Читать онлайн Такси!, автора - Дэвис Анна, Раздел - МОРСКАЯ ЗВЕЗДА в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Такси! - Дэвис Анна бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.91 (Голосов: 11)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Такси! - Дэвис Анна - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Такси! - Дэвис Анна - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Дэвис Анна

Такси!

Читать онлайн


Предыдущая страница

МОРСКАЯ ЗВЕЗДА



1


— Я не чувствую, что я — это я.
— Ты о чем? — В голосе Винни тревога. Но тревожиться ей было не о чем.
— Я имею в виду — я не такая, как прежде.
Таксофон загудел, и я, прижав трубку подбородком к плечу, свободной рукой полезла в карман халата за очередным двадцатипенсовиком. Неудачный маневр. Будто задела что-то под своими сломанными ребрами, и место, где в груди была вшита трубка, обожгло болью. Я качнулась и вцепилась в костыль, зажатый слева под мышкой. Иначе не удержать бутылку, присоединенную к вшитой трубке. Ухитрившись наконец встать прямо, я засунула монетку в щель.
— Не такая хорошая или не такая плохая? Кэтрин, ты здесь?
— А, ч-черт… Да, здесь, извини, Вин.
— Ты в порядке?
— Конечно. — Я вытерла пот со лба.
По серому коридору шла доктор Дженнингс с молодым чернокожим санитаром; их подошвы шлепали по синтетическому полу. Застукав меня у таксофона, докторша нахмурилась, взор ее означал: «Почему не в постели?» А потом она неожиданно улыбнулась и пошла дальше. Страшила Джули, баба средних лет, с квадратной мордой, моя соседка по палате, ковыляла в туалет, путаясь в полах байкового халата. Я повернулась к ней спиной и уставилась на плакат про обследование груди.
— Извини, Вин, что ты сказала?
— Я спрашиваю — какая «не такая», плохая или хорошая?
— Не знаю… Я больше не чувствую себя испуганной. И не понимаю, чего пугалась прежде… Хотя чего-то пугалась. Понятно?
— М-м… — Винни старалась это переварить. Ни хрена не понятно — даже мне самой.
— Дело в том, Кэт, что ты посмотрела смерти в глаза. Посмотрела — и все же ты здесь. Потому ты и чувствуешь себя другой. Логично, да? Я тут читала одну книжку, так вот: те, кто был…
— Ладно, Вин, ты-то как?
— Я? А, спасибо, с тех пор как вынули эту трубку — намного лучше. Кэт, а ведь в этом есть и смешная сторона: обе валяемся по больницам, из обеих трубки торчат!
— Оборжаться.
Мне подфартило: пневмоторакс (так называется, когда пробито легкое), среднее сотрясеньице башки плюс шишка размером с мячик для гольфа, пара сломанных ребер, порезы, мерзкий ушиб на левом колене и морда как баклажан. Коктейль тот еще, и очень больно, и все же я знаю, что мне повезло.
— Я завязала с курением, — сообщила Винни.
— Еще бы.
Хорошо мы, наверное, смотримся. Я балансирую в больничном рубище у таксофона и кидаю туда монетку за монеткой, а Винни разговаривает лежа в кровати. Обе хилые, как старухи, обе шаркаем шлепанцами и сипим тоненькими голосами.
— Нет, действительно, — сказала Винни. — Пол, кстати, говорил, что ты заходила. Спасибо, Кэтрин.
— Заткнись, а? Это все, что я сделала. Я бы тебя проведала, если бы не вляпалась… Но знаешь, Вин, меня, возможно, через несколько дней выпишут. Я тебя навещу. Принесу виноград.
— Вообще-то, Кэт, меня выписывают завтра, так что это я к тебе заскочу.
Я всего-то хихикнула — и это чуть не отправило меня на тот свет.
— Вечно ты со мной нянчишься. Ладно, подруга, выкладывай очередную мудрость. Мудрость мне сейчас до зарезу нужна.
Пауза. Я услышала вздох Винни. От телефонной трубки несло гнилью. Так пахнет дыхание больных людей. Мои деньги тикали и тикали…
— Что ты собираешься делать? — спросила в конце концов Винни.
Бип-бип-бип — я старалась затолкать в щель последнюю монетку. Она выскочила снизу. Я наклонилась, подобрала, поплевала на нее и снова запихала в щель. И взвыла — поскольку задела вшитую трубку и потревожила ребра. Трюк, однако, удался: автомат монетку принял. Это мама научила меня такому приему.
— Так что ты будешь делать? — настойчиво спросила Винни.
— А я знаю? Я не могу загадывать дальше чем на несколько дней. Просто живу и жду, когда из меня эту гребаную дрянь выкачают.
Старая леди, шествовавшая мимо на костылях, пронзила меня злобным взглядом. Будь у меня свободный палец — показала бы ей.
— Кто-нибудь из них заходил?
— Из них? Ты имеешь в виду… Нет, конечно. С ними всё. Со всеми. Кроме Джонни, может быть… Нет, я видела только Кева.
— Что? Ты о Большом Кеве? Из «Крокодила»? — Винни явно обалдела.
— Ага. О нем самом. Я ему позвонила, и он съездил ко мне домой. Привез кое-что из вещей. Знаешь, Вин, за последние пару дней я поняла кое-что важное о своей жизни.
— И что же?
— У меня ее нет.


