Читать онлайн Сильнее только страсть, автора - Джеймс Роби, Раздел - Глава 10 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Сильнее только страсть - Джеймс Роби бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.78 (Голосов: 9)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Сильнее только страсть - Джеймс Роби - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Сильнее только страсть - Джеймс Роби - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Джеймс Роби

Сильнее только страсть

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 10

Агнес проснулась, как нередко с ней бывало, с песней на губах, а сегодня еще и с уверенностью, что в их доме, в их семье все наладилось. Брат Урлдеф заявил, что уже подумывает о возвращении в аббатство Мелроуз, а Джейми Джилли снова принялся строить планы скорой свадьбы. День казался еще более весенним, чем предыдущий, и вообще все обстояло лучше некуда.
Однако к середине дня стало ясно, что далеко не все так уж хорошо, а ближе к вечеру – что дела обстоят хуже, чем когда бы то ни было. Исчезла даже внешняя сторона кажущегося благополучия.
Утром Карлейль встал раньше обычного и во исполнение собственного решения удалил из дома все вещи, так или иначе связывающие Джиллиану с военной жизнью: ее оружие и одежду – включая отцовский меч, кольчугу. Кроме того, отдал приказание груму забрать из конюшни коня Галаада, подаренного Джиллиане, и отвести его в долину Обервен к одному из тамошних арендаторов.
Выполнив все намеченное, он подкрепился и затем спустился на поле, чтобы позаниматься с мужчинами военными упражнениями.
Тем временем проснувшаяся Джиллиана обнаружила исчезновение оружия и доспехов и пришла в такую ярость, что вынуждена была опуститься на пол, чтобы справиться с дыханием, а заодно попытаться обдумать случившееся и как ей себя вести дальше. Джиллиану колотила дрожь, впрочем, не очень мешавшая принять рискованное решение.
Что ж, если он хочет войны, он ее получит!.. Таким был главный и единственный ответ Джиллианы.
Встав с пола уже другим человеком, с холодным и спокойным рассудком, она неторопливо натянула мужскую одежду – рубаху, штаны, которые, слава Богу, не унесли, так же как и кожаную куртку под доспехи и рейтузы, – и спустилась в холл, где съела всего-навсего один кусок хлеба с сыром.
Агнес, увидев Джиллиану и сразу почуяв неладное, обеспокоено спросила:
– Что случилось, дорогая?
Джиллиана проглотила оставшийся кусок сыра, запила водой и мрачно ответила:
– Ваш брат снова оскорбляет меня, Агнес, и такого оскорбления я не могу стерпеть.
– Уверена, вы его не так поняли, Джилли. Я знаю только одно: он очень любит вас и беспокоится о вашем благополучии, – уверила ее Агнес.
– Ничего подобного! Его больше волнует собственное благополучие, – резко ответила Джиллиана, уже к середине фразы понимая, что не совсем права, но решив довести мысль До конца. – А я не хочу позволить ему так ко мне относиться.
Она не могла, не хотела поведать здесь никому то главное, что движет ею и во многом определяет ее поведение, – о своем отце, о том, что с ним произошло: ведь если она скажет, то это может помешать найти предателя, потому что он, несомненно, где-то здесь, поблизости... Возможно, в соседнем замке...
Она была уверена, что только один Уолдеф знает, что она дочь казненного англичанами и преданного своими соплеменниками Уильяма Уоллеса, и не подозревала, что Карлейлю все известно. Знай она о его осведомленности, пожалуй, еще сильнее озлобилась бы против него, ибо ожидала от него помощи и понимания. А он занят только тем, чтобы подчинить ее себе с помощью своих уловок и приемов, которые иные люди называют любовью, но за которыми чаще всего никакой любви нет... И поскольку он упорно не оставляет мысли превратить ее из орудия справедливой мести в бессловесное домашнее орудие для так называемой любви и никак не желает считаться с тем, что любит и предпочитает она, ей не остается ничего другого, как совершить нечто необычное, из ряда вон выходящее... Да, да, такое, чтобы он уразумел наконец раз и навсегда, что ее нельзя подчинить, нельзя заставить делать что-то без ее желания...
