Читать онлайн Такси!, автора - Дэвис Анна, Раздел - МОРГУН, МОРГУН в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Такси! - Дэвис Анна бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.91 (Голосов: 11)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Такси! - Дэвис Анна - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Такси! - Дэвис Анна - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Дэвис Анна

Такси!

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

МОРГУН, МОРГУН



1


Как же мне объяснить, что творится в моей голове… Эта голова — вроде дома со множеством комнат. В каждой комнате происходит что-то свое, но в каждой спрятан заряд динамита — в шкафу, под кроватью, где угодно. В одной из комнат кто-то поджег фитиль, и от взрыва детонировал заряд в соседней комнате, и в следующей, и так далее… Все пусто, черно, все выгорело дотла. Вот на что это похоже.
Что еще?..
Чувствовала ли я, будто меня предали? Да. И то, что предал меня именно Моргун, было особенно тяжело — ведь он, по сути, вторгся в мою жизнь. Я не звала его, он просто шел напролом.
Разозлилась ли я? Бог свидетель — еще как. Все пошло наперекосяк с тех пор, как я встретила Моргуна, и с каждым днем дела становились все хуже. Из-за звонка Моргуна меня ударил Джонни. А если бы он меня не ударил, то не впал бы в это саморазрушительное состояние и три тысячи так и остались бы при мне. Моргун подталкивает Стефа к серьезному преступлению, и обаяние Стефа меркнет буквально на глазах. Он превращается в кого-то иного, и все по вине Крэйга.
Неужели я это заслужила? Возможно. Я — лгунья, я — обманщица. Как я смею требовать откровенности от других, когда сама не могу быть честной?
Но я не преступница.
Часа два я бесцельно колесила по Лондону — с востока на запад, с севера на юг, — пока не убедила себя, что моральные преимущества на моей стороне. Придя к такому выводу, я почувствовала себя гораздо лучше. А раз лучше, то и сильнее. И я развернула кеб и рванула в самый центр паутины. В Челси-Харбор.
Моя ладонь оставила липкий отпечаток на стеклянной двери. Адреналин бурлил, когда я устремилась мимо охранника к лифту; спортивные туфли скрипели по мраморном полу.
— Эй! — Охранник выскочил из-за стойки и заскользил по полу вдогонку за мной.
Я надеялась, что разговора с ним удастся избежать, но лифт полз слишком медленно. Форменная остроконечная шапочка у охранника набекрень, совсем еще мальчик. Прыщавый подбородок покраснел от общения с бритвой.
— Я могу вам помочь? — спросил он, запрокидывая голову — я была выше дюйма на три.
— Нет, спасибо. — Я давила на кнопку.
У бедного парнишки с работой явно не ладилось. Алая краска залила его физиономию повсюду, где еще не рдели прыщи.
— Извините, мисс, но, если вы здесь не проживаете, я обязан о вас доложить.
— Ну ладно.
Чертыхаясь про себя, я потащилась за ним следом. Как же мне не хотелось, чтобы этот мальчишка предупредил Крэйга о моем приходе. Я-то собиралась нагрянуть внезапно, захватить его врасплох, как сам он захватил врасплох меня.
— Хорошо. — Охранник явно был рад очутиться по другую сторону конторки. — Вы к кому?
— К Крэйгу Саммеру. Квартира пять, седьмой этаж.
Мальчишка скреб пальцем подбородок, набирая номер. Когда прыщи сойдут, шрамы ему обеспечены. До меня доносились длинные гудки.
— Извините. — Охранник положил трубку. — Его нет дома.
— Нет, так не пойдет.
— Простите?
— Я должна попасть в его квартиру. — Не знаю, куда это может завести, но вранье неслось само собой: — Я была здесь вчера утром и кое-что оставила. Кое-что важное.
— Послушайте, мисс, я действительно…
— Мой инсулин. У меня диабет. Мне необходим инсулин, а я забыла его в квартире Крэйга Саммера.
— Поймите, леди, я просто не могу вас туда впустить в отсутствие мистера Саммера. — Охранник говорил твердым голосом человека, исполняющего служебный долг, но смотрел на меня испуганными глазами и непрерывно тер свои прыщи.
— Вы обязаны. Иначе я отключусь. У меня прямо сейчас может начаться приступ.
— О господи… — Парнишка поправил на голове шапочку и стоял, не зная, куда девать свои нескладные руки. — Да меня с работы вышибут! Откуда мне знать, что вы не выдумываете?
Я сменила тон на материнский, успокаивающий:
— Послушайте… Как вас зовут?
— Терри.
— Слушайте, Терри, вы же знаете, что я была вчера здесь… Я пришла очень рано утром, припоминаете? Вы же дежурили, Терри…
Он в смятении сдвинул шапочку и остервенело почесал голову.
— А может, подождете тут немного — вдруг он вернется?..
Я уже теряла терпение.
— Да я в коме буду, если в течение пятнадцати минут не сделаю инъекцию!
Охранник чуть не плакал.
— Но я с поста уйти не могу!
— Ради бога, у вас же должны быть запасные ключи! Дайте их мне — я сама управлюсь!
— Это не разрешается…
Я вздохнула:
— Терри. Я могу умереть, пока вы тут дергаетесь из-за своей работы. Хотите брать на себя такой риск? Лично я — нет.


