ее руки были скованы, то грудь торчала вперед и плащ невозможно было застегнуть. Она дерзко отвела назад голову, казалось, не замечая взглядов стоящих вокруг мужчин. Ее красота на мгновение смутила Роджерса, который вот уже больше года вел монашеский образ жизни. Внезапно он почувствовал раздражение — возможно, на самого себя — и резко заговорил, обращаясь к Анне:
— Потрудитесь вспомнить, что Вы находитесь перед лицом закона, мадам, и ведите себя скромнее. Я не позволю Вам нарушать закон действиями, столь неподобающими настоящей леди.
На что Анна выпалила:
— А Вы, сэр, потрудитесь вспомнить свои слова о том, что Вы в долгу передо мной и этим человеком. Отбросьте это нелепое обвинение и прикажите арестовать этого болвана, Джеймса Бонни!
— На меня не повлияют Ваши былые заслуги, мадам! Это обвинение достаточно веское, — он посмотрел на Бонни, — как бы это ни казалось непристойным, но лейтенант Бонни действует в рамках своих прав. Если он сможет доказать то, что говорит.
Анна выпалила:
— Арестуйте тогда и его, по тому же обвинению. Расспросите его, с кем он спал с тех пор, как я уехала!
Роджерс в ответ повысил голос:
— Закон не собирается руководить его привычками, женщина! И так как это ты по своему желанию покинула остров, то у тебя нет никаких прав задавать ему вопросы о его подружках! Я здесь судья, и меня не устрашат твои наглые манеры. И тебе же будет лучше, если ты попридержишь свой язык в моем присутствии!
Анна кипела от злости, но молчала. Она бросила взгляд на Джека. Он отвел глаза и отошел в угол, яростно пытаясь сбросить с себя руки державших его солдат.
Роджерс перелистал страницы огромного свода законов на своем столе. Потом он посмотрел на Анну, и в его глазах она увидела сочувствие.
— В законе черным по белому написано, и я хочу, чтобы Вы осознали всю серьезность своего положения. Если я решу, что Вы виновны в сожительстве с мужчиной, не являющимся вашим мужем, Вас ожидает публичная порка и два года тюрьмы, или четыре года работы служанкой в рабстве.
Глаза Анны широко распахнулись от страха, но она подавила в себе растущую панику. “Боже мой, — подумала она, — как же это может быть?” Она посмотрела на Джеймса Бонни, который старался не встречаться с ней взглядом, но внимательно слушал, стоя у дверей кабинета. “Если только мне удастся выбраться из этой грязной ловушки, я точно убью этого ублюдка”, — поклялась она сама себе.
Усилием воли она взяла себя в руки:
— Если Вы признаете нас виновными в предъявленном обвинении, — спокойно произнесла она, — то вина будет лежать в равной, степени и на Вас. Потому что именно Вы пригласили меня и капитана Рэкхэма вернуться в Нью-Провиденс, прекрасно зная нашу историю и связывающие нас отношения. Это Вы сказали ему уложить меня в постель и позаботиться обо мне!
Губернатор поморщился от неловкости:
— В том, что Вы говорите, есть доля правды. Я приму это во внимание, так же как и другие доводы, свидетельствующие в Вашу пользу. — Он резко повернулся к Бонни, — а Вы, сэр, что Вы можете сказать? Почему Вы так долго ждали, чтобы предъявить обвинение этой женщине?
Бонни этот вопрос застал врасплох. Он вспыхнул:
— Не знаю, милорд! Я был занят по службе, я только недавно узнал о ее поведении, — он собрался с силами и громко сказал, — я понял, что моя обязанность довести до Вашего сведения этот случай, каким бы болезненным он для меня не был, сэр!
— Понятно, — сухо ответил Роджерс, — и это необходимо было сделать именно таким образом?
— Да, сэр! Я уже говорил Вам, что эта ведьма — настоящая мегера! Если бы ее предупредили заранее, она убила бы меня. Или сбежала бы.
Губернатор вздохнул:
— Ну хорошо, поскольку Вы выдвинули обвинение, я обязан разобраться.
Джек выглядел испуганным, и Анна ожесточилась.
— У Вас есть доказательства того что Вы женаты на этой женщине? — спросил Роджерс.
Бонни сделал шаг вперед, протягивая бумагу.
— Да, милорд. Вот брачное свидетельство, сэр, подписанное ею самой три года назад.
Губернатор посмотрел на бумагу затем показал ее Анне.
— Вы не сомневаетесь в истинности этого документа?
Глаза женщины вспыхнули.
— Только в самом этом человеке, милорд!
Роджерс минуту размышлял. Затем он повернулся к Джеку, стоящему в углу комнаты и одетому лишь в легкие хлопковые брюки.
— А Вы, сэр? Вы не отрицаете что незаконно сожительствовали с этой женщиной?
Джек посмотрел на Анну, не зная что ответить Роджерс продолжал
— Должен Вам сообщить, что по закону Вы, сэр можете быть приговорены только к одному — лично держать кнут, которым будет наказана Ваша любовница. Если Вы будете бить слабо, то разделите ее судьбу. Теперь я жду Вашего ответа.
Джек обреченно пожал плечами и вполголоса выругался.
— Милорд, каждый на этом острове знает, что мы жили с этой женщиной как муж и жена, — он кивнул головой на Анну, — можете ли Вы меня в этом обвинить, сэр? — Роджерс слегка покраснел, и Джек продолжил, — я прошу Вас об одном, сэр, позвольте мне выкупить эту женщину у ее мужа. Развод по выкупу. Тогда она сможет выйти за меня и узаконить наш союз.
В комнате повисла звенящая тишина. Не успел Роджерс ответить, как Анна оскорбленно заявила:
— Я не потерплю, чтобы меня продавали и покупали, как телку на рынке, господа!
— Вы предпочтете порку и тюрьму? — Роджерс раздраженно пожал плечами.
— Я предпочту правосудие! — выкрикнула Анна. Она протянула в сторону Бонни скованные руки, — вот трусливое отродье, которое следует выпороть только за то, что он осмелился вынести это дело на Ваше рассмотрение!
Роджерс стукнул кулаком по столу:
— Здесь судят не его, мадам. А Вы добьетесь самого сурового приговора, если только не перестанете нарушать спокойствие в этом доме!
Рэкхэм прервал его:
— Пожалуйста, Анна, прошу тебя, успокойся. Ты сама говорила, что губернатор человек чести. Он сам проследит, чтобы свершилось правосудие!
— Если правосудие свершится, — проворчал Роджерс, — то вы оба окажетесь в тюрьме еще до восхода солнца. Теперь выслушайте меня внимательно: — Рэкхэм, я очень неохотно позволю Вам выкупить эту женщину. Так как я лично противник практики разводов через продажу. Однако, — спокойно продолжал он, — в определенных исключительных обстоятельствах это представляется мне приемлемым. И это, видимо, как раз такой случай. Он повернулся к Бонни, — вы, сэр, готовы продать Вашу жену?
— За сколько? — спросил Бонни некоторое время поколебавшись.
Кулак губернатора вновь грохнул об стол, его лицо пошло красными пятнами:
— Я не потерплю торговли в этом доме, сэр! Вы либо продаете свою жену, либо нет!
— Вы имеете в виду прямо сейчас? Отпустить ее? — лицо Бонни побледнело, — боже, да ведь она прикончит меня!
— Если она сделает это, — спокойно отреагировал Роджерс, — ее повесят за убийство. — Легкая усмешка появилась на его лице, — неужели Вы так сильно ее боитесь?
Ответ был очевиден. Бонни молча отвернулся. Губернатор презрительно произнес:
— Вы можете идти, лейтенант, Вы мне больше не нужны.
Бонни выскочил из комнаты, его спица была прямой, но руки тряслись. Губернатор вернулся к своду законов и во второй раз просмотрел его, все еще не зная, что предпринять. Несколько долгих мгновений он был погружен в чтение, затем оторвал взгляд от книги:
— Есть еще одна возможность. Определенная статья закона позволяет мне вынести вам приговор с отсрочкой исполнения. Это значит, что я объявлю вам приговор, он не будет приведен в исполнение, если только вы вновь не предстанете предо мной с повторным обвинением такого же рода.
Он подошел к Анне и Джеку, стоявшим плечом к плечу:
— Слушайте Вы, мадам! Слушайте Вы, милорд! Отныне вы должны отказаться от того непристойного сожительства, которое вели до сих пор. Если вам удастся уговорить лейтенанта Бонни на развод по продаже, так тому и быть! Тогда вы можете пожениться и жить, как захотите. Однако, если он не согласится на это, а Вы еще раз попытаетесь спать вместе, Вы будете в тот же час арестованы и приговор будет приведен в исполнение. А теперь оба убирайтесь отсюда. Суд окончен!
Анна открыла рот, чтобы протестовать, но солдаты стали толкать ее к двери. Оказавшись за дверью, они сняли с них наручники.
— Чертов ублюдок! — Анна задыхалась от гнева, — я думала, что все эти лицемерные свиньи остались в Чарльзтауне!
Рэкхэм схватил ее за руки:
— Пойдем, любовь моя. Надо поскорее убраться отсюда, пока он не передумал!
— Ну и пусть! — крикнула она. — Уж лучше быть в аду, чем в скучном приторном чистилище!
Джек быстро увлек ее прочь от дома губернатора, чтобы поменьше жителей города стало свидетелями спектакля, который она закатила. Он оставил ее в их доме, а сам отправился спать в хижину Дженнингса. Очутившись дома, Анна бросилась на кровать, опустошенная и униженная. Она спала допоздна, а когда проснулась, весь ее гнев улетучился, осталась лишь тупая боль в голове.
Джеймс предал ее. Предал еще более жестоко и бессовестно, чем отец, потому что Джеймс клялся быть рядом с ней и в счастье, и в беде. Хотя она знала, что и сама она нарушила эту клятву. Да и любили ли они друг друга? Куда подевался тот молодой человек, который пожирал ее взглядом в “Зеленой Чайке”? И куда подевалась та юная девушка, которая отказалась от столь многого во имя любви? Почему же она вышла за него? Потому что он был тем, чем не был ее отец. Она встала и, подойдя к зеркалу, потрогала свои груди. Она родила ребенка. В ее объятиях побывали шесть мужчин и несколько парней. Анна внимательно осмотрела свою кожу, выискивая следы пережитых ею тревог. “Красота налагает столько же обязанностей, сколько предоставляет преимуществ, — подумала она, — если бы у меня было лицо, как мясной пудинг, то никто не обращал бы на меня внимания, не приставал ко мне. Или, если бы я была глупой, недалекой, как окрестные девушки, похожие на коров. Но Господь наградил меня, или наоборот возложил тяжелое бремя — острый ум. Хотя теперь мой разум кажется больше помехой, чем наградой”.
Анна стала вспоминать женщин, которых знала. Ей пришло в голову, что чем меньше интеллекта у женщины, чем меньше ее запросы, тем легче ей быть счастливой в этом мире. В то время как она и ей подобные борются против кого-то или чего-то, изматывая себя тем, что им не по силам, или стараются разрушить стены, за которые им нет ходу. Она вспомнила, насколько свободней чувствовала себя, когда была одета как мужчина: могла ходить где угодно, не боясь ничьих приставаний, движения ее не сковывали вес эти подвязки, корсеты и капоры. Она даже заметила, что чувствует себя в мужской одежде менее скованно, даже уверенно и самонадеянно, как обычно ведут себя мужчины. И Анна на мгновение поразилась тому, как свобода разума влияет даже на состояние плоти.
Женщина отошла от зеркала и приблизилась к окну, устремив взор на море. Она уже чувствовала, что ей не хватает Джека. Он наверняка отправился сейчас в “Палату Лордов” — в свое излюбленное место, где мог забыться. Конечно, уже весь город знает об ее аресте. Она поежилась, представив, как о ней и о Джеке судачат сейчас их друзья и знакомые. Бесстыжие глаза Джеймса Бонни! Такого дурного обращения она не заслуживает. К тому же на виду у всех! “Он называл меня мегерой, — вспомнила Анна, — Ну тогда я и буду мегерой. Джеймс Бонни проклянет тот день, когда вытащил меня из постели и оторвал от Джека Рэкхэма”.
Она оделась и отправилась в “Палату Лордов” на поиски Джека. Там уже собралась толпа их знакомых. Некоторые засмеялись, но большинство сочувствовали ей. После нескольких рюмок рома ей захотелось вскочить на стол, размахивая шпагой, и во всеуслышание выкрикивая угрозы в адрес Джеймса Бонни. Но она сдержала свой порыв. Она знала, что Бонни и так достаточно хитер, чтобы попасться ей на пути. Более насущной, проблемой было положение дел с Джеком.
Ясно, что они не смогут оставаться на острове и держаться на расстоянии друг от друга. При мысли о том, что Джеймсу Бонни нужно вручить деньги за ее освобождение, во рту у нее собиралась слюна, как от недозрелого инжира. Ее нельзя покупать или продавать., если только не будет другого выхода. Даже, если Джеймс и согласиться, то обязательно заломит непомерную цену! А она знала, что от последнего улова у них осталась совсем крохотная сумма.
Когда Джек отвозил ее домой; она тяжело опиралась на— его руку:
— Ну что нам делать, Джек? Ты придешь ко мне сегодня ночью?
Рэкхэм уставился на нее:
— Но, Анна, ты же слышали Роджерса, так же как и я. Как мы сможем спать вместе?
Она сжала его руку:
— Конечно, только в море. В любом случае, мы там — свои, а в этом раю лицемеров… И мне не надо указывать, где и с кем спать!
Такого огня Джек не видел в Анне с того времени, когда она потеряла ребенка, и он проникся ее духом.
— Да, но как? “Морской Конек” на берегу, и у нас нет команды.
— Мы возьмем шлюп Джона Хамана “Кингстон”, это самый быстроходный корабль в Карибском бассейне. Ему не требуется большой команды, и он стоит на рейде, готовый к отплытию, и имеет на борту провиант.
Джон Хаман был плантатором с одного из близлежащих островов. Он привез свою жену и детей в Нью-Провиденс, опасаясь нападения испанцев. Он приплыл в гавань два дня назад, и все на острове знали, что его шлюп может уйти от любого корабля на море. Джон с семьей жил на берегу, оставив “Кингстон” под охраной нескольких человек, так как совершенно не боялся местных пиратов.
— Если ты соберешь команду, — сказала Анна, — я захвачу судно.
Джек вернулся назад в таверну, чтобы шепнуть слово-другое надежным людям, а Анна поспешила домой. Она перевязала груди плотнее, чем обычно, подоткнула волосы под старую шляпу, и при помощи танина сделала кожу более смуглой. В зеркале она была похожа на мулата, только что прибывшего с какого-нибудь дальнего, островка. Джек оставил ялик на берегу, и теперь она столкнула его в воду и начала бесшумно грести, направляясь к “Кингстону”.
Луна поднялась в небе, освещая гавань.
Женщина подплыла уже к самому борту корабля, когда часовой заметил ее приближение. Он склонился над бортом, увидел в лодке цветного мужчину и помог ему подняться на корабль.
— Капитан приказал съездить и посмотреть, все, ли с вами в порядке на шхуне. — Анна опустила глаза и говорила, подражая манере респектабельного освобожденного раба.
— Эй, парень, — часовой звучно хлопнул ее по спине, — да ты недавно на службе у хозяина, не так ли?
— Да, сэр. Госпожа взяла мою бабу присматривать за детьми, а капитан так добр, что и меня тоже приставил к делу, — Анна осмотрела палубу и сделала вид, что изумлена, — боже мой, такой огромный корабль, да?
— Да, — рассмеялся дозорный, — это прекрасная посудина, и можешь передать капитану, что мы следим за ней как следует!
— Мои глаза видят это, уважаемый сэр, — и она пошла за матросом в кубрик, тщательно осматривая орудия по пути и запоминая их расположение. Он открыл дверь, и Анна быстро оглядела стеллажи для мушкетов у стены и троих матросов, находящихся в помещении. Один читал что-то при свете свечи, двое других резались в кости на столе. Они посмотрели на нее.
— Прошу прощения, господа. Капитан сказал съездить и проследить, чтобы все было в полном порядке.
Один из матросов выругался:
— О, Боже милостивый! Да сколько же раз он будет проверять? Мужчина, а беспокоится, как баба.
Часовой зашикал на него:
— У капитана есть на то право, Том. И тебе не стоит учить его, верно?
— Нет! — устало ответил тот. — Передай капитану, что все в порядке.
— Это пираты, уважаемые господа. Это они не дают спать капитану и заставляют его беспокоиться.
— Вся эта шайка прочно сидит на привязи. А даже если бы и нет, то они не осмелятся напасть на шлюп Джона Хамана.
Другой охранник вступил в разговор:
— Ты бы передал хозяину, что можно прислать сюда побольше рому. Ветер с моря так и пронизывает до костей.
Анна еще больше понизила голос:
— Я передам ему, добрые господа Благодарю вас за прием, — и она, поклонившись попятилась из кубрика, держась спиной к морю.
Женщина поспешила к берегу на встречу с Джеком.
— Сколько их на палубе?
— Один, — ответила она и стащила с головы шляпу, — и еще трое в кубрике Я подплыла вплотную и только тогда часовой заметил меня. Мушкетов у них достаточно для команды из двадцати человек.
— Прекрасно, — ответил Джек, глядя через залив на шлюп, — нам понадобится еще больше.
— Ты нашел подходящих парней?
— Да, как и обещал. Они будут здесь в полночь.
— У нас еще есть время.
— Для чего? — спросил Джек.
— Чтобы послать этим беднягам на борт бочонок, — усмехнулась Анна — Отправь одного из своих людей к ним с ромом, пусть он скажет что это от капитана Хамана. Они стонут что ветер в гавани кусается.
Джек хрипло рассмеялся.
— Это еще не все что их побеспокоит до исхода ночи!
Вскоре луна поднялась высоко то и дело скрываясь за облаками и пошел небольшой дождик Анна подняла воротник до самых ушей и поджала под себя ноги Джек ворчал на погоду но Анна была рада что по крайней мере трое из четверых стражей на корабле, не высунут носа из кубрика На берегу появилась группа людей Анна знала двоих из них Джона Хауэлза и Ричарда Корнера, оба — бывалые моряки В от ношении остальных она положилась на слово Джека Когда они бесшумно стали грести к шлюпу. Джек в нескольких словах изложил план.
Они подплыли к самому борту корабля, и Анна стала подтягиваться на руках по якорной цепи. Возле пушечного портика она остановилась и прислушалась. Дождь барабанил по ее шляпе, и струи воды стекали в темноту. Из-за черного длиннополого плаща она казалась особенно высокой. С палубы не доносилось ни одного звука, кроме стука дождя по доскам. Анна перегнулась через борт, спрыгнула на палубу и поспешила спрятаться в тени носовой части корабля. На палубе никого не было видно. На это она даже и не рассчитывала. Женщина перегнулась через борт и подала сигнал на шлюпку.
Джек, Хауэлз и Корнер стали карабкаться наверх по веревкам, а Анна, затаив дыхание, следила за дверью кубрика. Ее сердце гулко колотилось в груди, но она несколько раз глубоко вздохнула, пока не почувствовала покалывания в пальцах. Она стала осторожно пробираться к двери. Пираты молча следовали за ней.
Джек рванулся вперед и распахнул дверь. В руках он Держал два пистолета наготове. Анна заглянула через его плечо и увидела, что двое стражей спят. Двое других сидели за столом, потягивая ром.
— Мы захватили шхуну, парни — прорычал Джек. — Вы можете попытаться помешать нам, и мы вас прикончим. Или вы можете тихо выпрыгнуть за борт и остаться в живых.
Анна и Корнер быстро встали за спинами стражников. Тот, который сидел перед Анной, разглядел, что она — женщина, и его рука скользнула к ножу, висевшему на поясе. Она моментально приставила свой пистолет к его голове:
— Еще одно малейшее движение, и я отправлю тебя в ад, — прошипела она. Матрос застыл на месте, закатив глаза от страха.
Корнер вышел на палубу и просигналил на ялик. Остальные быстро взобрались на борт шлюпа, а Джек спустил часовых в лодку. Анна смотрела им вслед, пока они не скрылись в темноте.
Команда скоро подняла паруса, и Джек встал за штурвал. Шлюп хорошо слушался руля и был готов плыть куда угодно. В это время спустился туман. Он закрыл луну, и корабль в тишине вышел за риф, минуя стоящие на якоре суда, и устремился в открытое море.
Анна закричала от радости, вновь почувствовав под ногами качающуюся палубу мчавшегося по волнам корабля. Женщина поняла, что океан необходим всему ее существу. Будучи слишком долго вдали от него, она становилась сама не своя. Теперь же она чувствовала себя распускающимся цветком. Она повернулась к Джеку и пылко его обняла, повинуясь порыву души. Теперь она будет спать с тем, с кем хочет, и тогда, когда хочет! И она поклялась себе больше никогда не возвращаться на сушу, к ее законам, кроме как на время.

***

“Кингстон” плыл в южном направлении, подыскивая себе безопасное место для стоянки, где новая команда могла бы внимательнее обследовать свой корабль. Анна осмотрела трюм и обнаружила бочки с провиантом, достаточным для того, чтобы прокормить их еще, по меньшей мере, неделю. Но когда это время истечет, им придется захватить корабль, груженный товаром, а заодно проверить боевую готовность экипажа.
Утренний ливень клубами пара поднимался с палубы. Вокруг мачт вились летучие мыши, хватавшие на лету москитов, кружились в переплетении вант и тросов. Палубы были горячими, как прибрежный песок. Не помогало даже то, что на них постоянно лили виду. Утром у команды еще хватало сил, чтобы отрабатывать технику абордажа и учебных боев, но по мере того, как наваливалась жара, вся деятельность прекращалась, и все ждали ветра. В настоящий момент более всего они нуждались в пополнении экипажа. Нечего было и думать о захвате крупных кораблей, имея на борту команду, едва достаточную для того, чтобы управляться с парусами и такелажем.
Однажды, когда Анна наблюдала за матросами, ей в голову пришла идея, как увеличить их число. Незадолго до этого она заметила жертву. Недалеко от Сант-Катарины, у берегов Кубы, на якоре стоял хорошо вооруженный голландский корабль. “Кингстон” проплывал мимо. Анна тщательно осматривала палубы, когда они огибали мыс. Большинство из команды “голландца” находилось на берегу, на борту оставалось только шесть часовых. “Кингстон” проплыл мимо. Когда он зашел за мыс, Анна отправила двух человек на берег за фруктами. Когда те вернулись, она показала половине экипажа, как с помощью танина сделать кожу смуглой, и уговорила их снять часть одежды.
— Черт меня возьми, если я понимаю, зачем все это надо, — ворчал Корнер, размазывая темный сок по коже — Я подписывался быть пиратом, а не негром.
— Да, — улыбалась в ответ женщина, — но настоящий корсар знает, когда положиться на силу клинка, а когда на ум и хитрость.
Пять человек, загримированные таким образом наполнили челнок фруктами и налегли на весла, а Анна и Джек стали ждать.
Часовой на борту голландского судна заметил приближающийся челнок и позвал своих товарищей.
— Эй, араваки справа по борту. Хотят обменять фрукты. Голландцы быстро кинулись собирать кое-какую одежду и ром, готовясь к торговле с дикарями. Наступали сумерки, и в темноте трудно было отличить подплывающих от тех, которые приплывали накануне, размахивая своими плетеными из травы шляпами и гроздьями бананов.
Пираты, волоча за собой корзины с фруктами, поднялись по веревочным лестницам, сброшенным доверчивыми моряками. Не успели те и глазом моргнуть, как пираты выхватили из корзин пистолеты и тесаки, связали всех шестерых часовых, подняли паруса и устремились из гавани. И все это в мгновение ока. Один из бывалых голландцев высказался:
— Если бы в вашей лодке сидела эта ведьма, одетая как вы, то я тоже сразу же согласился бы, даже не сомневайтесь!
Теперь в распоряжении Анны и Джека были два корабля и двадцать человек. Хотя и чувствовалась малочисленность экипажа, но они представляли собой на море довольно грозную силу.
Следующий корабль удалось захватить, вывесив голландские флаги, и тем самым сбить с толку капитана испанской шхуны. Не успели на обманутой шхуне разобраться что к чему, а их уже взяли на абордаж. И на палубу, размахивая саблями, хлынула толпа вопящих босоногих дикарей под предводительством самой валькирии, которая приняла слова одного из голландцев близко к сердцу. Обнаженная до пояса, Анна ворвалась на палубу испанского судна, размахивая абордажной саблей и вопя. Ее грудь была прикрыта лишь портупеей, на которой висело ее оружие. Испанцы вытаращили глаза от изумления. Анне не было необходимости наносить или отбивать удары, так поражены были испанские матросы.
Рэкхэм отказался принять в команду испанцев, поэтому всех их отпустили, после того как корабль был освобожден от “лишнего” груза золота и орудий. Теперь их карманы наполняли монеты, но это не могло помочь им нанять экипаж, по крайней мере, до тех пор, пока они находятся в плавании.
На следующее утро Анна стояла у борта и следила за тем, как меняют свою окраску волны. Всю ночь накануне она не могла сомкнуть глаз. Они поругались с Джеком из-за ее поведения при захвате последнего судна, он возмущался по поводу ее “стриптиза”.
— Ты что, подстрекаешь весь экипаж на изнасилование? Да ты выглядела, как обычная шлюха! Да еще перед испанцами!
Поначалу женщина пыталась подшучивать над его злостью:
— Но, Джек, ведь это сработало? Не так ли? Не сомневаюсь, что мои груди могли ослепить только глупых папистов. Что же касается наших парней, то я — одна из них!
Но Джек не унимался:
— Я не потерплю, чтобы мою женщину видели обнаженной чьи-либо глаза, кроме моих! Я все еще капитан на этом судне, и если ты забыла об этом, то я прикажу выпороть тебя, как любого другого, неподчиняющегося приказам. И помоги мне потом Господь!
— А пороть меня будут в одежде или без? — задумчиво спросила Анна. — Я не позволю больше стягивать с меня блузу, капитан! Так же, как и разговаривать со мной в подобном тоне! Попробуй еще раз, и ты сам в этом убедишься!
Джек, нахмурившись, вышел из каюты. Он изменился, ее Джек… Но и она, должно быть, тоже. И Анна дала себе слово постараться сглаживать острые углы в их взаимоотношениях. Теперь она смотрела на бег волн, никогда не уставая от этого зрелища. Вдруг с грот-мачты раздался крик впередсмотрящего. Женщина схватила с подставки подзорную трубу, и мозг ее тут же пришел в рабочее состояние. Море наливалось стальным цветом, а на горизонте становилось пепельно-серым. На этом фоне были почти незаметны серые паруса. Джек подошел и стал за спиной, приняв из ее рук подзорную трубу.
— Что там, милая? — он с трудом разглядел белую пену парусов: — Билли, наверх! — скомандовал он самому юному члену экипажа, обладавшему самым острым зрением. — Посмотрим, на что ты способен! И если ты ошибешься, придется тебе целовать задницу боцмана, а не его дочь!
Билли усмехнулся и полез по вантам. Анна постаралась унять дрожь и стала ходить взад и вперед, вглядываясь в потемневшее море и желая усилием воли приблизить корабль. Из поднебесья донесся голос Билли:
— Это англичанин, сэр, летит по ветру, как чайка!
— Захватим судно! — крикнула Анна и тут же стала искать взглядом Джека, надеясь, что не оскорбила его своей поспешной командой. Он взглянул на нее и стал подстегивать экипаж приказами:
— Все наверх! Все наверх! Шевелитесь!
Заспанные пираты повылетали из своих коек. Стряхивая сон и чертыхаясь, они повисли на вантах, высматривая корабль. В мгновение ока “Кингстон” догнал тяжелый фрегат.
Его капитан, заранее зная ответ, все-таки закричал:
— Что за корабль? С какого вы порта?
Джек проревел через пространство, разделяющее их корабли:
— Мы с моря! — и вывесил черный флаг. Пираты повыскакивали из своих укрытий, крича, угрожая и размахивая абордажными саблями.
В ужасе Анна увидела, как откинулись щиты портиков фрегата, и в них появились скрывавшиеся до поры жерла орудий, похожие на ряд акульих зубов.
— Приготовиться к залпу! — закричала она, отскакивая от борта.
В ответ она услышала одно единственное слово “Огонь!”, долетевшее через волны, и шлюп содрогнулся, приняв на себя бортовой залп фрегата. Прицел был взят немного выше, но палуба наполнилась дымом и осколками, защелкавшими по обшивке. Женщина почувствовала резкую боль в бедре от вонзившейся щепки. Ее легкие разрывались от дыма, глаза слезились, но она подставила плечо под двадцатичетырехфунтовое орудие, помогая вытолкнуть его на огневой рубеж. Анна, борясь с ветром, отыскала взглядом Джека. Тот стоял на шканцах, командуя канонирами, выкатывавшими пушки.
— Огонь! — закричал он.
Раздался оглушительный залп, и Анна зажала уши руками. Главный канонир сердитым возгласом стал подгонять заряжающих, готовясь к новому залпу. Сквозь дым Анна разглядела, что бортовой залп орудий “Кингстона” нанес непоправимый ущерб английскому фрегату, который стал заваливаться на один борт, а половина палубных надстроек была снесена.
Джек зарычал:
— Перезарядить орудия! Готовься к залпу! Грохоча, как раскаты грома по палубе, орудия вновь были выкачены на огневой рубеж. Но не успел капитан отдать приказ о втором залпе, как с фрегата донесся голос:
— Эй, это Вы Джек Рэкхэм из Нью-Провиденс? Джек на минуту растерялся:
— Да, это я — Джек Рэкхэм — с моря. Кто капитан?
— Кон Кесби! Прекратите огонь!
Джек посмотрел на Анну, облокотившуюся на борт и зажимающую рану на бедре. Вглядываясь сквозь окутавший судно дым, она пыталась определить, кому принадлежит этот голос.
— Вы просите пощады? — прокричал Джек.
— Да! Черт возьми! Прекрати огонь, Джек! Кон Кесби просит пощады, будь вы члены Братства или нет!
Когда ветер разогнал клубы дыма с палубы фрегата, Анна рассмотрела фигуру, стоящую на юте. Это действительно был Кон Кесби, и Анна рассмеялась, не обращая внимания на мучавшую ее боль. “Кингстон” быстро совершил маневр и подошел к поврежденному фрегату, чтобы взять его на буксир. Джек и Анна были во главе команды, которая ворвалась на борт фрегата.
Анна прохромала к Кесби, нога ее была перетянута платком, и обняла его с пылкостью, которая удивила их обоих.
— Черт меня подери, Кесби, — сказал Джек, похлопывая старого пирата по плечу. — Что ты делаешь на борту королевского фрегата?
Кесби сверкнул на него глазами:
— А где же еще мне быть? Не ковыряться же с мотыгой в саду Роджерса! По крайней мере, под ногами у меня море! А что ты делаешь под Веселым Роджером?
— Мы не вынесли спокойной жизни, Кон, — ухмыльнулась Анна. — Ты помнишь, как предостерегал меня от воровской болезни, симптомы которой заметил уже тогда?
Он кивнул на ее ногу:
— Да, и вот налицо само заболевание!
Анна пригласила старого пирата в их каюту. Люди Кесби охотно покинули свой тонущий корабль и перешли на борт “Кингстона”. Обе команды угощались грогом, а Кесби, Джек и Анна в каюте вспоминали прежние деньки. Фрегат Кесби вез сахар и ром, и Джек отдал приказ перенести груз на борт “Кингстона”.
— Старина Кесби, я сомневаюсь, что это корыто сможет доставить груз в порт. Половина оснастки, от носа до кормы, сметена.
— Ты прав, негодник. Я и сам это вижу. Ты чуть не оторвал мне ногу в заварухе.
— Ладно, а что ты скажешь, если мы примем тех из твоей команды, кто захочет к нам присоединиться, а остальных высадим в Ямайских водах? Ты сам можешь остаться или убраться, как хочешь!
Анна бросила быстрый взгляд на Джека. Она не верила своим ушам: он предлагает койку простого матроса бывалому морскому волку, предводителю пиратов, которым был когда-то Кон Кесби натянуто улыбнулся-
— Ты же знаешь, Рэкхэм, что мы с тобой похожи. Как капитан, я гораздо лучше тебя. К тому же здесь твоя баба. И она станет моей, не успеет месяц округлиться, — его глаза бесстыдно оглядели тело Анны. Кон открыто ухмыльнулся в лицо Джеку, глаза его блестели. — А сам Ты станешь приманкой для акул, капитан.
Анна увидела, как лицо Джека вспыхнуло от злости, челюсть его выпятилась вперед, но он выдавил из себя улыбку:
— В таком случае, капитан, выбирайте порт, и мы Вас доставим туда в целости и сохранности. Но в следующий раз… просите пощады сразу и избавьте и нас, и себя от излишних хлопот, — его глаза сузились. — Но кричи погромче, Кесби. А то иногда у меня закладывает уши от орудийной пальбы!

