Читать онлайн Полет сокола, автора - Морье Дафна дю, Раздел - Глава 8 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Полет сокола - Морье Дафна дю бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Полет сокола - Морье Дафна дю - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Полет сокола - Морье Дафна дю - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Морье Дафна дю

Полет сокола

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 8

На пьяцца делла Вита я купил газету и, остановившись под колоннадой, стал лихорадочно ее перелистывать. Про убийство ни слова. Видимо, полиция изучала информацию о пропавших в провинции и теперь вызвала брата и сестру Джиджи в Рим для опознания тела. Возможно, и нет. Возможно, римская полиция выслала для опознания что-нибудь из одежды… шали, корзины. Наверное, этого вполне достаточно.
А что дальше? Где разгадка преступления? Причина ограбления? Полиция никогда не узнает, что вскоре после полуночи некто вложил в руку жертвы купюру достоинством в десять тысяч лир. Деньги истрачены, они успели перейти от вора и убийцы в десятки рук. Вора и убийцу никогда не поймают. Как и того, кто вложил деньги в руку убитой. Оба они должны нести бремя вины.
Когда я вернулся в библиотеку, секретарша и другие сотрудники уже давно вернулись с перерыва. Было около трех часов. Все уставились на меня, будто знали, что я побывал в часовне Оньиссанти и с какой целью.
Как ни в чем не бывало я подошел к книжным полкам и занялся разборкой немецких книг, хоть и без прежнего интереса. Лицо покойной Марты, за последние три дня отступившее в тень, вновь стояло передо мной. Сомнений не оставалось. Но мучила меня не та Марта, которую я знал в прошлом, а лежащая как груда тряпья пьяная старуха, какой она стала. Откуда этот кислый, затхлый запах? Марта… такая опрятная, чистоплотная, вечно что-то стиравшая, гладившая, складывавшая чистое белье, прибиравшая в платяных шкафах? Ответить на мой вопрос могли только двое – сапожник и его сестра.
Конечно, они все знают. Они могли бы во всех отвратительных подробностях, год за годом пересказать мне историю ее падения.
Разумеется, то была наша вина. Моей матери и моя. Мы могли бы написать ей из Турина. Я мог бы написать. Навести справки. А потом из своего генуэзского агентства позвонить в Руффано и попросить предоставить информацию. Я этого не сделал. Прошло двадцать лет. И с каждым годом Марта опускалась все ниже.
Около четырех зазвонил телефон. К аппарату подошла синьорина Катти.
Несколько секунд звучал ее медоточивый голос, затем она положила трубку.
– Синьору Фосси все еще нездоровится, – отчеканила она, обращаясь к нам. – Сегодня его не будет. Он просил нас оставаться на работе до семи часов.
Тони тут же заявил протест:
– Сегодня суббота. По субботам синьор Фосси отпускает нас в шесть.
– Возможно, – возразила секретарша, – но только тогда, когда он сам здесь. Сегодня это не так. В эту минуту синьор Фосси лежит в постели.
Она снова склонилась над своим гроссбухом, а Тони с наигранным состраданием приложил руки к груди.
– Когда мужчине за сорок, ему следует поумерить аппетит к плотским утехам.
– Когда мужчине под двадцать три, – заметила секретарша, – ему следует хоть немного уважать старших по должности.
Слух у нее был острее, чем я предполагал, сообразительность, видимо, тоже. Каждый из нас четверых вернулся к своим делам, и все мы искренне удивились, когда около семи часов в библиотеку вошла виновница недомогания синьора Фосси. Красный костюм был ей очень к лицу. В ушах поблескивали золотые сережки. На плечи было накинуто темное пальто. Небрежно кивнув секретарше и даже взглядом не удостоив двух младших сотрудников, Карла Распа через всю комнату направилась прямо ко мне.
– Привет, – сказала она.
– Привет, – ответил я.
– Как дела?
– Дела отлично.
– Работой довольны?