Немного успокоившись, она отправилась в конюшню, однако не обнаружила там своего Галаада, и снова ей потребовалось какое-то время, чтобы прийти в себя и немного остыть. За ее настроением с некоторым беспокойством наблюдал один из конюхов, обратив внимание, как она сидит на охапке сена с несчастным лицом, сжимая и разжимая кулаки. А кончилось тем, что она поднялась и повелительным тоном произнесла:
– Оседлайте для меня Саладина!
Бедняга пробовал протестовать, но она вконец напугала его угрозой, что тогда поедет на неоседланном скакуне, и конюх скрепя сердце выполнил ее повеление, моля Бога, чтобы здесь чудом вдруг появился хозяин. Тот не появлялся.
Джиллиана понимала, что нельзя сесть в седло чужого коня, да еще боевого, без того, чтобы сначала не поговорить с ним, не почесать нос, не погладить могучую холку, чтобы хоть немного приучить к себе, к своим прикосновениям, к запаху. Правда, не далее как вчера она сидела на нем позади Карлейля.
Когда ей показалось, что Саладин примирился с ее присутствием, она схватила повод и, сев в седло, приказала конюху укоротить для нее стремена. Она очень боялась того, чего так желал слуга, – появления Карлейля, а потому, едва дождавшись, когда тот управится со стременами, прямо со двора пустила коня вскачь.
Куда ехать, она не знала и доверилась скакуну, который избрал дорогу вниз со скалы, где нельзя было разогнаться без риска сломать ногу себе или шею всаднику, что умный конь хорошо понимал и потому вел себя осторожно. Зато потом, в долине, она пустила его в карьер, а сама пригнулась к холке – так, что ее собственные волосы смешались с развевающейся гривой Саладина.
Теперь в ней бушевало злорадство, и в отместку за то, что Карлейль лишил ее коня и оружия, она нарочно поскакала мимо поля, где обычно занимались военным делом, в расчете, что супруг увидит ее и лишний раз поймет, что с ней ему не справиться.
Конечно Карлейль находился там и, конечно, сразу увидел ее и зашелся от ярости. Никто еще не оседлывал Саладина, кроме него самого, не столько потому, что конь не потерпел бы такого, но в большей степени страшась гнева хозяина.
Пока она еще не исчезла из виду, Карлейль, отбросив меч, вложил пальцы в рот и оглушительно свистнул.
За шумом ветра Джиллиана не расслышала сигнала, но чуткое ухо скакуна уловило его, и он мгновенно, что не сразу осознала всадница, изменил направление и тем же аллюром поскакал в сторону своего хозяина. Все попытки Джиллианы направить его по прежнему пути терпели неудачу. Когда она поняла, что неуклонно приближается к месту, где стоит грозный муж, то не долго думая решилась на весьма опасный, если не целиком безрассудный, поступок – соскочить с мчащегося во весь опор могучего коня. Отпустив повод, она перекинула одну ногу через седло, оттолкнулась от его крупа, соскочила на землю, перевернувшись через голову, но тем не менее удачно приземлилась и осталась так сидеть, оглушенная, однако целая и невредимая.
Карлейль и его люди уже бежали к ней со всей скоростью, на какую были способны. При всем волнении за ее жизнь он не мог подавить злости и возмущения как тем, что она осмелилась сесть на его коня, так еще более тем, что с таким риском для жизни – конечно, назло ему – соскочила на полном скаку с седла. Успевал он на бегу ругать и себя за то, что никак не привыкнет к ее сумасшедшим выходкам, продолжающим вызывать у него, помимо сильнейшего беспокойства и раздражения, также и удивление, граничащее с уважением.
Сидя на траве, Джиллиана трясла головой, пытаясь избавиться от головокружения, и собралась уже самостоятельно подняться, когда могучий рывок оторвал ее от земли, чтобы тут же поставить на нее обеими ногами.