Пошатываясь, я медленно брела обратно в палату. В правой руке я несла бутылку, а с левой стороны — там, где ушибленное колено, — опиралась о костыль. Такой крен был не слишком полезен для груди — сломанные ребра вдавливались так, что перехватывало дыхание; место вокруг вшитой трубки саднило. Но я упорно заставляла себя двигаться. Не могу валяться все время в койке. Да и голова уже получше, чем вчера, — осталась лишь ноющая боль и время от времени казалось, будто в черепушке что-то порхает — подпрыгивает и приземляется.
Все, что я могла делать, — это плестись обратно в постель, и то по дороге пришлось прислониться к стенке, чтобы отдышаться. Как представлю себе беговую дорожку… Я увидела собственную тень на противоположной стене и содрогнулась: нечто сутулое, сгорбленное… Будто вырядилась для Хэллоуина.
За сегодняшний день я изучила этот коридор вдоль и поперек. Отколотая кафельная плитка у огнетушителя, сырое пятно на потолке возле лампы, проход, ведущий к лифтам… Я, наверное, протопала здесь уже восемь или девять раз. То целенаправленно — позвонить Винни или в туалет, — то просто чтобы прошвырнуться. Удивительно: все видишь совсем по-иному, когда движешься медленно, сосредотачиваясь на каждом шаге, на каждой детали. Мир меняется… Мелочи выходят на первый план. Все становится более сложным, более реальным… И менее похожим на лабиринт.
Я приближалась к посту сиделки. Люди в форме сновали туда и обратно. Даже того ветерка, который поднимается от их беготни, сейчас хватит, чтобы свалить меня с ног. По очереди трезвонили два телефонных аппарата на столе, и высокая стриженая медсестра по имени Фрэнсис хватала то одну, то другую трубку. Я слышала ее ровный голос, повторяющий снова и снова:
— Больница герцога Эдинбургского. Оставайтесь на линии, пожалуйста.
Свернув налево, я прохромала в длинную прямоугольную палату, с обеих сторон здесь тянулись койки, в том числе и моя. Третья справа.
Страшила Джули сидела на соседней кровати и, откидывая за ухо прямые волосы, оживленно щебетала с посетителем; худой седой мужчина со спины напоминал моего отца. В кои-то веки Джули смахивала на человека: углы ее тяжелой квадратной физиономии от ухмылки несколько закруглились. Но вот она заметила меня и ткнула в мою сторону пальцем. «Вот она», — произнесли ее губы.
Когда беловолосый гость обернулся, порхание у меня в голове сменилось бешеной свистопляской.