– После туристов сойдет для разнообразия.
– Так я и думала. Нельзя иметь все сразу. – Что-то тихонько напевая, она подняла глаза на книжные полки. Склонившаяся над столом секретарша словно превратилась в алебастровую статую. – Что вы делаете сегодня вечером? – спросила меня Карла Распа.
– Что делаю?
– Именно об этом я и спросила.
Ее глаза – две горькие миндалины – оценивающим взглядом окинули мою особу. Я пытался вспомнить, кто же: не то птица, не то рептилия пожирает самца после акта любви. И вспомнил – богомол.
– У меня встреча с двумя студентами из пансиона, в котором я остановился, – быстро нашелся я. – Мы вместе перекусим, а потом пойдем в кино.
– Что это за пансион?
– Пансион синьоры Сильвани, – после некоторого колебания ответил я.
– На виа Сан Микеле, двадцать четыре? Так мы же соседи.
– Похоже, что так.
Она улыбнулась. По ее улыбке можно было подумать, что мы ведем какую-то конспиративную игру.
– Удобно устроились? – спросила она.
– Очень удобно. Студенты – славные ребята. Все с факультета экономики и коммерции.
– Экономики и коммерции? В таком случае мне вас жаль. Вы не заснете от шума. Это настоящие гуляки.
– Прошлой ночью они вели себя достаточно тихо, – возразил я.
Она продолжала взвешивать мои pro и contra. Я заметил, что Тони, стоя на лестнице, прислушивается к нашему разговору.
– Где вы собираетесь ужинать? – спросила она.
– Дома, – ответил я. – Кормят просто отлично. – И дабы сделать свое алиби более убедительным, пояснил:
– Моих юных друзей зовут Паскуале, Паоло и Катерина Паскуале.
Она пожала плечами.
– Никогда не вступаю ни в какие контакты со студентами факультета экономики и коммерции.
И здесь Тони дал мне подножку.
– Вы сказали, Паскуале? – спросил он, желая проявить самые дружеские чувства. – В таком случае ваше свидание сорвалось. По субботам они всегда уезжают в Сан-Марино. Возвращаясь сюда днем, я видел, как они уезжали. Не повезло!
Он широко улыбнулся и в полной уверенности, что оказал мне услугу, направился в другой конец библиотеки за пальто.
– Отлично, – сказала моя преследовательница. – Значит, вы свободны.
На мгновение передо мной мелькнуло видение больного Джузеппе Фосси, лежащего на одре, но я тут же с облегчением вспомнил, что он на несколько лет старше меня. К тому же не исключено, что все дело в стряпне. На моих губах заиграла улыбка групповода.
– Да, свободен, – пробормотал я. – Мы поужинаем в "Отеле деи Дучи".
Она вскинула брови:
– К чему лишние траты? Кроме того, когда мы освободимся, он уже закроется.
Ее замечание прозвучало довольно зловеще. Оно намекало на изнурительную гонку, даже без аперитива для поддержания аппетита. Я отнюдь не был уверен, что выдержу подобное напряжение и окажусь на высоте. Я не против таких подвигов, но предпочитаю сам выбирать для них время.
– Итак? – спросил я.
Она позволила своему взгляду проследовать за уходящими служащими и синьориной Катти, которая замешкалась в дверях.
– У меня есть план, – вполголоса сказала она.
Мы вместе пошли к выходу. Синьорина Катти, отведя взгляд, заперла библиотеку и холодно простилась. Она удалялась через квадратный двор, и ее каблуки звонко стучали по каменному полу. Моя спутница дождалась, когда последний звук замер вдали. Затем, улыбаясь, повернулась ко мне, и я заметил в ней напряженное волнение; оно исходило от всего ее существа.
– Нам очень повезло, – сказала она. – У меня есть два пропуска в герцогские покои. Я выпросила их у самого председателя художественного совета. Это большая честь. Он очень щепетилен.