– Что, во имя Господа, – услышала она гневный голос мужа, – продолжаешь ты вытворять? Не успокоишься, пока не свернешь себе шею?
Джиллиана собралась с мыслями, чтобы ответить как можно достойнее, но не нашла ничего более разумного, чем пробурчать с детской обидчивостью:
– Отдайте моего коня, и тогда я не буду садиться на вашего!
На какое-то мгновение ей показалось, что он сейчас раздавит ей плечи, которые продолжал сжимать, но, овладев собой, Карлейль повернулся и отошел от нее.
Схватив поводья коня, который замер и продолжал стоять на том месте, где его покинул всадник, Карлейль веко-чил в седло, не прибегая к помощи стремян, подтянутых на целый фут выше, чем нужно для него. Потом наклонился и, легко подняв Джиллиану, положил ее через седло, лицом вниз.
Она пыталась вырваться, однако у нее ничего не получалось: он продолжал держать ее в таком же положении, словно нашкодившего ребенка, прижимая одной рукой к седлу и испытывая острое желание устроить ей настоящую порку, но понимая, что тогда победа, пусть и временная, может оказаться на ее стороне. Нет, он уже давно не мальчишка и не станет играть с ней, поддаваясь на ее полудетские провокации, которые могут привести к еще большим осложнениям.
Поняв наконец, что сопротивление бесполезно, она успокоилась. Даже вспомнила, как отец говорил ей что-то вроде того, что «если речь не идет о жизни или смерти, то не нужно затрачивать излишние силы на борьбу, особенно когда не видишь ясного пути к победе». Сейчас она оказалась именно в такой ситуации и, хотя поза для передвижения не самая удобная, решила терпеть и больше не сопротивляться. До поры, до времени.
К ее удивлению, Карлейль направил Саладина не по дороге к скале, на которой высился замок, а в селение и подъехал прямо к церкви, где бесцеремонно скинул ее с коня – так, что она упала на траву. Но прежде чем она успела вскочить, возмущенная таким обращением, и попытаться убежать куда-нибудь, он схватил ее за руку и потащил в церковь.
Там вот-вот должна была начаться месса, на которую пришел из замка брат Уолдеф, уже удобно расположившийся с требником в руках на одной из скамеек со спинкой и приготовившийся возблагодарить Господа за мир, воцарившийся в семье у Карлейля. И вдруг церковная дверь с треском распахнулась, и в нее ворвался сам Джон Карлейль, протащивший свою супругу через неф прямо к алтарю, где бросил ее к ногам перепуганного отца Ансельма с криком: – Я привел к вам своевольную заблудшую овцу, отец! Непокорную жену, пытавшуюся покончить счеты с жизнью!
– Неправда! – закричала Джиллиана, вырываясь из его хватки. – Я подчиняюсь всем наказам, если они разумны.
– Прекратите! – в свою очередь возвысил голос отец Ансельм. – Вы оба находитесь в церкви, не забывайте, дети мои!
Брат Уолдеф поднялся со скамьи, упрятав в рукав требник, а заодно и появившиеся надежды на мир в семье Карлейля, и поспешил к алтарю, судорожно размышляя: что на сей раз послужило причиной такого громкого скандала.
Карлейль уже приподнял Джиллиану с пола, втолкнул в придел церкви, захлопнул дверь и, прислонившись к ней спиной, тяжело переводя дух, проговорил:
– Войдите туда и исповедуйте ее, отец Ансельм, и, если она не сознается в неповиновении, то солжет перед Господом, а если... – Он помолчал и, решив быть до конца честным, добавил: – А если сознается в желании покончить с собой, тоже скажет неправду, ибо смерти своей не хотела. В остальном же виновна, потому что непослушна. Накажите ее, отец.
Слова Карлейля звучали под аккомпанемент стука в дверь с внутренней стороны – Джиллиана требовала, чтобы ее выпустили на волю.