Когда я вышла из лифта на седьмом этаже, в ушах свербило от песенки Рода Стюарта. Такое чувство, будто в голове завелась противная мелкая мушка. В синем коридоре, где ковром было затянуто все — и пол, и стены, и потолок, — заглушались любые звуки, кроме биения сердца.
Моя фобия снова рвалась наружу. Я входила в лабиринт. Инстинкт подсказывал, что безымянный цвет из моих кошмаров затаился где-то рядом. За одной из дверей, за какой-то из стен; он вплетен в глубину синего ковра. Я вся взмокла и с трудом заставляла себя держаться прямо. Добралась до двери под номером пять, попыталась отпереть ее и уронила ключ на пол. Подняла негнущимися пальцами и снова принялась тыкать в расплывающуюся перед глазами скважину.
И наконец он скользнул внутрь. И плавно повернулся.
Сердцебиение унялось, когда коридор остался за спиной, а я очутилась в квартире Моргуна. Я кинулась прямиком к стеклянным дверям, на балкон — и там вдохнула полной грудью. Облокотившись о перила, глядя на гавань с лодками, на сверкающую воду, на ядовито-оранжевый цвет грязного лондонского заката, я спрашивала себя, за каким чертом меня сюда занесло. Я хотела встретиться лицом к лицу с Крэйгом, а не с пустой квартирой. На кой она мне сдалась?
Ответ словно возник из воды и ясно прозвучал у меня в голове: я должна найти выход из этого вранья и полуправды. Обыщу квартиру, — может, что-нибудь здесь прольет свет на замыслы Крэйга Саммера.