Я внимательно посмотрел на нее. Что за поворот? Или я слишком впрямую понял ее выбор вечернего времяпрепровождения?
– Герцогские покои? – повторил я. – Но вы можете видеть их, когда пожелаете. Вы каждый день водите туда студентов.
Она рассмеялась и жестом попросила сигарету. Я дал ей сигарету и поднес огонь.
– Вечером все иначе, – возразила она. – Никакой публики, никаких посторонних студентов, никого из города или университета. Только те, кого пригласил лично председатель. Повторяю, нам оказали большую честь.
Я улыбнулся. Мне это вполне подходило. То, что ей кажется великим событием, мой отец устраивал из недели в неделю. Меня радовало, что оживет хотя бы один из забытых обычаев. Ребенком я, время от времени сопровождая Альдо или мать, смотрел, как отец показывает друзьям те или иные особенности какой-нибудь комнаты или картины.
– И что произойдет? Мы будем стоять, разбившись на группы, и молча слушать, как председатель развивает одну из своих теорий?
– Ничего не могу вам сказать, – ответила она. – Мне самой ужасно интересно это выяснить. Думаю, сегодня вечером он покажет нам репетицию фестиваля.
Она посмотрела на два пропуска, которые держала в руке.
– Здесь указана половина восьмого, но думаю, мы могли бы туда подняться. Если двери еще закрыты, можно подождать в галерее.
Меня забавляло, что приглашение председателя художественного совета Руффано производит такое впечатление на преподавателя университета, да еще столь искушенного, как Карла Распа. Наверное, она занимает не слишком высокую ступень в служебной иерархии. Она напомнила мне тех туристов, которые получают билеты на папскую аудиенцию в Ватикане. Не хватало только вуали. Мы стали подниматься по лестнице, ведущей в галерею.
– Что, собственно, это за фестиваль? – спросил я.
– Ректор учредил его несколько лет назад, – ответила Карла Распа. – В здешнем университете факультет истории искусств невелик, он не имеет декана и находится в ведении самого ректора. Фестивалем руководит ректор совместно с председателем художественного совета. Он всегда проходит с потрясающим успехом. Каждый год выбирают какой-нибудь исторический сюжет, и студенты разыгрывают его в герцогских апартаментах, во дворе или в бывшем театре под дворцом. В этом году из-за болезни ректора организация фестиваля целиком легла на председателя художественного совета.
Мы поднялись на верхнюю площадку лестницы. Перед закрытыми дверями тронного зала уже собралась небольшая группа приглашенных. Они были молоды – скорее всего, студенты – и в основном юноши. Они спокойно, даже сдержанно переговаривались; не было и в помине той наигранной веселости, которая у меня всегда ассоциируется со студенческими собраниями. Карла Распа подошла к ним и с несколькими поздоровалась за руку. Затем она представила меня и объяснила мое положение при университете.
– Здесь все студенты третьего или четвертого курсов. С младших курсов никого не приглашают, – сказала она мне, после чего обратилась к молодым людям:
– Кто из вас будет принимать участие в фестивале?
– Мы все вызвались, – ответил юноша с густой копной волос и с бакенбардами, которого мои приятели Паскуале непременно окрестили бы "искусственником". – Но последнее слово за председателем. Если не соответствуешь стандарту, нечего и рассчитывать.
– Какому стандарту? – спросил я.
Студент с шевелюрой взглянул на своих приятелей. Они заулыбались.
– Очень жесткому. Надо иметь соответствующую физическую подготовку и уметь фехтовать. Почему? Понятия не имею. Таковы новые правила.
Здесь вмешалась Карла Распа:
– Прошлогодний фестиваль, которым руководил сам ректор, был просто великолепен. Разыгрывалось посещение Руффано папой Клементом, и профессор Бутали исполнял роль папы. Парадная дверь была открыта, и студенты в костюмах папской гвардии внесли ректора во двор, где его встретили герцог и герцогиня. Герцогиней была синьора Бутали, а герцогом – профессор Риццио, декан педагогического факультета. Костюмы были восхитительны.