Отец Ансельм бросил умоляющий взгляд на Уолдефа, взывая о поддержке: было видно, что войти туда один он не решается. Все же, когда Джиллиана перестала колотить в дверь, он осмелился, подталкиваемый Карлейлем, проникнуть в исповедальню, а тот вновь захлопнул за ним дверь и прислонился к ней. Однако вскоре нашел более удобный способ держать ее на запоре: снял с ремня ножны и использовал их как засов.
Вздохнув с явным облегчением, он опустился на одну Из скамей и, немного помолчав, обратился к брату Уолдефу, не сводившему с него участливого и встревоженного взора.
– Эх, брат, – сказал он ему, – если бы она по-настоящему меня злила, по-настоящему боролась со мной... В открытом бою... Я бы нашел силы сломить ее, прорваться через стену... – Он вздохнул. – А может, и нет... Кто знает?.. Может, к ней вообще нельзя подобрать ключи.
Уолдеф присел рядом с ним.
– Что побудило вас сказать, что она хотела покончить с жизнью? – с ужасом спросил он.
– На полном скаку она соскочила с моего коня, с Саладина, – ответил Карлейль. – Но почти сразу я понял, что тем самым она бросала вызов мне, а не руководствовалась желанием убить себя.
– Но вчера к вечеру нам всем казалось... – сказал монах. – Когда вы возвратились из рощи...
Он чувствовал, как прямо на глазах тают его надежды вернуться в аббатство Мелроуз.
– Эх, брат, – повторил Карлейль уныло, – и мне казалось... что, если попытаться оградить ее от мыслей о поединках, об оружии, о чертовом мече, с которым она не хочет расставаться... Пусть даже насильно... Если занять ее душу и тело любовью... делами по хозяйству... другими добрыми делами... Я думал... рассчитывал... Да, она разозлится, обидится... Но потом, думал, смирится, забудет свое странное, неподходящее для женщины увлечение... Однако понял, что у нее скорее такой род болезни... И теперь, боюсь, она будет... она готова сражаться насмерть, но только не сдаться, черт возьми!
Видимо, брат Уолдеф не знал толком, что ответить, потому что сказал лишь одно:
– Господи, Джон, почему вы в свое время не дали ей хорошую взбучку?
– Потому что взбучка ни к чему бы не привела, – с раздражением ответил тот. – Я уже говорил вам, брат. Боль для нее ничто, она умеет переносить ее, терпеть, особенно если уверена, что права. И значит, не является способом одержать над ней победу.
Уолдеф достаточно давно знал Джиллиану, чтобы не согласиться с его доводами.
– Хорошо, – произнес он задумчиво. – Если так, то нельзя ли придумать какой-нибудь необычный ход... Ну, как с очень капризными детьми. Хотя, увы, я мало знаю детей.
– Я тоже, – запальчиво сказал Карлейль. Монах продолжал размышлять.
– Не пробовали вы, – спросил он потом, – дать согласие на состязание с ней в битве на мечах?
– Наоборот, отказал! Зачем?
– Затем, чтобы победить. Она не знает настоящего поражения с детства. Пускай почувствует его горечь. Ощутит свою слабость.
– Ей не дано такого чувства, брат. Она предпочтет смерть, а я не хочу, чтобы она умерла. Ни от ран, ни от горя.
Уолдеф понял и согласился, однако не успел подумать об ответе – так его поразил сдавленный, горестный тон Карлейля, которым тот произнес:
– Я не должен был жениться на ней, вот что... Если бы я только знал, что Уоллес превратил ее душу в кусок железа!
– Не говорите так, милорд! – воскликнул Уолдеф. – И не оставляйте своих усилий в битве за ее душу, умоляю вас. Ибо уверен – и сестра Мария тоже верит в вас: вы единственная надежда для бедной девушки... Вы сказали: нет пути к ее душе... Он есть – пока есть любовь. Он должен быть. Я верю...