— Ну вот. Приходит в себя… — Голос сестры Ивонны.
Тысячи цветных пятен кружились у меня перед глазами. Кровь в голове шумела, как вода, прорвавшая дамбу.
— А теперь — в постельку, хорошо? — Сестра Фрэнсис одновременно поддерживала меня и пристраивала костыль возле кровати; сестра Ивонна вынула из моих взмокших ладоней бутылку и откинула одеяло.
— Хорошо, что мы рядом оказались, — заметила она. — Наша малышка Кэтрин, мистер Чит, очень удачно в обморок упала.
Везучая я.
— Вам сейчас надо полежать и отдохнуть, Кэтрин, — сказала сестра Фрэнсис. — Вы себя немножко переутомили.
Я все еще была словно пьяная. Медсестры сгрузили меня на кровать, укрыли одеялом, подсунули под голову подушки. От меня самой толку было как от тряпичной куклы. Бутылку поставили на пол.
— Она в порядке? — Первые слова, которые я услышала от отца за пятнадцать лет.
Где-то в отдалении заливалась Джули:
— Я тут со щитовидкой. Три года понадобилось, чтобы меня обследовали по-настоящему. Три года страданий.
Когда сестры направились к двери, захотелось кинуться к ним, умолять, чтобы не оставляли наедине с отцом, но я была слишком разбита, чтобы говорить. А он просто стоял и пялился на меня своими бесстрастными директорскими глазами.
— Как ты узнал, что я здесь? — выдавила я между неровными вдохами и покосилась на стакан с водой на тумбочке.
Он опередил меня, метнулся к стакану, протянул мне. Наши пальцы соприкоснулись, и я отдернула руку, ощутив холод его кожи.
Он подождал, пока я выпью воду, потом пробормотал:
— Может, я задерну полог? — Голос мягче, чем я запомнила.
Я хотела отказаться — не хватало только остаться с ним наедине, — но тут Страшила Джули ударилась в цветистые описания своей операции на щитовидке, и я торопливо кивнула.
Зеленая занавеска, зашуршав, сомкнулась вокруг нас, и я запаниковала, очутившись вместе с отцом в этом коконе. Он засуетился, выискивая, где бы пристроить оранжевый пластиковый стул, и до меня дошло, что психует отец ничуть не меньше моего. Уголок тонкого рта подергивался, а руки дрожали, когда он придвигал стул к кровати.
Отец нервно смотрел на бутылку и на трубку, которая тянулась от нее к моей пижамной куртке. Его подавленность придала мне сил. Дурман заклятия рассеивался.
— Постарел ты, дорогой родитель. Постарел и устал.
Отец опустил глаза и принялся теребить пуговицу макинтоша.
— Что случилось, Кэтрин? Расскажи мне.
— Въехала кебом в грузовик. Не лучшая идея, конечно. Хорошо еще, грузовик на месте стоял.
Я отметила, как блестят его черные ботинки. Похоже, он по-прежнему чистит их каждый вечер. Раньше он чистил и мамину обувь, и мою, а потом выстраивал туфли в ряд возле парового котла.
— Но тебе наверняка и так уже все рассказали. — Я изобразила подобие саркастической улыбки.
— Мне сказали, что ты была пьяна.
— Ой, да пошел ты!
Отец вздрогнул, поднес дрожащую руку к глазам, потер лоб. Я ощутила, как мою разукрашенную синяками физиономию согревает улыбка. Сколько раз я посылала его в мыслях, а вслух — еще никогда.
Придя в себя, он предпринял еще одну попытку:
— Что ты натворила, Кэтрин? Садиться пьяной за руль — это так на тебя непохоже.
— Откуда тебе знать, что на меня похоже? — Но усталость брала свое, мне уже было не до баталий. Я тяжело откинулась на подушку. — Ты прав. Это на меня непохоже. Если хочешь знать, я той ночью… была слегка не в себе. Если хочешь знать, я хотела умереть.