При звуке поворачиваемого в замке ключа мы все устремились к тронному залу. Двустворчатые двери широко распахнулись. Стоявший у входа студент – я решил, что это студент, – проверял пропуска. Должно быть, он выдержал испытание по физической подготовке. Он был сухощав, с резкими чертами лица и напоминал мне одного профессионального футболиста из Турина. Возможно, если бы мы повели себя как-то не так, председатель художественного совета привлек бы его в качестве вышибалы.
Через тронный зал мы направились в комнату херувимов, откуда доносились приглушенные голоса. Атмосфера стала еще больше походить на атмосферу папской аудиенции. У входа в комнату херувимов стоял еще один досмотрщик. Он отобрал у нас пропуска. Я почувствовал себя несколько обделенным – пропуска, как и знаки различия, придают некий статус. Затем я с удивлением увидел, что электрический свет в комнате херувимов выключен. Комната освещалась факелами, которые отбрасывали чудовищные тени на потолок и шафрановые стены, придавая всему мрачную, жуткую таинственность, пробуждающую образы средневековья и в то же время странно волнующую. В бесценном камине, во времена моего отца священном и неприкосновенном, пылали огромные поленья. Извивающиеся языки пламени словно магнит притягивали взгляд.
Отбрасывая тени на потолок, факелы и пламя камина почти не освещали наших соседей, отчего было невозможно отличить гостей от хозяев. Все выглядели молодыми, почти все были мужчины. Казалось, что несколько молодых женщин присутствуют здесь из милости.
Огромная комната постепенно заполнялась людьми, но толпы не было, и когда мои глаза привыкли к свету факелов, я увидел, что мы и те из собравшихся, кого, видимо, допустили сюда впервые, в нерешительности собрались группами, в то время как остальные ходят свободно и уверенно, пересекают просторную комнату и изредка поглядывают на нас с вялым и слегка презрительным любопытством завсегдатаев этих покоев.
Но вот стоявший у входа человек закрыл дверь. Повернулся к ней спиной и застыл с бесстрастным лицом, скрестив руки на груди. Мгновенно наступила тишина. У кого-то из женщин сдали нервы, она истерически хихикнула, но ее спутники тут же ее одернули. Я бросил взгляд на Карлу Распа. Она протянула руку, схватила меня за пальцы и судорожно сжала их. Ее безмолвное напряжение передалось мне, и я почувствовал себя в ловушке. Если бы здесь кто-нибудь страдал клаустрофобией, для него не было бы исхода.
Дверь в спальню герцога, до того закрытая, широко распахнулась. На пороге появился мужчина; по обеим сторонам от него, подобно телохранителям, шли по восемь молодых людей. Едва войдя в комнату, он в знак приветствия протянул вперед руку, и все собравшиеся, отбросив неловкость, тесня друг друга, бросились ему навстречу – каждый стремился в числе первых удостоиться его рукопожатия. Карла Распа с сияющими глазами, забыв обо мне, тоже бросилась в очередь.
– Кто это? – спросил я.
Она не услышала моего вопроса. Она уже была далеко. Но стоявший рядом молодой человек бросил на меня удивленный взгляд и сказал:
– Как, вы не знаете? Это же профессор Донати. Председатель художественного совета.
Я отступил в тень, подальше от света факелов. Фигура в сопровождении телохранителей приближалась. Слово – одному, улыбка – другому, похлопывание по плечу – третьему… и ни малейшей возможности вырваться из шеренги, ни малейшей возможности бежать: напор стоящих за мной влек меня вперед и вперед. Сам не зная как, я вновь оказался рядом с моей спутницей и услышал ее слова:
– Это синьор Фаббио. Он помогает синьору Фосси в библиотеке.
Он протянул мне руку и сказал:
– Прекрасно, прекрасно. Очень рад вас видеть, – и, едва взглянув на меня, проследовал дальше.