Наступило недолгое молчание, после которого Карлейль негромко сказал:
– Молитесь, брат, так упорно, как только можете. Ибо, если такой путь взаправду есть, то, боюсь, без помощи Бога я обойтись не смогу. Потому что...
Он не успел договорить – из-за двери послышался голос отца Ансельма, который окликал их.
Карлейль тотчас поднялся со скамьи и вынул ножны, запиравшие дверь во внутреннее помещение церкви. Однако не стал дожидаться появления священника и Джиллианы, а сказал Уолдефу:
– Сделайте милость, задержитесь, брат, и сопроводите Джиллиану до замка, когда отец Ансельм отпустит ее.
Карлейль вышел из церкви, подозвал свистом коня, который пасся невдалеке, и ускакал.
В сумеречном свете исповедальни Джиллиана молча приглаживала растрепанные волосы и упорно думала о том, что произошло.
Когда Карлейль втолкнул ее сюда и закрыл дверь, ее охватил безудержный гнев, побудивший стучать кулаками и требовать, чтобы ее немедленно выпустили. Спустя несколько минут она уже сожалела, что позволила себе так сорваться. Она ведь вовсе не хочет ссор, а только одного: чтобы он принимал ее такой, какая она есть. Он же вознамерился превратить ее в обычный сосуд для страсти, а еще в заведомо неумелую хозяйку поместья. Но она не потерпит этого! Ни за что...
Джиллиана почти успокоилась, когда в помещение протиснулся встревоженный отец Ансельм, ведь с ним здесь должно ощущаться присутствие самого Господа.
Священник обратился к ней дрожащим, неуверенным голосом, какого она от него никогда раньше не слышала.
– Я готов внимать твоему рассказу, дитя мое.
Она глубоко вздохнула и, дав себе слово говорить только правду, какой бы та ни была, начала:
– Я, наверное, полное разочарование для моего мужа, отец. Я обманула все его надежды, все ожидания. Не сумела стать послушной его желаниям, как то следует хорошей жене...
Она не стала честно и прямо перечислять его желания, но ведь Бог знает, от него ничто не укроется, а отец Ансельм, если очень захочет, может узнать от Бога.
Священник прочитал ей целую проповедь о долге жены, о том, что она обязана во всем подчиняться мужу, – все тем же сдавленным, испуганным голосом, словно каждую минуту ожидал, что она начнет бросаться на него так же, как стучала в дверь. Он вспоминал слова святых апостолов о женщинах у подножия креста, и наконец задал вопрос, которого она не хотела бы слышать и тем более отвечать на него:
– Искренне ли ты раскаиваешься, дитя, в своем непослушании и будешь ли воздерживаться от него в будущем?
Если она ответит «нет», он вряд ли наложит на нее епитимью, но, конечно, не дарует прощения, даже расскажет обо всем Карлейлю, который разозлится еще больше. Если такое возможно. И получится, своим честным ответом она лишь вызовет излишний гнев – вот и вся цена правдивости. Но ей не хотелось его лишний раз гневить. Кроме того, она серьезно относилась к церковному прощению и отпущению грехов и потому ответила «да». Добавив себе под нос:
– Я попробую.
Точно такое же обещание она недавно уже давала Карлейлю, когда тот еще не требовал от нее сделки со своей душой, а только с плотью. На мгновение она задумалась: а что мог бы обещать ей Бог, согласись она на требование насчет души?
– Скажи, что сожалеешь перед Господом о содеянном, – услышала она священника и бессознательно повторила его слова.
Поскольку она призналась в грехе, то наказание было все-таки наложено – молитвы, молитвы и еще раз молитвы, и отец Ансельм ушел с чувством облегчения, предупредив ее, чтобы не осмелилась грешить вновь.
Она осталась в полутьме, отрезанная от остального мира, одна со своими невеселыми мыслями...