Дрожь пробрала меня при этих словах, и я закрыла глаза… Мне сказали, что я, видимо, успела повернуть руль, потому и не впечаталась прямо в кузов. Основной удар, сказали, пришелся на левую часть кеба — дверцу надо мной сплющило, как будто она была из фольги. И еще сказали, что я довольно удачно приложилась об руль — не будь пристегнут ремень, пролетела бы точно сквозь ветровое стекло и искромсала морду в кружево. Была бы как Джонни, а то и хуже… Но сама я ничего этого не помнила. Только оранжевые огни такси, от которого я увернулась, — и все. Лишь безымянный цвет вокруг.
— Видишь, пап, у меня всё как у мамы. Это пряталось во мне, как и в ней, ждало своего часа.
Я заставила себя открыть глаза и повернуть голову так, чтобы видеть его. Папино лицо было мертвенно-бледным. На впалых щеках и под глазами залегли темные тени. Я ждала, что он что-нибудь скажет, попытается ответить, и вдруг поняла, что отец не в силах говорить. Он старался сдержать слезы. От тишины мне стало не по себе, и я попробовала разрядить обстановку:
— Пап, а ты знал, что когда людей уносят с места аварии, то их кладут на доску со специальным покрытием? Классная штука! А вокруг головы обертывают штуку вроде губки — на случай, если шея сломана.
Эта губка — такая мерзость: лежишь, шелохнуться не можешь, все вокруг приглушено… Прямой путь к клаустрофобии. Пялишься в потолок, а над тобой мелькают чьи-то лица, чего-то спрашивают, фальшиво лыбятся…
— Права, конечно, отберут. Думаю, года на три. А вот значка мне больше не видать — это факт. Кеб списали. «Фарэвеи» вообще-то мощные, но плохо сочетаются с грузовиками. Бедная Мэв, наверное, в гробу перевернулась.
— Что ты будешь делать? — Голос у отца был совсем слабый.
— Без понятия. — Мой голос не лучше. — Воды еще не нальешь?
Отец наполнил стакан из кувшина. Постаравшись не касаться папиных пальцев, я взяла стакан и отпила глоток. Отец снова устроился на стуле. Руки на коленях, пальцы сплетены.
— Я тебя видел. — Он робко покосился на меня. — На заупокойной службе. Видел, как ты убежала. Заметил только тогда, когда ты была уже у холма. Глаза у меня уже не те, но я знал, что это ты… Там еще был мужчина в спортивном автомобиле, он побежал за тобой. И я слышал, как он зовет тебя по имени… Почему ты убежала?
— Я и не собиралась там быть. Мужчина, которого ты видел… Он заманил меня туда.
— А-а… — У отца был разочарованный вид. — А я думал…
— Нет. — Я сделала еще глоток и поставила стакан в сторону. Как же мне хотелось остаться одной. — Слушай, может, пойдешь? Я хочу отдохнуть.
Отец будто и не слышал:
— Кэтрин, я знаю, что наломал немало дров. Я просто не мог после… Ты так похожа на нее.
— Папа, я не хочу этого слышать.
— Я был рад, когда ты ушла к Мэв. Я не знал, как справиться с тобой. Как справиться со всем. Когда мне предложили раньше срока уйти на пенсию, это было такое облегчение…
— Папа, сделай одолжение — мне из легкого эту хрень откачивают…
— Мэв была так добра. Ты ведь, наверное, и не знала, что она постоянно приходила и помогала мне с уборкой? Она оставалась на чашку чая и рассказывала, как у тебя дела…
— Папа
Внутри все дрожало и дергалось, я хватала ртом воздух.
Как же он постарел. Стал одним из тех усохших, дряхлых старичков, которые бредут от автобусной остановки с сумкой, набитой продуктами; у них печальные худые лица и непомерно большие уши.
— Извини, я не хотел огорчать тебя и утомлять. Просто когда этот человек позвонил и сказал, что ты здесь…
— Какой еще человек?