Я смотрела на приемник и спрашивала себя, а был ли рассказ Моргуна правдой. По идее, врать ему было незачем, но сейчас я не собиралась верить ничему. Одну за другой я сняла с полки несколько книжек и перетряхнула их, словно надеялась найти что-нибудь между страниц. Мимоходом взялась за «любометр» — красная жидкость внутри яростно забурлила. Да уж, сегодня страсти во мне так кипят.
Открытка с пожеланием удачи была на месте: «Не то чтобы ты в этом нуждался. Покажи им, ублюдкам, чего ты стоишь. С любовью, Марианна ххх».
В горке ничего — только бутылка виски «Лафроэйг», содержимого еще на три четверти. Я вытащила бутылку, отвинтила крышку. Глотнула и закашлялась — попало не в то горло, в нос шибануло торфяным привкусом. Отпила еще глоток, закрыла бутылку, вернула ее на место и захлопнула дверцу.
До чего же здесь чисто. На ковре ни пятнышка, на красно-коричневый диван-«честерфилд» будто никогда и не садились. Ни вороха газет, ни неоплаченных счетов — даже чашки с остатками кофе нет. На краю стола — телефон с автоответчиком. Я нажала кнопку, и отрывистый голос с американским акцентом объявил, что никаких сообщений нет.
Телевизора у Моргуна не было. Раньше я об этом не задумывалась, но это странно. Крэйг не настолько далек от культурной жизни и не настолько перегружен ею, чтобы не иметь телевизора. Единственный скомканный листок в корзине для бумаг оказался квитанцией из химчистки.
Я вошла в кухню. Чистый пустой стол. Ни крошек, ни запахов. Заглянула в ведро — только коробка из-под молока. В шкафах блестящие стальные кастрюли, белая керамическая посуда; ножи, вилки и ложки разложены по разным отделениям специального ящика. Сунулась в холодильник — салями в упаковке, нарезанный белый хлеб, горшочек оливкового масла и банка клубничного джема. Все. Да, Крэйг явно отдает предпочтение ресторанной пище…
Оставалась спальня. Комната, в которой мне доводилось спать с Крэйгом шесть или семь раз. Что-то побудило меня наклониться и понюхать одну из подушек на просторной двуспальной кровати.
— Bay!
Запах секса. Мысленно я перенеслась в тот грязный номер в саффолкской гостинице и словно опять чувствовала его руку на моей спине, его губы на моей шее. Я выпрямилась, отгоняя видение. Слишком сильное разочарование меня постигло…
Возле кровати стоял будильник, зеленью светились цифры. В гардеробе я обнаружила лишь три рубашки, три пары брюк и пиджак. В отделении для обуви — спортивные туфли. В одном ящике комода — боксерские шорты и носки, во втором — джинсы и две черные майки. Где остальные вещи? Другие ящики пустовали — и это было все, что я нашла в комнате. Где фехтовальное обмундирование? Не знай я ничего, могла бы решить, что квартира необитаемая. Это больше похоже на номер в гостинице, чем на обжитую спальню.
Господи, а ведь это и пришло мне в голову, когда я оказалась здесь впервые! Я думала, что эта квартира — ловушка, а сама я стала жертвой преступного замысла Крэйга и его сообщника Генри. Генри!
Жирный Генри и его розовая блевотина, капавшая мне на туфли, пока мы волокли его сюда от самой дороги. Жирный Генри, валявшийся в отрубе на кровати Крэйга и призывавший в слезах свою женушку!
Жирный Генри на заднем сиденье голубого «мерседеса», увозящего прочь моего милого Джоэла.


— Нашли свой инсулин? — спросил Терри, едва я вывалилась из лифта. — У вас такой ужасный вид.
Я протянула ему запасные ключи вместе с пятеркой:
— Вы не говорите мистеру Саммеру, что я у него побывала, а я не говорю вашему боссу, что вы меня туда пустили, идет?
Терри кивнул и выразительно посмотрел на бутылку «Лафроэйга» у меня в руке (я рассудила, что нуждаюсь в ней больше, чем Крэйг). Проигнорировав этот взгляд, я толкнула стеклянную дверь и вышла на улицу.