Карла Распа о чем-то взволнованно заговорила с соседом – слава Богу, не со мной. Для меня разверзлась могила. Возопили небеса. Христос вновь восстал во всем величии своем. Вчерашний незнакомец с виа деи Соньи – отнюдь не призрак, и если бы я все еще осмеливался сомневаться, одного имени было бы достаточно, чтобы в этом убедиться.
Председатель художественного совета. Профессор Донати. Профессор Альдо Донати. Протекшие двадцать четыре года придали солидность фигуре, уверенность походке, высокомерный наклон головы: но высокий лоб, большие темные глаза, чуть скривленный рот и голос, теперь более глубокий, но с небрежной, той же небрежной интонацией – все это принадлежало моему брату.
Альдо жив. Альдо восстал из мертвых, и мир… мой мир рушился.
Я повернулся лицом к стене и вперил взгляд в гобелен. Я ничего не видел, ничего не слышал. По комнате ходили люди, они разговаривали, но даже если бы у меня над головой гудели тысячи самолетов, я бы их не услышал.
Один-единственный самолет двадцать два года назад, да, двадцать… два года назад все-таки не упал – вот все, что имело для меня значение. А если и упал, то не сгорел, а если и сгорел, то летчик выбрался из него целым и невредимым. Мой брат жив. Мой брат не умер.
Кто-то коснулся моей руки. Это была Карла Распа. Она спросила:
– Что вы о нем думаете?
Я ответил:
– Я думаю, он бог…
Она улыбнулась и, подняв руку, прошептала:
– Так же думают и все они.
Я прислонился к стене. Я весь дрожал и не хотел, чтобы она это заметила. Больше всего я боялся, что пошатнусь, упаду, привлеку к себе внимание и Альдо увидит меня при всех. Потом… да, потом… Но не сейчас. Я был не в силах думать, строить планы. Я не могу, не должен выдать себя. Но эта дрожь… как ее унять?
– Проверка окончена, – шепнула мне Карла Распа. – Он собирается говорить.
В комнате было только одно сиденье – высокий, с узкой спинкой стул пятнадцатого века; раньше он обычно стоял перед камином. Один из телохранителей выступил вперед и поставил стул в центре комнаты. Альдо улыбнулся и сделал знак рукой. Все уселись на пол; некоторые прислонились спиной к стене, остальные сгрудились в кучу поближе к оратору. Свет факелов по-прежнему отбрасывал тени на потолок, но теперь они стали еще более причудливыми. Я не мог определить, сколько нас собралось – человек восемьдесят, сто или больше. В камине играли языки пламени. Альдо сел на стул, и я сделал отчаянную попытку унять дрожь в руках.
– Этой весной исполняется пятьсот двадцать пять лет, как жители Руффано убили своего герцога, – начал Альдо. – Ни в путеводителях, ни в официальной истории пятнадцатого века вы не найдете описания того, каким способом он был умерщвлен. Как видите, даже в то время цензоры приложили руку для сокрытия правды. Разумеется, я имею в виду Клаудио, первого герцога Руффано по прозвищу Сокол, которого люди возненавидели и отвергли, потому что боялись. Почему они боялись его? Потому что он обладал даром читать в их душах. Их мелкая ложь, гнусная хитрость, соперничество в делах торговли и коммерции – ведь все жители Руффано только и думали, как бы обогатиться за счет голодающих крестьян, – вызывали справедливое осуждение Сокола. Они ничего не понимали ни в искусстве, ни в культуре, и это в тот век, когда начинала брезжить заря Возрождения. Епископ и священники объединились с дворянством и купцами, чтобы держать народ в почти животном невежестве и всеми возможными средствами препятствовать начинаниям герцога.
При своем дворе он собрал незаурядных молодых людей – происхождение не имело значения, если они были умны и обладали развитым интеллектом.