— Я так беспокоился за тебя, Кэтрин. Знаю, прошлого не поправишь, но я надеялся… я надеюсь, что мы сможем быть друзьями. Хочешь, поживи у нас с Патрицией, когда тебя выпишут. Тебе же нужно будет время, чтобы прийти в себя, встать на ноги.
— Эй, погоди. — В голове у меня бушевала целая лавина. Факты, воспоминания разъезжались, ускользали, я не знала, за что ухватиться. И выпалила наугад: — Что еще за Патриция?
Покраснел! Мой отец покраснел!
— Это… моя знакомая дама.
— Твоя — кто?
— Мы вместе чуть больше года. Я встретил ее в группе психологической поддержки для перенесших душевную травму.
Он — в группе психологической…
Отец выпрямился на стуле. И будто вырос дюйма на три, прямо у меня на глазах. Мне нужен кодеин — срочно.
— Я должен был как-то помочь себе. Почти четырнадцать лет я прятался от мира. Четырнадцать лет. Да, я обязан был уделять Мэри больше внимания. Да, я обязан был стать для тебя гораздо лучшим отцом. Но прошлое не изменишь, ведь так?
Чудно слышать, как он произносит ее имя.
— Не могу представить, как ты сидишь в библиотеке, или в церкви, или еще где и изливаешь душу перед незнакомыми людьми.
— Знаю. Странно, да? — Папа нервно хмыкнул, но его лицо тотчас снова стало серьезным. — Кэтрин, я любил твою мать даже больше, чем… Но теперь… Теперь я встретил Патрицию. Она… замечательная.
— Замечательная? — Резкий укол в ребрах. Отец снова покраснел. Меня сейчас вывернет! — Да. Замечательная. Она прекрасная женщина. Заупокойная служба — это ее идея.
Неужели папа действительно мог измениться? Сначала я этого не заметила, но он заговорил о Патриции — и я уже вижу… Тот же макинтош, надраенные до блеска ботинки, ручка в нагрудном кармане, та же манера сплетать пальцы — но, похоже, он обрел смысл в жизни. У него есть женщина по имени Патриция — и у нее бывают идеи.
— А сюда заявиться — это тоже ее идея?
— Нет. Это уже моя. Мне давно следовало прийти, но мы уезжали на неделю в Париж. Вернулись только сегодня утром. Тогда я и получил сообщение.
Мой отец и какая-то женщина… Залезают на Эйфелеву башню, гуляют вдоль Сены, ходят по Лувру, лопают улиток… Возвращаются домой…
— Какое сообщение? Кто тебе сказал, что я здесь?
— Сообщение на автоответчике. От какого-то Джейми.
— Джейми? Не знаю никакого Джейми.
Папа был озадачен:
— А я думал, что это тот мужчина, который тогда бросился за тобой. В спортивной машине.
— Папа, а ты уверен, что его зовут не Крэйг?
— Конечно, уверен. Джейми Лоуренс. Именно так.
На этом мои силы кончились. Мне нужен был отдых. Веки отяжелели.
— Па, мне спать пора.
Отец медленно поднялся на ноги, начал застегивать макинтош. Но мысли у него носились где-то еще.
— Ты подумаешь о моем предложении, Кэтрин? Насчет того, чтобы пожить у нас.
— Па, дай я отдохну. Мне сейчас не до того. Папа снова стал печальным. А чего он ждал?
Придет, скажет «извини» — и все пятнадцать лет исчезнут, как по волшебству?
— Но можно, я хотя бы снова к тебе зайду?
— Не знаю. — Глаза закрывались сами собой. В отдалении загремела тележка с едой.
Глаза у меня были закрыты, но голос его я слышала:
— Я позвоню завтра в палату, хорошо? Когда ты сможешь все продумать?
Занавеску отдернули, на меня нахлынула волна густого запаха. Юнец с остреньким личиком, в белом халате, подтянул тележку, взглянул на диаграмму в ногах кровати и сверился со списком:
— Кэтрин Чит… Вы у нас вегетарианка?
— Нет! — С меня разом слетела сонливость. — Я не вегетарианка! Я мяса хочу!
— А здесь написано — вегетарианка… — заныл парень.
— Так я позвоню? — спросил папа.
— Как хочешь.