***

День назад “Кингстон” снялся с якоря от Ямайки, где он пробыл столько, сколько потребовалось, чтобы высадить на берег Кесби и половину его людей. Остальные предпочли остаться на борту пиратского шлюпа. Анна печально наблюдала, как Кесби отплыл на шлюпке к берегу. Ее прошлое вновь кануло в небытие, как песок сквозь пальцы. Как много старых друзей ушло. Она задумалась, куда занесет ее судьба через год? Нога ее к тому времени заживет, но прошлое уйдет безвозвратно.
После двухнедельной стоянки в заливе Антигуа, куда они прибыли для килевания, Джек вновь направил судно в пролив Монн. Нога Анны зажила. Два бедолаги скончались от ран, полученных в стычке с фрегатом Кесби, и их отправили на дно, плотно запеленав в старые паруса. Лагуна тут же наполнилась мелкими лимонными акулами, которые резко прорезали воду, и тела несчастных исчезли. После этого в команде остался тридцать один человек, считая Анну и Джека. Женщина задавала себе вопрос, остались ли еще в этих водах пираты, кроме них? От Антигуа до пролива море было в их власти.
На море навалилась область высокого давления, и шлюп бесцельно дрейфовал, повинуясь воле неторопливых течений. Глаза вахтенных устали бесконечно вглядываться в горизонт, в надежде разглядеть хоть облачко, хоть шквал, хоть что-нибудь, что движется Шесть долгих дней минуло со времени отплытия от Антигуа; шесть дней беспрестанного ожидание и всматривания в небеса. Анна смотрела на свесившегося с вантов Билли, впервые он ей не улыбался. Люди лежали вповалку, как трупы, пытаясь забраться в тень мачт. Их тела почернели от загара, волосы приобрели коричневато-красный оттенок.
Анна вздохнула. Трудно представить жизнь за пределами этого спокойствия. Она знала, что в милях пятидесяти к югу находится Санкт-Китс, а прямо перед ними — пролив Монн, теряющийся в дрожащем мареве; но ей было на них наплевать.
Вчера команда проводила учебные стрельбы, используя вместо мишени пустые бочки из-под рома, брошенные, как поплавки. Анна от скуки присоединилась к ним. Но Джек выступил против:
— Бросьте вы это, не тратьте понапрасну порох! — и экипаж, хмурясь, подчинился. Все снова улеглись на палубу, как запыхавшиеся от погони псы.
Сейчас Джек поднимался в люк каюты, заранее скривившись. Он был одет так же, как и Анна, — в легкую рубашку и бриджи. Его темные от пота волосы прилипли ко лбу. Выглядел он раздраженным, и Анна почувствовала, как от него исходит аура напряжения.
— Ветра так и нет, — спокойно произнесла она.
— Я и сам вижу, — огрызнулся Джек. Он двинулся к борту, и Анна заметила, как он поежился, когда на его плечи упали солнечные лучи. Она спросила, как можно мягче:
— Как там дела на нижней палубе?
— Не очень то хорошо, — бросил он, — к тому же, пришлось сократить норму выдачи воды.
— Я знаю. Но ничего не поделаешь, Джек. Мы можем застрять здесь еще неизвестно насколько.
— О, Боже! — проворчал он.
— А, может, вечером налетит шквал.
— Дай Бог, чтобы так и было, Анна. Мы не протянем долго на половинной норме воды при такой жаре.
Анна отвела взгляд, ее лицо выражало беспокойство, а с губ готово было слететь злое слово, Да, им пришлось перейти на половинную норму воды. А ведь это в ее обязанности входило заботиться о провианте, и это было ее решение, но иначе нельзя. И теперь вместо того, чтобы поддержать ее, Джек обижался и не понимал, как какой-то новичок.
Вахтенный закричал: “Ветер! Справа по борту!”
Анна кинулась на верхнюю палубу, вглядываясь в марево. Не было сомнений, что начали подниматься волны, гребень двигался на них, медленно возвращая паруса к жизни. Анна посмотрела на Джека, который так радовался, как будто это он сам надувал паруса.
— Поднимайте паруса, ребята! Расшевелите эту посудину!
“Кингстон” стал набирать ход, сперва постепенно, а затем все быстрее, казалось, паруса сами ловят каждый вздох ветра. И вновь раздался крик впередсмотрящего:
— Парус, капитан! Прямо по курсу!
Анна подняла трубу, пытаясь разглядеть судно. В конце концов, ей это удалось, но лицо ее разочарованно вытянулось. Это был всего-навсего люгер, небольшое парусное судно, которое даже не стоило атаковать. Она сообщила об этом Джеку.
— Люгер? — он схватил трубу. — Все равно захватим его.
Итак, он собрался догнать его, невзирая на затраты и ветер. И вновь паруса захлопали, пытаясь поймать ветер, направляя “Кингстон” по следу суденышка, неуклюже переваливаясь под слабыми порывами. Анна постаралась не думать о том, что будет, если “Кингстон” вообще потеряет ветер. Она вновь подняла к глазам трубу. Люгер на всех парусах удирал от них.
Корнер сказал:
— Он идет быстрее нас, капитан. При таком ветре мы слишком тяжелы, чтобы догнать его.
— Тогда дайте предупредительный выстрел по ходу люгера! — заорал Джек.
— Да ради чего? — не выдержала Анна. Джек набросился на нее:
— Не вмешивайся, женщина! На нем может быть вода, вот ради чего!
“Упрямый осел! — выругалась про себя Анна, подбегая к канонирам и помогая им зарядить орудие, — мы могли бы использовать тот же самый ветер и гораздо меньшие усилия, чтобы дойти до острова и взять воду!”
Четырехфунтовая пушка произвела предупредительный выстрел, и этого хватило, чтобы люгер убрал паруса и стал дожидаться милости и победителя.

***

После раскаленной палубы, в каюте Анны было даже прохладно. Она стояла у окна, стараясь привести в порядок скачущие мысли. Пыталась не обращать внимания на крики и топот абордажной команды, готовящейся к захвату незадачливого люгера. И все из-за нескольких бочонков воды. Она слышала, как от шлюпа отошла лодка, а затем вернулась назад. Затем она увидела Джека, несшего один единственный бочонок. Итак, у них тоже вода была на исходе, а теперь и вовсе ничего не осталось. Храни их Господь, и нас тоже, если ветер опять затихнет.
Женщина стояла, не мигая глядя в зеркало. Месяцы, проведенные в море, наложили на ее лицо отпечаток. Через несколько месяцев ей исполнится двадцать, но, убей Бог, она не могла сказать, откуда взялись эти морщинки над переносицей. Ее кожа по-прежнему была мягкой и гладкой, но когда она прищуривалась, как например, сейчас, глядя в зеркало, вокруг глаз собирались морщинки, оставлявшие следы и после того, как она широко открывала глаза. Женщина поднесла к лицу руки. Ногти на них поломались и покрылись трещинками от работы на палубе. Кожа на тыльной стороне ладоней тоже потрескалась. Она вспомнила, когда в последний раз спала с Джеком, вспомнить оказалось нетрудно, так как это было три недели назад в Антигуа. Он пожаловался, что ее ступни огрубели и царапаются, как покрытый солью холст. Анна поморщилась. Она знала, что любит его больше, чем кого бы то ни было. Но временами злилась на него, уязвленная своей животной потребностью в нем. Женщина знала, что спускает ему с рук убийства, что позволяет командовать собой, потому что он красивый и сильный. Если бы он был маленьким, толстым и похожим на жабу, она высадила бы его на ближайшем острове и стала бы сама управлять кораблем по своему усмотрению. Но никто так безраздельно не владел ею, как Джек Рэкхэм. Ни Бэн Хорнигольд, ни, конечно же, Бонни, ни даже Стэд Бонне. Как часто она желала, чтобы Джек исчез из ее жизни, но еще чаще она с ужасом представляла, что будет, если это произойдет. Да она просто умрет! “Возможно, на самом деле каждый из нас одинок на этом маленьком плоту, именуемом жизнью, в безбрежном черном море”, — думала она. Женщина вдруг осознала, что последнее время все реже и реже спит с Джеком, а ее любовный пыл заметно охладел по сравнению с прежним. Ее дни были так наполнены стремительным движением, приключениями, новыми открытиями и просто физическим трудом, что по вечерам она валилась на койку с одним желанием — погрузиться в глубокий сон и найти хоть временное успокоение под защитой надежного корпуса корабля.

***

Теперь Анна стала лучше постигать образ жизни Братства. Будучи одним из немногих оставшихся пиратских судов, и уж точно — одним из самых печально известных, “Кингстон” под предводительством Калико-Джека без малейшего ущерба для себя захватывал один корабль за другим в карибских водах.
Они редко вступали в серьезные или продолжительные сражения, так как очень тщательно выбирали добычу и нападали только на те суда, которые не могли оказать им не малейшего сопротивления или ускользнуть от них. Анна сшила для судна новый, более впечатляющий флаг — огромное черное знамя со скалящимся черепом и двумя скрещенными саблями под ним, в том месте, где должна быть шея. Внизу, поперек полотнища она вышила: “Возьми меня, кто сможет!” Анна улыбнулась, когда подумала о том, как пригодилось ей умение вышивать.
Команда собралась на обед. Все стояли вокруг большого котла, вылавливая из него куски черепашьего мяса. Анна прохаживалась вдоль борта, вглядываясь в море. Вдруг впередсмотрящий закричал:
— Судно на горизонте! По правому борту три паруса!
Моментально стряхнув скуку, Анна схватила с подставки подзорную трубу. Едва различимые, на горизонте колыхались три паруса, нарушая тонкую линию между небом и морем.
— Право руля! — скомандовала Анна рулевому. Она поискала взглядом Джека, чтобы передать ему командование кораблем, но он отдыхал в трюме. Команда стояла возле мачты и смотрела на нее, ожидая дальнейших распоряжений. Женщина мысленно содрогнулась. С минуты на минуту появится Джек, а пока она просто должна заставить их делать то, что приказал бы он сам.
— Все наверх к парусам! — крикнула она.
Команда с готовностью побросала еду, как хорошо дрессированные псы, и бросилась по местам. “Кингстон” рванулся вперед, когда его паруса поймали ветер. В этот момент на палубе появился Джек, разбуженный изменением движения корабля. Вахтенный прокричал:
— Капитан! Это конвой, идут на север! Парусов десять, а то и больше!

***

— Господи, — прошептала Анна себе под нос, — целая флотилия кораблей, да мы здесь одни из всего Братства. Но, почувствовав азарт, Джек спросил:
— Какое вооружение? Сколько судов охраны?
Анна ощутила дрожь ожидания. Сезон для караванов, направлявшихся к большой земле, подходил к концу. Поздние летние ураганы сметали их с моря до начала июня. Но возможно, эта флотилия везет груз, заслуживающий внимания.
Анна знала, что если это обычный британский конвой, то в нем по меньшей мере два военных корабля. Один из них, идущий впереди, авангардный корабль, движется во главе каравана, задавая направление и скорость. Второй, называемый “бульдог”, охраняет тылы, высматривая угрозу нападения.
Женщина еще раз посмотрела в трубу. Большие белые марсели колыхались над горизонтом. Она отметила военные корабли, ориентируясь по флагам. И тут она заметила отблеск света от стекол и улыбнулась. “Они тоже изучают нас, так же, как мы наблюдаем за ними”.
Внезапно, один из фрегатов поднял сигнальные флаги, похожие на яркие точки на фоне синего неба. Анна услышала отдаленный звук выстрела сигнальных орудий. Она опустила бинокль, стараясь успокоиться. Становилось опасно, но ветер благоприятствовал им, и они смогли бы уйти от военных кораблей, даже в последний момент.
Вся флотилия состояла из двенадцати судов. Они двигались плотным строем, жались друг к другу, заметив пиратский шлюп. Анна наблюдала, как английские матросы мельтешат на палубе. На английских торговых судах были слабые моряки, большинство испугалось, только некоторые из них были старыми морскими волками. Вообще, английский матрос более независим, чем его французские или испанские коллеги. По мнению Анны, на трех из двенадцати кораблей в настоящий момент грозил вспыхнуть мятеж. Она понимала, что одурачить капитанов этих кораблей им не удалось; намерения “Кингстона” были очевидны даже неопытному новичку — его раздутые паруса, орудия и хищный, лишенный ненужных построек корпус выдавали, что это пиратский корабль.
В настоящий момент авангардный фрегат предпринимал маневр, ложась к ветру и стараясь отогнать пиратское судно. Отчетливо были слышны приказы на палубе — догнать и захватить любой подозрительный корабль в пределах видимости.
Внезапно в памяти у нее стали всплывать разные картины. Она слышала голос Джека, отдавшего приказ ставить все паруса.
А ей вдруг вспомнилась охота на перепелок в Белфилде. Они с Чарли охотились все утро. И она припомнила, как мать-перепелка, притворившись раненой, с криком, волоча одно крыло, стала уводить охотников от птенцов.
Анна подошла к Джеку.
— А почему бы не показать им, что-наш корабль поврежден? Начнем в спешке ставить паруса, будто только что заметили их приближение. Пусть ребята позволят рее болтаться, будто она вышла из-под контроля, и они из-за паники не могут с ней справиться. Они сразу клюнут на эту уловку.
В глазах Джека блеснуло понимание.
— Точно! И они оставят фланги без прикрытия! — он стал выкрикивать команды, которые тут же все кинулись выполнять.
Анна почувствовала, как ветер дует ей то в левую, то в правую щеку, по мере того, как “Кингстон”, словно взбесившись, стал рыскать с одного галса на другой. Военные фрегаты расценили такое движение пиратского шлюпа как результат паники, охватившей команду. Джек на чем свет стоит поносил своих людей, размахивая кулаками и посылая их вверх и вниз по мачтам, чтобы привести паруса в порядок.
Анна подняла бинокль и посмотрела назад. Военное судно все еще следовало за ними, находясь в каких-нибудь трех милях от них. “Кингстон” зарывался носом в воду, безуспешно пытался поймать ветер, всем своим видом показывая, что он хочет, но никак не может уйти от погони. Конечно, даже в самом плачевном положении пиратский шлюп был гораздо быстрее тяжелого фрегата, но, может, они осознают это слишком поздно. А сейчас им кажется, что пиратское судно в их полной власти. Регат приблизился. Время перевалило далеко за полдень, стало понемногу темнеть, и, как и планировала Анна, расстояние между беглецом и загонщиком стало сокращаться. Пиратам удалось ввести англичан в заблуждение. Мало-помалу “Кингстон” и фрегат стали удаляться от каравана. На закате остальные одиннадцать парусов пропали из виду за горизонтом. “Бульдог” все еще приближался. По приказу Джека команда стала бросать за борт пустые бочки, будто бы стараясь облегчить корабль и выиграть скорость. Вскоре эта последняя их уловка была скрыта темнотой. Когда совсем стемнело, Джек начал отдавать команды, чтобы выправить движение шлюпа. Паруса были подняты и наполнились ветром. Пиратский шлюп полетел над волнами. Казалось, ему надоели эти отвлекающие маневры, и он старается наверстать— упущенное.
Анна довольно усмехнулась. Теперь расстояние между шлюпами и фрегатом начнет расти, но “бульдог” этого не увидит. К тому времени, как взойдет луна, “Кингстон” будет мчаться с попутным ветром.
После нескольких часов хорошего хода команда спустила все паруса. Шлюп осел, словно его корма увязла в патоке. Он стал болтаться под напором течения, переваливаясь с одного борта на другой, движения его были неконтролируемы. Сердце Анны прыгало от беспокойства, как шлюп по волнам. Вот когда наступил момент настоящей опасности — они заштилели, спустив паруса, чтобы не быть обнаруженными. Теперь фрегат мог проплыть совсем рядом и не заметить их.
Холодный ужин команда съела в молчании, на борту не зажгли ни одного огня. Анна и Джек спустились в каюту и сосредоточенно погрузились в изучение карт и расчеты. Они дважды все просчитали, пока не убедились в своей правоте. Корнер следил за фрегатом в подзорную трубу, тот все еще следовал за ними. Анна и Джек подошли к Корнеру и стояли, молчаливо вглядываясь в темное море, пока “бульдог” не приблизился. Фрегат вырастал на глазах; уже можно было разглядеть за его кормой буруны, отражающие лунный свет, силуэты парусов на фоне облаков, огни ламп на палубах И даже огоньки от трубок куривших матросов. Анна закрыла глаза, затем, затаив дыхание, вновь открыла.
Медленно “бульдог” проплывал мимо них. Меньше чем в двухстах ядрах от их борта фрегат настойчиво бороздил волны, устремляясь в открытое море в бесцельной погоне за призраком, который застыл неподалеку.
Анна медленно перевела дыхание. Они только что подвергались огромному риску, чреватому самыми серьезными последствиями. Очевидно, Господь хранит не только добродетельных.
Анна подошла к Джеку и обняла его за плечо.
— Дерзкая уловка, капитан, и она сработала.
— Да, — ухмыльнулся в темноте Джек, — и завтра караван будет моим.

***

На заре Анна вышла на падубу и взяла подзорную трубу. Перед ними на горизонте темнели силуэты кораблей. Караван собрался на волнах, как стая спящих чаек, не догадываясь о нависшей над ними опасности.
Пираты были вызваны наверх и вооружились пистолетами, мушкетами и пиками. Канониры зарядили орудия и приготовились к бою.
“Кингстон” без единого звука вошел в тыл брига, дрейфовавшего в стороне от флотилии. Пираты быстро соскользнули за борт в шлюпки, и через мгновение они, словно жуки, уже карабкались по вантам брига, и только после этого сонные часовые подняли тревогу. Из команды брига Джек оставил на палубе шестерых, остальных, отказавшихся присоединиться к банде пиратов, отправил за борт.
Следующей добычей стал большой корабль, торговое судно водоизмещением в триста тонн, снабженное десятью длинноствольными орудиями. И опять ошеломленные быстротой и натиском рвущихся на абордаж корсаров, часовые не успели опомниться, как были схвачены.
Пираты захватили еще один, последний корабль, тяжело сидевший в воде бриг. Капитан брига поднял тревогу, но пиратов невозможно было остановить, и они взяли судно без единой жертвы.
Когда поднялось солнце, “Кингстон” и два-три его трофея скрылись в тихой, уединенной бухте. Тут пираты произвели осмотр.
— Мы богаты, как лорды, парни! — прокричал Джек, возвратясь после осмотра третьего судна. — Оно полно серебра и рома.
И это была правда. Корабли оказались под завязку загружены товарами, предназначавшимися для Лондона. Тотчас же раздался клич, призывающий сразу разделить добычу, так как некоторые из пиратов опасались Роджерса и его угроз и хотели удрать на сушу, пока их не схватили. Но на место каждого, кто хотел “подать в отставку”, претендовали люди из экипажей каравана. Им такое богатство не снилось за пять лет морской службы. Анна быстро отобрала восемнадцать новобранцев. Как это ни странно, но они совсем не удивились, что вторым после капитана человеком на пиратском судне является женщина.
— Да, мэм, мы слышали о Калико-Джеке и его женщине. Но, честно говоря, мы не ожидали, что вы выступите против королевского флота!
— Да уж, — рассмеялся Джек, — не ожидал этого и ваш “бульдог”! Но мы выступили, и вы тоже оказались у нас!
Анна поприветствовала пополнение и приняла у них присягу. Когда она делала это, в ее мозгу прозвучал сигнал тревоги. Теперь они знают о ней, как о даме Джека. Она не очень-то удобно чувствовала себя при такой широкой известности. Не очень нравилась ей и репутация любовницы Джека. Но в данный момент суда были в полной безопасности, трюмы их ломились от захваченного добра, а море раскинулось перед ними широко и свободно.

***

Теперь пиратская флотилия насчитывала три корабля. Один из них, тяжелый бриг, был продан на Испаньоле. Пираты оставили себе два торговых корабля и “Кингстон”, самый быстроходный шлюп на островах. Анна печально улыбнулась, узнав, что один из захваченных кораблей — “Куин Ройал” — принадлежал раньше Чидли Бэярду. Это его груз они украли и захватили его корабль.
Анна и Джек переселились на “Куин”, чтобы воспользоваться его более обширными апартаментами.
Прибыль от захвата судов не ограничилась лишь туго набитыми чемоданами. Петер Мазер, их новый оружейник, мог стать ценным приобретением для любой пиратской команды. Он придумал простейшую гранату — бутыль, наполненную обрезками свинца, железа и порохом. Она была снабжена коротким фитилем. Анна поражалась острому уму Петера. В отличие от гранат, виденных ею раньше, эта могла устанавливаться на любое время взрыва, от нескольких секунд до нескольких минут, при взрыве во все стороны разлетались осколки и горящий порох. Еще Петер изобрел прекрасную химическую гранату — горшки, наполненные серой, выделявшие при взрыве облако ядовитого дыма, который жег глаза и легкие. Сам же. Мазер из всех своих изобретений предпочитал одно, названное им “кусочек смерти”. Он снабдил откатное орудие особой насадкой в форме веера. При выстреле эта насадка разбрасывала осколки стекла, старых пик и гвозди.
Из всех мастеров морского дела, захваченных при нападении на караван, настоящей находкой стал так же Марк Рид, молодой симпатичный матрос, который большей частью молчал и отводил взгляд, когда на него смотрела Анна. У парня был несомненный талант к управлению судном. Он умел так ловко подвести судно к борту противника, и при этом не дать нанести повреждения своему кораблю, да еще найти самое уязвимое место врага. Не раз его ювелирное умение управлять парусами позволяло “Куин” в целости и сохранности подойти вплотную к добыче и осыпать ядрами из своих орудий ее палубу.
Одноглазый Кори Диксон оказался на удивление искусным стрелком. Он слегка приподнимал стволы орудий и посылал ядра навесом, давая возможность шустрому Билли перепрыгнуть с бушприта “Куин” на корму идущего впереди судна. Билли, под прикрытием мушкетной пальбы своих товарищей и вооруженный колотушкой и деревянным клином, как обезьяна карабкался по кормовой — надстройке. Раскачиваясь на такелаже, он умудрялся загнать клин между рулевой лопастью и ахтерштевнем спасающегося бегством корабля, тем самым лишая его возможности слушаться руля.
Не успевал такой корабль опомниться, как пираты уже забрасывали на его борт абордажные крючья, привязывали его к Своему судну, как на поводок, и бросались в рукопашный бой, пуская в ход топоры, пики, гранаты, пистолеты, горшки с ядовитой смесью, и стреляя “кусочками смерти”. Их дикие крики смешивались с гулом битвы, подкрепляемым барабанным грохотом. Внося в этот хаос свою лепту, с мачт свисала огневая команда, факелами поджигая паруса противника. Зачастую захват происходил так быстро, что Анна даже не успевала вытащить свою саблю Джек стоял на шканцах и отдавал приказания. Редко кто получал ранения, такой молниеносной была схватка.
Теперь “Куин” — смертельный хищник морей — редко упускал свою добычу Одним из кораблей, захваченных столь необычным способом, был французский фрегат “Торнадо”, шедший от африканских берегов. Он вез рабов — бесполезный груз, так как пиратам было непросто выставить их на невольничьем рынке. Когда Джек решил рискнуть, зайти в какой-нибудь порт и продать их, Анна воспротивилась.
— Мы не какой-то там несчастный испанский торговец рабами, мы — пиратский корабль! — и предложила отпустить всех бедолаг на свободу, высадив их на Испаньоле.
Джек, хоть и неохотно, но согласился на это, после Того как в глубине трюма “Торнадо” был обнаружен еще один ценный груз.
— Это опиум, девочка, — сказал он Анне, когда они остались одни, — один мешок может принести настоящее богатство, — он фыркнул и осторожно попробовал коричневый порошок на вкус.
Поначалу Анна тоже обрадовалась.
— Это же здорово, Джек! Теперь ребятам не придется мучиться под ножом хирурга. У нас есть средство заглушить боль от тысяч ран!
Но она заметила, что Джек отдал корабельному врачу лишь полмешка зелья. Один мешок он разделил между всеми членами команды, как часть захваченной добычи. А еще полмешка, нарушая все пиратские законы, спрятал под своей койкой, надеясь, что никто этого не видит.
Анна была поражена его воровством у команды больше, чем его странным интересом к этому коричневому порошку. Ей никогда не приходилось пробовать наркотики прежде. Конечно, запасы опиума имелись в Чарльзтауне, когда она была маленькой, но его использовали только при смертельных ранах. Она слышала, что губернатор принимал опиум при частых дизентериях, чтобы прекратить понос, но ей было невдомек, зачем Джек решил утаить часть находки. Она решила ничего ему не говорить, пока не узнает, что он собирается делать. В последнее время Рэкхэм стал нетерпимым к замечаниям и мог не вынести ее расспросов. Поэтому она решила попридержать язык.
Дня через два женщина удивилась, когда он рано позвал её каюту и запер дверь. Капитанская каюта на “Куин” была значительно просторнее, чем на “Кингстоне”. В одном углу стояло французское кресло очень тонкой работы, обтянутое голубым бархатом, в другом углу находилась постель под дамасским балдахином. Джек потянул Анну к постели, и она подумала, что они сейчас займутся любовью, что случалось в последнее время все реже. Но Джек вытащил из кармана длинную тонкую трубку и пакетик коричневого порошка.
— У меня есть для тебя новая игрушка, моя киска, — улыбнулся он. — Жемчужина Востока. Это сделает тебя совсем иной женщиной.
Анна сморщила нос над коричневым порошком и улыбнулась Джеку:
— А что не в порядке со старой, а? У меня нет боли, которую требовалось бы заглушить. А у тебя?
Но Джек отмахнулся от ее расспросов, набил трубку и прикурил ее, делая глубокие медленные затяжки из тонкого чубука. Глаза его прищурились от возбуждения, и он передал трубку Анне.
— Попробуй это, девочка. Это поможет тебе расслабиться.
Она слегка поморщилась, внимательно наблюдая за ним. Клубы сладковатого дыма от трубки вились по каюте.
— Я бы лучше выпила с тобой бутыль рому, Джек! — она вновь поморщилась. — Запах такой затхлый, как в углу прачечной.
Но его это не остановило, и он вложил трубку в ее руку.
— Ради меня, Анна. Если ты меня любишь, попробуй! А потом я покажу тебе кое-что такое, чего ты никогда не видела.
Анна недоверчиво поднесла трубку к губам Ее глаза щипал дым, а в ноздрях щекотал необычный за пах, но она сделала небольшую затяжку.
— Еще, — сказал он, опять поднося трубку к ее губам. Она сделала еще одну затяжку, наблюдая за ним сквозь дымку. В горле пекло от горячего дыма сильнее, чем от какого-либо другого табака, какой ей доводилось пробовать. Она коротко кашлянула чувствуя, что стоит ей начать кашлять, и она уже не остановится, пока не разорвутся легкие.
Джек смотрел на нее сияющим взглядом. Анна почувствовала, что ее воля слабеет по мере того, как рот опять наполнился дымом. Женщину переполняло желание откинуться на постель, и она удивилась своим чувствам.
На мгновение Анна осталась в каюте одна, ощущая только мягкую постель под собой, легкое покачивание комнаты и тепло от свечи. Голова ее была необычайно легка, а веки налились тяжестью. Она поднесла руку ко рту и почувствовала запах своего тела. Прикосновение пальцев к щекам показалось ей легким касанием мокрых мягких перышек. Женщина отвела руку в сторону и увидела, что ладони ее действительно стали влажными. На секунду она удивилась зачем кто-то стоит на вахте, если корабль в безопасности, а море спокойно. Но внимание ее тут же переключилось и сосредоточилось на золотом отражении света свечи в зеркале на стене.
Джек страстно потянулся к ней и повалил на одеяло. Сама собой одежда сползла с ее тела, и она почувствовала на себе тяжесть Джека. Его руки скользили по телу женщины, как патока. Анна вздрогнула от его прикосновения и страстно захотела почувствовать его внутри своего тела и выгнула спину ему навстречу. Но что-то было не так. Как она ни старалась, но не могла почувствовать его внутри себя. Джек оставался невозмутимым и скатился с нее, улыбаясь, погруженный в свои фантазии.
Анна откинулась назад, чувствуя необычайную усталость и печаль. Она слышала, ей казалось, что мозг лижет вода сотнями маленьких язычков, словно волны, ласкающие корабль. И мозг и тело были опустошены. Вдруг она подумала о своем умершем младенце, будто девочка лежала у ее груди. Анна задумалась над тем, умерла ли та, пытаясь вступить в жизнь, или была уже мертва внутри нее и вообще не увидела этот мир. Первый раз за последнее время она сознательно думала о своем ребенке. Анна плотно прикрыла глаза, стараясь отогнать видения, которые роились перед ней, как жалящие осы. Но она не заплакала. Женщина попыталась вырваться из прошлого, заставляла себя думать о чем-то другом. Но воля, казалось, покинула ее. Джек был где-то еще, возможно, с кем-то другим; она видела это по его отсутствующей улыбке.
Анна села на кровати. От резкого движения у нее закружилась голова, а при наклоне судна к горлу подступила тошнота, чего не было с детства. Она выскочила из каюты и подбежала к борту. Ее рвало. Анна поклялась, что никогда больше не прикоснется к этому порошку. Нет, никогда и ни для кого она не потеряет контроль над собой.