Благодаря своему мужеству, силе рук и беззаветной преданности искусству во всех его областях они представляли собой элиту, если угодно, назовите их фанатиками. Пример этих молодых людей подобно яркому пламени факела освещал все герцогства Италии. Надо всем царило искусство; галереи, наполненные прекрасными вещами значили больше, чем банкирские дома; бронзовые статуэтки ценились выше, чем рулоны ткани. Для этого герцог повысил налоги – купцы отказывались их платить. Он устраивал при дворе турниры и состязания в рыцарской доблести, чтобы тренировать молодых придворных – народ поносил его и называл распутником.
Прошло пятьсот двадцать пять лет, и я уверен, что настало время вернуть герцогу его доброе имя. Точнее, воздать должное его памяти. Вот почему, коль скоро в отсутствие ректора синьора Бутали, которого все мы глубоко чтим и уважаем, на мою долю выпала организация фестиваля этого года, я решил инсценировать восстание жителей Руффано против непонятого ими их господина и владыки Клаудио, первого герцога, того, кого все они называли Соколом.
Альдо сделал паузу. Такие паузы я хорошо знал. В прошлом он пользовался ими, когда мы лежали рядом в нашей общей спальне и он рассказывал мне какую-нибудь историю.
– Некоторые из вас, – продолжил Альдо, – об этом знают. У нас уже было несколько репетиций. Вы должны помнить, что полет Сокола – так названы торжества этого года и именно так Клаудио ушел из жизни – никогда прежде не инсценировался и никогда больше не будет инсценироваться. Я хочу, чтобы он навсегда остался в ваших душах и в памяти тех, кто его увидит. Все, что до сих пор происходило на наших фестивалях, – ничто в сравнении с этим. Я хочу поставить величайший спектакль, какой когда-либо видел наш город. Поэтому мне надо больше добровольцев, чем в прошлые годы.
В рядах тех, кто сидел на полу перед Альдо, поднялся легкий шум. Все руки взметнулись вверх. Бледные в лучах колеблющегося света лица, как одно, обратились в его сторону.
– Подождите, – сказал он. – Подойдут не все. Немного позднее я отберу тех, кто мне подойдет. Суть в том… – Он немного помедлил и, подавшись вперед, внимательно посмотрел на обращенные к нему молодые лица.
– Вам известны мои методы. Мы пользовались ими в прошлом и в позапрошлом годах. Самое главное, чтобы каждый доброволец верил в свою роль, сжился с нею. В этом году вы будете придворными Сокола. Той самой небольшой группой преданных ему людей. Вы, студенты факультета истории искусств нашего университета, по самой природе своей будете элитой. Да вы уже и есть элита.
Потому-то и находитесь здесь, в Руффано. В этом смысл вашей жизни. Но в университете вы составляете меньшинство, ваши ряды немногочисленны.
Подавляющее большинство, составляющее другие факультеты, – варвары, готы и вандалы, которые, как и купцы пятисотлетней давности, ничего не понимают в искусстве, ничего не понимают в красоте. Дай им волю, и они уничтожат все сокровища, собранные в этих покоях, возможно, снесут и сам дворец, а на его месте возведут… Что? Фабрики, конторы, банки, торговые дома, и не с тем, чтобы обеспечить занятость и облегчить жизнь крестьянству, которое живет ничуть не лучше, чем пятьсот лет назад, но ради собственного обогащения, для того, чтобы владеть еще большим числом машин, телевизоров, похожих на конфетные коробки вилл на Адриатике и тем самым породить еще большее недовольство, нищету и горе.
Он неожиданно встал и поднял руку, чтобы унять взрыв аплодисментов, гулким эхом отдающихся от лепного потолка.
– Хватит, – сказал Альдо. – На сегодня достаточно. А теперь мы дадим небольшое представление и покажем, чему успели научить наших добровольцев.
Отойдите в сторону, иначе вас могут поранить.
Аплодисменты смолкли, и наступила полная тишина. Толпа подалась вперед в нетерпеливом ожидании обещанного зрелища. Появились два телохранителя и унесли стул. Еще четверо с факелами в руках образовали квадрат в центре комнаты.