2


В больнице я все чаще думала о Джонни. А вдруг он уже много раз пытался дозвониться до меня по красному мобильнику? Но красного мобильника ведь больше не существует! Я так психанула на него и за азартные игры, и за то, как небрежно принял он три тысячи фунтов, а звереть, вообще-то, следовало на себя. Джонни у меня денег не просил. Инициатива была моя, а давать ему такую сумму — то же самое, что заливать бензин в машину. Лежа на больничной койке, я пришла к выводу, что с моей стороны этот роман был чистым мазохизмом. Позволяя Джонни так со мной обращаться, я наказывала себя за то, что я такая дрянь. А теперь я решила, что и элементы садизма тоже присутствуют.
С другими — все, но с Джонни дело еще не кончено. Когда меня в результате отцепили от трубки, заштопали и собрали заново, когда я покинула больницу на заднем сиденье мини-кеба, — мини-кеба! — я попросила шофера отвезти меня к «Слону».
Дрожа, вся на нервах, ждала я у двери. Я не знала, что ему сказать при встрече. Но по мере того как становилось все более очевидным, что никого нет дома, нервозность сменялась разочарованием. Я уже готова была повернуться и поплестись восвояси, как вдруг соседняя дверь отворилась и оттуда высунулась женщина средних лет, с полотенцем на волосах и с окурком в зубах.
— Бог ты мой, вы, наверное, миссис Дженнет, — произнесла она, не удосужившись вынуть окурок. И, не дав мне возможности ее разубедить, затрещала: — Бесконечно извиняюсь — совсем из головы выскочило, что вы придете, а я как раз волосы сушу. Ничего, если я вам просто ключи дам — вы же сами все посмотрите? В конце концов, я и согласилась-то людей впускать, только чтобы сделать любезность мистеру Триггсу. Он же и мой домовладелец, понимаете? Для домовладельца, конечно, парень приличный, ну да все они одного поля ягода. Я имею в виду — те, которые зарабатывают на хлеб, сдавая квартиры в аренду. — Женщина умолкла, разглядывая мою физиономию — разукрашенную синяками и шишками, потную после нелегкого восхождения по лестнице. Заметила она и костыль под мышкой, и скованность движений. Участливое выражение на лице почему-то сменилось подозрительностью. — Вот ключи. — Она протянула руку; ключи от квартиры Джонни болтались на испачканных хной пальцах. — Постучите, когда закончите. Сразу не отвечу — значит, у меня голова под краном.