***

В следующем месяце Джек все чаще прикладывался к трубке. Когда Анна спускалась вниз, в каюту, ее взору открывалась одна и та же картина, как будто из ада: дым благовоний и сладковатый запах, который, казалось, прилипал ко всему. Однажды Джек еще раз попросил с присоединиться к нему, но получил такой резкий отказ что больше никогда не предлагал ей трубку.
— Это изысканное удовольствие, девочка. Этим увлекаются французы.
— Черт бы их побрал с их зельем. Не понимаю, какое удовольствие ты находишь в забвении, Джек? Это скверная привычка, которая засоряет мозги, а я не хочу ничего подобного, — она резко повернулась и вышла, оставив его в темной комнате, моргающего и тупо улыбающегося.
По утрам, после этих опиумных сеансов, он обхватывал голову руками, но едва к ней прикасался, как будто эти прикосновения причиняли ему страшную боль. Только грог или пара стаканчиков рома могли вернуть ему силы. Он все дольше и дольше спал по утрам, выдыхая пары опиума и рома, так что Анна могла запьянеть, только лишь ступив на порог каюты. Он начал сильно потеть, и его всегда чистые и аккуратные хлопчатобумажные брюки теперь все время были влажными, и от них дурно пахло. Тем не менее, команда молчала. Пока трюм был полон, а значит полны и их животы, они даже не пытались захватывать новые суда. Немногие знали, что их капитан балуется еще чем-то, кроме рома, а Анна чувствовала себя все более отдаленной от команды, понимая, что не может раскрыть секрет Джека каждому.
Чтобы убить время, женщина украшала корабль. Делала она это с большим вкусом, как будто наряжалась сама. В каюты она повесила богатые гобелены, задрапировала стены в шелка и сатин. Она жгла ладан, отчасти для развлечения, а отчасти для того, чтобы скрыть запахи, шедшие от каюты Джека. В угол комнаты она притащила огромный французский таз для купания, купила попугая и поместила его в проходе на нижнюю палубу. Яркая птичка быстро научилась говорить:
— Поймай меня, кто может!
А Анна за это угощала его бисквитом. В моменты затишья она проскальзывала на бак и там, сидя на жердочке, как в детстве, читала книги, украденные на других кораблях.
Внешне она казалась спокойной, но знала, что внутри нее зреет решение. Анна была в постоянном напряжении оттого, что вынуждена прятать капитана от команды. Люди все чаще бездельничали, слоняясь от берега к берегу, а для бдительного капитана это был тревожный сигнал.
Когда “Куин” атаковал испанское судно с драгоценностями из Антигуа, Джек не владел собой. Он, пошатываясь, прошел в самую гущу драки со своего обычного места у штурвала. Он был пьянее, чем обычно, и Анна заметила, что от грохота вокруг его состояние ухудшается. В тот момент, когда она подскочила к нему, чтобы увести, он в ужасе запрокинул голову. У его ног в предсмертных судорогах бился обезглавленный испанец. В таком состоянии Джеку показалось, что тот пытается схватить его за ноги. Он страшно закричал, выбросил свой пистолет и в истерике зигзагами устремился к борту. Анна успела схватить его, пока он не прыгнул за борт.
— Джек! — пронзительно крикнула она ему прямо в ухо и стала тянуть его за руку. — Возвращайся назад! — она посмотрела через плечо в поисках помощи, но пираты уже обошли снасти и добивали оставшихся испанцев. Анна разрывалась. Ей нужно было что-то придумать, чтобы вывести Джека из истерики. Никто из членов команды не должен был увидеть его в таком состоянии, иначе ему не быть больше капитаном. Внезапно она схватила свою саблю и плоской стороной лезвия со всей силы шлепнула Джека по спине:
— Дурак! Отправляйся на свой пост!
Джек нагнулся к ней, пытаясь вырвать саблю, и, ничего не соображая, заорал, выпучив сумасшедшие глаза:
— Ты, испанский пес! — он совершенно не узнавал ее.
Анна выхватила пистолет и приставила к его голове, дернула за воротник, приблизила его ухо к своим губам:
— Я всажу пулю в твои мозги! Пошел!
Глаза Джека тут же просветлели. Он узнал Анну. От его паники не осталось и следа, как только он почувствовал холодное дуло пистолета у своего виска.
Анна прорычала:
— Иди! Или, видит Бог, ты погубишь нас обоих.
Он отстранил ее и даже с некоторым достоинством пошел к штурвалу. Анна последовала за ним, краем глаза заметив, что несколько человек следят за его шагом.
Той ночью Джек пришел поздно и попытался грубо овладеть ею. Как обычно, он был угрюм из-за головной боли. Он набросился на нее, но женщина не могла больше терпеть. Она подтянула ноги и резко ударила его. Джек свалился на пол.
— Спи на полу или в трюме. С меня хватит твоих немощных общупываний.
Джек промолчал, зло уставившись на нее. Как они смогут теперь любить друг друга? Он вышел из каюты и больше этой ночью не возвращался.
Всю неделю Анна и капитан избегали друг друга, скрывая свою ссору от команды, как родители от детей. Но людей не проведешь! Теперь она знала, что должна оставить Джека. Она не могла больше защищать его, да и не хотела. Прошло уже два месяца, с тех пор, как он пал в ее глазах, как мужчина и как лидер..
Анна прошлась взглядом по другим мужчинам на борту корабля. Она заметила подтянутые фигуры, в то время как прежде, когда Джек устраивал ее, Анне казалось, что он — единственный мужчина во всем море.
Особенно привлекал ее Марк Рид. У него были почти черные, очень выразительные глаза. Он казался сильным, упрямым и дерзким. Всегда первым рвался в самое пекло боя. Анна не раз замечала, как он стоит у переборки, глядя на звезды. Она подозревала, что парень сражался с тем же чувством внутри себя, что и сама Анна. Он всегда был один, поэтому женщина робела и не могла приблизиться к нему.
Анна стала избегать каюту, которую они делили с Джеком, проводила много времени, наблюдая за кильватером, желая набраться смелости и взять командование кораблем в свои руки. Она знала, что это — дело времени. Женщина больше не любила Джека, едва ли могла его уважать и знала, что многие члены команды заметили, что Джек поизносился.
Она не слишком надеялась на то, что все согласятся подчиниться женщине, и не могла остаться на корабле без Джека, он бы не позволил ей, и она это знала. Если бы она открыто бросила ему вызов, он просто убил бы ее, чтобы только спасти свое достоинство. А если она дождется, пока на его место встанет другой мужчина, то ее высадят на берег, и ей ничего больше не останется, как заняться проституцией. Она представила, как переходит из рук одного мужчины к другому, еще более грубому и неприятному, до тех пор, пока совсем не состарится. Ее передернуло, и женщина закуталась поплотнее.
Анна вгляделась в темноту и увидела Марка Рида, склонившегося над снастями, как всегда в одиночестве. Она ощущала его доброту, видела в нем человека, с которым можно поговорить.
Анна тихо подошла к нему. Она долго не начинала разговор и только наблюдала за тем же созвездием, что и он. Он скользнул по ней взглядом и почти прошептал:
— У тебя есть часы?
Женщина покачала головой. Почти против своей воли она отважилась заговорить:
— Я… я просто не хочу спать с ним в одной каюте.
Анна подумала, что видела едва заметную улыбку, но молодой человек больше ничего не сказал.
Анна почти физически чувствовала тепло его гибкого тела рядом с собой. Он казался таким спокойным и сильным. Ее привлекала его порядочность. И тут Анна подумала: “А вдруг у него никогда еще не было женщины?” Он никогда не поддерживал грубые шуточки остальных матросов.
В порыве, рожденном больше одиночеством, чем желанием, она положила руку ему на подбородок и нежно повернула его лицо к себе. Женщина сорвала его кепку и приблизилась к губам Марка. Потом она заставила себя остановиться. В лунном свете профиль парня стал нежнее. Она заметила, что от ее прикосновения Марк напрягся.
— Боже мой, — прошептала женщина, — кто ты?
Парень снова отвернулся и надвинул на лоб кепку. Он низким голосом ответил:
— Конечно же Марк Рид, миссис Бонни. Вы же знаете.
Но теперь Анна ясно видела. Она схватила его за руку:
— Ты — женщина! Скажи! Такая же женщина, как я.
Лицо в тени неохотно кивнуло. Анна рассмеялась, посматривая по сторонам:
— Не могу поверить. Как же ты нас одурачила? И скольких еще?!
Молчаливое лицо вдруг озарила улыбка. Анну залила краска стыда от мысли, что она не распознала, что этот “парень” того же пола, что и она, и выставила напоказ свое желание.
— Я уже очень давно выдаю себя за мужчину, мадам, — у нее был низкий голос, но не такой грубый, как казалось Анне, — меня зовут Мэри Рид.
В тишине, под звездным небом Мэри поведала Анне свою историю.
Мать Мэри Рид вышла замуж за моряка, который сделал ей ребенка и ушел в длительное плавание. Родился мальчик, а муж исчез во время шторма, и женщине сообщили, что он утонул. Мать Мэри несколько месяцев горевала, но будучи женщиной ветреной вскоре нашла успокоение в объятиях другого мужчины. Она снова забеременела, и когда живот вырос до таких размеров, что его невозможно было прятать, она уехала из Лондона. Родственникам мужа она сказала, что собирается жить в деревне со своими родителями, и ушла с мальчиком, которому к тому времени не было еще и года. Вскоре сын умер от лихорадки, а в 1692 году родился второй ребенок — девочка, которую назвали Мэри.
Миссис Рид жила в деревне три года, пока не кончились деньги. Она уже подумывала о том, чтобы вернуться в Лондон и найти семью своего погибшего мужа, но понимала, что не может вернуться к ним с девочкой. Она одела Мэри как мальчика, взяла ее в Лондон и представила свекрови как единственного внука.
Таким образом, Мэри росла как мальчик, с ранних лет научившись скрывать свой пол. “Иначе будешь голодать”, — говорила ее мать. Потом бабушка умерла, и средства к существованию иссякли. Мэри было тринадцать, но она все еще выглядела как подросток. Ее пристроили посыльным к одной француженке.
— Но так как я была “парнем”, как и любому мужчине мне была необходима свобода. Я сбежала и поступила на службу на военный корабль, потому что любила морс.
Пока она рассказывала, Анна разглядывала ее фигуру. У Мэри были широкие мужские плечи и маленькие груди, которые было легко спрятать. Даже ее ноги больше походили на мужские, чем на женские. Волосы были коротко острижены, а не просто убраны под кепку.
— Почему же ты не вышла замуж? — Анна внимательно посмотрела на нее.
Мэри пожала плечами:
— Тех, кто хотел меня, не хотела я. Те же немногие, кого хотела я, не хотели меня. Все разговоры матери о моем замужестве не увенчались успехом, — она улыбнулась. — Но однажды я все-таки была замужем. Он был кадетом в кавалерии. Я поступила на службу в королевскую армию, как только оставила военный корабль, и не могла скрывать, что я женщина от своего соседа по койке. Мы оба проявляли рвение к службе, но все в армии покупалось и продавалось, и никто не был заинтересован в победе. Мы сражались храбро, но, покидая королевскую армию, не имели ничего, кроме одежды и нескольких гиней в кармане.
Анна тихо засмеялась:
— И никто в полку так и не узнал, что ты женщина?
Мэри усмехнулась:
— Они считали меня сумасшедшей, потому что я повсюду следовала за своим возлюбленным, даже в бою, только бы быть с ним рядом. Они называли меня придурком. А он решил, что лучше пусть они думают так, чем выдавать мою тайну. После войны мы с ним попробовали жить обычной жизнью и поселились недалеко от Бреды. Мы назвали это место “Три подковы”, на удачу. Но удачи оно нам не принесло совсем, вскоре он умер, — Мэри отвернулась и вгляделась в море.
Анна молчала, ждала, когда та продолжит, Она думала о боли, которую должна испытывать эта скрытная душа. Анна крепко сжала ее руку. Мэри опять повернулась к ней, выведенная из задумчивости:
— А после этого я опять взяла свою девичью фамилию, переоделась в мужскую одежду и отправилась в Вест-Индию, чтобы найти работу. Я плыла на борту английского конвоя и вот оказалась здесь, под флагом Калико-Джека.
— Ну ты и путешественница, — с восхищением вздохнула Анна.
Мэри пожала плечами:
— Ты не можешь выбрать свою судьбу, но дорогу жизни — да. Я не могу чувствовать себя… свободно в обществе женщин.
Теплая тропическая ночь посылала легкий ветерок, трепавший локоны Анны. Она опять обратилась к Мэри:
— Я думала, что я — единственная женщина, которая выбрала такой путь, — ты заметила, что жизнь не отвечает тебе так, как хотелось бы? Ты делаешь ей уступку, а она бьет тебя наотмашь, ты бьешь ее наотмашь, а…
Мэри с усмешкой прервала ее:
— А она стискивает зубы и молчит. Анна засмеялась так громко, что ей пришлось прикрыть рот ладонью.
— Да, и все начинается сначала. — Ей хотелось крепко обнять эту женщину, но она была слишком смущена.
Мэри, теперь уже совершенно расслабившись, повернулась к Анне и с нескрываемым любопытством спросила:
— Как случилось, что ты стала жить с капитаном?
Но Анна не успела ответить. Краем глаза она заметила какое-то движение. Она повернулась вовремя. Позади Мэри стоял Джек и уже занес над ее головой свой кинжал. Он прыгнул на женщину, стараясь достать до ее горла, они покатились по палубе. Анна, как кошка одним прыжком очутилась на его спине и со всей силой дернула за плечи. Они боролись молча, но это была смертельная схватка, а Мэри даже ни разу не вскрикнула. Анна выхватила у Джека нож и швырнула его за борт.
— Дурак! — зашипела она. — Что ты делаешь?
Он уставился на нее ледяным взглядом:
— Заткнись, грязная шлюха! Я перережу горло твоему юнцу и скормлю его акулам, а потом и тебя.
С отвращением Анна взглянула на него, и прежде чем он успел пошевелиться, подошла к Мэри и распахнула ее блузку, обнажив белые груди женщины.
Джек ошеломленно уставился на девушку, а Мэри торопливо прикрылась одеждой.
— О, Боже… — он взглянул на Анну, затем опять на Мэри, которая потупила взгляд. Джек в изнеможении опустился на палубу, — две женщины, — простонал он.
— Тебе чертовски повезло, что никто не видел, как ты набросился на нее. Это не по уставу, и ты это прекрасно знаешь, — Анна сверкнула глазами.
Она взглянула на Мэри, Джек никогда не узнает что она почти изменила ему.
— Сохрани ее тайну, Джек, — она вкратце рассказала ему историю женщины.
Джек тяжело вздохнул, но успокоился, когда Анна напомнила ему, что никто не управляет судном лучше Марка Рида.
— К тому же, сам ты не можешь руководить и командой, и кораблем, а мне не позволят это делать одной. Ты знаешь, что команда не проголосует за тебя, если кто-то не будет вместо тебя управлять кораблем. Между нами, — она указала на Мэри, тихо стоявшую в тени, — мы можем делать все это, а тебе не нужно бросать свой капитанский мостик.
Джек усиленно взвешивал все “за” и “против”, и Анна даже в темноте видела, что он пришел к такому же выводу. Женщина задумалась, а не искал ли он той же самой лазейки. Он несомненно хотел быть капитаном, но был не в состоянии возглавлять корабль. Теперь он мог отдавать приказы, а Анна и Марк следили за их выполнением. Одно название — капитан, но все же — капитан. Анна думала, как долго они смогут притворяться. Пока трюм полон, и продуктов хватает, людей мало заботит, кто ими управляет, но как только возникнут неприятности, команда набросится на них, как голодные угри, и всех троих скинут за борт. Там, под мачтой, когда всходило солнце, они заключили невысказанный договор о том, что они многое потеряют и мало что выиграют, если раскроют тайну Мэри.
Итак, Анна и Мэри взяли командование судном в свои руки. Они часто уединялись, чтобы обсудить свои проблемы. У Анны появилась подруга впервые в жизни. Она испытывала большое удовольствие оттого, что может поделиться своими чувствами, и при этом не нужно было никаких предисловий и объяснений. Анна чувствовала, что может рассказать Мэри все, и не надо было притворяться — доброй, красивой, умной, желанной. Беседуя с мужчиной, она всегда ощущала разницу, но когда разговаривала с Мэри, видела только их сходство. Женщина чувствовала, что Мэри от нее ничего не нужно, что нет необходимости отдавать часть себя взамен на ее привязанность. В этом смысле союз с Мэри был более идеален и доставлял меньше хлопот, чем ее замужество.
Мэри часто повторяла, что никогда больше не полюбит, а Анна поддразнивала ее, что такой зарок, наверняка недолговечен. И, как подтверждение слов Анны, Мэри вскоре была вынуждена нарушить свой обет.
Следующее судно, которое они захватили, следовало в Англию с Ямайки. К ним на службу поступил Том Дэсон. Он прекрасно знал море и мог управлять кораблем. Тому не было еще и двадцати одного года, он был моложе Мэри на целых шесть лет, но ее тянуло к нему, несмотря на решение держаться подальше от мужчин. Когда пираты пытались уговорить Тома вступить в их команду, она отвела его в сторону и предостерегла:
— Оставайся тем, кто ты есть, парень. Эта жизнь не для тебя.
Том подозрительно покосился на этого стройного, почти изящного пирата, которого так заботит его судьба. Другие же быстренько описали ему все прелести и преимущества карьеры пирата, что Том, в конце концов, попался в эти сети. Мэри со смешанным чувством наблюдала, как он подписывается под уставом. Позднее она прошептала Анне:
— Клянусь, я не понимаю, что со мной. Он всего лишь мальчишка, сосунок. Но что-то в нем меня трогает. Я хочу, чтобы он был рядом, и в то же самое время, чтобы он ушел.
Анна улыбнулась. Она вспомнила, что похожие чувства испытывала к Джеймсу Бонни. Она только надеялась, что выбор Мэри, принесет той больше счастья, чем ее собственный.
Мэри настолько захватило ее чувство, что с Томом она проводила почти столько же времени, сколько с Анной. Том доверял своему странному молчаливому другу, который часто работал вместе с ним и восхищался его мастерством. А тем временем, как только у Мэри выпадала свободная минутка, она шла к Анне и сетовала на свою вынужденную маскировку.
— Как же я могу дать ему понять, что я женщина, и при этом оставить в неведении всю команду? О, — она застонала, — первый раз я жалею, что подстригла волосы.
Анна сказала прямо:
— Нет ничего хуже неопределенности. Заведи его в темный угол, девочка, и откройся. Если он мужчина, то все остальное он сделает сам, — она улыбнулась, понимая боль Мэри. — Сделай то, что я проделала с тобой.
Мэри лукаво ухмыльнулась, когда вспомнила ту ночь, но ее скромность долго не позволяла ей объясниться с Томом. Наконец, когда она уже больше не могла скрывать свои чувства, она дождалась, пока Дэсон появится на палубе и, волнуясь, приблизилась к нему.
После нескольких минут беспредметного разговора, Мэри выпалила:
— Что ты думаешь о миссис Бонни, Том?
Не желая того, Том затряс головой:
— Она не для этого корабля, брат. На этой посудине она губит свое здоровье и красоту. А ради чего? Чтобы спать с этим мошенником Рэкхэмом?
Оценив его ответ, Мэри продолжала:
— Ты слишком смел для новичка, Том. Если бы Джек тебя услышал, он бы…
— О, я бы никому этого не сказал, кроме тебя, — заверил ее Том, — Но ведь ты спросил.
“И я тоже”, — подумала про себя Мэри и перевела разговор на другую тему:
— Ты был когда-нибудь женат, парень?
— Нет, — он тихо засмеялся. — Не нашлось такой женщины, которая захотела бы меня взять, — он всмотрелся в серебряную поверхность воды. — Но будь у меня женщина, я бы не позволил ей скитаться по морям, как обыкновенному разбойнику. Она бы оставалась дома, в чистоте и уюте, и дожидалась меня.
Мэри чуть было не потеряла рассудок от желания обнять его в тот момент. Однако, она должна была думать, как признаться ему. Женщина боялась, что у них будет мало времени в ближайшие дни, чтобы побыть вместе. К тому же, она беспокоилась, что команда уже заметила ее привязанность к молодому матросу. Она пододвинулась ближе.
— Том, — начала она с бравой улыбкой, потом запнулась, — я не тот, за кого себя выдаю.
Парень небрежно взглянул на нее, ее заминка не встревожила его, а лишь разожгла любопытство:
— Да? — усмехнулся он, — а кто же ты тогда? Королевский шпион?
Мэри покраснела, осмотрела палубу и подошла к нему еще ближе. Она с облегчением отметила, что он не уклонился, а лишь осторожно рассматривал ее.
— Я — женщина, Том, — прошептала она и слегка расстегнула блузу, чтобы продемонстрировать ему свои дерзкие белые груди.
Том в ужасе отпрянул, и Мэри запахнула блузу Отвернувшись от него к борту, она торопливо продолжала:
— Я не знала, как еще можно сказать тебе об этом. Я не могла больше скрывать от тебя эту тайну.
Том пришел в себя, провел рукой по лицу и тут же наклонился к ней,
— Кто-нибудь еще знает об этом?
— Да, — печально кивнула она. — Миссис Бонни и Рэкхэм, это Анна послала меня к тебе.
— Почему? — спросил молодой человек. Но Мэри лишь отвернулась и опустила глаза. Том неожиданно усмехнулся. Он был совсем не так наивен, как предполагала Мэри. Он молча увлек ее в укромное место, и она ему все рассказала.
Через несколько дней, восхищение, которое Том испытывал к Мэри как к моряку, перешло в желание и любовь к ней как к женщине. Они тщательно скрывали свои отношения от команды, но все равно, вызов был брошен ими.
Вилл Дженнер — матрос, новичок на “Куин”, заприметил крепкого, и стройного Марка Рида и дважды пытался затащить Мэри в постель. Женщина ответила ему ударом и пригрозила кинжалом. Он решил на время отстать от нее. Но теперь, когда он видел, что связь между Марком Ридом и молодым Томом Дэсоном продолжает укрепляться, его душа наполнилась ревностным страхом. Он часто задевал Дэсона в присутствии остальных членов команды, отпуская в его адрес пошлые шуточки.
Вначале Том воспринимал их с юмором, но после того, как насмешки стали более частыми и резкими, а его любовь к Мэри росла, они стали задевать его самолюбие, и Том начал отвечать Виллу тем же. Назревал конфликт.
Однажды, когда Мэри не было рядом, чтобы их остановить, Дженнер зашел слишком далеко, и Том набросился на него. Он быстрым резким движением выхватил кинжал и закричал:
— Придержи свой язык, Дженнер, иди расстанешься с ним!
Дженнер весело кружил вокруг — парня, как кот вокруг покалеченной птички, шлепая его по щекам, вызывая на драку. Тотчас же Том понял свою ошибку. Мэри прибежала на палубу как раз в тот момент, когда ее возлюбленный вызывал обидчика на дуэль, как записано в уставе, при большом количестве свидетелей.
Она тихо застонала, стоя у края толпы. Рэкхэм вышел вперед. Дженнер потребовал сатисфакции, как только команда высадится на берег. Обратного пути не было. Он должен был драться или прослыть трусом. Так как он первый схватился за оружие, отступать было нельзя.
Ночью Мэри прокралась в каюту Анны и вся в слезах упала в ее объятия.
— Он не может драться! — всхлипывала она. — Я люблю его, но он не устоит против Дженнера. Его убьют прямо у меня на глазах!
Анна обняла ее покрепче и стала легонько покачивать. Пока Мэри плакала, женщина думала, как выйти из этого положения.
— Мы можем вас обоих спустить на воду в ялике с запасами продовольствия до того, как причалим к берегу. И никто об этом не узнает, пока вы не будете уже достаточно далеко.
— Нет! — Мэри отчаянно затрясла головой. — Он никогда не согласится. Он слишком гордый.
Раздраженная Анна пожала плечами.
— Тогда Дженнера можно отвлечь до того, как он выстрелит. Но это не по уставу.
— Нет, Анна. Том не перенесет позора, — ничего не означающим жестом она указала на абордажную саблю, лежавшую на постели. — Он считает, что должен меня защищать.
Анна иронично хмыкнула:
— Если бы не гордость, эти мужчины были бы очень даже ничего. Женщины практичнее, — она нежно взяла руку Мэри. — Что ж ты теперь будешь делать?
Складка на лбу Мэри разгладилась, как будто она что-то придумала:
— Думаю, я справлюсь с Дженнером.
— Каким образом?
— Я придумаю!
— А как же гордость Тома?
— Если повезет, он вообще не узнает, пока все не будет кончено. Лучше быть опозоренной, чем умереть. И об этом буду знать только я, больше никто.
Анна пожала руку подруги.
— Не буду пытаться остановить тебя, девочка. Хотя мне очень этого хочется. Для меня лучше, если убьют Тома, а не тебя, как бы жестоко это не звучало.
Мэри вспыхнула:
— Не говори так больше, Анна. Даже если ты моя подруга.
Анна покачала головой:
— Он не стоит тебя.
— А что, Рэкхэм стоит тебя?
Анна выпрямилась. Ей было больно, что они с Мэри могут поссориться, тем более из-за этих двух мужчин.
— Нет. Он мало чего стоит. Никто из них не стоит наших терзаний, — она усмехнулась. — Но кто знает…
Мэри смягчилась:
— Том честный и добрый, хотя еще и очень молодой. И я не вынесу его смерти.
— И ты собираешься принять на себя выстрел Дженнера?
— Нет, я собираюсь стрелять.
Когда на следующий день “Куин” причалил, на берегу собирались пираты в ожидании зрелища. У многих безалаберное отношение Рэкхэма к своим обязанностям вызывало враждебность, и они жаждали крови, неважно чьей.
Джек склонился, опираясь на борт судна, и возвестил о начале представления:
— Барабанщик! Длинная дробь! — заорал он, бессмысленно смеясь.
Анна стояла рядом, молча наблюдая, как пираты сходят на берег. Некоторые плыли в лодке, другие перебирались вброд, но все были очень довольны, что могут покинуть корабль.
Анна ждала. Вскоре она увидела, как Мэри выталкивает Дженнера из лодки. На ней была огромная шляпа, натянутая чуть ли не до самого воротника, а голос казался грубым.
— Прочь с дороги, ты, грязный сукин сын, или я сам заколю тебя!
Дженнер был поражен, что с ним так обращаются, да еще никто иной, как Марк Рид, который молчал и никуда не совал свой нос в течение всего плавания.
— Молись, парень. У меня нет настроения шутить шутки со всяким мусором, — зарычал он.
Даже со своего места Анна могла видеть, как вспыхнула Мэри:
— Мусором? Черт тебя подери! Может, подтвердишь свои слова, прежде чем сразиться с младшим? — она опрометчиво кинула в сторону Дэсона, который все еще оставался на палубе. — Попробуй-ка вначале со мной!
— Давай! — усмехнулся Дженнер, заведясь не на шутку. — Я буду драться сразу с двумя!
— Нет! Старый сводник! Или сперва со мной, или ни с кем! — она подошла к нему так близко, что чуть не касалась его подбородка и ударила кулаком в живот; брызгая слюной, она злобно прошипела: — Я раздавлю тебя, как таракана!
Окружавшие этих двоих в лодке подлили масла в огонь, и все тут же заговорили о том, что Дженнер перед дуэлью с Дэсоном будет драться с Марком Ридом. Мэри бросила торопливый взгляд на Тома, который, услышав новость, в бешенстве подскочил к борту. Мэри успела заметить, как к нему скользящей походкой подошла Анна и стала что-то нашептывать на ухо. Раздался крик протеста. Мэри еще раз оглянулась, когда ялик уже подплывал к берегу. Она не могла отчетливо слышать оскорбительные выкрики Дженнера, доносившиеся из другой лодки. Единственное, что она видела и ощущала, было лицо Тома, обращенное к берегу. Его взгляд был испепеляющим, но Мэри чувствовала себя свободной, как чайка, и была уверена, что она на правильном пути.
Обе лодки причалили к берегу, и Мэри больше не оглядывалась. Она чувствовала взгляд Тома даже на таком расстоянии, но заставила себя думать только о предстоящей дуэли.
Корнер созвал дуэлянтов, на каждой из двух бочек лежало по пистолету, порох и шпаги. Корнер отступил:
— Готовы?
Мэри кивнула, ни на секунду не отводя взгляда от Дженнера.
— А что я получу, если выиграю на этот раз? Кроме выстрела в твою “подружку”? Тогда я поимею вас обоих! — Он хищно оскалился и похлопал себя по бриджам. — Это будет вам уроком. Узнаете, кто хозяин. Думаю, вы оба ничего!
Мэри презрительно сощурилась. Анна, стоя на палубе, видела, как напряглось тело женщины и сосредоточился взгляд.
— Кончай с этим, Корнер.
Корнер обратился к присутствующим:
— Слушайте, люди! Дуэль согласно уставу. На каждого по одному выстрелу. Тот, кто промахивается, — умирает. Если промахиваются оба, тогда — дуэль на шпагах. Отступите назад, ребята, а то, я смотрю, они нетерпеливы, как женщины, — люди окружили дуэлянтов и все стихло.
Мэри чувствовала, как будто ее мозг покинул тело и плавает где-то рядом. Она ощущала только ветерок и слышала плеск волн, мягко набегающих на берег. Женщина не позволяла себе взглянуть на Тома, лицо ее было бледным, как пена в кильватере. Но это продолжалось всего мгновение. Мэри заставила себя вернуться к реальности, а в голове у нее пронеслась мысль, не было ли это прелюдией смерти?
Корнер следил за ней. Мэри напряглась, мускулы на ее лице задрожали. Шпага Корнера со свистом рассекла воздух.
Не сводя глаз с Дженнера, Мэри взяла пистолет, зарядила его и навела на своего противника. Она увидела молниеносную вспышку удивления в его глазах и поняла, что тот слишком опоздал. Почти бессознательно она потянула спусковой крючок. Раздался единственный оглушительный выстрел. Дженнер опустился на колени, в одной руке болтался пистолет, а другая парила в воздухе, как будто надеясь остановить пулю. На его груди расползалось красное пятно. Несколько мгновений он раскачивался, потом глаза его остекленели, и он тяжело рухнул лицом в песок и умер.
В толпе не было слышно ни звука. Только сейчас. Мэри посмотрела на судно, раскачивающееся на волнах. Все случилось так быстро, что у нее не было времени придумать, что она скажет. Несколько человек столпились позади нее полукругом, в то время как двое других оттащили тело Дженнера к кустарнику. На произошедшее здесь указывало только коричневое пятно и две длинных борозды на песке, тянущиеся вверх по берегу к тому месту, где тело сбросили в воду. После прилива от того, что случилось не осталось и следа.