Альдо занял место рядом с одним из факелов, и тут же в середину квадрата бросились два молодых человека в белых рубашках с закатанными по локоть рукавами и черных джинсах. На них были маски, но не для защиты, а чтобы скрыть лица. Оба держали в руках обнаженные шпаги. Они не играли. Они сражались по-настоящему, как дуэлянты былых времен. Под непрерывный звон стали удар следовал за ударом, выпад за выпадом, бросок за броском. Вскоре стало ясно, что силы не равны; сильнейший вынудил противника опуститься на одно колено и острием шпаги коснулся его горла. Приглушенный вздох зрителей заглушил судорожное дыхание поверженного дуэлянта, и его белая рубашка окрасилась кровью. Возможно, порез был не больше, чем от случайного движения бритвы, но его нанесла шпага.
– Довольно! – крикнул Альдо. – Мы видели, на что вы способны.
Прекрасный поединок. Благодарю вас.
Он бросил побежденному свой платок, тот зажал им рану и поднялся на ноги. Оба юноши вышли из освещенного квадрата и скрылись за дверями герцогской спальни. Реальность увиденного настолько ошеломила собравшихся в комнате, что никто не зааплодировал. Все, затаив дыхание, ждали, когда Альдо снова заговорит. И вновь мне вспомнились детские годы и та власть, которую он имел надо мной. Только что я был свидетелем проявления той же мощи, но более зрелой, более опасной.
– Вы видели, – сказал Альдо, – что театральные сражения не для нас.
А теперь пусть женщины и те, кто не желает к нам присоединиться, покинут эту комнату. Мы не будем на них в претензии. Те же, кто хочет предложить свои услуги, остаются.
Одна девушка с протестующим криком бросилась к нему, но он покачал головой.
– Извините, – сказал он, – никаких женщин. Только не для этого.
Отправляйтесь домой и учитесь перевязывать раны, да, раны, а сражаться предоставьте нам.
Дверь в тронный зал широко распахнулась. Медленно, неохотно к ней направились те несколько женщин, которые оказались среди приглашенных. К ним присоединилось несколько мужчин – человек двенадцать, не больше. Я был в их числе. Досмотрщик в тронном зале жестом показал нам на выход. Мы медленно вышли на галерею, и дверь закрылась за нами. В общей сложности нас было человек восемнадцать или двадцать. Исполненные презрения к нам девушки даже не стали ждать, чтобы их кто-нибудь проводил. Те из них, кто был знаком между собой, взялись за руки, и их каблуки застучали по лестнице.
Пристыженные, но не сдающие своих позиций мужчины предлагали друг другу сигареты.
– Ну уж нет, увольте, – сказал один. – Фашизм чистой воды – вот куда он клонит.
– Ты с ума сошел, – сказал другой. – Как ты не понимаешь, что он целит в предпринимателей? Он явно коммунист. Говорят, он член коммунистической партии.
– А я думаю, что политика ему до лампочки, – сказал третий. – Просто он отъявленный мистификатор и нацеливает на это всю свою фестивальную команду. То же самое он устроил и в прошлом году, нарядившись папским гвардейцем. Я был готов примкнуть к ним, пока не увидел сегодняшнюю драку.
Никакому художественному председателю не позволю изрубить себя на куски.
Ни один из них не повышал голоса. Они спорили, но спорили яростным шепотом. Вслед за девушками мы не спеша спустились по лестнице.
– Одно можно точно сказать, – заметил кто-то. – Если это дойдет до ребят с Э. К., то будет смертоубийство.
– И кого будут убивать?
– Хорош вопрос после представления, которое мы только что видели.
Конечно, их, Э. К.
– Тогда я пойду и запишусь. Стоит рискнуть, чтобы проучить их.
– Я тоже. На баррикады!