Ей совершенно некуда деваться, думала она, кроме как вернуться в замок Карлейля, а если захочет куда-то уехать, то либо он поедет вслед за ней, либо вообще запрет в какую-нибудь темницу. Если же на его месте будет другой, кого она изберет, то он наверняка сделает ее жизнь во много раз тяжелее, чем сейчас...
Ощущение безысходности заставило ее схватиться за волосы, где она нащупала множество застрявших после падения на землю пожухлых листьев, сучков, стеблей травы, от которых она начала яростно избавляться, не забывая твердить назначенные отцом Ансельмом молитвы и беспрерывно отвлекаясь все на те же мысли о будущем.
Итак, ей суждено оставаться в Гленкирке, и, коли супруг пожелает вновь обладать ею, она будет вынуждена подчиниться, тем более что это совпадает и с ее желаниями. А коли он не пожелает... что ж, придется терпеть.
Но главное – она не должна ни на мгновение забывать о своей святой цели: отмщении за отца. Для чего необходимо узнать: кто... Кто виновник его страшной гибели? И, узнав, отомстить. Смерть за смерть... Но как узнать и от кого?.. А потом хоть трава не расти: ей безразлично, что будет с ней после...
Однако где-то внутри ее голос явственно говорил: нет, не безразлично. Ох, как не безразлично! Впрочем, она усердно старалась не слушать его...
Кажется, волосы она очистила от листьев и травы и начала теперь заплетать в косички, продолжая перебивать молитвы посторонними мыслями, а посторонние мысли молитвами. Прошло немало времени, прежде чем она поднялась со скамьи и прошла в помещение церкви.
Отца Ансельма там не было, но брат Уолдеф по-прежнему находился неподалеку от алтаря. Он молча протянул ей четки и кивнул в сторону алтаря. Она повиновалась: взяла их и, подойдя к возвышению, опустилась на колени и принялась за новые молитвы по четкам, пытаясь сосредоточиться и не думать ни о чем постороннем. Вскоре она опять стала повторять священные слова механически, в то время как мысли витали совершенно в ином пространстве: она думала о печальных одиноких днях и ночах, ожидающих ее впереди, о том, какими счастливыми вспоминались годы, когда был жив отец и они жили вместе.
Наказание молитвами затянулось далеко за полдень. В конце концов брат Уолдеф встал, за ним поднялась с колен Джиллиана.
– Пойдем, – сказал он, протягивая ей руку.
В молчании вышли они из церкви и направились по крутому подъему к замку.
– Отчего у вас все так ужасно складывается, дорогое дитя? – спросил он после долгого молчания. – Ведь Джон Карлейль хороший человек, и он любит тебя.
– Нет, – отвечала она тихим, чуть дрожащим голосом. – Он любит ту, которую вообразил себе, когда только надумал взять меня в жены. Ее он продолжает любить.
– Но разве ты не можешь стать ею, Джиллиана? Хотя бы приблизиться к ней?
– Нет, брат Уолдеф. Но в любом случае постараюсь сделать что смогу. – Ее голос зазвучал еще тише, монах с трудом улавливал слова. – Я молю Господа, чтобы дни мои длились как можно меньше, потому что не выдержу, если они будут тянуться так, как сейчас...
– Как ты можешь такое говорить, дитя? – воскликнул он. Что ты надумала? Я не могу допустить, чтобы ты ушла из жизни! Твой отец не одобрил бы твоих мыслей!
– Все умирают, – сказала она бесстрастным тоном.
– Ты так молода. У тебя вся жизнь впереди. Теперь его голос дрожал от страха за нее.
– Лишь одно, – проговорила она, – одно держит меня на этом свете.
Сейчас она опять вспомнила слова отца.
«Помни, – говорил он, – твой противник так же мало жаждет собственной смерти, как и ты своей. Отсюда правило: если ты боишься умереть меньше, чем он, у тебя больше вероятия выжить, понимаешь? Смерть не такое страшное событие: мы все умрем когда-нибудь. Главное в жизни – победить, и пренебрежение к смерти делает победу более достижимой...»