***

“Куин” взял курс на Тринидад, где пираты должны были запастись провизией.
Там Анна и Джек встретили своего старого приятеля, капитана Чарльза Вейна. Невероятно, но Вейн не поставил никаких жестких условий, и обе команды в шумном веселье рыскали по деревне.
В таверне “Красный петух” Анна сидела за столиком Вейна и слушала о его подвигах с тех пор, как он оставил командование “Морским Коньком”. Они не виделись два года. Она понимала, что многим ему обязана. Под его командованием Анна изучила морские пути, подписала свой первый устав, приняла первый бой и была признана пиратом. Вейн был для нее, как дядюшка, которого она давно потеряла.
— После того, как вы от нас отделались, — он сверкнул глазами на Анну, — мы поплыли в Гондурас и по дороге захватили семь кораблей.
Анна слегка похлопала его по колену и улыбнулась в ответ на его свирепый взгляд:
— Я никогда не сомневалась в вас, капитан!
Он улыбнулся ей в ответ и с удовольствием отхлебнул из кружки эля.
— Но это не благодаря Вам, мадам, и этому мошеннику, который рядом с вами, — он показал на Джека, — это потому, что мы лучше других.
Пока пираты веселились, до Тринидада долетела весть, что на Нью-Провиденс направляется испанская армада. Анна спокойно восприняла эту новость.
— Бедный Роджерс, — она покачала головой. — Все это отребье никогда не будет сражаться за него. Через неделю остров будет в руках папистов, — она печально взглянула на Джека, — и те из наших друзей, которые останутся в живых, долго не протянут.
Вудес Роджерс узнал о предстоящем нападении и просил Лондон о подкреплении — войсках и военных кораблях, но получил отказ. Тогда Роджерс своими средствами попытался укрепить остров, запугивая людей властью папистов. Так как даже самая темная женщина могла рассказать, какие пытки учиняют испанцы над несчастными пленниками, Роджерс смог заставить жителей острова действовать.
Ему удалось собрать достаточное количество пищи и рома для того, чтобы подкупить пиратов, и у него появились дополнительные рабочие руки.
Почти год испанцы в Гаване готовились к нападению. По сути дела все в Карибском бассейне знали, что их цель — пиратская республика Нью-Провиденс. Доклады, раскрывающие планы и приготовления испанцев, регулярно ложились на стол губернатору, но он был не готов. Из-за того, что в Лондоне не откликнулись на его просьбу даже после того, как-он выпустил всех заключенных, вооружил стариков и детей, у него было меньше четырехсот человек.
Флот состоял из трех частично вооруженных кораблей и полдюжины шлюпов, одним из которых командовал Бэн Хорнигольд, а остальными ленивые экс-пираты, которые скорее согласятся летать, чем воевать. Вот такими силами Роджерс намеревался отразить атаку пяти вооруженных до зубов военных кораблей, трех массивных бригантин и одиннадцати шлюпов с общей численностью войска в две тысячи человек.
— Черт возьми! — закричал Вейн. — Я ненавижу Роджерса, но, разрази меня гром, если я буду стоять и смотреть, как паписты завоевывают пиратскую республику! Мы же сами Братья!
По таверне прокатилась волна одобрения.
— Мы не настолько вооружены, чтобы победить такой флот, — равнодушно сказал Джек, — мы поплывем прямо в лапы смерти.
Вейн прищурил глаза, наклонился через стол и искоса посмотрел на Джека:
— Сдается мне, что вот из-за такого отвращения к бою я и был “скинут” с “Морского Конька”. Или за два года ты стал добрее? — он взглянул на Анну, в напряжении следившую за ними обоими. — Благослови, Господи! Я сказал — идем домой, ребята! — Вейн стукнул кулаком по столу. — А что вы на это скажете, мадам? — он пристально посмотрел на Анну.
Анна взглянула на Джека, но отвела взгляд.
— Бог, наверняка, не любит это место, поэтому, я полагаю, мы должны, — она улыбнулась, — я говорю, мы сохраним английский флаг над пиратской республикой!
Раздался шквал одобрительных возгласов. Жребий брошен! На рассвете следующего дня шесть пиратских кораблей взяли курс на Нью-Провиденс. Самый большой из них — “Куин” — шел флагманом, затем шхуна Вейна и четыре быстроходных шлюпа.
Несмотря на то, что решение было принято незамедлительно, испанский флот все же значительно опередил их и первым подошел к несчастному острову.
Эскадра, состоящая из девятнадцати кораблей и около двух тысяч солдат под командованием дона Франциско Корньеро, прибыли с Кубы через канал Флорида и подобрались к Пиратской республике с севера.
Когда испанцы снялись с якоря к востоку от Уолкерз-Пойн в гавани Нью-Провиденс, их уже поджидал Роджерс со своей пиратской эскадрой. Со своей позиции из гавани испанцы не видели никаких укреплений и не думали, что остров готов к их штурму. Они планировали отправить на берег несколько лодок, атаковать город с суши, пока их корабли прикроют их с моря.
Но их удивила кавалерия, выстроенная против беспомощных лодок. Прежде чем испанцы причалили к берегу, бывшие пираты, возглавляемые Роджерсом, обнажив шпаги над головами атаковали лодки и погнали их назад к кораблям. Высадившиеся испанцы отчаянно подавали сигналы поддержать их орудийными залпами. Помощь пришла. Корабли выстрелили одновременно и нанесли тяжелые удары. Кавалерия отступила, оставив после себя четверть погибших или тяжело раненных.
Испанские лодки вновь попытались достичь берега. Их встретил отчаянный, но слабый огонь ополченцев Роджерса, которые прятались в зарослях на берегу. Вместо того, чтобы спасаться бегством, испанцы наступали. Сто пятьдесят солдат укрепились на берегу, нанося удары по зарослям. Вместо продвижения вперед, испанцы остались здесь в ожидании подкрепления. Это оказалось для них роковой ошибкой.
Внезапно из глубины гавани появилось шесть пиратских кораблей, которые врезались между кораблями испанцев и отсекли силы на берегу.
Анна стояла на палубе “Куин” и следила за происходящими событиями в подзорную трубу.
— Держись, ребята, мы идем, — пробормотала она, наблюдая за тем, как испанские корабли растерянно готовятся к новой атаке.
Анна отдала команды, и ввысь взметнулся сигнальный флаг. Тут же пиратские суда стали бить по берегу, уничтожая высадившийся отряд.
На какой-то момент войско Роджерса затихло. Но потом их выстрелы слились с огневым шквалом кораблей. Испанские лодки были разбиты полностью. Сквозь выстрелы слышались крики и брань испанцев, оставшихся на берегу.
Анна скривилась от раздражения, когда поднесла к глазам подзорную трубу и увидела, что один испанский корабль разорван на части. Она подошла к поручням и плюнула в воду, затем вернулась на прежнее место и опять посмотрела в трубу.
Со своего места женщина видела все сражение; она могла подать сигнал остальным своим кораблям и отрезать испанцев. Эта часть сражения принадлежала ей, и она наслаждалась ею.
Анна отдала еще одну команду, и на мачте поднялся второй флаг. Пиратский флот двинулся, взяв в клещи испанскую армаду. Корабли открыли одновременный огонь, раздался оглушительный залп. Пламя и дым взвились на одном из испанских кораблей. Женщина смотрела, как враг высаживается в лодки, — на этот раз для того, чтобы спастись на неповрежденных кораблях.
— Вперед! — крикнула она, наблюдая за тем, как сторожевые корабли вертятся вокруг больших, подобно кровососущим насекомым, “кусая” их то с одного фланга, то с другого.
Испанский флот был вооружен лучше, но уступал в маневренности пиратским кораблям, а в мелких водах последнее было важнее. Один испанский корабль сел на мель и посылал пушечные ядра на пиратские корабли, но это было все равно, что пытаться убить муху лопатой. Пираты со знанием дела кружили возле огромного двухмачтового судна, осыпая его огнем.
Анна посмотрела на берег и увидела, что там сражение закончено. Из своего укрытия за Хогз-Айленд выходил сражаться небольшой флот, собранный Роджерсом. Хотя этим действием он лишал город и гавань защиты с моря, совместные усилия принесли результат. Анна видела, как мимо проплыл Роджерс, приказывая своей команде увеличить скорость. Она видела, как маленький шлюп атаковал второй испанский корабль, повредил все его орудия и посеял на нем панику.
Внезапно два испанских судна повернулись и бросились прочь из гавани, как раз в направлении “Куин”. Анна на минуту задумалась. Если они будут стоять на месте и сражаться, есть вероятность, что можно потопить один-два корабля. Но не исключено, что они тоже будут сильно повреждены. Она поискала глазами Джека, но не смогла ничего понять по выражению его лица. Тогда она посмотрела на команду и заметила, что часть людей смотрит на нее, часть — на Джека. Надо было поторопиться с принятием решения: испанцы двигались быстро. Джек молчал, как будто заставлял ее менять план действия и отдавать приказы. Она выругалась про себя.
— Поворачивай! — закричала она и подскочила к мачте. — Пусть они пройдут!
“Куин” медленно развернулся, и испанский корабль проплыл мимо, отступая. Два корабля Роджерса дерзко погнались за ним. Испанцы, отступая, дали залп. Женщина видела, что большинство их орудий нацелено на гавань, и они обрушили огонь на корабли Роджерса.
Один корабль был сильно поврежден и начал тонуть; корабль Роджерса поспешил на помощь своему тонущему брату. Два оставшихся испанских судна ускользнули в море, и те, кто мог их преследовать, отправились за ними. Некоторые пиратские корабли были в отличном состоянии, а некоторые получили пробоины. Они проплыли мимо корабля Роджерса и вышли в море.
Анна не знала, что делать. Она видела Роджерса со своей палубы, их разделял узкий канал. Вудес стоял на палубе, наблюдая за спасением одного из своих кораблей. Она знала, если они придут в гавань, Роджерс возьмет их в плен, независимо от того, что они помогли ему спасти остров. Он вернет их в Нью-Провиденс и повесит. У него не было выбора..
Она усмехнулась Роджерсу, когда тот посмотрел на нее. Губернатор в знак приветствия поднял руку, а затем повернулся к своей команде:
Анна подбежала к мачте и подняла флаг. “Поймай меня, кто может!”, было написано на нем, и Роджерс не мог не заметить этого.
Теперь уже под командой Джека, “Куин” медленно развернулся и направился в открытое море, назад в Тринидад.

***

Анна сошла на берег и заметила, часть команды, уединившуюся в тени пальм. Она уже знала, кто находится там.
Женщина подошла к ним и стала слушать. На нее обратили внимание, но дискуссию не прервали. Речь шла о том, может ли Рэкхэм оставаться капитаном. Фенвик, не глядя на Анну, мрачно сказал:
— Вы сами знаете, что он “не просыхает” уже около месяца.
Она поняла, что ей стоит сказать правду и побыстрее, иначе они оба потеряют доверие.
— Вы не правы ребята. Мы знаем, что он не в себе… но… И конечно, под его флагом мы не захватываем суда. Но его флаг обращает многих в бегство. Если вы оставите его капитаном, мы будем продолжать править этими морями. Если нет — часть команды останется с ним, а другая — ни с чем.
Фенвик спокойно сказал:
— Мы знаем, почему вы говорите так. Вам и Калико принадлежит “Куин”, но никто не будет выслуживаться перед вами обоими. Но я говорю, что ни он, ни вы не будете капитаном.
Анна вытащила пистолет, торчавший у нее за поясом. Она внимательно посмотрела на Фенвика, человека, которого никогда не любила,
— А я говорю, нет. — Она обошла их вокруг, глядя каждому в глаза, — кто-то недоволен своей долей добычи? Кому-то не хватило рому или еще чего-то? Кого-то опозорили в битве?
Многие опустили глаза.
— Нет, я думаю, нет. Те, кто хочет, может покинуть “Куин”. Выбирайте капитана на любом корабле, кроме этого. “Куин” принадлежит Калико-Джеку и мне. Так и будет! — Анна выпятила челюсть и ждала ответа. Большинство пиратов облегченно вздохнули, услышав сильный голос. Только Фенвик дерзко смотрел на нее.
— Фенвик, — сказала она, — забирай тех, кто хочет быть с тобой, и отплывай. “Кингстон” — твой корабль. Но если я догоню тебя на “Куине” дотемна, я скормлю тебя акулам. Я не потерплю заговора на нашем корабле. И, Фенвик, — она наклонилась к нему и прошептала на ухо так, чтобы все слышали, — если я поймаю тебя в этих морях, я утоплю тебя за твою подлость.
Фенвик обвел присутствующих взглядов, но мало в чьих глазах нашел поддержку. Он быстрым движением схватил свою саблю, но Анна приставила к его шее пистолет, и он не успел увернуться.
— Иди! — прошипела она.
Мужчина повернулся и пошел по берегу. Анна смотрела ему вслед, пока он не скрылся из вида, а потом повернулась к команде:
— Спасибо, ребята. Я не обману вашего доверия! Джек тоже не подведет. Ведь “Куин” и ваш корабль.
Когда женщина вошла в рощу, напряжение спало, но она чувствовала себя выжатой, как лимон. Она не расскажет об этом Джеку. Но Мэри она расскажет все.

***

Анна достигла вершины своей карьеры, она стала королевой пиратов. “Куин” был плавающим замком с командой в составе сорока человек.
Мэри уже давно не маскировалась под мужчину, а пираты, хоть и ворчали, но терпеливо привыкали к ее новому обличью, потому что еще раньше она зарекомендовала себя мастером морского дела, и все знали, что она отлично владеет шпагой. В отличие от Анны, Мэри не выставляла напоказ свою женственность. Она носила неяркую одежду, короткие волосы и бегала босиком по всему кораблю вместе с командой. Ей не доставляло удовольствия, как Анне, примерять награбленные драгоценности, а Анна проводила свободное время, придумывая фасоны блузок и бархатных брюк.
Хозяин “Куина” — Джордж Фезерстон спокойно управлял судном, консультируясь с Анной каждый день. Калико — настоящий капитан корабля — был счастлив пока у него были ром и опиум. Дважды в день он одевал свой камзол, прогуливался по палубам, осматривал, все ли в порядке, затем садился играть в кости или сосредоточенно изучал карты, вспоминая старые победы. Джек и Анна больше не были любовниками, но оставались друзьями. Люди одного круга, связанные воспоминаниями о прошлом, они имели поддержку в лице своего корабля.
В те редкие, ночи, когда они спали вместе, Анна и Джек были очень нежны, как будто держали в своих руках разбитые мечты. Анна знала, что такое не может длиться долго, но сейчас она была счастлива.
Однажды, наедине, она спросила Джека, почему он пьет. Тот, глядя поверх высокой кружки, ответил:
— Ром развязывает веревки, которыми связан идол внутри меня.
Анну охватили печаль и раздражение.
— Ты имеешь в виду — животное.
Он грустно улыбнулся:
— Все равно…
Первый корабль, захваченный ими в следующем месяце, стал настоящим сюрпризом. Это был высокий корабль одного купца из Новой Англии. Судно было тяжело загружено и плыло медленно. Анна в подзорную трубу разглядела его хорошее вооружение. Она насчитала большое количество бойниц по обеим сторонам корабля. Он шел медленно, не подозревая, что к нему подкрадываются. Фезерстон подошел к Анне.
— Все правильно. Вам нужно показать, что вы его не упустите.
Анна подумала о Вейне, который был изгнан за то, что уклонился от сражения. Но эта “добыча” была настороже. Инстинкт подсказывал женщине, что это был отличный объект для нападения. И отступать, когда вся команда смотрит на нее и рвется бой, было невозможно.
Она дала экипажу команду спуститься, а сама рассматривала купеческое судно. Казалось, они не подозревали об опасности. Фезерстон взял штурвал, а Мэри повела судно так, чтобы добиться преимущества перед противником. Команда сбилась в кучу на уровне планшира, держа оружие. Купец из Новой Англии увидел перед собой большой сторожевой корабль, по-видимому, груженный балластом, который быстро двигался.
Джек вышел на носовую часть судна, и Анна протянула ему подзорную трубу.
— Веди корабль, капитан, — рассеянно сказала она, — судно купца хорошо нагружено.
Он вырвал подзорную трубу из ее рук и какое-то время рассматривал корабль на горизонте, затем перевел взгляд на спрятавшуюся внизу команду.
— Мы возьмем корабль, — он стукнул подзорной трубой по бедру. Никто не улыбался, у каждого теперь была своя роль.
Они были уже на достаточно близком расстоянии, когда рассмотрели флаги и опознали судно.

***

— “Благоразумная Танна” из Бостона, хозяин Израел Бемис! — прокричал им шкипер. 
— А вы из какого порта? — спросил он и поднял английский флаг.
— С моря! — прорычал Джек. Анна видела, что Фезерстон дал сигнал, и из огромного бака на корабль посыпались пушечные ядра, а потом через пробоины в нос корабля хлынула вода.
Анна видела, как Мэри подняла на мачте черный флаг и подала сигнал команде. Все сразу же собрались и, крича, как демоны, размахивали своим оружием. Анна поспешила к ним. Быстрым маневром Фезерстон развернул “Куин” по ветру и пошел рядом с “купцом”. Крюки, как стрелы, впились в такелаж “купца”, и теперь они шли почти вплотную.
Это была быстрая, суровая битва. Все кончилось через несколько минут. Оружие рассекало воздух, и Билли, пошатнувшись, упал, его — череп был раскроен саблей… В этот момент Анна выхватила нож и вонзила его в грудь моряка. Нож вошел в тело мягко, но она боялась, что получит ответный удар саблей. Вместо того, чтобы отступить, она прыгнула ему на грудь. К счастью, он был маленького роста, и она держала его до тех пор, пока в его легкие не попала кровь, и не закатились глаза. Удивляясь собственному бесстрашию, она вытащила из тела мужчины нож, обтерла лезвие и приготовилась к встрече с другим врагом. Но ее остановил сигнал отбоя.
Израел Бемис, с рассеченной щекой, был сброшен с палубы “Танны” в баркас, вместе с большинством его команды. Анна посмотрела на лежащее у ее ног тело Билли. Его глаза смотрели прямо, на нее, безжизненные, тусклые, но удивительно спокойные. Анна почувствовала, что сейчас разрыдается, но как-то сдержалась. Она подняла голову и увидела на палубе Джека, который стоял без капитанской одежды и громко приветствовал команду. Вдруг она почувствовала себя старой и измученной. Рука ее по сравнению с рукой Билли была иссохшей и огрубевшей. Потом она очистила саблю, перед тем, как убрать ее. Кровь, стекающая по блестящему острию, напомнила ей, как стекает по ножу соус во время еды. И она провела по металлу языком. Она почувствовала резкую тошноту и отвращение от того, что ей приходится убивать.
На следующий день тело Билли и еще двоих погибших приняло море. Джек, следуя вечным морским традициям, распродал с аукциона все вещи погибших. Анна купила все, принадлежавшее Билли. Его рубашки не подошли ей, так как она была шире его в плечах. Но его флейта из слоновой кости была спрятана в ее личный тайник: флейта будет напоминать его голубые глаза и широкую улыбку.
Той ночью Анна шила, а Мэри чистила свои пистолеты. У нее их была целая коллекция, она промазывала их маслом с такой тщательностью, как любая благородная дама расчесывала и укладывала бы свои волосы. Том и Мэри считались супружеской четой: они рано уходили в каюту, были вместе целыми днями, следили друг за другом в битве… Мэри никогда не уклонялась ни от работы, ни от сражений, а Том никогда не освобождал ее от этого. Анна считала, что это — странное ухаживание, но ничего не говорила.
Сейчас она заметила довольное лицо Мэри и сказала:
— Знаешь, я по-своему тебе завидую.
Мэри удивленно посмотрела на нее:
— Да, и почему же?
Анна склонила голову над шитьем.
— Дважды в твоей жизни была любовь. Однажды во Фландрии, и теперь — в море, — она откусила нить, — некоторые женщины не знают, что такое любовь.
Мэри улыбнулась:
— Тебя вряд ли можно причислить к таким. У тебя, конечно же, не было недостатка в любви.
— У меня никогда не было недостатка в мужчинах, — поправила ее Анна, — но любовь — это другое. Мне не встречался человек, который по-настоящему знал бы и любил меня. Ближе всех был Джек, — она снова опустила голову, — а теперь и его нет.
Мэри пожала плечами.
— Я бы не стала тратить слезы на такого, как он. Я всегда удивлялась, что ты в нем нашла? Он родился пьяницей.
Анна выпрямилась, но затем грустно произнесла.
— Он не всегда был таким. Я не знаю, почему он изменился. Это не просто из-за травки и рома. Кажется, он заполняет пустоту, которая находится внутри него. Он никогда не был слишком сильным, как это казалось.
Мэри усмехнулась; у нее не было настроения делить с Анной тоску.
— Ты сожалеешь о своей жизни? — она окинула взглядом просторную каюту, жестом указала на прекрасное белье и постель. — Разве не этого ты всегда хотела?
— Ах, — Анна кивнула, — нет, я ни о чем не жалею, но, — в ее глазах промелькнула печаль, — впервые в жизни я… боюсь, боюсь не знаю, чего.
Мэри улыбнулась:
— Мы все боимся. Но я всегда заставляю себя делать то, чего боюсь больше всего. Страх нужно хватать за загривок и объявлять себя его хозяином. Тогда я чувствую, что живу.
Анна продолжала шить, но мысли в ее голове путались. Должны быть другие способы, чтобы чувствовать себя живой, а не только укрощать страх и рисковать жизнью каждый день. Она обречена любить человека, который недостоин ее? Всегда ли ее будут одолевать чувства? А потом, когда они остынут, она останется вялой и безжизненной? Она привыкла к опасностям и драмам так же, как Джек к рому. Анна взглянула на Мэри. Казалось, подруга так уверена в себе. Познает ли она сама когда-нибудь такую удовлетворенность, искреннюю веру в любовь, от которой сияло лицо Мэри? Она бессильно отложила шитье в сторону и пошла на палубу.
Глядя на звезды, по которым моряки находили дорогу в тропических водах, она успокоилась. Ориентироваться по звездам в тропиках было легче, чем в северных широтах; здесь было меньше облаков. На небе не было полярной звезды, но Анна хорошо знала другие созвездия, и ей казалось, что они указывают ее судьбу. Огромное море и звезды заставили ее почувствовать, что она такая маленькая; женщина поняла, что вся земля — это крошечный плот во Вселенной, а ее корабль — лишь пылинка на этой земле, а сама она — одна из команды. И тяготящее ее одиночество было лишь, одной из мыслей во Вселенной ее ума.
“Куин” направлялся на север. В команде было уже меньше тридцати человек. Анну не беспокоило, что количество людей изменилось, но она знала, что они не смогут напасть на хорошо вооруженное судно таким составом, и каждому приходилось работать за двоих.
К северу от Испаньолы на “Куине” заметили красивое судно под английским флагом. Анна пристально разглядывала его в подзорную трубу. Она знала, что по меньшей мере три военных корабля — “Даймонд”, “Ладлоукасл” и “Уинчелси” вышли из Ямайки на поиски “Куина” и его команды. Вряд ли они могли встретиться с одним из кораблей Ее Величества. Как только Анна поняла, что перед ними не военный корабль, она позвала Мэри. Та молча взяла подзорную трубу и какое-то время смотрела в нее, затем кивнула Анне:
— Я бы взяла его. Нам нужна провизия и люди. Женщины начали готовить корабль к атаке.
Джордж Фезерстон дал полный ход, и уже через три часа они подошли к судну, которое даже не пыталось уйти от них.
Анна думала, стоит ли ей будить Джека, крепко спавшего после хорошей выпивки. Но решила, что не стоит, так как не чувствовала реальной опасности.
— Кто вы? — прокричала она офицеру на палубе, когда они поравнялись.
— Тюремный корабль “Джуэл”! Я капитан Скаретт и предупреждаю вас не подходить близко.
Суда находились рядом, чуть не касались друг друга. Анна побежала на другое место на палубе, чтобы лучше все рассмотреть. Мэри опять подошла к ней:
— Ты видела ту дыбу, — она указала на какое-то хитроумное приспособление посреди корабля. Анна вздохнула, когда поняла, что это такое. На палубах “Джуэла” были различные приспособления для пыток сразу четырех человек. Здесь были кожаные кандалы, которыми растягивали тела жертв, на палубе стояло три столба, у которых секли преступников. Анна снова взглянула туда и поняла, что к самому дальнему столбу привязано нечто, напоминающее человека. Там были разбросаны цепи, оковы и другие замысловатые вещи.
— Боже мой, мы прервали порку! Это настоящий плавучий ад! — Она крикнула Фезерстону: — барабанщику отбить дробь!
Барабанщик принялся за свое дело. Анна прокричала капитану:
— Мы с моря! — черный флаг взлетел на мачту. — Это корабль Калико-Джека и мы хотим высадиться к вам, — она смотрела на людей, собравшихся на палубе, — мы убьем всех, кто против нас!
Анна издала воинственный клич и, обнажив саблю, прыгнула на соседнее судно. Битвы не было.
Капитан Скаретт отдал приказ сражаться, но никто не поднял оружия. Анна и ее команда увидели стоявших в ряд моряков, оружие их было в ножнах.
Анна позвала Мэри, которая сразу же подошла к столбу, где был привязан человек, и разрубила веревки. Жертва упала.
— Он мертв, — крикнула Мэри.
Анна повернулась к капитану, в ее глазах светилась ярость. Капитан стоял перед ней, подтянутый, невысокого роста, с небольшим брюшком. Лицо его было сердитым. Он плюнул Анне под ноги и заявил:
— Итак, вы та самая известная девка Бонни, да? Гроза морей? — он повернулся к ней спиной и важно пошел к своей команде.
Анна быстро вытащила саблю. Капитан взвился от вида оружия, и в этот момент лезвие коснулось его щеки. От этого удара он упал на колени. Тонкая струйка крови стекала к подбородку. Он медленно поднялся, злобно морща лицо:
— Убирайтесь с моего корабля! Я вас всех выпорю!
Анна посмотрела на его команду, стоявшую совершенно спокойно. Они отводили глаза, как будто не желали быть свидетелями такого позора. Пираты топтались за ее спиной.
— В самом деле, — сказала женщина, — мне кажется, что на сегодняшний день у вас было достаточно порки.
— Это корабль Его Величества! Я — офицер Его Величества! Я требую, чтобы вы покинули этот корабль!
Анна поднесла острие сабли к его горлу:
— Мне не нравятся Ваши манеры, — она позвала Корнера, не сводя глаз с потной шеи Скаретта. — Привяжи этого суетливого капитана к столбу, Дик!
Корнер увел капитана, и Анна услышала шум из-под досок.
— Что это? Кто там? Выходите!
Послышался звук тяжелых шагов и звон цепей.
Затем появилась фигура в лохмотьях. У этого человека была борода, но волосы не могли скрыть шрамов на его лице. От старых ран на щеках остались белые рубцы. На нем был железный ошейник, соединявшийся цепью с кандалами на лодыжке левой ноги. Он подпрыгивал на одной дрожащей ноге, как старый аист, а другая волочилась сзади. Анна остолбенела:
— Боже мой! Кто вы?
Он тихо ответил:
— Бойд, мэм, заключенный из Нью-Чейт.
— Куда вас везут?
— Говорят, в Вест-Индию. Работать на плантациях сахарного тростника.
— Боже мой! Что же вы такое сделали, что с вами так обращаются?
Изможденный старик сделал шаг назад и с чувством достоинства произнес:
— Я — правая рука капитана! Мне повезло больше, чем другим.
Глаза Анны округлились от удивления, и она подошла к люку, попытавшись его приподнять. Но он был плотно закрыт.
— Джордж! Корнер! — крикнула она, и несколько мужчин бросились открывать люк. Ядовитый воздух ударил в нос, и Анна с Мэри отшатнулись.
Корнер вернулся с верхней палубы. 
— Анна, их там еще больше. Все прикованы, как собаки.
Женщина пошла наверх и увидела десятки немощных людей, прикованных друг к другу. Этим рабочим доверяли. Это была “элита” среди всех заключенных.
В трюмах корабля находились остальные узники, корчившиеся здесь, как в аду. Зловоние было невыносимым, но женщины, Том и еще несколько человек спустились вниз с факелами. Здесь находились убийцы, насильники, грабители, сводники и проститутки, жалкие воришки. Мужчины и женщины, молодые и старые, были прикованы друг к другу, как звери, и дрожали от страха. У некоторых на лбу было клеймо “У” — уголовник. Все были очень слабы, они лежали и смотрели, как Анна и Мэри спускаются по лестнице.
— Божья матерь! — прошептала Мэри. — Посмотри туда, — она указала в самый темный угол. Два трупа, наполовину сгнившие, наполовину съеденные паразитами, лежали там.
Анна поднималась по лестнице, ее шок сменился ненавистью, ее трясло от злости.
— Мы должны привести их наверх, ребята, — сказала она, — тот, кто может идти, пусть идет, тех, кто не может — нужно перенести.
На удивление никто не перечил. Через некоторое время заключенные лежали на палубе — свободные от оков, они подставляли лица солнцу. Когда команда пиратов увидела этот ужас на королевском корабле, она стала взывать к справедливости.
— Вздернуть капитана, — кричал Фезерстон, — а потом бросить его акулам на съедение!
— Да! — одобрительно отозвались остальные, — и офицеров тоже!
Анна посмотрела на команду корабля, стоящую у планширов и робко смотревшую на нее. Они не сделали попытки ни помочь, ни помешать спасению этих несчастных. Но она знала, что капитан не мог сделать все это в одиночку.
— Нет! — удержала она своих людей, — пусть заключенные сами с ними расправятся. Это будет справедливо.
Большинство узников было ослеплено светом, но они сразу же ожили, как только пираты дали им воды и похлебки. Некоторые были без сознания. Один бессвязно бредил.
— Это корабельный хирург, — прошептал Бойд Анне, — он был за нас, но капитан его тоже пытал. Он пробовал организовать мятеж, но его подавили.
Хирург стонал и катался по палубе, и Анна видела свежие рубцы на его спине: его недавно жестоко пороли. Несмотря на пытки, он выживет, так как выглядит намного лучше остальных.
— Как его зовут? — спросила она Бойда.
— Доктор Майкл Рэдклифф, мадам. Мы взяли его в Бристоле. Надеюсь, он выживет.
Анна мрачно ответила:
— Выживет, Бойд.
Через несколько часов заключенные поняли, что они, наконец, свободны. Анна не успела им дать команду, и они бросились на связанного капитана, как бешеные волки, разрывая его на части голыми руками. Кто-то взял пику, кто-то кнут, через несколько минут тело капитана превратилось в кровавое месиво, его форма была разорвана в клочья, глаза вылезли из орбит от страха.
Когда заключенные подошли к офицерам, жажда мести уже немного поутихла. Некоторые из команды предпочли броситься в воду, нежели вынести пытки, подобные тем, что они только что видели.
Анна знала, что не сможет противостоять насилию, так как ее команда жаждала того же. Она распорядилась, чтобы “Джуэл” снабдили провизией и отправили своей дорогой. Они с Мэри взяли к себе хирурга, который едва ковылял и покинули корабль.
Когда они оказались на палубе “Куин”, Анна оглянулась и увидела, что капитана корабля Его Величества выпороли до бессознательного состояния и посадили на корточки перед стволом пушки. Она видела, как заключенные зарядили пушку, и удар снес капитану голову, как тыкву, разбрызгивая по палубе кровь, разбрасывая кости.
Анна посмотрела на Мэри, которая не в силах была оторвать глаз от этой сцены.
— Когда крысам нечего есть, они набрасываются друг на друга, — пробормотала Анна. Мэри сморщилась, и они повели хирурга вниз.
Женщины привели врача в кормовую часть судна, к Фезерстону, и уложили в постель. Он попытался вскочить, бросился к Анне и заколотил кулаками по ее спине. Его безумные темные глаза были открыты, он так же внезапно упал на койку и успокоился.
Анна стояла и смотрела на него. “Даже, если он смотрит в лицо смерти, он не сдается, — подумала она, — он воин”.

***

Той ночью женщина бродила по палубе, мысли ее были далеко отсюда. Она ощущала беспросветное одиночество. Ей было не с кем поделиться своим беспокойством. Мэри, ее названная сестра, отдала свое сердце Тому.
Ее мысли были подобны быстрому ветру, носившемуся над бесплодной землей. Она не могла выбросить из головы мысли о Джеке. Почему в их любви пропало доверие и уважение? Им было трудно оставаться друзьями. Кто знает, чья рука первой отвесила пощечину, когда они начали ссорится? Размышления Анны были прерваны шепотом и бормотанием. Так ведут себя заговорщики. Она знала людей, которые собирались под мачтой, чтобы пожаловаться друг другу, но не подошла к ним, а специально ушла подальше на корму.
Ее опасения оправдались, утром произошла стычка. Гуннер Харвуд-вышел вперед, неся перед собой черный шар, как предупреждение о смерти. Он показал его всем, а потом протянул Анне. Ее охватила волна негодования. Он передал его ей, а не Джеку. Анна взглянула на капитана, тот смотрел вперед, положив руки на штурвал. Только играющие желваки выдавали его. Женщина распечатала письмо дрожащими руками и прочитала: “Мы обвиняем Калико-Джека в пьянстве и в том, что он уклоняется от захвата судов и трофеев. Мы берем корабль в свои руки, и нечего женщинам управлять нами. Запасы кончаются. Трюм пуст”.
Анна в смятении покачала головой, не в силах ничего произнести. Джек оставил штурвал и взял письмо из ее рук. Насколько она могла судить, он был абсолютно трезв. Джек быстро прочитал петицию, выбросил ее и повернулся спиной к Анне.
Теперь он стоял лицом к команде, Анна видела его плечи, чувствовала, что его воля взметнулась, как флаг. Ей тут же захотелось подбежать и обнять его как раньше, — в тот момент это был ее Джек. Он холодно на нее посмотрел.
— Парни, вы думаете, я не знаю, чего вы хотите? — спросил он с хмурым видом. — Мы шли хорошо, к тому же с большой добычей. Не поворачиваясь к Анне, он смотрел на пиратов, стоявших вокруг, — и вы считаете, что я не знаю, как все это удалось?
Послышалось чье-то ворчание, и Джек взвился, готовый принять бой:
— Эй, ты, говори! Капитан слушает!
Карти мрачно пробормотал:
— Ты же знаешь, Джек, женщины приносят кораблю несчастье. Их не берут даже на медицинские суда.
— Эй, — крикнул кто-то смело, — или веди нас, или оставь, Калико. И забирай ее с собой!
Джек усмехнулся, как старый добрый дядюшка. У Анны отчаянно забилось сердце, но она ничего не сказала.
— Эй, парни, — усмехнулся Джек, — я все это знаю. Я позволил даме и рому проявить себя и взял передышку. А кто не грешен? — Он хлопнул соседа по плечу. — Корнер! Я знаю, что в свое время ты тоже этим увлекался! И ты, Эрл, и ты, Фезерстон! — он неприятно засмеялся. — И кто меня за это обвинит? — он посмотрел на Анну с вожделением, приглашая взглядом остальных сделать то же самое.
Анна была шокирована и унижена. “Они сейчас все заодно, — думала она, — и он выберется из этой заварухи на моем горбу”.
Джек продолжал:
— Но я еще могу доказать оружием, чего стою. В самом деле, — он вдруг взбесился, — вам придется отобрать у меня корабль. Я закрою женщину в трюме, если должен это сделать, но не сдамся!
— Уже поздно, Джек, — твердо сказал Корнер, — ребята не хотят, чтобы ты был капитаном.
— И ты тоже, Корнер? — взвился Джек. — Ты хочешь вести “Куин” вместо меня? — он злобно ухмыльнулся, — у вас не хватит сил, ребята! Кишка тонка!
Корнер спокойно ответил:
— Я принимаю твой вызов, Джек. Как сделали бы это все остальные.
Джек посмотрел на него, но Анна ничего не могла понять по его глазам.
— Ладно, я буду драться с каждым из вас, согласно уставу. А пока, кто из нас двоих — ты или я!
Теперь, когда все было решено, наступила тишина: каждый понимал, что произошло. Джек повернулся к Анне, прищурил глаза:
— А ты, сука, иди вниз. После того, как я покажу этой своре, кто капитан “Куина”, я займусь и тобой.
Анна сдержалась, понимая, что сейчас Джек ей не уступит. Она пристально смотрела на него и изо всех сил старалась не расплакаться. Затем, резко повернулась и пошла вниз. Мэри, негодуя, последовала за ней.