В квартире Джонни больше не было привычной смеси запахов — виски, обезболивающих лекарств, жареного бекона, нестираной одежды. Можно было различить только слабый затхлый запах старого ковра и сигарет. Большая часть окон была открыта, и в комнату задувал ветер. Отопление отключили, и изо рта у меня вырывались облачка пара.
Я никогда еще не видела эту квартиру при ярком дневном свете. Джонни обычно держал занавески задернутыми — отчасти из лени, отчасти из желания спрятаться ото всех. Бурые разводы на стенах, пятна и дыры от сигарет на ковре — теперь, когда здесь не было вещей Джонни, все это больше бросалось в глаза. Конечно же, исчезла гитара. Обычно она стояла вон в том углу. А все старые газеты и коробки собрали и выбросили. Кофейный столик вытерли, но самые застарелые круги и разводы все еще угадывались на деревянной поверхности.
Ощущая странную легкость в голове, я прохромала по комнате, провела пальцем вдоль вонючей спинки кушетки. Несколько недель мои странствия ограничивались одними больничными коридорами, и сегодня, в день своего освобождения, по идее, я должна была отправиться прямиком в постель. Дурман в голове придавал происходящему оттенок нереальности. А вдруг мне все это просто снится?
Вот здесь я лежала в ту ночь, когда Джонни мне врезал, — прямо тут, на ковре. Лежала и вспоминала, как в детстве, на пляже, склонилась над лужицей воды в скалах, чтобы рассмотреть что-то… Морскую звезду, выброшенную на берег штормом.
Измученная жаждой, усталая, побрела я на кухню за стаканом воды. Ого, как чисто! Спорю — вылизал все не Джонни. Может, домовладелец соседке и заплатил за уборку. Я вообразила, как перемазанные хной руки шуруют по углам тряпкой и пылесосом… Стоп — а это что? Сложенный листок бумаги лежал на полке рядом с хлебницей. На нем было написано мое имя.


Дорогая Кэйти,
Я вел себя как последний скот и прошу за это прощения. Знаю, тебе все равно, в Берлин я отправлюсь или к чертовой матери, но, на всякий случай, — это Берлин. Я собираюсь помочь Стюарту в барс. И еще собираюсь начать все сначала. Я всегда буду любить тебя, Кэйти. Надеюсь, ты будешь счастлива.
Джонни.


На полке лежит еще один лист бумаги. Старый счет за газ.


Ты уплывешь —На попутной волне.Ну а мнеБрести по воде.Ива плакучаяНа берегу.Глаз от нееОтвести не могу:Там, за листвой, —Как листПарус твой.

3


Когда задребезжал дверной звонок, я орудовала валиком, взобравшись на стремянку, — перекрашивала стены гостиной в цвет манго. Да пошли они — кто бы там ни был.
Мне нравилось шуршание валика, размазывающего краску. Нравился чистый, насыщенный цвет, ложащийся на мои стены. Впервые в жизни я развлекалась декорированием, и, похоже, занятие оказалось как раз для меня.
Черт, опять звонок. Хрен открою. Еще не хватало мне с моими ребрами и коленом лишний раз ползать по лестнице ради свидетелей Иеговы, или торговцев, или кого там еще принесло воскресным утром. Мне и с краской-то управляться нелегко, а тут еще гости дурацкие. Да сестра Фрэнсис на меня бы наручники надела, поймай она меня за такими делами. И все же я гордилась собой. Две недели как из больницы — а вы только посмотрите на меня! И я все сделала сама.
Эта зараза названивала и названивала. Кто там настырный такой? Я наклонилась вправо, пытаясь разглядеть гостя из окна, но устроиться под нужным углом не удавалось. Ладно, ублюдки, вы меня достали — слезаю.
Медленней. Левую ногу на перекладину ниже, правую… Кончай трезвон, я же на стремянке!
Босая нога приземлилась точно на крышку от банки с краской. Ну и озверела же я… Ногу я вытерла старой газетой и, уже комкая лист, заметила лицо Эми — забрызганное краской цвета манго, оно улыбалось с колонки «Дело в муфте». Официальный снимок — Эми там луноликая и почти без шеи. Привет, Эми. Как жизнь? Вспоминаешь обо мне? Скучаешь?
Закинув скомканную газету в корзину, я открыла окно и высунула голову навстречу сырому ноябрьскому воздуху. Все равно не видно. Этот козел, похоже, торчал у самой двери. Звонок надрывался, чередуя долгие трели с короткими. Вне себя от злости, я заорала:
— Заткнись наконец и покажись!
Разумеется, это был он.
— Крэйг. — Голос мой совершенно ровный.
Это не приветствие — констатация факта.
Он топтался на пороге, совал мне букет поникших розовых гвоздик. Черный свитер, кожаная куртка и темно-зеленые брюки. А еще новая стрижка. Прямо француз. Такой галантный.
Я взяла гвоздики и стояла, разглядывая их. И остро ощущала, какая у меня синюшная рожа, старая футболка и заляпанные краской штаны.
— Извини, остались только такие, — произнес он.
Как это странно — вновь слышать его голос.
— Не очень-то ты спешил.
Он, кажется, хотел что-то ответить, но передумал и спросил:
— Это у тебя краска на лице?
— Да. Стены крашу.
— Я могу войти?
— Валяй. Только засунь это в мусорный бак, ладно? — Я ткнула ему цветы. — Ненавижу гвоздики.