Уже тогда, в детстве, отец научил ценить то, что ценил он, и презирать то, что он презирал. Можно, пожалуй, сказать, она построила свою жизнь на его убеждении, и сейчас страшилась мысли, что может изменить ему и виновником ее измены будет тогда не кто иной, как Джон Карлейль.
Брат Уолдеф, крайне огорченный услышанными из уст такого юного существа словами, просто не знал, что сказать, чтобы прозвучало убедительно и веско.
– Неужели ничего нет в жизни, что радовало бы тебя, дитя? – растерянно спросил он и еще более беспомощно добавил: – Сестра Мария и я так желаем тебе счастья и молимся о тебе денно и нощно.
В который уже раз ей пришлось повторить безжизненным тоном:
– Я постараюсь...
Старый монах с трудом сдержал слезы.
К прибытию Джиллианы в замок Джон Карлейль уже перенес свои самые необходимые вещи из супружеской спальни в комнату, которую занимал в течение пятнадцати лет до нынешней женитьбы. Джиллиана испытала от его перехода в другую комнату некоторое облегчение: она могла хотя бы принять в одиночестве ванну, распустить волосы, оставив их надолго непричесанными. После мытья она надела самое простое и старое из своих платьев, затем немного поела, принуждая себя ради Агнес, которая не переставала выражать беспокойство по поводу ее аппетита. Испытывая некоторые угрызения совести из-за того, что так расстроила золовку своим видом, Джиллиана еще раз переоделась, причесалась и решила навестить Агнес в ее комнате.
– О, Джилли, заходите, я так беспокоюсь о вас, – встретила ее Агнес, пытаясь улыбнуться, хотя понимала, что подобное выражение лица не будет сейчас соответствовать происходящему в доме.
Стоя у порога и не проходя в комнату, Джиллиана произнесла:
– Я пришла просить прощения, Агнес, за сегодняшнее поведение. За то, что вызвала у вас беспокойство. Вы всегда так добры ко мне, я не хочу казаться неблагодарной.
Агнес подбежала к ней и втащила в комнату.
– Вы совсем не обидели меня, Джилли, и не выказали неблагодарности. Я очень рада, что вы захотели меня видеть.
– Но ведь вы тоже ратуете за то, чтобы я занималась хозяйством, Агнес. Разве нет?
– Будьте, чем можете быть, – произнесла мудрая Агнес. – И не будьте, чем не можете.
Джиллиана кивнула: ей понравилось сказанное Агнес.
– Я попробую, – туманно обещала она.
Агнес тоже кивком головы приняла ее расплывчатое обещание.
– Хозяйство подождет, – сказала она решительно. – Я продолжу заниматься им еще какое-то время. А вам нужно первым делом наладить супружескую жизнь. Она не может так продолжаться, и вы не вправе ее прервать. Ваш брак освящен Богом и церковью, и вы с Джоном дали согласие на него. А значит, должны выполнять обещанное.
Джиллиана уже не могла в очередной раз бормотать «я попробую» или «постараюсь».
– Я прямо сейчас пойду и поговорю с ним, обещаю вам.
Широкая улыбка Агнес осветила и немного согрела комнату. Она обняла Джиллиану, вывела за дверь в коридор и с радостным сердцем смотрела, как та уверенными шагами направляется к покоям Джона, после чего вернулась к себе.
Джиллиана негромко постучала. Дверь отворилась почти сразу, Джон стоял на пороге с кувшином бренди в руке.
– Вот уж кого меньше всего ожидал увидеть, – сказал он.
В его серых глазах светилось удивление, недоверие, но не злость.
Она легко опустилась на колени возле порога, не заходя в комнату, и отчетливо и монотонно произнесла:
– Я дала обещание отцу Ансельму, что постараюсь быть послушной и выполнять ваши желания.