Запершись в кебе, я проверила, нет ли на голубом мобильнике сообщений от Джоэла. Ничего. Я набрала его номер и долго прислушивалась к безответным гудкам.
Для таких, как я, такси — занятие идеальное. Никто не знает, где ты, с кем ты и чем ты занята. Лондон представлялся мне разросшимися джунглями, где можно прятать друг от друга пятерых любовников да еще и устроить укромный уголок для себя самой.
Я никогда не верила в судьбу. Я могу ехать куда хочу, и я сама выбираю пункт назначения; я держу все под контролем, прокладывая путь по наобум застроенному городу и устанавливая свои собственные порядки. Хотя теперь я не была в этом так уверена… Из великой и безликой метрополии Лондон превратился в маленькую деревушку. Будто кто-то или что-то вмешивается в мою жизнь, сплетая в единое целое разрозненные нити.
Я попала на шоссе без перекрестков. Отсюда не выберешься.
Когда я уже потеряла надежду дозвониться до Джоэла, вдруг раздался щелчок — сняли трубку. От неожиданности я даже вскрикнула:
— Джоэл!
— Простите, кто говорит? — Женщина.
Господи, это же матушка Джоэла! При звуке ее голоса меня скрутило. Встречались мы лишь однажды, но это было незабываемо. Она заявилась к Джоэлу и застукала нас в постели — никогда и ниоткуда я еще не вылетала с такой скоростью.
— Привет, миссис Марш, это Кот. Вы меня знаете. Я подруга Джоэла.
— Да, я вас знаю! Где мой мальчик? — Голос у нее был перевозбужденный.
— Боюсь, что не смогу вам ответить, миссис Марш. Я не видела его уже пару дней. Что-нибудь не так?
— Не пускайте мне пыль в глаза, дамочка! Вы прекрасно знаете, где он, и вы сейчас же мне это скажете! — Она чуть не плакала.
— Миссис Марш, мне очень жаль, но… — Вот влипла. Мне отчаянно захотелось закруглить разговор. — Извините, похоже, я не вовремя. Лучше позвоню в другой раз…
— Нет! Подождите! — Миссис Марш прикрыла трубку рукой и переговаривалась с кем-то в комнате.
— Алло! Миссис Марш? — А может, повесить трубку — и дело с концом? Снова шушуканье. Отдаленные голоса. А потом…
— Это отец Джоэла. — Глубокий голос. Крутой мачо.
— Здравствуйте, мистер Марш.
— Кэтрин, верно? Послушайте, Кэтрин, мы с женой очень беспокоимся из-за Джоэла. Мы не видим его целыми неделями. Жена приходила вчера к нему, чтобы прибраться, и обнаружила полный разгром. Это было… отвратительно. Это несвойственно нашему мальчику — проявлять такое неуважение и к матери, и к собственному дому.
— Джоэл всегда такой аккуратный, — пробормотала я.
— Джоэл должен был прийти вчера к нам на ужин. Его бабушка только что приехала из Нигерии. Она не видела Джоэла пять лет… А он так и не появился. И дома его тоже не было. Сегодня утром он не пришел в церковь. Его постель не разобрана, Кэтрин. Ясно, что он не появлялся в своей квартире с тех пор, как его мать навела здесь порядок.
— О господи…
— Джоэл всегда ходит в церковь, Кэтрин. Он хороший мальчик. Мы думали… Мы решили, он с вами.
— Нет, боюсь, что не со мной, мистер Марш. Честно говоря, мы немного повздорили.
Наступило молчание; я слышала, как он несколько раз глубоко вздохнул.
— Когда вы видели его в последний раз?
Я вспомнила лицо Джоэла вчера — там, на Стрэнде. Потрясенный изменой, он забирался в «мерседес».
— В пятницу, — соврала я. — В квартире, как вы и говорите, был разгром. Кажется, к нему приходил друг…
— Что за друг? — тотчас спросил мистер Марш, не давая мне возможности собраться с мыслями.
— По-моему, кто-то с работы. У нас с ним не ладилось в последнее время. Эта его новая должность…
— Что это за должность, Кэтрин? У Джоэла явно есть деньги, но, когда мать спросила, чем он зарабатывает на жизнь, он не ответил.
— Не знаю, мистер Марш. Он и мне ничего не говорил.
Пауза. В трубке снова зашуршало, — кажется, миссис Марш хотела отнять ее у мужа. Но победителем остался он.
— Кэтрин, наш сын принимает наркотики?
Я увидела в окне машины собственное отражение. Я выглядела изможденной и старой. Улица была тиха и безжизненна.
— Нет. Конечно же, нет.
Мать Джоэла все же выхватила трубку:
— Где Джоэл, Кэтрин? Где он? Вы должны мне сказать, пожалуйста! Пожалуйста…
— Я не…
— Вы знаете! Вы лжете! — Она всхлипывала так, что с трудом могла говорить. — Что вам нужно от моего сына? Он же ребенок, он вдвое моложе вас… Вы его совратили, вы сбили его с пути… Где он?
— Мне жаль, — произнесла я, — мне очень жаль, но я ничем не могу вам помочь. Извините.
Я услышала голос мистера Марша: «Дай-ка мне эту…» И снова он:
— Кэтрин, моя жена, как вы видите, очень расстроена. Она не хотела вас ни в чем обвинять. Мы знаем, что вы здесь ни при чем, и неважно, что… Может, мы беспокоимся понапрасну, но просто Джоэлу такое поведение несвойственно. Вы понимаете?
— Да.
— Я могу попросить вас, чтобы вы позвонили нам, если Джоэл объявится? Мой номер… У вас есть ручка?
— Секунду. — Я прижала мобильник щекой к плечу, роясь среди квитанций в поисках ручки. — Да, диктуйте.
— Домашний номер — 8637 4111. Служебный — 8323 4982. Спасибо, Кэтрин. Надеюсь, что могу на вас положиться.
— Да, мистер Марш. Позвоню, как только что-нибудь узнаю.
Я нажала кнопку, отсоединяясь, схватила бутылку виски и припала к ней.