— О… — Он обводил взглядом мою комнату. — Оранжевый, как огни кеба…
— Манго!
Он приблизился ко мне, осторожно пробравшись по пластиковым половичкам и газетам.
— У тебя кофе найдется?
— Само собой.
На кухне, наливая воду в кофейник, я услышала за спиной его голос:
— Я ушел от Марианны.
Я развернулась, и ребра обожгла боль. Он снял с полки испанскую куколку, подаренную Стефом, приподнял юбочку и вскинул брови при виде белых трусиков.
— Хватит вранья, Крэйг.
— Хватит вранья. — Лицо его было открытым, даже невинным. Я вдруг ясно представила, как он выглядел в шестнадцать. — Меня зовут Джейми. Джейми Лоуренс.
— Я знаю.
— Крэйг Саммер — имя, которое мне дали для задания. Сколько времени зря пропало. — Он улыбнулся.
— Почему ты не навестил меня в больнице, Моргун?
— Я не знал, что ты хочешь меня видеть.
Неожиданно послышался непонятный шум. Словно крыльями хлопали. И доносился шум из гостиной.
— О господи, голубь!
Наверное, он влетел, пока я варила кофе. Одно окно было открыто настежь, но безмозглая тварь упорно колотилась о другое. В комнате голубь казался просто гигантом.
— Прогони его. — Я попятилась, зябко обхватив себя руками.
— Конечно. — Моргун выпятил грудь. — У тебя есть старое полотенце?
— Да. — В ванной, пошарив в шкафу, я вытащила розовое полотенце — еще тех времен, когда я жила у Мэв. Вернувшись в комнату, я застала голубя пикирующим прямо в ведро с краской. Промахнулся.
— Ах ты черт!
— Тише! — Моргун раздраженно взглянул на меня. — Ты его пугаешь! Дай сюда полотенце.
Трясущейся рукой я протянула ему полотенце, а сама ретировалась к двери на кухню, вцепившись зубами в ноготь. Вкус краски.
Моргун медленно крался по комнате, держа полотенце, как матадор.
— Все в порядке… — Голос был мягкий и тихий. — Все хорошо, малыш…
— Малыш? — От моего окрика голубь резко взмыл вверх и снова ломанулся в окно, орошая раму брызгами краски и пачкая стекло лапками цвета манго.
Моргун с таким бешенством посмотрел на меня, что я закрыла рот рукой. Птица уселась на подоконник и плеснула дерьмом. После чего принялась сдавленно ворковать, как пожилая леди.
— Дурная ты животина, — льстиво забормотал Моргун, медленно приближаясь к окну. — Я тебе плохого не сделаю, дурень. Я просто хочу тебе помочь. И все. — Он поднял полотенце, преграждая голубю путь в комнату.
Как тихо. Я слышу дыхание Моргуна.
Миг, птица взмахивает крыльями — и летит.






Предыдущая страница

Читать онлайн любовный роман - Такси! - Дэвис Анна

Разделы:
Многогранная жизньЦвет сна«крокодил»Моргун, моргунМорская звезда

Ваши комментарии
к роману Такси! - Дэвис Анна



Начало не понравилось. История по похождениях таксистки и ее любовников -от юна до велика, и еще плюс девушка. дочитывать не хочется.
Такси! - Дэвис АннаЛена
22.01.2014, 23.45








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100