***

Они бросили якорь в близлежащей бухточке. К берегу Джек и Корнер поплыли в разных лодках, каждый в сопровождении своих друзей, громко их подбадривающих. В последний момент, игнорируя приказ Джека оставаться на борту, Анна прыгнула в лодку. Она вспомнила слова, которые они с Джеком сказали друг другу накануне ночью:
— Как ты посмел перед командой обвинить меня в своей собственной слабости?! — бранилась она. — Я ведь не рассказывала им о твоих дурацких привычках. Ты даже хуже, чем они думают, от тебя нет толку ни на корабле, ни в постели, и все из-за этой проклятой травки и грога!
Джек спокойно повернулся к ней, совершенно не сердясь:
— А что я должен был сказать? Если я сдамся без борьбы, они сбросят и тебя тоже. Оставят нас в какой-нибудь дыре, а то и того хуже… Теперь, когда я одержу победу над Корнером, я возьму верх и над тобой, и ты сможешь оставаться на своем месте. Да ты и сама это знаешь.
Она вылетела из его каюты и пошла проведать хирурга. К нему возвратилось сознание, но он не разговаривал и не узнавал ничего вокруг. Она думала о том, что случится с ним, если ее и Джека выгонят с корабля.
Мужчины сошли на берег. Все расступились, чтобы не мешать сражению, которое должно было завершиться чьей-либо смертью.
Джек зарядил свой пистолет. Корнер потер глаза. Гарвуд отметил двадцать шагов, и дуэлянты стали расходиться. Затем они повернулись и выстрелили… из пальмовых зарослей раздался испуганный щебет птиц.
Дым рассеялся, и Анна увидела, что оба стоят целые и невредимые. Оба промахнулись. Женщина вдруг вспомнила с каким-то удивлением, что Мэри сражалась на дуэли и убила человека из-за своего мужчины, а она стоит и смотрит, как Джек, ее бывший любовник, сражается с этим хламом.
Гарвуд дал второй сигнал, они обнажили сабли и стали сходиться, Они уворачивались друг от друга, сабли ударялись со звоном, лезвия блестели на солнце. Анна слушала звон сабель, пытаясь сосредоточиться, но перед глазами все затуманилось, и по лбу струилась тоненькая нитка пота. Корнер живо уворачивался от смертоносной сабли Джека. Женщина видела, что выпады Джека стали более точными, — он наносил короткие удары.
Она закрыла глаза. Был полдень, и невыносимо палило солнце. Анна не могла больше смотреть на это. У обоих были легкие ранения, но они, казалось, не обращали внимания на собственную кровь, только думали о крови противника. Она не могла пошевелиться, чтобы не отвлечь внимание Джека.
Анна видела, что Корнер тоже устал. Он споткнулся раз, другой, и через секунду Джек повалил его и приставил к груди саблю. Команда взревела от восторга, забыв на мгновение о преданности: все жаждали крови.
Джек что-то прошептал Корнеру, но этого никто не слышал. Оставив Корнера лежать, капитан повернулся и пошел к команде. Один раз он взглянул на Анну, но она не поняла его взгляда. Женщина все еще была слишком напряжена и не чувствовала никакого облегчения. Команда вздохнула и начала перешептываться. Колени Анны дрожали, ей хотелось упасть на песок, но она стояла твердо. Джек, уперев руки в бока, повернулся к команде:
— Бери свое оружие, Фезерстон. Посмотрим, лучше ли ты, чем Корнер!
Фезерстон пропустил эту насмешку мимо ушей и обратился к команде:
— Хватит ребята, я не буду капитаном, даже если одержу над ним победу.
Пираты опять стали перешептываться, и кто-то крикнул:
— Одного сражения мало, чтобы быть капитаном!
Фезерстон прорычал:
— Иди и сражайся, если ты такой умный. Никто не пошевелился. Из толпы вышел Харпер.
— Я буду. И когда я сделаю это, на “Куине” не будет баб! — он повернулся к команде, ожидая одобрительных возгласов, но толпа молчала.
Джек внимательно посмотрел на Харпера. Это был человек маленького роста, которого никогда не признавали. Джек отошел от него и повернулся спиной. Харпер сделал то же самое и усмехнулся, держа палец на курке.
Гарвуд дал еще один сигнал, мужчины повернулись и выстрелили. Анна вздрогнула, увидев скривившееся лицо Харпера. Он увидел свою смерть и поднял руку, как бы стараясь не подпустить ее к себе. В его глазах застыл ужас. Он умирал скуля, руки отчаянно хватались за грудь, пытаясь остановить кровотечение.
Джек ухмыльнулся и опять подошел к команде:
— Кто следующий? — спокойно спросил он.
— Хватит, — ответил Фезерстон, — капитан и есть капитан.
Анна знала, что они снова начнут перешептываться, но мятеж был подавлен. Пока…
Когда она вернулась на корабль, они с Мэри обнялись. Анна чувствовала облегчение: Джек спас себя и ее тоже. Женщина была удивлена и рада тому, что увидела его прежним, но все же она не испытывала к нему той благодарности, которую, ей казалось, могла бы испытать.
Анна не могла забыть, что он бросил ее, спасая себя, чтобы он там ни говорил. Она спрашивала себя, поможет ли эта победа ему отказаться от дурного пристрастия? Сколько времени пройдет, прежде, чем он предаст ее снова? У нее было мало времени на размышление. Она слышала, как доктор Рэдклифф вышел в коридор.

***

Майкл Рэдклифф отслужил четыре года в Британской армии и, получив звание капитана, все-таки решил остаться врачом. Он был квалифицированным специалистом, хотя и необычным. Он предпочел клинику в Уайтчепел, в одном из беднейших районов Лондона, тем, кто мог лучше оплатить его счета. Высокий и красивый, он восхищал аристократок, которые потворствовали ему, но женился на своей ассистентке Барбаре Тизли. Рэдклифф испытывал муки совести. С одной стороны, он хотел лечить людей. С другой, его оскорбляла нищета и отчаяние, которые он видел вокруг. И это привело его к борьбе с теми элементами общества, которые могли бы помочь ему в финансовом отношении. Он'часто обижал богатых дам, которые приходили к нему за помощью. Своим презрением к их легким недомоганиям он отталкивал их.
Итак, в душе Рэдклифф не мог обрести покоя, как ни пытался он подавить свой внутренний конфликт. Он понял, что хочет лечить тех, кто действительно нуждается в нем, и понимал, что гордыня — это грех, от которого он страдает. Жена в конечном итоге, убедила его, что ему стоит иметь дело с теми клиентами, к которым он относился с пренебрежением, если он хочет обеспечить себе нормальное существование в будущем.
Но прежде, чем он занялся новой практикой, по Уайтчепелу пронеслась эпидемия, унося тысячи жизней. Чума, разносимая блохами, как туман окутала город, не различая ни богатых, ни бедных. Вскоре умерла его жена; Рэдклифф пытался спасти своего любимого маленького сына, но и ребенок умер у него на руках. Измученный и больной, Майкл поджег собственный дом и долго провалялся на больничной койке, не думая о том, выживет ли он.
Каким-то чудом он выжил. Рэдклифф продал все, что имел, вложил деньги в акции на Ямайке и, не в силах оставаться в Лондоне, решил отправиться в Вест-Индию.
Единственным кораблем, который брал пассажиров из порта, зараженного чумой, был “Джуэл”, на котором требовался хирург. Майкл нанялся на работу.
После того, как корабль покинул порт, доктор Рэдклифф механически выполнял свои обязанности, не думая о том, кто его окружает. Однако, постепенно ужасы, происходящие на корабле, переплелись с его собственным горем. К нему стала возвращаться его прежняя злость, и он высказал капитану Скаретту недовольство по поводу нечеловеческих условий, в которых содержатся заключенные в трюме.
Капитан кисло улыбнулся:
— Мне очень жаль, доктор, что вы находите наши методы неприемлемыми. Но позвольте вам напомнить, однако, что мы имеем дело с обычными преступниками. Если мы и обращаемся с ними, как с животными, это только потому, что они расстались со своим правом называться людьми.
— Только Господь Бог может отнять у людей это право, — набросился на него врач.
— На этом корабле, — холодно ответил Скаретт, — Я — Бог.
Словно в подтверждение этого он вытащил на палубу нескольких самых шумных уголовников. Так как они были закованы в кандалы и держали их два офицера, Скаретт собственноручно выжег каленым железом букву “F”  на их лбах. Запах паленого человечьего мяса окончательно вернул Рэдклиффа к реальности и напомнил эпидемию чумы в Лондоне. Взбешенный, он сильным ударом свалил Скаретта на палубу, вырвал у него из рук металлический прут и стал сечь им двух офицеров. Трое закованных в цепи рабочих попытались присоединиться к его импровизированному мятежу, но силы были слишком неравны. Как отчаянно они ни сражались их мятеж быстро подавили, и виновных жестоко высекли.
Несколько дней Рэдклифф находился между забвением и тьмой. Однажды он очнулся и обнаружил, что привязан к позорному столбу. Он мог слышать свист и чувствовал удары плети. Мог видеть злорадную усмешку Скаретта, потом он снова оказался в трюме, рядом с трупом, чьи гниющие ноги утыкались доктору прямо в щеку. Пытка вернула его к кошмарной действительности. Его тело трясло от боли, мозг не мог больше выносить этого, и он снова провалился темноту.
А теперь он очнулся в небольшой каюте. Падал тусклый свет. Он услышал скрип балок и решил, что находится на “Джуэл”. Но откуда здесь эта женщина, заботливо склонившаяся над ним…

***

Постель, тишина и женщина — все это казалось Рэдклиффу таким неправдоподобным. Он закрыл глаза, надеясь, что его мозг сам все расставит на свои места. Но, когда он их открыл, она все еще была рядом. На темном фоне вырисовывалась фигура, которую он видел в своих мечтах. Рыжие волосы отливали золотом, глаза — зеленые, как само море. Она была прекрасна.
Майкл попытался заговорить, он едва узнал свой охрипший голос.
— Кто ты?
— Я — Анна Бонни.
Майкл недоверчиво нахмурил брови:
— Пиратка?
— Да. Ты слышал обо мне?
— Конечно. Но я ожидал увидеть Медузу-Горгону, — он обвел комнату взглядом. — Где я?
— В носовой части “Куина” — нашего корабля.
— Как я сюда попал?
— Мы перетащили тебя с палубы “Джуэл”.
Майкл слегка кивнул. Видимо, память стала возвращаться к нему.
— Что с людьми? Судном?
— Мы отдали его пленникам. Я думаю, они перешли на сторону пиратов. Или высадились на берег. Во всяком случае, Скаретт мертв, как и большинство офицеров, я полагаю. А ты жив.
Неожиданно для себя Майкл обнаружил, что побрит, волосы приведены в порядок, на нем чистая рубашка.
— И ты позаботилась обо мне? Анна улыбнулась.
— Ты — необычный пират.
— Я — женщина, прежде всего, а потом уже — пират, — она удивилась, как у нее с языка слетело то, в чем она никогда раньше не сознавалась.
Мужчина быстро поправлялся. Он встал с постели и робко прогуливался по палубе, потом потихоньку стал разминать свое тело, потом выполнять легкую работу. Анна замечала, что стала часто обращать на него внимание: на высокую худощавую фигуру, блестящие черные волосы, упрямый подбородок, светящие голубые глаза. В нем не чувствовалось большой физической силы, как в Джеке, но Анну привлекала его внутренняя сила, стойкость характера. Властность его голоса была знакома ей, а живость и проницательность ума напомнила Анне о тех беззаботных временах, когда она сама старалась узнать как можно больше. Первый раз за последние годы она почувствовала себя неспокойно и ей ужасно захотелось вспомнить все то, о чем она читала и думала в Чарльзтауне.

***

Скоро у Майкла вошло в привычку стоять у борта, вглядываясь в море. Вначале женщина наблюдала за ним на расстоянии, гадая, с чем он думает, кого вспоминает. Затем она подошла ближе и заговорила с ним. Он коротко рассказал о своей жизни, как будто хотел вычеркнуть из сознания какую-то часть себя. Но она понимала, что боль его еще сильна.
— Я знаю, — тихо сказала Анна. — Я тоже потеряла ребенка. Мне известна эта ужасная боль, — она внезапно замолчала и заторопилась прочь, удивляясь, что ей не первый раз за этот год приходится сдерживать слезы. Она не плакала, потому что не позволяла себе говорить и даже думать о ребенке.
Позже она позвала Мэри в каюту. Женщины были одни. Анна думала, что хочет поговорить о Рэкхэме и проблемах, связанных с командой, но вместо этого она несколько раз упомянула имя Рэдклиффа.
— Ты хочешь его? — неожиданно спросила Мэри. Анна даже не задавала себе такого вопроса, но ответ знала наверняка:
— Да. И я хочу, чтобы он хотел меня. Мэри улыбнулась:
— Наконец-то я могу ответить вам тем же, мадам. Если хочешь его, скажи ему об этом.
Анна смущенно улыбнулась. У нее давно не было мужчины, и она нервничала из-за того, что ей предстоит. Даже больше, чем нервничала, она была смущена и вся трепетала. Но знала, что Майкл считает ее красивой, по крайней мере, он так сказал.
Женщина ждала подходящего момента. Когда в следующий раз они были одни на палубе, она подошла к Рэдклиффу. В небе светила полная луна. На Анне была ее красная шелковая блузка, а золотистые волосы падали на плечи. Мужчина удивленно на нее посмотрел, и, пока отвага не оставила ее, Анна прижалась к нему и обняла за шею. К ее удивлению он хмыкнул и слегка отстранился. В его потемневших глазах вспыхивали искорки:
— Вы чертовски коварны, миссис Бонни. Вы всех мужчин ставите в такое глупое положение? Она усмехнулась, но губы ее дрожали.
— Почти всех.
Рэдклифф бросил на нее пронизывающий взгляд:
— Для тебя это игра?
Она только улыбнулась, потому что не совсем поняла, что он имел в виду.
Майкл отошел к борту, сознательно устанавливая между ними небольшое расстояние.
— У меня уже давно не было женщины, Анна.
— Какое интересное признание, — почему она так сказала, Анна не знала и только закусила губу в замешательстве.
Рэдклифф немного нахмурился:
— Как я понимаю, эта игра очень важна для тебя.
— Что ты имеешь в виду?
— Секс, Анна. Давай называть вещи своими именами. Именно этого ты хочешь от меня? Может, просто, чтобы поддразнить Рэкхэма?
— Я хочу от тебя того, что ты желаешь мне дать.
Он впервые улыбнулся:
— Сомневаюсь. Мне кажется, ты хочешь того, что желаешь взять. Но ты смеешься надо мной. Ты не имеешь права даже пытаться делать это.
— Смеюсь над тобой? — Почему-то все шло не так, как она планировала. Она слегка приоткрыла блузку, чтобы ее грудь была видна при лунном свете. Слава Богу, что ночь была теплой и никого не было рядом.
— Подними глаза, Майкл и взгляни на меня. Неужели ты не хочешь обнять меня?
Рэдклифф взглянул вначале на ее грудь, а потом посмотрел ей в глаза, печально улыбаясь:
— Я может не такой пылкий любовник, как твой пират, Анна, но я и не дурак. Когда придет время, если оно вообще придет, мы оба об этом узнаем. А пока я не позволю играть со мной, как с глупым щенком. Если я когда и захочу тебя, это будет по-моему, а не как прикажешь ты, — он слегка ей поклонился, отвернувшись от борта, а потом ушел.
Неделю Анна не обращала на него внимания. Злость сменялась стыдом, когда она думала о его последних словах. Женщина решила, что во всем виновата сама и постаралась выбросить его из головы. К тому же, несмотря на напряжение, в глубине души она чувствовала спокойствие и безмятежность. Так бывает, когда решается какой-нибудь очень важный вопрос, и к нему уже никогда не надо возвращаться. Она проиграла, но в то же самое время и выиграла. Вышло так, что однажды они вместе тащили одни снасти, и Анна осмелилась нарушить молчание:
— Нам мог бы пригодиться хирург, Майкл, — она мельком взглянула на него. Мужчина внимательно ее слушал, как будто и не было целой недели безмолвия. — Да, даже не столько хирург, сколько лидер. Ты знаешь, Рэкхэм уже не тот, — Анна отвела глаза, понимая, что не сможет смотреть на него безразлично, — со временем ты бы мог стать капитаном “Куина”, Майкл.
Идея, казалось, забавляла Рэдклиффа:
— Я не придумаю ничего более бессмысленного, чем пиратство. Я дерусь только за то, что имеет смысл. Когда я разрушаю, мне бы хотелось на этом месте построить что-то лучшее.
Анна напряглась от гнева, кровь прилила к ее лицу, глаза вспыхнули:
— Ты думаешь, что у меня нет цели в жизни? Что я — распутная разрушительница?
Майкл взял ее ладони в свои, понимая, что только так сможет ее успокоить:
— Я думаю, Анна, что ты должна быть самой собой, а я должен оставаться таким, как есть. В нас обоих — шторм, но только распространяется он в разных направлениях.
— Значит, чем скорее он нас разъединит, тем лучше! — резким движением она освободила свои руки и зашагала с палубы.
Внезапно появился пошатывающийся капитан. От нечего делать он развалился в тени за снастями и подслушал их разговор. Он не был пьян, но руки тряслись, а взгляд затуманился, как будто он все еще находился под действием рома.
— Остерегайся этой дамы, — пробормотал он, неуверенно продвигаясь вперед, хватаясь за борт. Анна обернулась, ее ярость еще не остыла, когда она услышала его слова: — она уничтожит тебя, и ты не будешь первым.
— Ты, Рэкхэм, сам себя уничтожаешь, — уверенно ответил Майкл и поторопился за Анной, которая исчезла в каюте.
Когда он нашел ее, женщина все еще не могла успокоиться:
— Можешь злиться сколько угодно, Анна. Меня этим не проймешь. Почему ты убежала? Я не позволю тебе выиграть спор таким образом.
Она попыталась увернуться, но он крепко схватил ее за плечи.
— Твой нрав слишком далеко тебя заносит, Анна. Ты не хочешь посмотреть правде в глаза.
— Твоей правде. Он улыбнулся:
— Да, моей правде. Для меня важно, что ты понимаешь это.
Она вслушалась в его слова, стараясь понять их смысл. Она ждала.
— Ты можешь передумать, Анна. Ты можешь изменить свою жизнь. Всегда, до последнего вздоха, у тебя есть такой шанс. Ты должна выбирать: или другая жизнь, или ты сама себя уничтожишь.
Анна нахмурилась:
— Я не понимаю.
Он пододвинул ее ближе к себе:
— Ты переиграла свою судьбу в этой жизни. Выбери другую.
— И что это за “другая жизнь”, которую ты мне предлагаешь?
— Та, в которой есть цель.
— Как? Где? Я побывала во всех морях.
— Нет такой проблемы, Анна, которую нельзя было бы решить. Каждая ловушка в жизни приносит различного сорта дары, которые спрятаны в ней самой. И как только ты находишь их, они тебе больше не нужны. Так ведь? Как изменить жизнь — разрешится само собой. Что касается места, — выбери себе любое. В Новом Свете есть из чего выбирать. Вот я собирался на Ямайку…
Анна прервала его горьким смехом:
— На Ямайке они повесят меня рядом с луной, по крайней мере, так же высоко.
— Ну тогда выбери другое место. Какой-нибудь другой остров, если уж ты так привязана к морю. А если нет, то вся Америка перед тобой, девственная, как только что появившаяся мечта. Мы могли бы найти безопасное место, где никто не слышал о пирате Анне Бонни.
Анну вновь поразили его слова:
— Мы? — спросила она. Ее мозг ухватился за эту идею. Она не решилась больше отрицать.
Он медленно протянул руку, убрал непослушный локон с ее щеки, и провел ладонью от подбородка к губам. Анна почувствовала, что ее охватило волнение. Ее кожа, казалось, светилась изнутри. Женщина покраснела и опустила глаза, неожиданно смутившись.
— Теперь я знаю, что было между тобой и Рэкхэмом. Вы — старые любовники и некогда — друзья.
— Кто тебе сказал? — она вновь обрела способность говорить.
— У меня есть глаза, Анна. Я вижу, что ты спишь одна.
— Да, некоторое время…
Майкл остановил ее, прикоснувшись пальцем к ее губам:
— Я не хочу знать.
Она застыла в ожидании. Он медленно привлек ее к себе, их губы оказались рядом. “Я хочу тебя”, — говорили его глаза, но губы молчали.
Она могла чувствовать тепло его дыхания, ощущать нарастающий между ними поток чувств. Но она ждала, слегка прикрыв глаза. Наконец, женщина нежно произнесла.
— Теперь пора?
Он улыбнулся, взгляд потеплел, губы почти касались ее губ:
— Только, если ты этого тоже хочешь.
Ее губы трепетали под губами Майкла, хотя они еще не касались друг друга.
— Скажи мне, — тихо прошептала Анна.
Его голос охрип, но он уверенно произнес:
— Я хочу тебя.
Она почувствовала, что тает, и поцеловала его. Их сердцебиение и пульс слились воедино.
Их объятиям помешала Мэри, которая вынырнула из-за угла и чуть не наткнулась на них. Она усмехнулась:
— Ах, вот вы где!
— Да, — сказала Анна, высвобождаясь из рук Майкла. Она улыбнулась, увидев нескрываемую радость Мэри.
— Мне очень не хотелось вас беспокоить, но погода, кажется, начинает портиться. Нам лучше взять курс на Сант-Катарину.
Анна быстро согласилась и поднялась на палубу. Ей хотелось прыгать и кричать от радости, но она ограничилась спокойной улыбкой и тем, что повернула корабль на Сант-Катарину.
Пока команда пировала в таверне на берегу, Анна и Майкл, рука об руку, исследовали тропический остров. Они гуляли по пальмовым аллеям, карабкались по зеленым склонам, пробирались сквозь заросли кустарника в поисках тайной, невиданной еще красоты, представляя, что они будут первыми, кто увидит это. Смеясь как дети, они пробрались сквозь заросли кустарника и очутились на поросшем травой берегу, возвышающимся над морем.
Небо было чистым, солнце палило беспощадно, а вода оставалась спокойной и прозрачной.
— Думаю, что буря нас миновала, — сказала Анна. Майкл взял ее руку, нежно играя пальцами.
— В некоторой степени, я бы сказал. Бури могут очень возбуждать.
Анна засмеялась, схватив его за руки.
— Не на море, доктор. Нашему кораблю всегда везло, он никогда не попадал в бурю. Мы всегда успевали вовремя пришвартоваться к берегу.
— Так вот в чем дело. Несмотря на все замечательные разговоры о храбрости, держу пари, пиратство — самое трусливое занятие, которое я когда-либо знал.
— Что? — она высвободила свою руку, но все же улыбалась ему. — Не дай Бог, кто-нибудь из этих чурбанов услышит тебя, Майкл. Они перережут тебе горло, чтобы доказать свою храбрость.
Он засмеялся:
— Храбрость состоит не в том, чтобы перерезать горло, а в том, чтобы жить, день за днем. В том, чтобы выступить одному против всех и победить изобретательностью и мастерством. А сидеть и ждать, когда представится случай украсть у тех, кто заработал, — для этого совсем не нужна смелость.
Теперь ее улыбка стала потухать:
— Звучит очень самодовольно, Майкл. Невысокого же ты обо мне мнения, если говоришь так.
— Я слишком самонадеян. Это мой недостаток, и я знаю об этом, — он внимательно посмотрел на женщину, — что ты сама о себе думаешь?
Анна ответила, не задумываясь:
— Люди считают меня пиратом. И очень дерзким.
— Люди несправедливы, особенно к женщинам. Их осуждают за малейшую провинность. Поэтому твоя репутация ничего не значит, Анна. Что ты сама о себе думаешь?
Анна отвела глаза и задумалась. Наконец, она ответила с некоторым смущением, даже печалью.
— Помню дома… в Белфилде, — она снова повернулась к нему, — когда Джилла хотела поймать цыпленка, чтобы сварить бульон, она никогда не хватала его и не рубила голову сразу. Когда я спрашивала, почему, она отвечала, что тогда у него будет много времени на раздумья. Вместо этого, она раскрывала ему клюв, вливала чайную ложку рому и ждала, когда он запьянеет. И только тогда скручивала ему шею. А цыпленку уже все было безразлично. Джилла говорила, что он умер счастливым; так происходит и с большинством людей, — вдруг глаза ее наполнились слезами и, ничего не видя, она опять нашла его руку. — Я очень часто ощущаю себя таким цыпленком. Мчусь куда-то, чтобы умереть счастливой. А иногда мне кажется, что я вообще еще не жила. Как будто бы вся моя жизнь — ожидание. Ожидание того, что я начну жить, — она взяла себя в руки, смахнула невидимые слезы, ее лицо опять стало спокойным. — Но я всегда считала, что создана для жизни. Я и сейчас так думаю.
Он нежно ей улыбнулся:
— Я тоже так считаю. Я никогда не встречал такую женщину. Для меня навсегда останется загадкой, почему ты так неистово гонялась за смертью. Ты родилась для того, чтобы жить.
Майкл помог ей встать, и она заметила на горизонте темные тучи, что говорило о приближающемся ливне. Анна упала в его объятия, и полил дождь. Смеясь, они побежали, чтобы спрятаться. Немного поднявшись по склону, они нашли небольшую пещеру. Им нужно было пригнуться, чтобы войти в нее, под ногами у них был мягкий мох, и это было убежищем от бури.
— Я вся промокла, — смеялась Анна, стряхивая с волос капли дождя. Затем она пристально и неожиданно серьезно посмотрела на Майкла.
Он крепко обнял ее, поглаживая по спине, затем его руки нежно соскользнули на ягодицы Анны, и он прильнул к ней всем телом.
— Анна, ты так красива, — он целовал ей шею, — если бы ты только знала, как я тебя хочу!
— Да, — прошептала она, — я знаю.
Она обвила руками шею Майкла, их глаза встретились. Он жадно поцеловал ее, его сильные руки настойчиво блуждали по телу Анны. Он зарылся губами в ее волосы и прошептал:
— Но я хотел дать нам время. Я не знал тебя… настолько, чтобы полюбить.
— А теперь, — у Анны перехватило дыхание.
— А теперь я знаю, что внутри ты еще прекраснее, чем снаружи, — он опять целовал ее, целовал настойчиво, пока она не почувствовала, что в ней поднимается волна страсти, и вся задрожала.
— Я люблю тебя, Анна. Можешь ты полюбить меня?
Вместо ответа она еще сильнее прижалась к нему, поцеловала и, почти рыдая, произнесла:
— Да… Майкл, я люблю.
В висках у нее стучало. Слишком долго она никому не позволяла прикасаться к себе и обладать ею. А позволяла ли она вообще когда-нибудь? Часто Анна представляла себя в его объятиях, обнаженную. Но эти сладострастные мысли были бледным призраком по сравнению с тем, что она испытывала сейчас.
На мгновение женщина отстранилась, когда поняла, что эмоции переполняют Майкла, и увидела его влажные глаза. Когда почувствовала такую нежность, которой не знала никогда. Она целовала его глаза, лицо, шею. Он медленно расстегивал ее блузку, и Анна вздрогнула.
— Твоя грудь, как две теплые луны, — мягко сказал мужчина, прикасаясь губами к ее набухшим соскам, слегка их оттягивая, — такая нежная, — прошептал он. Женщина вздохнула и он, опускаясь перед нею на колени, плавно снял с нее бриджи. Он увидел шрам на ноге, и ему было невыносимо думать о той боли, которую она перенесла. Майкл нежно поцеловал рубец и почувствовал, как Анна напряглась. Он хотел сказать ей, что она красива, совершенна, и он говорил это своими руками, своими губами. Кончиками пальцев мужчина провел по изгибам ее икр, упругим бедрам, пока не добрался до сокровенного треугольника. Анна почувствовала его поцелуй, а когда он оторвался от нее, она задыхаясь проговорила:
— Пожалуйста, скорее. Сейчас!
Он быстро сбросил одежду. Мягкий мох пещеры был их постелью. Майкл нежно и страстно произносил ее имя. Анна впервые так остро чувствовала наслаждение телом мужчины.
Она растворялась в нем, он проникал в ее сердце, душу так, будто они были единым существом, когда больше не нужны слова, а только вздохи, не нужны знаки, а только еле слышный шепот, который заставлял трепетать ее тело.
Только потом женщина поняла, что он шептал, лаская ее, постанывая от наслаждения. Она поняла, что Майкл любит ее всем своим существом. Анну охватил небывалый прилив нежности, и тогда она уже знала, что никогда не сможет с ним расстаться.

***

Они лежали на мягком мху пещеры, их руки сплелись, сердца стучали уже не так сильно. Анна чувствовала и физическое, и эмоциональное исступление. Он дал ей гораздо больше, чем просто сексуальное наслаждение. Она чувствовала что-то еще, что-то новое для нее — прекрасное и сильное, у нее не хватало слов, чтобы описать это. От него исходила нежность и милосердие. С ним она чувствовала себя в безопасности, совершенно свободной, чтобы быть собой, такой как есть. Это была нежность, а не слабость. Майкл не был похож на тех мужчин, которых она знала раньше. Анна боялась его потерять. Он стоил того. Ему она доверяла.
Рэдклифф посмотрел в ее глаза и поцеловал в шею.
— О чем ты думаешь? — спросил он.
— О тебе. О себе, — честно ответила Анна. Она попыталась встать, но Майкл рассмеялся, приник к ее коленям и она опять упала в его объятия.
— Я не совсем уверена, что в состоянии ходить, — выдохнула она.
Майкл улыбнулся:
— Тогда я понесу тебя. Это ли не любовь?
У нее замерло сердце, когда он произнес это слово, но она рассмеялась:
— Я уж и не знаю, что такое любовь. Но нести друг друга не стоит, женщина осмотрела пещеру, не выпуская его из объятий.
— Ты видишь мои бриджи?
— Они расплавились.
Анна весело рассмеялась, упала на него, стараясь обнять и почувствовать снова. Он застонал и засмеялся:
— Ты — противная.
— Я знаю, — раздался ее веселый смешок. — Разве это не замечательно? Ты думаешь, что надо остановиться?
— По крайней мере, не в ближайшие несколько дней.
— Похотливый хам, — прошептала она и жадно, страстно его поцеловала.
Удовлетворенная, она тихо лежала в его объятиях.
— Как это прекрасно — смеяться вот так, с тобой, — она умиротворенно потянулась.
Опираясь на локоть, Майкл склонился над ней и проникновенно посмотрел в ее глаза.
— Это очень личное. Я забыл все это, а ты заставила вспомнить.
— Я?
— Да, — усмехнулся Майкл, — я все время пытаюсь изменить мир. Ты же знаешь, как жить в нем, — минуту он колебался, — Анна, я не могу отпустить тебя. Ни обратно в море, ни вообще.
— Разве одно подразумевает другое? — она улыбнулась и уткнулась подбородком в его грудь. — Я слишком счастлива, мне трудно быть серьезной.
Он отрывисто засмеялся:
— Тогда я просто замучаю тебя одним и тем же вопросом, я буду спрашивать тебя днем и ночью, пока ты не ответишь.
— Что ты хочешь спросить?
— Будешь моей женой?
Анна замолчала, неожиданная тишина напугала ее. От досады на лбу женщины появилась складка, когда она вспомнила, совсем того не желая:
— Но у меня уже есть муж.
— Не имеет значения. Он только называется мужем. Мы найдем выход, если только ты хочешь этого, Ты хочешь меня, Анна?
— О, Майкл, — она опять прильнула к нему, — всем сердцем! Ты действительно женишься на пирате?
— Нет, — он улыбнулся, — на женщине, — он взял ее за подбородок и посмотрел ей в глаза, — не могла бы ты бросить все это, Анна? Начать новую жизнь? Со мной?
Анна понимала, что хочет этого. Этот мужчина предлагал ей союз, основанный на взаимном уважении, желании вести и быть ведомым, на обожании, на том, чтобы придавать друг другу сил, а не отнимать их друг у друга. Она не хотела проверять или испытывать этого человека. Женщина чувствовала, как светлый поток облегчения и освобождения наполняет ее сердце. Она была готова оставить свою пиратскую жизнь, но напоследок ей хотелось понять одну вещь.
— Любовь моя, я готова начать новую жизнь. Но я не стану другой. Я всегда буду отверженной.
Он слегка нахмурился:
— Ты хочешь сказать — преступницей?
— Нет. Я хочу сказать — изгнанницей, как дельфин — изгнанник моря. Преступница-акула. Я имею в виду того, кто живет не по правилам, перешагивает все преграды, кто свободен. Кто вместо безопасности выбирает неизвестность, вместо праведности — беспорядок, неожиданность, волшебство, очарование.
— А если тебя схватят? — Я просто так не сдамся. К тому же, меня не схватят, если я оставлю свое ремесло. Я могу быть наказана только людской молвой, как наказана сейчас твоим отношением.
— Моим?
— Да. Я смогу бросить все, только если ты поймешь, что я делаю это потому, что мне это теперь не доставляет удовольствия…
Майкл крепко ее обнял. Анна отстранилась и серьезно посмотрела на него:
— Ты говоришь, что удача мне изменила, Майкл. Это случится только тогда, когда я перестану быть самой собой. Я пришла к выводу, что людям необходима клетка, а я не могу жить в клетке.
Он нежно ее поцеловал:
— Но я тебя и не прошу об этом. Я был бы глупцом, если бы пытался потушить в тебе этот огонь, — он усмехнулся, — особенно, когда я хочу согреть этим огнем свою душу. Я спрашиваю— тебя еще раз, Анна. Ты выйдешь за меня замуж?
Долю секунды женщина колебалась:
— Да, Майкл, когда-нибудь.