С еще большим удивлением он сухо сказал:
– Но ведь такое обещание, помнится, вы уже давали в день нашего бракосочетания самому Господу и, похоже, не слишком обеспокоили себя его исполнением. Вряд ли отцу Ансельму удастся добиться того, в чем потерпел неудачу сам Всевышний.
Ее лицо покраснело от гнева, она уловила насмешку в его безразличном тоне и вскочила на ноги. Он был уверен, она вспылит и учинит что-нибудь прямо здесь, в коридоре, но она сдержалась и почти совсем спокойно проговорила:
– Скажу только одно, милорд супруг. Мы, как вы только что сами изволили напомнить, состоим в браке и, значит, не должны спать отдельно друг от друга. Если не придете разделить со мной мою постель, я приду, чтобы разделить вашу.
Он явно ощутил в ее словах наивную попытку соблазнить его – ему не понравилась ее уловка и в то же время возбудила. Он не хотел, чтобы после всего, что произошло, она опять была рядом, и в то же время страстно желал этого. А еще его снедало любопытство: чего она хочет на самом деле? Что задумала снова?
Посторонившись в дверях, он кивнул, чтобы она прошла в комнату, подумав, что вскоре уедет на встречу с Робертом Брюсом в Канросс и вряд ли возьмет ее с собой. Сколько он там пробудет, неизвестно. Возможно, они долго не увидят друг друга, а значит, почему бы сегодня им не побыть вместе, черт возьми...
Джиллиана знала, что он должен ехать к Брюсу, и давно хотела тоже попасть туда, ведь там соберется много шотландской знати, и, весьма возможно, она сумеет выведать что-то важное, чего до сих пор так и не смогла узнать. Но тогда Карлейль должен ощущать необходимость ее постоянного присутствия при нем, желать ее, и, значит, надо поддерживать в нем его желание...
Она взяла кувшин с бренди из его рук, отпила немного и вернула ему. Сейчас она выглядела не столько смущенной или виноватой, о чем свидетельствовали ее слова, ее коленопреклонение, сколько возбужденно-настойчивой, неумело лукавой, и ему стало совсем неприятно. Желание оставило его.
Тем временем она подошла к постели, села на нее, подняла на него глаза. Лживые, неискренние глаза, подумалось ему. Но такие красивые...
– Научите меня чему-нибудь новому, милорд, – произнесла она неестественно ласковым голосом, какого он никогда от нее не слышал.
Так могла бы обратиться к нему искушенная шлюха, сказал он себе, не сдерживая гримасы отвращения.
Он со стуком опустил кувшин с бренди на стол, сурово спросив:
– Почему, черт побери, ты так ведешь себя?
Она была настолько уверена в том, что он немедленно последует ее призыву и овладеет ею, что вздрогнула от неожиданности, когда услышала крик и увидела, как разлетелись черепки глиняного кувшина и остатки бренди пролились на пол.
Что ему ответить, она не знала и потому хранила молчание.
Джон подошел к ней, рывком поднял с постели, впился ей в губы яростным поцелуем, после чего подвел к двери, которую распахнул ногой.
– В следующий раз приходи, когда захочешь меня, а не чего-то от меня в уплату за постель!
Он вытолкнул ее из комнаты и с шумом захлопнул дверь.
Агнес у себя в спальне услышала грохот закрываемой двери и поняла, что в доме опять неблагополучно.
Джиллиана вернулась в супружескую спальню, где была теперь одна – надолго ли, быть может, навсегда? – задумчиво разделась и вытянулась на постели. Как ни странно, обиды она не чувствовала: ведь он был прав – она пыталась обхитрить его, и очень неумело.
Чувствовала она другое: ей остро не хватало его присутствия – тепла его крупного тела, прикосновений, что не помешало ей, впрочем, вскоре уснуть: слишком нелегким и бурным оказался прошедший день.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Сильнее только страсть - Джеймс Роби



Не зацепил. Средненкий какой т. Сразу видно что автор новенький в этом деле..
Сильнее только страсть - Джеймс Робинека я
8.07.2013, 22.07








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100