Итак, каждый вновь обрел свое лицо. Стоя на площади, они продолжали спорить и обсуждать волнующую их тему. Было ясно, что взаимная неприязнь между студентами Э. К. и других факультетов достигла опасной черты. Затем она стали подниматься по холму к университету и студенческому общежитию. Я ждал, пока ко мне не подошла женщина, которая, как я заметил, некоторое время стояла на ступенях собора.
– Ну? – спросила Карла Распа.
– Ну? – ответил я.
– До этого вечера я никогда не хотела быть мужчиной, – сказала она.
– Совсем как в американской песне: "Что б ни делали они, я сумею сделать лучше". Пожалуй, кроме одного. Я не умею сражаться.
– Возможно, найдутся роли и для женщин, – сказал я. – Он завербует вас позже. В толпе всегда есть женщины. Чтобы кричать, бросать камни.
– Я не хочу кричать, – возразила она. – Я хочу сражаться. – И, смерив меня не менее презрительным взглядом, чем девушки-студентки, спросила:
– Почему вы к ним не присоединились?
– Потому что я – перелетная птица.
– Это не причина. Если на то пошло, я из той же породы. В любую минуту могу сорваться и читать лекции где-нибудь еще. Могу получить перевод. Но только не сейчас. Не после того, что я увидела сегодня вечером. Возможно…
– Она прервалась, пока я давал ей прикурить. – Возможно, это именно то, что я ищу. Цель. Дело.
Мы пошли по виа Россини.
– Неужели вы видите свою цель в том, чтобы играть в фестивальном спектакле? – спросил я.
– Он говорил не об игре, – возразила она.
Было еще рано, и, как всегда субботними вечерами, по улице прогуливались пары и целые семьи. Студенты встречались редко, или мне просто так показалось? До конца воскресенья они разъехались по домам. По улицам гуляла молодежь из магазинов, банков, контор. Коренные обитатели Руффано.
– Он здесь давно? – спросил я.
– Профессор Донати? Ах, несколько лет. Он здесь родился, во время войны служил летчиком-истребителем, считался погибшим, затем вернулся, закончил аспирантуру. Остался преподавателем. Был принят в художественный совет Руффано и несколько лет назад избран его председателем. Многие влиятельные люди к нему очень благоволят, но многие не признают. Конечно, не ректор. Профессор Бутали в него верит.
– А супруга ректора?
– Ливия Бутали? Понятия не имею. Она сноб. Вся в себе и не думает ни о чем, кроме музыки. Из старинного флорентийского рода, и никому не дает забывать об этом. Едва ли у профессора Донати находится для нее время.
Мы вышли на пьяцца делла Вита. Только сейчас я вспомнил, что пригласил мою спутницу отобедать. И подумал, помнит ли об этом она? Мы перешли площадь и, пройдя по виа Сан Микеле, остановились перед домом номер 5.
Здесь она неожиданно протянула мне руку.
– Не сочтите меня невежливой, – сказала она, – но дело в том, что мне надо побыть одной. Мне надо подумать о том, что я видела сегодня вечером. Разогрею суп и лягу в постель. Я вас подвела?
– Нет, – ответил я. – Я чувствую то же, что и вы.
– Значит, в другой раз. – Она кивнула. – Может быть, завтра. Все зависит… Во всяком случае, вы – мой сосед, живете в нескольких шагах. Мы всегда сумеем найти друг друга.
– Естественно, – сказал я. – Доброй ночи. И благодарю вас.
Она вошла в дверь дома номер 5, а я пошел дальше по улице к номеру 24.
Осторожно вошел. Никого. Из гостиной Сильвани доносились звуки телевизора.
Я взял телефонную книгу, которая лежала в холле на столике рядом с телефоном, и стал ее перелистывать. Донати. Профессор Альдо Донати. Адрес: виа деи Соньи, 2.
Я снова вышел на улицу.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Полет сокола - Морье Дафна дю


Комментарии к роману "Полет сокола - Морье Дафна дю" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100