***

На следующее утро они неохотно возвратились в поселение. Пираты снаряжали небольшую лодку к берегам Кубы за черепахами и провизией. Майкл согласился поплыть, так как ему были нужны медикаменты.
— Приготовьте “Куин” к отплытию. Мэри тебе поможет, — нежно сказал он и поцеловал Анну.
— Куда? — Анна готова была уехать, но она не знала такого места, где они могли бы быть в безопасности.
— На Кубе я разузнаю, куда бы мы могли поехать. Может, что-нибудь и выберем, — он взял ее лицо в свои руки, — я возьму тебя с собой, Анна. Куда бы я ни поехал.
Они договорились, что Том Дэсон останется с Анной и Мэри и поможет перенести вещи на берег и организовать команду для плавания. Рэкхэма и пятерых пиратов вытащили из единственной на Сант-Катарине таверны. Они были так пьяны, что не могли двигаться. Майкл и десять других членов команды взяли курс на Кубу. Анна стояла на берегу, пока они скрылись из вида.
Пока Анна и Мэри готовили “Куин”, небо стали затягивать уродливые тучи. Анна взглянула на берег и увидела, что и там небо темнеет.
— Боже мой! На нас надвигается шторм, — она позвала Мэри.
Над островом повисла зловещая тишина. Они с Мэри отправились к поселению.
Ветер налетел внезапно и тут же усилился до урагана. Над Анной склонялись пальмы, когда она пыталась укрыться в кустарнике. Море бешенно вздымалось. Потоки дождя лились на землю. Весь мир в одно мгновение превратился в брюхо темно-серого, задыхающегося, бьющегося монстра.
— Майкл погибнет! — пронзительно закричала женщина перекрикивая шум ветра. Она, Мэри и Том прорывались к деревьям. — Мы должны помочь ему! — молила она, вглядываясь во вздымающееся море.
— Не сходи с ума! — закричала Мэри, — ты не можешь передвигаться по суше, а собираешься выйти в море!
Как в подтверждение ее слов, неожиданный порыв ветра свалил Анну на песок. Мэри зацепилась за ствол дерева, а Том схватил ее за руку и потянул к укрытию.
— Пробираемся к таверне! — закричал он. — В погреб!
Это было все, что могли сделать Том и Мэри, чтобы оторвать ее от берега. Намокшие волосы хлестали ее по лицу, как дикая лоза, женщина измученно стонала, сражаясь и с ветром, и со своим страхом. Они почти тащили ее к поселению, затем втолкнули в погреб таверны, где собрались все жители острова, спасаясь от урагана.
Рэкхэм поднял глаза, когда она вошла, шатаясь, с безумным взглядом, бледным от боли и потрясения лицом. Анна едва его узнала, так она была взволнована судьбой Майкла. Она причитала вполголоса:
— Он утонет. О, Боже, Майкл! Майкл!
Рэкхэм отвернулся от нее, забился в темный угол и стал ждать, когда кончится буря. А ветер стонал, как будто он тоже потерял друга.
Время тянулось бесконечно долго, пока, наконец, шторм стих. Анне удалось успокоиться, призвав на помощь всю свою силу воли. Она не теряла надежду, но сознавала, что Майкл мог погибнуть. Оставалась слабая надежда, что пираты вовремя заметили приближение бури и увели маленький ялик в безопасную бухту или причалили к какому-нибудь острову. Она пыталась вспомнить про какое-нибудь укрытие на их пути, но перед глазами стояло только море. Открытое водяное пространство между Сант-Катариной и Кубой. И если только им не повезло и они не были замечены, то ялик разнесло в щепки, и все погибли. Той ночью она спала тревожно, перед ней то и дело возникал неясный образ Майкла и море, его ласки, взмах руки, когда они отплывали, завывание бури, черные волны.
К утру она была совершенно измотана и твердо решила искать его. Все произошло так быстро. За считанные часы она нашла свою любовь, дала ей овладеть собою, вверила себя ей и потеряла ее. Даже занявшись делом, готовя маленькую поисковую лодку, Анна ощущала, что мозг затуманился и отяжелел как после глубокого сна. Она остановилась и взглянула на свою руку: в ней застряли занозы от каната, на котором опускали на воду второй ялик. Казалось, ее тело полностью отделено от головы и двигается под влиянием неведомой механической силы внутри нее, независимой и не осознающей болезненное состояние ее мозга.
Фезерстон и Корнер готовили корабль к отплытию, пока Анна, Том, Мэри и Джон Дэвис отправились на поиски. Они гребли энергично, Анна повсюду высматривала хоть какие-нибудь следы-Майкла. Было душно, и волны все еще не успокоились до конца. Море казалось порывистым и сердитым, время от времени шлепая по бортам ялика, как будто затевало драку. “Как будто ему еще недостаточно”, — думала Анна.
Свернув к противоположному берегу острова, они увидели на земле обломки и стали быстро грести в том направлении, чтобы осмотреть их. Женщина выскочила из воды на песок и собрала кусочки дерева. Это были остатки весла. Вся дрожа, она позвалаг
— Майкл! Джефф! Харрис! — она не могла вспомнить имена других членов команды, которые были с ним, — Майкл! — она бродила по берегу, вглядываясь в листву, ожидая в любое мгновение найти его тело. Но она не нашла ничего, кроме обломков, подтверждающих то, что ялик налетел на риф и был безжалостно выброшен на берег. Может быть, в разных местах, потому что, судя по обломкам, здесь находилась лишь треть лодки. Мэри подошла к Анне и обняла, шепча слова утешения, которые та едва понимала.
Их позвал Том. Анна, не сознавая, что делает, оттолкнула Мэри и побежала к расщелине. Там она увидела тело Харриса Симона, артиллериста. Оно было в песке и водорослях; на застывшем лице — спокойствие. Если и оставалась какая-то надежда, то теперь она исчезла. Майкл не мог выжить в такую бурю. Он не мог быть вырван рукой провидения из моря и спастись. Он погиб.
Осознав это полностью, Анна упала на колени, как подкошенная, все еще держа в руках кусочки дерева, подобранные на берегу. Вначале молча, а потом пронзительно закричав, как будто она соперничала со штормовым ветром, Анна плакала второй раз в жизни, пока ее горло не иссохло, как и ее сердце.

***

Два дня Анна с товарищами прочесывала побережье Кубы в поисках Майкла. Она чувствовала, что должна найти его, должна убедиться, что он умер, прежде чем начать перестраивать свою жизнь. Но ей было отказано даже в достоверном окончании этой истории. Его не было нигде. На побережье были другие обломки судна, но никаких признаков жизни и следов, ни лоскутов одежды, ни дыма или сигнальных костров. Тела тоже не было. Не было ничего. Майкл исчез в море, как исчезает в нем дождь, не оставив даже следа.
В конце концов Мэри заботливо увела ее прочь. Анна сидела в ялике, уставившись на море. Слез не было, но она все еще была в шоке. Море, ее стихия, ее убежище, украло единственного человека в мире, которого она любила. Женщина не верила в призраков или судьбу, но она не могла не проклинать зеленые глубины моря, ту жизнь, которая привела ее к такому опустошению и одиночеству. Ею овладело тупое безразличие, она почти не реагировала на заботливые уговоры Мэри.
— Не отчаивайся, Анна. Майкл не хотел бы, чтобы из-за него ты отрешилась от жизни.
— Майкл хотел, чтобы я бросила эту жизнь. Бросила море и стала его женой. — Мэри молча и удивленно смотрела на нее. — И я тоже хотела, Мэри. Но теперь я не дам за свою жизнь и фартинга. Не имеет значения, как я умру.
Возвратившись на Сант-Катарину, Анна ушла в себя. Пираты, потеряв реального лидера, были в нерешительности, не зная, что делать. Из прежней команды осталось только девять человек. Фезерстон, Корнер и Рэкхэм были единственными кандидатурами на должность капитана, хотя никто из них, казалось, не испытывал желания возглавить “Куин” и выйти на нем в море еще раз. Было очевидно, что Рэкхэм все еще оставался вожаком, но он был таким ненастойчивым, что лишь немногие предложили, чтобы он вернулся к командованию. Наконец, Мэри отвела подругу в сторону.
— Мы должны уйти с острова, — настаивала она. — Провизии почти не осталось, и люди недовольны. Они уже шепчутся по углам, затевая что-то против тебя, Рэкхэма, Корнера и всех остальных. Здесь нас могут зарезать еще до того, как мы будем схвачены.
Анна смотрела на нее молча.
— Итак? — произнесла она наконец. — Чего ты хочешь от меня?
Мэри набросилась на нее:
— Я хочу, чтобы ты решила — жива ты или умерла! — она схватила ее за плечи, — ты должна жить, Анна. Я тоже теряла любовь, но она приходит вновь. Так же будет и с тобой.
Анна отвернулась.
— Делай как хочешь. Ты возглавишь команду. Меня это больше не интересует.
— Какую команду? “Куин” слишком велик для девяти человек.
Боль Анны перешла в ярость:
— Меня это не волнует! Неужели ты не понимаешь? Остаться или уйти в море — мне все равно! Укради черепашницу, если хочешь, и оставь меня в покое!
Ничего не ответив, Мэри ушла. Через две ночи они совершили тайную вылазку в поселение и украли небольшой шлюп. Не обращая внимания на усталость и гнев, Анна забралась на борт, а Мэри и Том взяли на себя командование суденышком, им помогали Фезерстон и Корнер.
Ночью к Анне пробрался Рэкхэм:
— Значит — твой джентльмен умер, — пробормотал он, не обращая внимания на свирепый блеск ее глаз. — Что ты собираешься делать?
В какое-то мгновение ее охватил страх, разлившийся по телу ледяной струей, она хотела подбежать к Джеку и спрятаться в его объятиях. Но его руки… это не тот мужчина. Теперь он казался таким холодным, таким далеким. Пока она колебалась, он старался побольнее ее уколоть:
— Ну же? Говори, девочка. Ты потеряла свою горячность! Что это будет? Новый корабль? Новая жизнь? — он почти насмехался. — Новый мужчина?
К ней вернулась злость, а вместе с ней и силы.
— Я больше не разделю с тобой каюту, если ты это имеешь в виду.
Рэкхэм натянуто улыбнулся, улыбка эта — призрак той усмешки, которую она видела на его загорелом, ясном лице вечность назад.
— Кто тебя об этом просил?
Джек повернулся на каблуках и, пошатываясь в такт качке, вышел. Сегодня он был трезв, но тем не менее, им было нечего сказать друг другу. Их отношения были отравлены ревностью, подозрительностью, презрением. Анна знала, что физическая красота, бросившая Джека в ее в объятия, больше не привлекала его. Но она даже не сожалела об этом, а сожалела только о том, что они должны терзать друг друга даже сейчас, когда ей так нужен друг.
Весь август пиратский шлюп, который окрестили “Провиденс”, бесцельно мотался по морю. Из-за небольшого размера судна они мало что могли захватить. В конце концов, некогда огромная команда Рэкхэма, сократившаяся сейчас до нескольких человек, украла маленькую рыбацкую лодку с Ямайки, чтобы добыть себе пишу. Пираты стащили рыбу, черепах и ром, но этих продуктов хватило ненадолго.
В начале сентября они совершили, вылазку в рыбацкую деревню на острове Харбор, снова в поисках пищи. Загнав полдюжины рыбаков вместе с семьями в одну лачугу, Корнер и Фезерстон ограбили деревню. Мэри, Том и остальные члены команды обчистили еще несколько лодок в гавани, а Анна присматривала за “Провиденс”.
По настоянию Мэри позднее она присоединилась к остальным, и они совершили налет на “Дороти Томас”, которая везла домой в деревню целое каноэ свежих продуктов, купленных на ближайшей плантации. Ей тоже пришлось лишиться груза. Всего они захватили четыре свиньи, шесть цыплят, несколько больших рыб, бочонок рому, банку соли и несколько буханок хлеба.
С этими припасами, которых им должно было хватить на несколько дней, шлюп направился к Испаньоле в поисках более солидной добычи. Через неделю их запасы иссякли. Они были вынуждены высадиться на берег и заколоть несколько диких животных. Вечером они перетаскивали туши поближе к воде, чтобы устроить пиршество, когда заметили разбитый корабль, с трудом пробирающийся в бухту.
Это был торговый шлюп без груза, и пираты предложили разделить свою пищу и их ром..
Сидя у костра, один из торговцев обратился к Мэри Рид: “Миссис Бонни”. Мэри засмеялась и ответила:
— Вы ошиблись. Вот миссис Бонни, — она указала на Анну, отделившуюся от компании и сидевшую в одиночестве.
Торговец с иронией спросил:
— Вот эта молчаливая? Я ожидал больше жизни от такого пирата.
— Она очень изменилась за последнее время, — ответила Мэри.
Торговец понизил голос:
— Из-за смерти мужа, Джеймса Бонни? Мэри вздрогнула:
— Нет! Она не знает! Где? Когда?
— На Багамах. Во время охоты за черепахами судно попало в ураган, его тело выбросило на Нью-Провиденс.
Мэри тут же пошла к Анне, чтобы сообщить новость, надеясь, что это вернет ей хоть какие-то эмоции, не важно, плохие или хорошие. Но Анна только пожала плечами.
— Вряд ли это что-то меняет. Если бы эта новость пришла, когда был жив Майкл… А теперь…
Торговцы принесли и другие новости с Нью-Провиденс. Губернатор Роджерс оказался банкротом, он истратил все свои деньги, а лорды-наместники в Англии игнорировали его настоятельные просьбы о помощи. Колония быстро разлагается, и поговаривают о еще одном помиловании.
— Он никогда не сделает этого, — сказала Мэри, — но если это помилование выйдет, я приму его.
Том засмеялся:
— Держитесь, ребята. Возможно, с отливом наша судьба переменится. Бог знает, но хуже быть не может.
Несколько человек из команды торгового судна присоединились к пиратам, не слишком веря в свою затею, а с усиленной командой можно было продолжать охоту. Они снова пересекли Карибское море и совершили несколько налетов на шхуну, два торговых шлюпа, несколько рыбацких деревень на Ямайке. Только на шхуне, взятой у бухты Порто-Мария, было что-то стоящее… Ее хозяин Томас Спенлоу освободился от золотых часов и мешочка с монетами.
— Вы еще пожалеете об этом! — разъярился Спенлоу, — я доживу до того дня, когда вас повесят!
Анна с палубы смотрела, как они удаляются. По спине пробежал холодок. Пришло время расстаться с командой. Она решила выбрать подходящий порт и как можно быстрее. Ей не слишком улыбалась перспектива прощания, потому что она будет скучать по Мэри, Тому, Джеку, всем остальным. Но сейчас это ничего для нее не значило.

***

Томас Спенлоу по прибытию на Ямайку немедленно направился с жалобой по поводу последнего нападения банды Рэкхэма прямо к губернатору Лоэсу. Лоэс устал от посягательств Анны Бонни на его честь и пришел в негодование оттого, что она осмелилась промышлять в его водах. Он завербовал молодого морского капитана Чарльза Барнета и снабдил его хорошо вооруженным шлюпом без опознавательных знаков. На носу судна были спрятаны две пушки и хорошо вооруженная команда.
Шлюп Барнета шел вдоль побережья, исследуя каждый залив и бухту. Предполагалось, что “Провиденс” бросил якорь где-то поблизости Негрил-Пойнта. Пираты только что захватили рыбацкое суденышко с четырьмя бочонками рома.
Команда тут же откупорила бочонки и пригласила рыбаков разделить их же собственный ром Пиршество продолжалось всю ночь и перешло на следующий день двадцать первое октября. Поэтому все пираты, кроме Анны, Мэри и Тома Дэсона, либо растянулись на палубе, либо свалились в трюм совершенно пьяные.
Рыбаки решили перебраться на свою лодку, подняли якорь и отплыли. Как только они завернули за мыс, их остановил шлюп Барнста.
— Вы опоздали! — крикнул шкипер. — Нас уже обобрали другие пираты! — и он горько рассмеялся над своей неудачей.
Капитан Барнет перегнулся через борт и закричал:
— Какие пираты?
Капитан, ничего не подозревая, указал на берег:
— Вон там. Напились моего рому и валяются в стельку пьяные!
Барнет осторожно обогнул мыс. Когда он заметил пиратское судно, быстро определил силу и направление ветра. Ветер был резким и дул с берега. Барнет все рассчитал, подошел поближе к берегу и направился прямо на “Провиденс”.
Мэри первая заметила приближение странного судна.
— Что это? — спросила она Анну.
Том взял подзорную трубу и осмотрел корабль.
— Это всего лишь шлюп. Выглядит безобидно. Что думаешь, Анна?
Анна прикрыла ладонью глаза от солнца и посмотрела на другой конец бухты.
— Полагаю, Том прав, — сказала она, не проявляя особого интереса. — Он выглядит безобидным.
Но Мэри не успокаивалась. Она проверила свои пистолеты, бросила взгляд на пиратов, развалившихся на-палубе, и сказала:
— Лучше нам поднять этих пьяных псов, — она толкнула Рэкхэма, валявшегося у пустого бочонка. — Вставай, Джек! Прямо по курсу — парус!
Капитан только хрюкнул Мэри ткнула его еще раз.
— Вставай я сказала!
Джек приоткрыл один глаз.
— Что ты пристаешь ко мне женщина?
Мэри не стала терять времени на объяснения а начала будить остальных.
— Вставайте, вы, горькие пьяницы! Вставайте!
Двое слегка пошевелились, другие зло выругались в знак протеста. Разбираясь с ними, Мэри не заметила, как шлюп развернулся, поймал направление ветра и на полных парусах мчался прямо на них.
— Это нападение! — закричал Том.
Боевой клич вывел Анну из состояния забвения. Мгновение — и она стала прежней.
— Все к борту! — приказала она — Приготовиться к отражению атаки!
Анна перескочила на другой край палубы и схватила абордажную саблю. В это время шлюп Барнета открыл огонь Единственным выстрелом была снесена мачта. Падая, она сильно задела плечо Анны. Женщина упала и запуталась в снастях. Грохот заставил пиратов вскочить на ноги, но большинство из них охватила паника, они растерялись и удрали в трюм.
У борта остался один Том. Шлюп был уже всего в нескольких ярдах от них. Один из снайперов хорошо прицелился, и пуля из его мушкета просвистела в воздухе и попала прямо в грудь Тому. Он был мертв еще до того, как рухнул на палубу.
Мэри с криком подбежала к нему. Внезапно она остановилась, уставилась на шлюп Барнета все еще не веря в происходящее, а потом побежала по па убе.
— Трусы! — пронзительно кричала она, направляясь к открытому люку, где столпилась почти вся команда.
В это время Анна окликнула подругу, пытаясь высвободиться из снастей, перерезая саблей веревки. Мэри палила в люк из обоих пистолетов:
— Вы, трусливые псы! Ублюдки! Вы его убили! Анна услышала из трюма голос Джека:
— Моя нога! Сука!
Анна подскочила к Мэри и тряхнула ее, чтобы привести в сознание. Все повернулись к борту, держа в руках сабли. Но было уже слишком поздно. Люди Барнета уже забрались на шлюп. Анна отважно сражалась, лишь один раз она взглянула на Мэри, которая билась не на жизнь, а на смерть. Лицо женщины исказила жестокая гримаса. Чтобы победить их, не потребовалось много времени.
По щекам Анны текла кровь, плечо горело от боли. Ее грубо заковали в кандалы, скрутили сзади руки. Когда их с Мэри уводили с корабля, Анна оглянулась. Вся команда, и среди них Джек, покорно, как овечки, поднимались из трюма, положив руки за голову.
Часть 5
Порт-Ройал, Ямайка, 1720.
Где есть большая любовь — там всегда происходят чудеса.
(Неизвестный автор).
Порт-Ройал закипал на солнце, как чай с прогорклым маслом, и зловоние засоренной гавани напомнило Анне о первых днях ее пребывания на Нью-Провиденс. Печально известный как “самый порочный город в мире”, Порт-Ройал мог “похвастаться” большим количеством борделей, чем в Париже, а обтрепанных, уродливых подростков здесь было больше, чем в туманных лондонских трущобах.
Под беспощадно палящими лучами тропического солнца Анна сошла на берег, вернее, чья-то грубая рука столкнула ее со шлюпа Его Величества в док. Она остановилась напротив Мэри, которая молча, с угрюмым видом стояла у самой воды, закованная в цепи. Анна осторожно пошевелила кистями рук, кандалы передвинулись с растертых до мяса запястий.
Переход из Негри-Пойнта до Порт-Ройала был мучительным, но, на их счастье, коротким и быстрым. Женщин под охраной шести матросов Его Величества держали в душной, темной рубке, со связанными руками и ногами. На руке Мэри засохла кровь, у Анны от удара мачты болела голова. Она видела Джека последний раз, когда его столкнули на нижнюю палубу шлюпа. Рот его искривился от страха.
Что ж, наконец, их взяли. Анна все еще была в шоке от их внезапного захвата. Когда она решила ступить на путь праведный, судьба посмеялась над ней, отдав в руки врагов. Женщина посмотрела вокруг, ища пути спасения и ругая про себя судьбу.
Остальных членов команды выгрузили на берег, и они, спотыкаясь шли к доку. Рэкхэм, Фезерстон, Корнер, Дэвис были среди них. Анна опять взглянула на Мэри, та, казалось, забыла о ее существовании. Она стояла, уставившись в море. Стражники раздавали затрещины тем, кто пытался разговаривать. Бессловесным стадом, понукаемые охранником, они шли к по возкам на берегу. Анна чувствовала, как на нее взглянул Джек, потом еще раз, но она не обращала внимания. Женщин впихнули в повозку с деревянными кольями, напоминавшую барьер в суде, отделяющий скамью подсудимых. Вооруженные моряки, все люди короля, шли по бокам медленно двигающихся повозок, а Анна внимательно осматривала город.
Солнце палило нещадно, когда они удалялись из гавани по грязной дороге. Удивительно, но Порт-Ройал казался неподвижным, однообразным, бесцветным, подтверждая свою репутацию. Повсюду были приземистые дома и уродливые лачуги, слепленные из известняка и грязи. Только три строения производили впечатление: церковь у самого моря, с позолоченным шпилем и трехэтажное здание, построенное из привезенного кирпича, отливающего розовым цветом в лучах солнца. Анна знала, в таких домах жили аристократы, правительственные чиновники и богатые плантаторы. “Этот королевский дом, должно быть, официальная резиденция сэра Николоса Лоэса”, — думала Анна. Но больше всего поражала воображение цитадель — зловещая крепость воздвигнутая на мысе с которого была видна вся гавань. На стене из толстого камня было установлено двенадцать пушек буквально висевших над водой. Часовые в алой униформе чеканили шаг поблескивая мушкетами.
Над городом и крепостью Анна видела голубые горы и зеленые пастбища Лингвинейской равнины возвышающегося, поросшего травой плато, сплошь усеянного людьми работающими на уборке сахарного тростника. Она повернулась и пристально посмотрела на море, не зная, почувствует ли еще когда нибудь набегающие волны у своих ног.
На Хайстрит царило необычное оживление. Анна поняла — их ждали. Группа проституток уставилась на них, когда повозки накренившись проезжали мимо, выкрикивая язвительные замечания и освистывая их. Несколько чернокожих развалилось в тени фигового дерева. Небольшое стадо коз, погоняемое тощим существом мужского пола с козлиной бородкой, спокойно бродило по пыльной дороге. Девочка лет десяти-одиннадцати, лицо которой указывало на смесь негритянской и арабской крови, притаилась у плетеной корзины в которой лежало несколько ссохшихся бананов и ананасов. Когда повозки приблизились, она улыбнулась и подняла корзину. Из-под лохмотьев показались две тоненькие ручонки. Один из охранников зарычал чтобы они убирались с дороги и шлепнул по корзине. Фрукты рассыпались. Девочка со злостью уставилась на повозки, потом подобрала два банана и в отчаянии бросила их Анне и Мэри, а потом убежала сверкая розовыми пятками. Фрукты шлепнулись на сено у борта повозки, это немного вывело Мэри из оцепенения. Анна взяла ее руку, крепко сжала, стараясь найти что-то знакомое в ее лице, некоторое подобие прежнего неповиновения.
— Мэри, он ничего не почувствовал. По крайней мере, он умер быстро.
Мэри перевела пустой застывший взгляд и посмотрела на Анну:
— Да, — она взглянула через плечо на повозку, где ехали поникшие пираты, закованные в кандалы, — держу пари, нам это не удастся.
А потом она опять ушла в себя, плотно сомкнув глаза. Анна чувствовала, что Мэри уже ничто не волнует, ни плен, ни унижение, ни страх, ни даже сама Анна. У нее мелькнула мысль о том, что, по крайней мере, хорошо, что Майкл не видит ее такой смирившейся со всем.

***

Тюрьма Порт-Ройала представляла собой подземный лабиринт сырых крысиных нор и холодного камня. В каждой тесной затхлой клетушке был один или два глиняных таза для — испражнений, две деревянных скамейки и какие-то кишащие вшами лохмотья вместо одеял. Окна вообще не было, свет проникал только через решетку от чадящих, мерцающих фонарей в коридорах.
Анну и Мэри провели по грязным переходам, грубо сорвали кандалы и втолкнули в маленькую клетушку. Мэри прислонилась к каменной стене и с отсутствующим видом потирала запястья. Анна металась взад-вперед перед решеткой.
— Черт бы их всех побрал, — наконец прошипела она. Мысль о трусости и унизительной капитуляции приводила ее в бешенство.
Она остановилась и прислушалась, слух ее обострился. Кто-то приближался. Вдруг дверь распахнулась, и здоровенный охранник бросил им две миски и флягу с водой. Вода выливалась на пол, растекаясь грязными ручейками у их ног.
— Ваш обед, леди! — он злобно рассмеялся и удалился в коридор.
Анна подождала, пока затихнут его шаги и на клонилась, чтобы разглядеть пищу.
— Должно быть, они скоро собираются нас повесить, если не хотят переводить продукты.
Вода была прохладной и свежей но в мисках ни чего не было, кроме нескольких ломтей черного хлеба и двух перезревших бананов.
— Можешь есть мою порцию, — Мэри с отвращением отодвинула миску.
Анна села рядом с ней и стала методично жевать хлеб, откусывая маленькими кусочками, затем банан и придвинула пищу Мэри. Так они сидели пока день не стал клониться к закату.
Анна говорила мало и всегда о прошлом, приключениях, шутках, секретах которыми они делились она пыталась развеселить Мэри но не была уверена что та ее хоть немного слышит.
— Когда погиб Майкл — начала она тихим голосом, — я думала, что умру. Я хотела умереть. По крайней мере, какое-то время. Ты знаешь каково мне было. Ты помогла мне, Мэри. Ты заставила мое тело и сердце ожить — она посмотрела слушает ли ее Мэри.
Мэри медленно повернула к ней голову и попыталась улыбнуться. Ее улыбка была еле заметной но в этот момент Анна подумала что эта улыбка самое прекрасное из того что она видела и теперь уже вряд ли когда увидит. Воодушевленная она продолжала.
— Ты говорила мне, что любовь придет снова, помнишь?
Немного подождав Мэри заговорила с горечью в голосе.
— Теперь уже ничего не вернется. Они повесят нас, Анна. Нет времени для прощений, извинений. Раньше чем через неделю мы умрем, попомни мое слово.
Анна опять сжала ее руку.
— Я не могу поверить в это, Мэри. Я не верю. До тех пор, пока веревка не затянулась на моей шее, я не верю в это, — она еще сильнее сжала руку Мэри, пытаясь причинить ей боль, чтобы вывести из летаргии.
— Том мертв, Мэри, но ты жива. Ты жива! И мы еще можем из всего этого выпутаться!
Вдруг лицо Мэри искривилось, как будто она получила сильный удар.
— Да, я жива! Я больше, чем жива! Я беременна!
Анна отпрянула от неожиданности, вытаращив глаза:
— О, Святой Боже! — прошептала она. — Мэри, ты — уверена?
Мэри печально кивнула и зажмурилась, пытаясь подавить рыдания.
— Около трех месяцев, — она упала Анне на грудь, — Том был так рад! Он хотел сына! — Мэри выпустила на волю свое горе. Она, как могла, старалась не разрыдаться.
Обняв Мэри, говоря ей слова утешения, она почувствовала закрадывающийся в нее страх. Она не думала об этом, даже не заметила, что у нее самой не было месячных. Два месяца, или только один? Она заметила, но считала, что это произошло из-за потрясения и смерти Майкла. Возможно, о Боже, возможно, она тоже беременна. Анна обвела камеру диким взглядом. Находиться в тюрьме было мучительно, да к тому же еще беременной! Она пыталась припомнить симптомы прошлой беременности, но замешательство и паника не давали ей собраться с мыслями. Единственное, что она могла вспомнить, это быстро полнеющую грудь. Она отогнала эти мысли. Нельзя позволить, чтобы Мэри заметила ее отчаяние. Тоненький голосок рассудка в ее сердце говорил: время покажет, пока она ничего не скажет, твердо пообещала себе Анна. Одной беременной женщины в этой клетушке достаточно.
Ночью она старалась уснуть, лежа на жесткой скамье. К счастью, Мэри, истощенная испытаниями, выпавшими на их долю, и своей печалью, быстро уснула. Лежа в темноте, Анна прислушивалась к шуршанию разных тварей. Хорошо еще, что скамья была приподнята над полом больше, чем на фут. Она думала, что была знакома с тьмой, но ничто не могло сравниться с чернотой этой уродливой дыры. Она ничего не видела, но чувствовала, как у ее ног снуют тараканы.
Женщина не знала, сколько времени пролежала так, пока не услышала осторожные шаги, приближающиеся к их двери. Шаги стихли, и над каменной стеной Анна увидела отблеск света от горящей свечи. Вдруг дверь с шумом распахнулась. В черной тишине этот звук напоминал выстрел, и она была почти ослеплена светом.
Это возвратился их огромный охранник. Он посмотрел на женщин со зловещей усмешкой акулы. Анна сразу же распознала его намерения. В ее голове вспыхнула мысль о ребенке Мэри и, возможно, о ее собственном. Она лучше умрет, чем это чудовище коснется одной из них. Анна почти зарычала, ее голос был громким и угрожающим в этой крохотной клетушке:
— Убирайся отсюда к черту! — она сжала кулаки и вскочила на ноги. На какое-то мгновение стражник растерялся. Нервно облизывая губы, он посмотрел на Мэри, которая уже проснулась и встретила его остекленевшим взглядом, затем на Анну, похожую на готовящуюся к нападению змею. Молниеносным движением он схватил Анну за руку. Так же быстро она подняла другую руку, и изо всей силы ударила его по уху кулаком. От боли охранник взвизгнул.
— Вон! — пронзительно закричала Анна. Эхо ее крика разнеслось по всему коридору. Она услышала шум — приближались другие стражники. Охранник повернулся на каблуках и захлопнул за собой огромную дверь. Он постоял еще немного, глядя на нее с угрожающей насмешкой, а потом ушел.
— Быстрее! — прошептала Мэри, — свеча!
Анна схватила огрызок свечи, валявшийся на полу, загасила его и спрятала под блузку Мэри была права В этом аду может пригодиться любая мелочь.
Анна и Мэри находились в своей камере, истекая потом днем и дрожа от холода ночью. Так как свет к ним не проникал, они могли судить о времени только по изменению температуры. Стражники — их было двое — продолжали бросать им скудную пищу. Женщины ели, не потому что были голодны, а потому что понимали, им нужно поддерживать силы для побега. Спасение, побег, были единственной темой их разговоров, их планов. Они понимали, что им не выбраться из камеры, используя силу. Стены были толстыми, а дверь никогда не открывалась достаточно широко, чтобы они могли справится со стражниками, даже если бы имели оружие. Они также знали, что их куда-то повезут, чтобы представить перед судом. Главной надеждой было то, что их не будут держать в этой яме слишком долго, чтобы, когда появится возможность, они были бы в состоянии быстро передвигаться. Женщины ждали и старались сохранить надежду.
Через неделю стали появляться любопытные посетители, неся долгожданный свет и хоть какое-то развлечение. Хорошо одетые дамы, жены плантаторов и местных аристократов с шелковыми зонтиками от солнца осторожно переставляли с камня на камень ноги в изящных туфельках. Они преодолевали темный проход, поддерживаемые своими мужьями, чтобы поглазеть на плененных пиратов.
Анна и Мэри были уникальны, но не потому что они были “женщинами, сбившимися с пути”, — это было обычным явлением на островах, а потому что проникли в мужской “бастион” и господствовали на море почти два года.
Один за другим появлялись любопытные носики дам у открытой решетки двери камеры. Их глаза широко распахивались, когда они смотрели на пленниц, как будто они обнаружили новый вид паука. Посетители с ужасом что-то шептали друг-другу, но Анна и Мэри не могли понять, что они говорят. Наконец, дамы удалялись с чувством самодовольной праведности, уверенные в своем превосходстве.
Вначале Анну злило это шоу, но потом она стала радоваться любому развлечению, каким бы утомительным оно не было. После того, как очередная посетительница уходила, они с Мэри долго обсуждали ее наряд, манеры, различные выражения.
Но однажды у двери появилось новое лицо. Мужчина прошептал:
— Анна! Анна Кормак! Это ты?
Анна вскочила, когда услышала свою девичью фамилию, заторопилась к двери и стала вглядываться в посетителя.
— Да. Я — Анна Кормак, а вы кто?
Чье-то знакомое лицо придвинулось ближе. Пламя свечи освещало грубые черты лица с большой седой бородой, озарившееся улыбкой — Анна чувствовала теплоту даже через двери, но не могла вспомнить, кому принадлежит это лицо. Знакомое, но пока еще неизвестное.
Человек опять заговорил, и на этот раз его голос зазвенел у нее в голове, воскрешая память детства.
— Это я, девочка, Робин! Твой старый приятель с “Профита”!
— Робин! — засмеялась она, ее глаза наполнились горячими слезами, — Робин, мой старый друг! — она попыталась прикоснуться к его лицу, но щель в двери была слишком мала, а плотная решетка не позволяла ей просунуть руку.
— Как ты нашел меня? — ее голос дрожал.
— Все в Карибском море знают, что ты здесь, девочка! Да и полсвета тоже! Я уже больше двух лет слышу о тебе!
— О, Робин! Боже мой, как приятно видеть лицо друга в этой чертовой дыре! Как хорошо, что ты пришел!
— Это все, что я мог сделать, мышка. Ты была тогда очень похожа на озорного мальчишку, — его лицо дрогнуло. — Но я никогда не думал, что тебя ожидает такой вот конец.
— Я тоже, Робин. Но вот я здесь. У тебя есть какие-нибудь новости? Что они собираются сделать с нами?
— Вы нанесли большой урон острову, и сэр Николас хочет, чтобы всех вас повесили. Но многие — против, и я в том числе. Есть такие, которые говорят: “Нельзя вешать женщину, какое бы преступление она не совершила”. Поэтому у тебя все еще есть шанс, девочка. По крайней мере, шанс!
Анна стала поспешно задавать вопросы, зная, что в любой момент стражник может приказать ему отойти от двери. Последние десять лет он был матросом на торговом судне, плавал из Чарльзтауна в Нью-Йорк, Ньюфаундленд, Бристоль и к Африканскому побережью.
— Я слышал о падшей мадам Бонни почти везде в южных морях. Я знал, что это ты, потому что слышал, что ты вышла замуж за этого мошенника, Джеймса Бонни, чем был очень разгневан твой отец.
Анна ничего не сказала. Она только. опустила глаза при упоминании об отце.
— Неужели он не может помочь тебе, девочка? Он все еще занимает высокое положение в Каролине и, возможно, он мог бы…
— Он никогда не поможет мне, Робин, — Анна не дала ему договорить, он отказался от меня несколько лет назад и больше не считает своей дочерью. Нет, — она улыбнулась, — я должна сама выпутаться из этой ситуации.
Он, как мог близко, наклонился к решетке:
— Ты знаешь, я все для тебя сделаю, девочка! Я не буду спокойно стоять в стороне и ждать, как тебя повесят.
Комок застрял у нее в горле, и она еще раз протянула руку к его лицу, но решетка опять не позволила ей дотронуться до него.
— Робин, как я рада тебя видеть!
Робин оглянулся на звук приближающихся шагов охранника:
— Не падай духом, мышка. Я всего лишь старый матрос, но сделаю для тебя все, что смогу, — он усмехнулся, — друзья познаются в беде, да? — и он ушел.
Анне хотелось окликнуть его, позвать назад, но она сдержалась. Она повернулась к Мэри, которая спокойно слушала, сидя на скамейке.
— Думаешь, он сможет помочь?
Анна пожала плечами и с грустью в голосе сказала:
— Если сможет, то обязательно поможет.

***

После двух долгих недель лишений и отчаяния женщин вывели на свет и погрузили в повозку. Их перевозили в Сантьяго де ла Вега.
Анна спотыкалась, выйдя на дорогу со связанными впереди руками. Она щурила глаза, отвыкшие от солнечного света. Робин сообщил ей, что Джек, Фезерстон, Корнер, — все находятся в этом же лабиринте. Но все-таки она была поражена, когда увидела, что и других стадом выводят из тюрьмы, прикованных цепями друг к другу, и грузят в другую повозку.
“Неужели мы выглядим такими же несчастными, как они”, — подумала Анна. Она ужаснулась, насколько быстро человек ломается, когда его лишают даже такой простой вещи, как солнечный свет. Люди, похожие на ползающих по земле тварей, презренных паразитов, бегущих из одного угла в другой, моргающих, как летучие мыши, и молча обозревающих все вокруг. Она отогнала эту мысль и подумала о долгом переезде, который ждал их впереди. Возможно, камера в новой тюрьме будет лучше. Бог знает почему, но она чувствовала, что там будет не хуже. И действительно, тюрьма в испанском городе была более пригодна для проживания, но не из-за щедрости правительства, а из-за случайного природного бедствия. Тот же самый ураган, который разрушил Сант-Катарину и унес Майкла, нанес сильный удар и по Ямайке. Так как тюрьма Порт-Ройала была вкопана в грунт, она практически не пострадала. Но тюрьма испанского города была изрядно подпорчена ветрами, и, хотя камеры оставались надежными, в стенах образовались небольшие трещины. Через них и через маленькие окошечки сюда проникал свет и воздух. Однако, эти “преимущества” компенсировались другим наказанием. Из-за того, что камеры были более открытыми, заключенных оставляли в кандалах.
Анну и Мэри втолкнули в камеру. Стены с одной стороны были каменные, а с другой — из твердой древесины. Тяжелые металлические цепи быстро натерли лодыжки, и женщины знали, что им не избежать инфекции.
Чуть дальше по коридору они видели камеры, куда были заключены остальные. Суд назначили на следующий день — 18 ноября.
Но за Анной и Мэри не пришли. Джека и остальных членов команды вывели из камеры, и женщины по очереди смотрели в маленькое окошко, как пиратов под конвоем ведут через тюремный двор в административное здание. Даже закованные в цепи, они находились под усиленной охраной.
— Бог знает, как они могут сбежать, — колко заметила Анна, — если они стреножены так же, как мы.
Площадь заполняли зрители. Их было гораздо больше, чем Анна когда-либо видела. Прекрасные леди и джентльмены, рабочие с плантаций сахарного тростника, купцы, моряки, местные жители толпились перед их окном, отделенные только высоким деревянным забором и кольцом вооруженной охраны.
— Посмотри, — на другом конце площади Мэри заметила уличного торговца, рекламирующего свой товар — крошечные репродукции с изображением виселицы.
Весь день женщины ждали, что их заберут, но никто не приходил. Мозг Анны напряженно работал, она вдоль и поперек исследовала камеру, ища пути к спасению. Вопреки всему, она надеялась, что команда, возможно придумала план их избавления. Возможно, Джек придумал, как их освободить.
— Я не успокоюсь, черт бы их побрал, — сказала Анна, — когда они все-таки придут за мной, по крайней мере, одного я заберу с собой.
Мэри скорчила гримасу:
— Интересно будет посмотреть, как тебе это удастся с завязанными руками и спутанными, как у теленка, ногами.
— Когда-то же они должны их снять.
— Я видела, как людей вешали в кандалах. Женщины замолчали, воскрешая в памяти казни, свидетелями которых они были. Анна просто не могла поверить всему этому кошмару. Есть вещи, которые случаются с другими, но не с тобой. Она даже не могла до конца осознать, что находится в тюрьме, а тем более то, что ее скоро должны повесить. Да еще с ребенком. Теперь она уже знала, хотя и не говорила об этом, что носит под сердцем ребенка Майкла.
Весь день зрители то приходили, то уходили со двора. Те, кто не мог попасть в здание, сновали снаружи, обмениваясь сплетнями. Время от времени До Анны долетали обрывки разговоров, но, в основном, они просто ждали и надеялись на чудо.
Наконец, вечером мужчин привели обратно в камеру. Хауэлз и Дэвис передвигались, как лунатики, опустив глаза, с совершенно бессмысленным выражением лица. Анна чувствовала полнейшее безразличие к тому, какой им вынесен приговор, ужасное непробиваемое спокойствие спасало ее от истерики.
Позже стражник подошел к камере, где сидели женщины, и подозвал их к двери:
— Их должны повесить, — сказал он. Сострадание, прозвучавшее в его голосе смягчило жестокие слова.
— Да, — сказала Анна, опасаясь его доброты, — мы так и думали.
— Если получится, — зашептал стражник, — я приведу к Вам Рэкхэма на пару слов.
— Почему вы это делаете?
Он пожал плечами:
— У меня тоже есть жена, миссис. Если бы я должен был завтра умереть, сегодня я до чертиков хотел бы ее увидеть.
Анна улыбнулась, но ближе к двери не подошла.

***

Той ночью женщина услышала ритмичное позвякивание цепей и шаркающие шаги. Огонек свечи задрожал у входа в камеру. Дверь отворилась и, еле переставляя ноги, вошел Джек. Не говоря ни слова, она подошла к нему и слегка обняла. Вся злоба, которую она испытывала к нему за его трусливое предательство, за слабость — сейчас исчезла. Перед ней стоял мужчина, который когда-то любил ее, которого любила она, с которым они вместе сражались. Человек, которого вот-вот должны повесить.
Она выпустила его из своих объятий и отступила назад, чтобы посмотреть ему в лицо. Он был спокоен, в здравом рассудке. По его невозмутимому виду нельзя было определить, беспокоят его бесы или нет.
— Расскажи нам, Джек, — раздался из угла голос Мэри.
— Уже скоро, дамы, — он пожал плечами, тень прежней усмешки мелькнула на его губах.
— Свидетели? — спросила Анна.
— Да, достаточно для того, чтобы повесить половину Братьев. И никакой пощады, — он провел рукой по волосам. От этого до боли знакомого жеста, сердце Анны чуть не выскочило из груди. — Вы слышали приговор?
— Нет, — в глазах у женщины блестели застывшие слезы. — Глашатай зачитывал его из окна в здании суда, но толпа так аплодировала и смеялась, что мы не могли ничего расслышать. Джек криво усмехнулся:
— Но ты знаешь.
— Да, — Анна опустила глаза. — Виновны.
— Как грех. Лоэс с пеной у рта требовал, чтобы нас повесили. Он призвал в свидетели Спенлоу и...
— Спенлоу! — Анна почти забыла об этом ничтожестве.
— Да. Из всех кораблей, которые мы взяли, вешать за эту шаланду — вот настоящий грех. Спенлоу рассказал о том, как мы взяли его и семь других рыбачьих шлюпок и два торговых судна. Затем этот ублюдок Диллон рассказал судьям, как мы захватили “Мэри”. Ты помнишь, в бухте Драй-Харбор год назад?
Анна кивнула.
— Они все записали в эту проклятую черную книжицу и сказали, что через два дня нас повесят, — он невесело засмеялся. — Они дали нам два дня вместо одного, потому что завтра хотят заслушать дело старого Фенвика и повесить всех, сразу. Держу пари, чтобы лишний раз не собирать толпу.
— Фенвик! — задыхаясь произнесла Анна — Его тоже схватили?
— Да. И Тома Брауна. Их взяли в Кингстоне четыре дня назад. В июне прошлого года эти глупцы ограбили Спенлоу.
Фенвик был капитаном пиратского судна и имел несчастье также попасть в лапы Барнета, ирония судьбы Она молчала, не зная, что придумать, чтобы ободрить Джека.
— Нам следовало принять помилование, — сказал он.
— Ну, — Анна пожала плечами, — если бы знать заранее, где упасть.
Тогда он устало сказал:
— Если бы ты смирилась и осталась на острове Роджерса, мы бы были свободны сейчас. Так нет! Ты вытащила меня оттуда, чтобы спать с тобой в открытом море.
Неожиданно Анна поняла, что Джек обвиняет ее в своем падении, лишениях и взятии в плен. Вместо того, чтобы рассердиться, она почувствовала жалость. Да, он был прав. Это из-за нее он покинул остров во второй раз. Но именно он сделал из нее пирата. Именно он приучал ее к рому и опиуму и, наконец, он струсил в трюме, сдав их таким образом Барнету. Возможно, он обвинял ее все время. Но она не стала ворошить прошлое в последние часы его жизни. Было ясно, что у них ничего не осталось друг для друга, даже утешения.
— Ты ничего не хочешь мне сказать, Анна?
— Что ты хотел бы от меня услышать?
— Что ты сожалеешь о том, что сломала мне жизнь, что отправила меня на виселицу. Обо всем.
Анна вздохнула и отвернулась.
— Джек, мне очень жаль. Я сожалею обо всем, что привело нас обоих сюда. Но если бы ты сражался как мужчина, ты бы не умирал как собака.
Он неожиданно холодно и зло усмехнулся:
— Как всегда, последнее слово за тобой. И всегда острое, как рангоут. Надеюсь, что в следующей жизни ты найдешь мужчину, достойного тебя, в этой, я уверен, тебе нет пары.
Он отвернулся и сильно заколотил в дверь:
— Стража! Стража, я возвращаюсь в свою камеру, — выходя, он бросил через плечо. — Человеку в последние часы жизни нужно обрести хоть немного покоя. Здесь я его не нашел.
Дверь камеры с шумом захлопнулась, оставив позади зловещую тишину. Анна упала на скамейку в углу, злая, опечаленная, сразу обессилев. Ее трясло, но никто не мог ей помочь и никто, кроме Мэри, не видел этого.
На следующий день Тома Брауна и Джона Фенвика провели в суд под окном Анны. Она едва их узнала. Суд губернатора Лоэса над этими пленниками занял даже меньше времени, чем над Рэкхэмом и его командой. Через четыре часа этих двоих под конвоем повели обратно в камеру, приговоренными к повешению
На следующее утро стражники провели по коридору к камере Рэкхэма двух священников. Оцепенев, Анна наблюдала, как одетый в черное духовник торжественно прошествовал по проходу, молитвенно сложив руки.
Мысли бешено проносились в ее голове — это происходит на самом деле. Бог мой, уже нет спасения! Она поняла, насколько сильно ее мысли были поглощены каким-то сверхъестественным планом, который возникнет сам по себе и освободит их всех.
Один за другим мужчины выходили из своей камеры, лязгая цепями, которые с них все еще не сняли. За ними шел священник. Женщины, стоя рядом, смотрели, как их товарищи, выстроившись в одну шеренгу, под охраной идут на смерть. Дрожь пробежала по всему телу Анны. Ей казалось, она тоже идет в той шеренге, и веревка уже щекочет ее ухо. Она знала, что уже больше не увидит этих людей. Ни в этой жизни, ни в какой другой, потому что она не верила в ее существование. Женщина заставила себя успокоиться. Она знала, что если бы сама шла навстречу смерти, то не оценила бы истерики со стороны наблюдателей. Она дала себе обет быть настолько сильной, насколько можно, чтобы стать источником непобежденного мужества для того, кому это может понадобиться. О Боже, вот они идут.
Джордж Фезерстон шел первым. Он шел быстро, с опущенной головой и суровым лицом. На мгновение он поднял глаза, и Анна, сделав над собой невероятное усилие, попыталась изобразить прощальную улыбку. Джордж едва взглянул на нее и продолжил свой путь, как бы желая, чтобы все это побыстрее кончилось.
За ним шаг в шаг следовал Ричард Корнер. Лицо его было белым, как мел, взгляд отсутствующим. Анна понимала, что он уже в другом мире, и она молила Бога, чтобы уже ничто не вывело его из этого забвения.
Затем шли Джон Дэвис и Доббинс. Бедный Дэвис, он даже не успел воспользоваться тем, что награбил, а теперь все ушло и он тоже уходил. А Доббинс был слишком прост, чтобы осознать свою неминуемую участь. Джон Хауэлз и Пэт Карти прошли мимо нее, прикованные цепями друг к другу. Скривив губы в саркастической усмешке, они смотрели на Анну, как бы говоря: “Ты когда-нибудь видела такое?”
Томас Элл молча плакал. Его руки самопроизвольно двигались, как будто он выкручивал белье.
Ной Харвуд, старый артиллерист, имевший склонность раздавать оплеухи новобранцам, свирепо посмотрел на Анну, ядовито зашипел, сплюнул и пошел прочь.
Джек замыкал шествие, за ним шли только священники. “Странно, что он — последний, — подумала женщина. — Он всегда был впереди, когда вел их в бой, а на смерть идет позади”. Он выглядел более живым здесь, в тюрьме, чем тогда, в каюте, одурманенный опиумом, с затуманенным взглядом. Сердце Анны заныло, когда она вспомнила, как они расстались. Она хотела дотянуться до него, прикоснуться в последний раз, как к брату. Да, они были друг для друга братом и сестрой: всевозможные перебранки и ревность ушли. Он остановился так неожиданно, что священник налетел на него.
— Прощай, Анна, — его голос был ровным и сильным. — Давай все простим друг другу. Я хочу умереть с достоинством.
Анна благодарно улыбнулась ему:
— Да, Джек. Ты руководил ими в жизни, руководишь и сейчас, на пороге смерти.
— Да, — он криво усмехнулся, — у ворот ада я закричу: “На абордаж! На аборда-а-а-ж!” — тут же последовал пинок.
Его крик затих. Анна медленно опустилась на пол. Мэри рядом с ней. Они не произнесли ни слова, так как нечего было сказать. Мэри осторожно взяла Анну за руку. Каждая думала о своем. Вдруг Анна почувствовала горячую благодарность к этому ублюдку Лоэсу, что ему в голову не пришла мысль сделать их свидетелями казни. В этот день там и так будет достаточно зевак. Анна надеялась, что все, особенно Джек, будут мужественными до конца, что они не дадут ни одному из жалких лицемеров повода сказать: “Посмотрите, эти пираты к тому же еще и трусы.”
Ночью к ним зашел охранник, который приводил Джека. Он принес еду.
— Рассказывай! — потребовала Анна, как только он вошел.
— Говорят, они умерли с честью. Рэкхэм перед казнью произнес речь.
— Что он сказал?
— Он просил за вас. Сказал, что вас заставили, что вы все делали против своей воли, — он скептически взглянул на женщин. — На него тут же закричали, чтобы он замолчал, но он продолжал, не моргнув глазом.
Картина, описанная стражником, отрезвила их, женщины дали обет умереть с достоинством. Они до конца осознали свое положение, и в камере стало тихо. Они больше не думали о побеге, они думали о том, как будут умирать.
Через два дня к ним в камеру пришел сам губернатор Лоэс. В сопровождении трех охранников он, как бы прогуливаясь, вошел в камеру, состроив презрительную гримасу.
Анна не встала со скамейки, только взглянула на Мэри, лежавшую в своем углу, затем села, выпрямив спину:
Лоэс не тратил времени на любезности:
— Итак, мадам, вот мы и встретились снова. Но теперь нет Чидли Бэярда, чтобы защитить вас.
— Или дать вам взятку, — вкрадчиво произнесла Анна.
Лоэс язвительно рассмеялся.
— Я не ожидал ничего другого от известной девки Бонни. Я пришел только, чтобы сообщить, что суд над вами назначен на 28 ноября. Осталось меньше девяти дней. Так как я не хочу, чтобы благочестивые вдовушки приставали ко мне в страхе за ваши души, я пришел спросить, не нужно ли вам чего-нибудь? Священник? Библия, может быть? Я слышал, что даже у пиратов есть душа.
Мэри только пожала плечами и отвернулась, не желая, чтобы хоть что-то нарушило ее душевное равновесие. Анна понимала, что лучше всего сделать то же самое, но не могла устоять перед возможностью попрепираться с ним.
— Пиратам нужны души, потому что они каждый день спорят со смертью. Губернаторам — нет, потому что они уже принадлежат дьяволу. Вам, держу пари, душа нужна, как телеге пятое колесо.
Лоэс натянуто улыбнулся, но на лице у него было мало радости.
— Ни малейшей попытки завоевать мое расположение. Или смягчить свою участь.
— Разве это возможно?
Он рассмеялся, на этот раз с наслаждением:
— Нет, мадам, ни на йоту.
Она отвернулась. Лицо ее окаменело.
— Я думаю, у нас есть какие-то права даже на вашем острове. И одно из них — не находиться в одной конуре с псами, — она решительно встала и повернулась к нему спиной.
Он в ярости подскочил к ней, повернул к себе, со злостью схватил за подбородок:
— Пес на то и есть пес, чтобы смело смотреть в лицо. Тогда он — господин Пес. Для вас — сэр, мадам!
Она с силой оттолкнула его руку, блеск ее глаз был виден даже во мраке камеры.
— Убирайтесь, — презрительно прошипела она. Он бросил еще один свирепый взгляд и ушел, хлопнув дверью.
— Как ты думаешь, зачем он приходил? — спросила Мэри, когда все стихло. — Явно не затем, чтобы сообщить нам дату суда. Не думаешь ли ты, что его что-то беспокоит?
Анна помолчала, заставляя свое сердце биться медленнее, стараясь погасить ярость.
— Может быть, слишком многие против того, чтобы нас повесить? Дай подумать, — она помолчала. — Робин что-то говорил об этом, не так ли? Он сказал, что некоторые граждане возражают против того, чтобы вешать женщин, — она хлопнула в ладоши, — да, Мэри! Должно быть, это так! Этот сукин сын прибежал сюда, чтобы потом он мог сказать, что заботится о нашем благоденствии, чтоб мы обратились к Библии и обрели душевный покой! — Затем ее лицо помрачнело, — что я наделала? — но потом она просияла. — Возможно, мы сможем обратить это себе на пользу.
Она села, размышляя, представляя себя в суде, обмозговывая, как можно воспользоваться тем оружием, которое она только что получила. Майкл сказал как-то, что решение любой проблемы в твоих собственных руках. Если бы только она смогла найти это решение.
На следующий день в конце коридора опять задрожало пламя свечи и послышались шаги, приближающиеся к их камере. Анна приготовилась к бою. Она была уверена, что Лоэс возвращается.
Но на этот раз, когда дверь отворилась, Анна застыла, совершенно ошарашенная. Мэри воскликнула:
— Господи!
Но Анна не могла произнести ни слова. Она часто моргала, открыв рот, губы шевелились, но не было слышно ни звука.
Наконец она выдохнула:
— Майкл! — и, как сумасшедшая, бросилась в его объятия.
Она расплакалась, обнимая его, гладя его лицо, ощупывая, будто хотела убедиться, что это действительно он.
— Анна, — нежно проговорил он, его голос надломился.
Он обнял ее крепче, стараясь успокоить, пряча лицо в се волосах:
— Тише, это я. Да, — он засмеялся, когда она отпрянула, чтобы увидеть его лицо, — это действительно я.
— Но, что… Как?
— Я здесь, Анна. И, хвала Господу, я пришел вовремя! — они прильнули друг к другу. Между поцелуями и всхлипываниями он, путая слова, рассказал, что с ним произошло.
— Ты была права — ураган настиг нас. Судно разлетелось на сотни обломков, но мне повезло — я успел зацепиться за рангоут.
— Боже мой, — она плакала, ощупывая его руки.
— Меня снесло ветром и волнами, огромными страшными волнами на риф, где я и продержался, пока шторм не утих. Затем меня вынесло на берег, полуживого. Я никогда в жизни не был так счастлив, чувствуя сухой песок под щекой.
Мэри тихо плакала.
— Затем я направился к деревне, — продолжал Майкл, — не зная точно, где я нахожусь. Немного придя в себя, я уговорил рыбака перевезти меня на Сант-Катарину. Но тебя там уже не было.
— О, Майкл! Сколько мы искали тебя!
— Да, я представляю. Но я не знал, куда вы отправились. “Куин” все еще был там, большой, как жизнь, — он обхватил голову Анны руками, — о, Анна! Мое сердце оборвалось, когда я увидел его, а тебя там не оказалось, и я не знал, где ты.
— А я… я искала твои следы у каждой водоросли.
Он улыбнулся.
— Потом я сел на торговый шлюп, который шел на Ямайку, после месяца ожидания на этом проклятом острове, — он опустил голову и понизил голос. — Однажды, я даже возвратился в нашу пещеру, чтобы почувствовать, что ты рядом.
Она судорожно сжимала его в своих объятиях, глаза застилали слезы радости.
— Наконец, — продолжал он, — я направился в Кингстон. Там я узнал, что тебя схватили, и вот я здесь. — Он взял ее руки, — о, Анна, я не позволю им повесить тебя. Я клянусь! — он посмотрел на Мэри. — И тебя тоже, девочка. Я уже был у Лоэса. Этот тупоголовый ублюдок ничего не хочет слышать, но у нас есть некоторые преимущества, и мы постараемся их использовать.
— Майкл! — воскликнула Анна, совершенно обессилев в его объятиях. Как я благодарна Господу, что ты жив, я не могу передать! Как Лоэс разрешил тебе увидеться со мной?
— Я сказал ему, что я — брат Мэри, пропавший много лет назад. Охранники обыскали меня настолько тщательно, что даже расстегнули ширинку на брюках.
Анна засмеялась, настолько наслаждаясь его присутствием, что на время забыла, где находится.
— Анна, я видел ребят, — его лицо стало суровым. — уже повесили Рэкхэма, Фезерстона, Корнера, Дэвиса и Хауэлза. Остальных — Харвуда, Доббинса, Карти и Элла отправили в Кингстон.
“Даже умереть не дали вместе”, — подумала Анна и спросила:
— А Фенвик и Браун?
— Их повесили в понедельник.
Сразу за Джеком. Она подумала об иронии судьбы. Фенвик — один из тех, кто усердно выполнял команды капитана, умер вслед за ним. Они не повесили их в воскресенье.
Но печаль Анны была недолгой, потому что присутствие Майкла заставляло ее губы растягиваться в радостной улыбке, хотя она понимала, что ей следует быть серьезной.
— Майкл, — прошептала она, — я тоже помню нашу пещеру, — она улыбнулась. — У нас будет ребенок.
Вначале на его лице отразилось только потрясение, затем широкая улыбка прогнала уныние, он прильнул к Анне и хрипло зашептал, повторяя снова и снова:
— О, моя любовь! Моя дорогая! Боже мой, что нам делать?
Они долго сидели, обнявшись. Анна сравнивала, насколько то, что она чувствовала сейчас, отличается от того чувства, которое она испытывала, когда была беременна в первый раз. Наконец он отстранился, чтобы видеть ее глаза.
— Анна, у нас будет ребенок. Мы будем вместе всю жизнь, клянусь!
Она снова прильнула к нему. Они крепко держались за руки, разговаривая вполголоса, строили предположения, разрабатывали план. Наконец, они точно знали, что должны делать. План вырисовывался целиком. Той ночью, впервые за последние несколько недель, Анна заснула легко и спокойно. Дни до суда шли быстро. Майклу разрешили навестить их еще только один раз. Он вынул из кармана маленький сверток. Отдавая его Анне, он сказал:
— Я хотел принести тебе что-нибудь морское. Но все умирает без воды. Кроме этого. Это продолжает жить. Если она лишается одного щупальца, вырастает другое, сильнее и красивее, чем прежде. Она, как ты, Анна.
Женщина развернула платок. Это была морская звезда. Яркое оранжевое существо, растопырившее свои пальчики в разные стороны. Звезда была жива и пахла морем. Одно из ее щупалец было потеряно в схватке с себе подобными или, когда она спасалась от какого-нибудь хищника. Но на его месте уже начало расти новое, сильнее и ярче.
— В Чарльзтауне ее называли звездой моря.
— Это название подходит больше. Африканцы говорят, что звезды — дети луны, а морские звезды — дети, которые спустились на землю.
Анна завернула подарок в платок и вернула Майклу.
— Спасибо за напоминание о море, Майкл. Отпусти ее, чтобы сохранить ей жизнь, — она усмехнулась. — Когда я была маленькой, я всегда думала, что луна следует за мной.
Он рассмеялся и обнял ее.
— Возможно, так оно и есть.

***

28 ноября рассвет выдался ясным и теплым. Анна и Мэри тщательно отрепетировали свои роли, так же тщательно, как они готовились к бою. Изучали и отшлифовывали слова и жесты, как некогда пистолеты. Накануне вечером им выдали чистое белье, дабы не смущать благопристойность зрителей. Руки оставались связанными, но с лодыжек сняли кандалы, и Анне было весело оттого, что она снова может передвигаться свободно. Когда женщины пересекли тюремный двор, Анна взглянула на толпу. Сотни зевак собрались на площади: проститутки и добропорядочные леди, торговцы и плантаторы, черные, белые, арабы. Казалось, все население Ямайки и близлежащих островов, собралось у этой узкой дорожки. Они вытягивали шеи, чтобы получше рассмотреть пленниц, кричали, свистели, насмехались. Было брошено несколько наглых предложений, но Анна и Мэри шли молча, опустив головы. Они решили, что бравада на этом этапе только усугубит их положение, и поэтому они мастерски изображали униженных, молчаливых жертв. У края толпы Анна разглядела Майкла. Он подбадривающе улыбался ей. Она старалась не отвечать на его улыбку открыто.
Зал суда был переполнен. Анну и Мэри посадили на скамью подсудимых лицом к длинному низкому столу. Двенадцать мужчин в красных камзолах сурово смотрели на них; их напудренные парики и черные туфли с пряжками были не к месту в этой пыли и жаре. Протоколист призвал всех к порядку.
— Его Превосходительство сэр Николас Лоэс, рыцарь, губернатор Ямайки, присутствующий здесь, в Высоком Суде Адмиралтейства, Сантьяго де ла Вега, 28 ноября седьмого года правления монарха нашего — лорда Георга Первого, милостью Божьей, Великобритании, Франции и Ирландии, короля Ямайки, лорд и защитник веры и религии призывает арестованных к барьеру. Мэри Рид и Анна Бонни, выслушайте, обвинение.
Аудитория подалась вперед, стих даже шепот.
— Вы, Мэри Рид, и вы, Анна Бонни, 1 сентября, в открытом море, находясь на шлюпе без определенного названия, вступив в преступный сговор с Джеком Рэкхэмом, Георгом Фезерстоном, Томасом Эллом, Ричардом Корнером, Джоном Дэвисом, Джоном Хауэлзом, Патриком Карти, Джеймсом Доббинсом и Ноем Харвудом, отправились грабить суда, которые встретятся вам в открытом море. И по злонамеренному замыслу, с помощью силы и оружия у острова Харбор, который находится под юрисдикцией данного суда, вы, нарушив закон, преступно, во враждебной манере атаковали, вступили в бой и захватили семь рыбацких судов и находящихся на них рыбаков.
Анна сидела совершенно спокойно, с опущенной головой, хотя ей хотелось осмотреть зал и судей. Она уловила нетерпеливый жест, посланный Лоэсом клерку. Протоколист набрал воздуха в легкие и продолжил:
— Вы, Мэри Рид, и вы, Анна Бонни, 1 октября у острова Испаньола, который находится под юрисдикцией данного суда, силой и оружием, нарушив закон, преступно атаковали, обстреляли и захватили два торговых шлюпа стоимостью в одну тысячу фунтов в денежных единицах Ямайки.
По залу прошел ропот, и Лоэс призвал к спокойствию.
— Вы, Мэри Рид, и вы, Анна Бонни, 19 октября силой и оружием в открытом море у бухты Порт-Мария, что у острова Ямайка, находящегося под юрисдикцией данного суда, нарушив закон, преступно, во враждебной манере обстреляли, атаковали и захватили некую шхуну без определенного названия, принадлежащую Томасу Спенлоу разграбили ее и унесли имущества на сумму двадцать фунтов в денежных единицах Ямайки
Опять пронесся ропот, требование тишины и глубокий вздох измотанного протоколиста.
— И, наконец, вы, Мэри Рид, и вы, Анна Бонни, 20 октября силой и оружием в открытом море на расстоянии приблизительно одного лье от бухты Драй-Харбор у острова Ямайка, находящегося под юрисдикцией данного суда, преступив закон во враждебной манере захватили и высадились на борт торгового шлюпа “Мэри”, принадлежащего Томасу Диллону и как свидетельствует мистер Диллон и все члены его команды, подвергли опасности их жизнь затем разграбили шлюп и присвоили его Ущерб составил триста фунтов в денежных единицах Ямайки.
После того, как протоколист закончил, тишина опять была нарушена, и Лоэс призвал к порядку.
— Миссис Анна Бонни и Мэри Рид, признаете ли вы себя виновными? — гаркнул Лоэс.
Анна рассудительно и четко заговорила, в то время, когда Мэри еще не успела пошевелиться.
— Милорды, мы невиновны.
Лоэс закатил глаза и терпеливо произнес.
— Именем короля, пригласите свидетелей!
Свидетелями были шесть мужчин и одна женщина. Они прошли мимо Анны и Мэри и заняли свои места. Протоколист привел их к присяге и вызвал
— Дороти Томас, выйдите вперед для дачи показаний.
Грузная женщина вскочила со своего места и энергично проследовала в центр зала. Ничуть не смутившись, она повернулась к Анне и Мэри и, видимо, под воздействием воспоминаний, яростно ткнула в них пальцем.
— Это та, из каноэ, — прошептала Мэри. Анна ничего не ответила, только уставилась прямо перед собой.
— Я встречала этих особ ранее, Ваша Светлость. Я возвращалась на своем каноэ из Орчидза с запасами на неделю. Вдруг они налетели, как гром среди ясного неба, забрали все до последней рыбешки и деньги.
— Ты брала деньги? — шепотом спросила Анна у Мэри, но так, чтобы все слышали.
— Ни фартинга, — ответила та вслух. Женщина сверлила их взглядом и продолжала, красноречиво жестикулируя перед толпой:
— Эти двое тоже там были, вместе с Калико-Джеком и его пиратами. Они грозили убить меня.
— Как они были одеты, миссис? — спросил протоколист.
— Они были в мужских камзолах и длинных брюках, на голове — красные косынки. У каждой за поясом был пистолет и мушкет. Но я знала, что это женщины.
Она обвела аудиторию надменным взглядом:
— У них слишком большая грудь, — в толпе вытянул шеи, чтобы получше рассмотреть подсудимых.
— Они приказывали мужчинам, убить меня, Ваша Светлость, — женщина старалась перекричать толпу, — чтобы я не могла опознать их и выступить в суде! — она торжествующе улыбнулась. — Но вот я здесь!
Затем вызвали Томаса Спенлоу. Он заявил под присягой, что обе женщины были на борту шлюпа Рэкхэма и “казалось, были на все готовы”. Это признание доставило удовольствие зрителям.
Джон Бесник и Петер Корнелиан французы были представлены и приведены к присяге мистер Кларк выступал как переводчик Все они заявили что Анна и Мэри не просто присутствовали когда Рэкхэм захватил шлюп, они “проявляли активность” Анна сама подавала мужчинам порох, на ней была как мужская так и женская одежда, и она делала все что и мужчины “по собственной воле и согласию”.
И наконец, место свидетеля занял Томас Диллон и поведал свою басню.
— Я видел, как эти женщины перегнулись через поручень и подстрекали своих дружков.
— Вот эта, — сказал он указывая на Мэри, держала в руке пистолет и клялась, что убьет каждого кто попытается взять над ней верх.
— Которая из них? — перебил его губернатор.
“Черт возьми, он смакует это!” — Анна перевела дух.
— Вот эта, милорд, — сказал Диллон четко указывая на Мэри.
Протоколист нараспев проговорил:
— Вы слышали показания против вас. У вас есть вопросы к свидетелям?
Обе женщины спокойно покачали головами.
— Имеются ли свидетели с вашей стороны? Какие у вас есть вопросы?
Анна быстро оглядела зал суда, чтобы убедиться в правильности своего поведения. Она слегка подтолкнула Мэри локтем.
— Нет, милорд. У нас нет вопросов, - громко сказала та.
— Уведите их, — приказал губернатор.
Тут же появились два охранника и увели их. Меньше чем через час их привели обратно для вынесения приговора.
— Вы, Мэри Рид и Анна Бонни, признаетесь виновными в совершении пиратских налетов, грабежей и уголовных преступлений, выдвинутых против вас и заслушанных в этом суде, — нараспев произнес губернатор. — Вам надлежит отправиться туда, откуда вы пришли, а потом к месту казни, где вас повесят. Да простит всемилостивый Бог ваши души, — он бросил на женщин внимательный взгляд. — Хотите ли вы сказать что-либо в свое оправдание?
На его лице появилась хищная усмешка:
— Желаете ли сделать какое-нибудь заявление?
Тут Анна встала, ее голос зазвенел в зале суда:
— Милорд, мы ходатайствуем за наши животы.
По толпе прошел шумок, сопровождающийся вздохами оскорбленных матрон.
Мрачный Лоэс медленно произнес:
— Суду непонятно ваше заявление. Вы имеете в виду, что начали заниматься пиратством, потому что были голодны?
— Нет, милорд, — сказала Анна с несгибаемым достоинством, — мы обе беременны. И, как Вы сами прекрасно знаете, Закон Его Величества запрещает вешать нас в этом случае.
Толпа взорвалась, как вулкан.
— Тише! Тише! — призвал губернатор, но тщетно. Прошло много времени, прежде чем смех и разговоры стихли, и он смог говорить. Люди расталкивали друг друга, чтобы получше рассмотреть беременных пиратов.
Лоэс взбесился:
— Призываю к порядку! — прогремел он, тишина постепенно стала восстанавливаться. — Вас осмотрят, по меньшей мере двое, нет трое врачей, мадам! И если вы лжете, я лично прослежу за тем, чтобы вас повесили немедленно!
Анна едва успела подарить Майклу победную улыбку — их сразу же втолкнули обратно в камеру.
В тот же день три врача, отдельно друг от друга, осмотрели их и с неохотой, но подтвердили, что женщины действительно беременны. У Мэри было четыре месяца, у Анны — три. Вскоре их камеру посетили губернатор Лоэс и протоколист, не дождавшись, пока врачи вынесут официальный вердикт. Услышав, что беременность подтвердилась, он заорал через решетку:
— Что ж, мы приостановим казнь! Но это только продлит ее! Как только вы произведете на свет своих детей, в ту же минуту отправитесь на виселицу! — он улыбнулся, ему понравилась собственная мысль. — Вы умрете, наблюдая, как ваших пиратских ублюдков принимают в приют.
Несколько дней внимание всей Ямайки, да и, пожалуй, всего Карибского моря, было приковано к Анне и Мэри.
Полчища добропорядочных дам с лучшими намерениями тянулись к их камере, предлагая утешение их душам и свежие фрукты. Анну возмущало вторжение в ее внутренний мир, но фрукты она принимала с удовольствием, так как тюремная пища была слишком скудной, а Мэри уже лихорадило, и она все чаще жаловалась на беспокоящий ее кашель.
Однажды Анна взглянула на дверь своей камеры и увидела морщинистое лицо пожилой дамы, с любопытством рассматривающей ее. В отличие от большинства визитеров, эта женщина была не слишком хорошо одета. Было заметно, что в прошлом она познала лишения и нужду. Анна осторожно посмотрела на нее, но ничего не сказала.
Наконец, женщина заговорила:
— Так вот ты какая, Анна Кормак. Точь-в-точь, как говорили.
Анна вскочила и подошла к двери, внимательно разглядывая женщину. Она напрягла память, но это не помогло. Лицо было ей знакомо, но она не помнила, кому оно принадлежит.
Незнакомка нежно улыбнулась:
— Я бы тоже тебя не узнала, девочка. На нас обеих время оставило свой отпечаток. Я — миссис Дарси. Я была подругой твоей покойной матери. Мои дочери и я как-то гостили в вашем доме. Сто лет прошло. Припоминаешь?
У Анны перехватило дыхание. Она вспомнила, как в тот день изо всех сил старалась быть снисходительной к Рэчел Дарси и ее сестрам — они, кажется, были кузинами. А Фалли сидела в углу и подбадривала ее. Она усмехнулась про себя. Насколько же снисходительной она выглядит сейчас?
— Да, конечно, я вас помню, миссис Дарси. Здесь очень плохой свет. Что вы делаете здесь, на Ямайке?
Миссис Дарси ответила ей-так же безмятежно, как если бы они опять сидели за столом в доме Кормаков.
— О, когда умер мистер Дарси, мы продали дом на Бродстрит, а Рэчел переехала в Кингстон. Ты слышала? Замечательный человек, с положением, у него плантация на севере Фритауна, Конрад Гроувз. Ты должно быть, слышала о ее удачном браке?
Анна улыбнулась:
— Да, мадам, конечно. Я что-то слышала об этом, — хотя, конечно же, Анна даже ни разу не вспомнила про Рэчел за эти пять лет. “Ее сердце, видимо, исстрадалось, если она так постарела”, — думала Анна, разглядывая пожилую даму.
— Да, конечно, — продолжала миссис Дарси, — Рэчел всегда хотела, чтобы я переехала к ней, и после того, как ее сестра тоже вышла замуж, я не смогла больше отказываться. Но мне нравится жить в провинции.
Анна улыбнулась, ожидая неизбежного вопроса и он прозвучал
— А как ты, бедняжка? Это правда что о тебе говорят?
Анне ужасно захотелось, чтобы она ушла.
— Да, мадам, это правда.
Вдова Дарси раскудахталась, как будто Анна толь-ко-что сообщила, что порвалось ее лучшее платье. Она протянула ей небольшой сверток через решетку.
— Посмотри, девочка, что я тебе принесла она бессмысленно улыбнулась, — для тебя и твоего малыша. Это самое малое, что я могу сделать для твоей матери, упокой, Господи, ее душу.
Анна ошарашенно посмотрела на сверток в своих руках. Эта женщина ехала к ней из Кингстона чтобы передать ей клубок шерсти и спицы. Как она пронесла их мимо охранников, Анна не могла понять. Может вдова Дарси и не была так глупа как казалась. Тем не менее, когда она протягивала Анне узелок, ее лицо оставалось простодушным, как у ребенка, она ничем не выказала, что только что передала потенциальное орудие для побега.
— Спасибо, — усмехнулась Анна Это поможет мне скоротать время
— Конечно, девочка. А я каждую ночь буду молиться за спасение твоей души, — она собралась уходить. Может, ты хочешь что-нибудь передать Рэчел?
Анна чуть было громко не рассмеялась.
— Да, конечно. Передайте что я очень рада за нее и желаю ей всего самого наилучшего.
Вдова просияла. Ее поездка не была напрасной.
— Ты — как твоя мать. Сама доброта. Я передам Рэчел твои пожелания, дитя мое, — и нетвердой походкой она пошла по коридору.
На следующий день, когда пришел Майкл его пускали к ней раз в неделю — она показала ему подарок вдовы.
— Анна, ты не должна думать об этом сейчас, — предостерег он.
— О, Майкл, — простонала Анна, — я не могу думать ни о чем другом, кроме побега. Будь у меня пистолет, я бы, не моргнув глазом, перестреляла всех стражников, да еще полгорода.
— Я знаю, — спокойно произнес Майкл, — и я не виню тебя. Но у нас в запасе шесть месяцев, чтобы выпросить для тебя помилование. Многое может случиться за это время, Анна. А помилование означает свободу — и не только для тебя, но и для нашего ребенка тоже. Если можешь, доверься мне. Разреши мне ходатайствовать о твоем освобождении, пока это не станет совсем уже бесполезной затеей.
Ее сердце сжалось. Он не мог знать, какое это для нее мучение, находиться здесь, в тюрьме, для нее, которая уже много лет ничего другого не знала, кроме свободы.
По ночам ей снилось море и ветер, а просыпаясь, она видела, что находится в зловонной, прокисшей дыре. Ее единственной собеседницей была Мэри, которая кашляла почти всю ночь, а потом сидела тихо, как монахиня, — уставясь в крошечное окошечко. Она не могла заставить Майкла почувствовать ту безнадежность, которую чувствовала сама, ее страх, что ребенок умрет, приблизив тем самым и ее смерть, или, что он будет жить, а ее ждет мучительная смерть, и она никогда не узнает, что с ним будет дальше. Но сейчас она надеялась только на себя и Майкла. Женщина решила довериться ему до конца. А дальше, будь что будет — или она будет спасена или умрет.
— Да, Майкл. Я буду ждать столько, сколько нужно.
Он нежно ее поцеловал, насколько позволила это сделать решетка, и ушел до следующей недели.
Утром Анна не на шутку испугалась, почувствовав, что Мэри серьезно больна. Она не поднялась со своей скамейке, а когда Анна, став перед ней на колени, потрогала ее лоб, то обнаружила, что она вся горит.
— Охрана! — закричала женщина и заколотила в тяжелую дверь. — Воды! И доктора, немедленно!
Прошел целый час, прежде чем она дождалась ответа. Стражник принес свежей воды и сообщил, что доктор не сможет придти до вечера. Анна бродила по камере, ругая себя за то, что так поздно распознала что Мэри больна Она часто за последнюю неделю слышала от подруги жалобы на головную боль, по ночам ту знобило, а накануне она отказалась от пищи. Но Анна, привыкшая к ее молчанию не обратила на это внимания и ничего не спросила. Сейчас Мэри была смертельно бледна, на лбу выступил пот она корчилась от боли.
Весь день Анна хлопотала над больной — смачивала лоб водой, массировала руки, негодуя на собственное бессилие. Она постоянно требовала воды часто ставила Мэри компрессы, надеясь таким способом сбить лихорадку. Анна ругала себя за то, что плохо слушала Фалли, когда та рассказывала о лихорадке и не знала что еще можно сделать. Один раз Мэри приоткрыла глаза и слабо улыбнулась Анне
— Не пугайся, Анна, просто мой ребенок просится на свет.
— Ты думаешь, это роды, Мэри? — Анна широко раскрыла глаза, так как знала, что еще слишком рано.
— Да, на рассвете началось.
— Но, Мэри, ведь еще — она замолчала, понимая что не стоит ее тревожить Живот Мэри еле-еле шевелился, и ничто не указывало на то, что роды начались. Воды не отошли, схваток не было.
— Я помогу тебе, девочка, — как могла уверенно сказала Анна. — Доктор скоро придет, а пока я о тебе позабочусь.
Мэри умиротворенно закрыла глаза.
Анна в панике обдумывала происходящее. Когда у нее начались роды, она могла двигаться, и не помнила, чтобы ее так лихорадило. Женщина старалась припомнить детали, но все мысли в голове перепутались.
Через несколько часов Мэри снова пришла в себя, на этот раз она бредила. Она назвала Анну “Том” и потребовала еще пороха для какого-то призрачного сражения. Еще мгновение она сражалась, ее руки комкали промокшую одежду Анны, потом губы сложились в какую-то смущенную улыбку и она стихла.
Анна склонилась над ней, неожиданное спокойствие Мэри привело женщину в ужас. Она коснулась ее щеки, все еще горячей от лихорадки, и увидела одинокую слезу, выкатившуюся из-под сомкнутых ресниц.
Анна отскочила назад и, сжав кулаки, стала бить в стену камеры, вне себя от ярости и отчаяния, пока, обессиленная, не сползла на холодный пол, тихо рыдая.
Ей позволили сопровождать тело Мэри под охраной шести вооруженных солдат. Утром четвертого декабря Мэри Рид похоронили в неосвященной земле у церкви Святой Катарины. Не было ни звона колоколов, ни службы, и никто, кроме Анны, не оплакивал ее. Один священник предложил свои услуги, но предупредил, что не сможет прочитать христианскую молитву над могилой Мэри, и Анна с нескрываемым презрением прогнала его. Она стояла у края могилы одна, не считая шестерых охранников и единственной черной-вороны, которая парила так низко, что Анна могла разглядеть ее желтый клюв. Шелест листьев напоминал ей звук прибоя. Она прошептала несколько слов прощания. Долгие месяцы смерть ходила за ними по пятам, теперь она столкнулась с Мэри лицом к лицу и забрала ее. “Что ждет меня, — думала Анна, — теперь я одна должна встретить свою смерть”. На обратном пути она почувствовала, как впервые повернулся в ее животе ребенок, как будто хотел посмотреть через ее плечо на зияющую могилу.

***

На следующий день пришел Майкл. Он уже давно перестал притворяться, что навещает только Мэри, и, в конце концов, губернатор узнал, что он также подает прошения, касающиеся жизни Анны. Майкл всеми силами старался успокоить Анну.
— Она была моей единственной настоящей подругой, — говорила Анна печально и взволнованно. — А я ей уделяла так мало внимания за последние две недели. Я была полностью поглощена собственной болью, собственными планами, я даже не пыталась смягчить ее отчаяние.
Майкл, не пытался внушить ей, что смерть Мэри — это даже к лучшему, потому что оба знали, это — ложь.
— Теперь для нее все кончено, Анна. В действительности, для нее было все кончено с того момента, как вас захватили. Ты же сама рассказывала.
— Да, это верно. Она была сама не своя. Уже с тех пор, как не стало Тома.
Мужчина протянул руку и нежно коснулся ее лица. Она почувствовала, что тянется к нему всем телом.
— Клянусь, я не позволю, чтобы ты умерла. Несмотря на свою тоску, Анна улыбнулась. Потом вздохнула и отвернулась от решетки.
— Как знать, Майкл. Мэри верила, я же никогда не разделяла эту веру. Возможно, она нашла лучшую каюту из всех, которые были в ее жизни.
— Большинство верит в это, девочка. Но то, что женщина называет концом света, бабочка называет жизнью.
— Я очень рада, что ты не упоминаешь имени Бога, Майкл. Сейчас я не хочу его слышать, по крайней мере, пока я в этой дыре.
Он улыбнулся:
— И это как раз то место, где ты о нем чаще всего слышишь. В этом кромешном аду, сотворенном руками человека. Ну а теперь отвлекись от мыслей о Мэри. С тобой все будет по-другому. Она в последний раз оказала тебе большую услугу.
Анна насмешливо взглянула на него.
— После ее смерти я убедил губернатора позволить тебе пользоваться некоторой свободой. Тебе будет разрешено каждый день совершать прогулки, тебя будут лучше кормить, чтобы поддержать твои силы и силы ребенка.
— Да, — Анна с отвращением скривила губы, — силы для виселицы. Он не захочет отступать.
— Возможно, — сказал Майкл, — но какова бы не была причина, мы обратим ее в преимущество для нас. Это всего лишь один шаг, Анна, но он приближает нас к двери.
Анна пренебрежительно пожала плечами.
— Неужели ты не понимаешь? — продолжал Майкл. — Должна быть какая-то другая причина, почему Лоэс не хочет терять тебя. Не из-за того, чтобы повесить, а из-за чего-то еще. Возможно, кто-то еще, кроме меня, просит за тебя.
Она тяжело навалилась на решетку, устав от всех мнимых надежд и разочарований. Майкл ушел, а Анна осталась стоять у двери, вглядываясь в этот крошечный квадратик света, не веря, что опять будет когда-нибудь свободна.
В течение двух недель Анна блуждала по камере, тысячу раз взглянув на скамейку, где было последнее пристанище Мэри. Женщина была рада своим ежедневным прогулкам, потому что теперь она могла размять ноги. Просто бегать, чего ей не следовало бы делать.
Приближалось Рождество. Анна все чаще чувствовала шевеление ребенка. Ночью, когда не шел сон, она клала руки на живот и разговаривала с невидимым младенцем. Поглаживая живот, она рассказывала ребенку все, что хотела, чтобы он знал это, в том случае, если ее не станет.
В эти часы она много думала о своем прошлом, так как будущее казалось призрачным. Часто она слышала голос матери, рассказывающей о пороке и добродетели. Анна всегда считала эти разговоры нудными, а тему незначительной. Она старалась подняться над тем, что называлось моралью, и просто жить. Слова “грех” никогда не было в ее словаре. Но теперь этот вопрос встал для нее снова.
Она никогда не могла, да и не сможет больше, как бы ни страдала, просить прощения у Бога. Потому что не могла обращаться, как она считала, к гробнице, призраку, пустоте. Но сердцем она чувствовала, лежа в темноте камеры со сложенными на животе руками, что грех — это не то, что принято называть этим словом. Грех — это не воровство, не ложь, не прелюбодеяние. Грех — это, конечно же, не ребенок внутри нее, хотя она и не была замужем. Грех — это когда один человек беспечно идет по жизни другого, осознавая при этом, что оставляет глубокие раны. Она знала, что была виновата. В этом грехе Анна раскаивалась-, но не перед Богом, а перед погибшими друзьями, покинутыми любовниками, перед родителями. В мыслях она их простила и теперь хотела, чтобы они услышали ее слова раскаяния.
За день до Рождества, занятая своими мыслями, Анна, услышала приближающиеся шаги. Прежде чем она успела опомниться, в камеру вошли трое стражников, связали ей руки и вывели за дверь.
Когда они вышли из тюрьмы, она взволнованно посмотрела вокруг:
— В чем дело? — спросила Анна, но ей никто не ответил. — Куда вы меня ведете? — настаивала она, но все молчали.
Они провели ее мимо прогулочной площадки, и у женщины по спине пробежал холодок. “Боже мой, — думала она, — они собираются повесить меня сейчас, прямо сейчас, без свидетелей, пока нет Майкла, и я беспомощна!” Она готова была кричать от страха. Но ее втолкнули в дом, где заседало правительство, повели вверх по ступенькам, и прежде чем она смогла успокоиться, женщина очутилась в комнате перед огромным письменным столом.
За столом сидел губернатор Николас Лоэс. В стороне стоял Майкл, который тотчас же подошел к ней.
— Анна, ничего не говори, — прошептал он. — Ничего, что выведет его из себя.
Она подавила в себе негодование и вопросы относительно своей небрежной транспортировки и стала терпеливо ждать.
— Мадам, сейчас канун Рождества, — сказал губернатор. Анна взглянула на Майкла. Он незаметно кивнул.
— Я знаю, милорд, — тихо, но с достоинством ответила она.
Он собрал со стола две кипы бумаг и протянул их, как будто предлагал ей. Но женщина не шевельнулась, так как руки ее были связаны.
— Что это такое, как вы думаете? — спросил губернатор.
— Не знаю, милорд, — она нервно облизала губы. Он откинулся назад, развалившись в кресле,
— Вот это милое маленькое послание от капитана Вудса Роджерса. Думаю, эта личность вам знакома? — Лоэс опустил глаза на листок бумаги, лежавший перед ним. — Он пишет: “Я думаю, мадам Бонни может быть разрешено помилование. Несмотря на ее прошлое, она заслуживает уважения. Однажды она помогла разбить испанцев и обратить их в бегство с Нью-Провиденс, рискуя при этом своей жизнью и свободой. Я сам, будучи губернатором и главным судьей на Багамах, неверно осудил ее по более незначительному обвинению, что, возможно, и привело ее к теперешнему внезаконному статусу. Я, конечно, не желаю вторгаться в Вашу юрисдикцию, но просил бы Вас рассмотреть вопрос о ее помиловании”.
Лоэс поднял глаза.
— Что вы об этом думаете, мадам?
Анна снова посмотрела на Майкла и сказала:
— Я премного благодарна капитану Роджерсу за участие в моей судьбе, сэр.
Лоэс криво усмехнулся:
— Ну, кто бы мог подумать, мадам, кто бы мог подумать, — он наклонился вперед. — Но у меня есть еще одно письмо. Не желаете ли ознакомиться с его содержанием?
Анна промолчала, так как ее терпение лопалось.
— Нет, думаю, нет, — продолжал он. — Это послание от некого Вильяма Кормака, — он посмотрел на Анну, непроизвольно зевнув, сгреб бумагу и прочитал: “Прошу Вас, сэр, простить прошлое моей дочери. Она всегда была упряма и своенравна, но ей многое прощалось. У нее светлая голова и любящее сердце, начав новую жизнь, она может стать замечательной женщиной, если Вы ей дадите такой шанс. Я позволю себе напомнить Вам мудрые слова Свифта: “В мужчинах и в их душах иногда встречаются золотые жилы, о которых они сами даже не подозревают”.
То же самое можно сказать и о женщинах и, конечно, о моей дочери Анне.”
Женщина стояла как вкопанная с бледным лицом, и молчаливые слезы катились по ее щекам. Она не могла говорить.
— За Вас просят уважаемые люди, мадам, — продолжал губернатор. Сейчас время милосердия и доброй воли, — он наклонился вперед. — Если я освобожу Вас, Вы обещаете покинуть острова и никогда не возвращаться сюда?
Анна прочистила горло, мысли смешались в ее голове:
— Да, милорд.
— И никогда не возьмете в руки оружие?
— Да, милорд.
Он откинулся, раскачиваясь в кресле, слегка постукивая пальцами по столу и разглядывая ее с ног до головы. В этой тишине выступил вперед Майкл:
— Сэр, если вы даруете ей свободу, мы поженимся. Сейчас же вы зарегистрируете этот брак. Обещаю вам, что увезу отсюда миссис Бонни навсегда.
Губернатор погрозил ей пальцем:
— Мадам, я помилую вас. И дам имя вашему ребенку. И, упаси Бог, чтобы я еще когда-нибудь увидел ваше лицо.
В голове у нее все кружилось вихрем, когда, стоя все перед тем же столом, рука об руку с Майклом, она во второй раз в своей жизни повторяла брачные обещания. Сердце переполняла радость, и она тихо плакала, не заботясь о том, кто сейчас видит ее слезы. На следующий вечер Анна и Майкл стояли в доке в Порт-Ройале, наблюдая за шхуной, готовой к отплытию. Через час они отправлялись в Норфолк.
Предыдущую ночь она будет помнить всю жизнь. В объятиях Майкла она, наконец, почувствовала себя дома. Он спас ей жизнь и, возможно, ее душу, и неизвестно, чего ему все это стоило. Он не просто спас ее от неминуемой смерти в петле. Она знала, что он сделал бы все возможное, чтобы они были вместе. И если бы он ничего не добился, то умер бы вместе с нею. Ее глаза наполнились слезами, и она уткнулась лицом в его плечо. Майкл крепко обнял Анну, разглаживая ее волосы, все еще влажные после ночи любви. Даже на это простое прикосновение все ее тело отвечало ему, как звенящая струна. Она привлекла его к себе, давая понять, что снова хочет его, обвила руками и ногами, тело ее страстно изгибалось при каждом движении Майкла. Доведенная до экстаза, она совершенно потеряла контроль над собой. Жаркая истома, поднимающаяся от ее живота, разливалась по всему телу. Женщина сомкнула глаза. Она никогда ранее не испытывала ничего подобного.
Насытившись любовью, Анна снова спросила:
— Как ты думаешь, почему он все-таки освободил меня?
Майкл тихо засмеялся, касаясь ее кончиками пальцев:
— Можешь быть уверена, не из-за угрызений совести, — он провел рукой по ее волосам. — Ходят разные слухи, но я склонен верить одному. Ты когда-нибудь слышала о капитане Робертсе?
Анна нахмурила лоб, припоминая, но покачала головой, поудобнее устраиваясь рядом с ним.
— Тем лучше для меня, — усмехнулся Майкл. — Но этот капитан Роберте слышал о тебе, моя дорогая. Если верить слухам, он послал письмо нашему другу Лоэсу, в котором предупредил его, что если он не отпустит Анну Бонни, то почувствует шквал его пиратских орудий от Порт-Ройала до Кингстона.
— Бог мой, — задохнулась Анна. — Бартоломью Робертс? Я с ним даже никогда не встречалась, но слышала, что у него четыре корабля или даже больше. Она лукаво взглянула на мужа, изгибая шею, что заставило его тут же стиснуть ее в своих объятиях. Она хихикнула.
— Клянусь, я никогда его не видела. К тому же, я слышала, что он не терпит женщин на борту корабля.
Майкл подчеркнуто облегченно вздохнул, гладя ее живот. Анна издала тихий стон от удовольствия.
Вечером, стоя на берегу, он снял с нее туфли, игриво схватил за руку и потащил в воду. В лунном свете они брели по воде, взявшись за руки, и пенные барашки разбивались об их обнаженные ноги.
— Ты научишь нашего ребенка плавать, девочка? — улыбнулся он. — Или оградишь его от моря, чтобы он даже не слышал запаха морской воды?
Она задумчиво улыбнулась.
— Оградить ребенка от воды, значит оградить его от жизни. Он будет любить море так же, как и я. Но оно не станет для него смыслом жизни.
Майкл склонил к ней голову, крепче обнял ее и поцеловал. Теплая вода ласкала их ноги.
— Ты — удивительная женщина, — страстно проговорил он, почти касаясь ее губ, — и ты любишь меня. Скажи, что любишь.
Она немного отодвинулась, улыбка играла на ее губах, и сказала:
— Мой лозунг — “А ну-ка, поймай!”
Мужчина усмехнулся, завораживая ее взглядом
— И ты пойдешь за мной повсюду?
— Только, если захочу, — промурлыкала она, нежно целуя его губы.
— Даже, если я буду высокомерным нахалом и занудой?
Она поморщилась, Майкл чувствовал ее теплое дыхание на своих губах.
— Я тебя немедленно брошу, — но всем телом прильнула к нему.
— Говори, говори, — прошептал он.
— Я люблю тебя, — ответила Анна и, приоткрыв рот, обещающе поцеловала его, ощутив в своем сердце свободу.

Эпилог.



В мае 1721 года юная новобрачная писала своей матери в Нью-Йорк. Они с мужем сели в поезд, следующий на запад от Вирджинии. Она писала, что они познакомились с другой молодой парой, вынужденной перебираться к новому месту жительства за Аппалачи. Их попутчики были радушно приняты первопроходцами. Мужчина — хирург, а его жена прижимала к груди прекрасного младенца.
Молодая женщина писала: «Мама, мы хорошо себя чувствуем в этой утомительной поездке на запад с нашими новыми друзьями. Она не прячет свои волосы от ветра и жары под шляпку, как мы. Ее длинные рыжие волосы свободно развеваются на ветру».






Следующая страница

Читать онлайн любовный роман - Звезда моря - Джекел Памелла

Разделы:
Звезда моря .Послесловие.

Ваши комментарии
к роману Звезда моря - Джекел Памелла



Читать!!! Тяжеловато,но безумно интересно!Молодость-сколько глупостей совершается в этот отрезок времени! Хорошо,что можно что то позже исправить! Анна Бонни-реальная историческая личность, а не вымышленная героиня.Очень советую!!!!!
Звезда моря - Джекел ПамеллаMarina
12.02.2013, 18.27





не люблю такой текст-неудобный без глав,поэтому читать не буду.
Звезда моря - Джекел Памеллаинна
6.05.2013, 20.17





Мне очень понравился роман.Советую почитать.
Звезда моря - Джекел ПамеллаGala
11.01.2014, 11.43





Кто любит про пиратов - вам сюда. Минус - нет глав. На мой взгляд слишком растянуто, а так, читать можно.
Звезда моря - Джекел ПамеллаЮля
1.03.2015, 21.19








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100