2


— Боже правый, Кэтрин, вы кошмарно выглядите!
Уилла растирала руки, покрытые гусиной кожей — холодный ветер насквозь продувал бирюзовые шелка, в которые она была облачена. Я стояла и пялилась на это одеяние: то ли платье, то ли халат, то ли нечто среднее. Я настолько устала, что едва не окосела от этого многослойного колыхания материи. Хочу, чтобы Эми обвила меня руками. Хочу лежать рядом с ней, и пусть она нежно гладит меня по голове, как это делала мама.
— Что ж, заходите, пока я не замерзла насмерть, — проронила Уилла, словно это я держала ее на пороге.
— Где Эми? — спросила я, пока Уилла устраивалась в бледно-розовом шезлонге в дальнем конце комнаты. Сочетание розового с ее бирюзовыми тряпками резало глаз. На кофейном столике красовались пустая бутылка из-под чилийского «мерло» и откупоренная — южноафриканского «пино». И одинокий бокал — полный, с измазанным помадой ободком.
— Откуда мне знать? Разве сторож я ей? — пробормотала Уилла; в голосе явственно слышались злые нотки. — Возьмите бокал, если угодно. — Она небрежным жестом указала на бутылку.
Я отправилась на кухню, гадая, а не лучше ли отсюда смотаться. Эми нет, а на Уиллу с ее сумасбродными драмами сил у меня уже не хватит. Но с другой стороны, я так устала, а в этом доме так уютно. И «пино» так соблазнительно… Пропущу-ка я с Уиллой по стаканчику, а там, глядишь, и Эми появится.


Вечер окутал нас своим покрывалом. Мы уделали одну бутылку хорошего фруктового «пино» и взялись за вторую. Я сидела напротив Уиллы, в любимом кресле Эми — со спинкой, изогнутой в форме крыла.
— Мы повздорили. — Уилла наполнила мой бокал, пролив немного на кофейный столик и не удосужившись вытереть лужицу. — Мадам считает, что я вмешиваюсь в дела, которые меня не касаются.
— Какие, например?
— Ну, знаете… — Она взмахнула рукой. — Эти «Тетушкины терзания» — читательские письма…
Опять принялась за свое.
— Она неспособна думать о будущем. Кэти, я всегда считала ее амбициозной девушкой. Наверное, просто не понимала ее.
Я изо всех сил старалась уследить за ходом ее мыслей, что было непросто — с учетом всего, чем оказалась сегодня забита моя голова.
— Кэти, вы меня слушаете?
— Что? Да, конечно… Но рассудите, Уилла, разве это действительно может ей повредить? В смысле — кому какое дело, если она и поиграет в эти «Тетушкины терзания»?
Уилла устремила на меня негодующий взгляд:
— Мне есть до этого дело, Кэти. Мне. Кто, по-вашему, устроил ее на работу в журнал? Кто выбивается из сил, лишь бы помочь этой девочке следовать верной дорогой? Но — о нет, конечно, я ей не нужна. И журнал тоже. Ей бы только гнуть свое.
Кажется, это уже слишком.
— Простите, Уилла, а вы не делаете из мухи слона? У Эми нет особых амбиций в области журналистики. Чем она занимается? Каким-то «Делом в муфте». Журнал для нее — просто способ бороться за права женщин.
Уилла погрозила мне пальцем:
— Это говорит ваша предубежденность, Кэти.
Я глотнула еще вина. Мысли возвращались к родителям Джоэла. Как же мне быть…
— Впрочем, Кэти… Не стоит думать о вещах, которые я не в состоянии изменить. Но что гложет вас, моя милочка? Вы такая… напряженная… занятая чем-то своим.
— Да, пожалуй.
Уилла изобразила бесстрастную мину психотерапевта.
— Вы можете все рассказать тетушке Уилле.
Держи карман… Крэйг и Стеф на крыльце…
Квартира Крэйга — на удивление необжитая; с первого взгляда все совершенно нормально, однако стоит заглянуть в шкафы, копнуть поглубже — и обнаруживаешь полную пустоту. Как он сам.
— Кэти? Скажите, что у вас не так?
— Ох… — Я ломала голову, что же ей наплести. — Отец недавно заказал заупокойную службу по моей матери. Со дня ее смерти прошло пятнадцать лет. Это расстроило меня больше, чем я ожидала. Вот и все, собственно.
— Бедняжка. — Уилла наклонилась, чтобы снова наполнить мой бокал, и я увидела за бирюзовыми шелками больше, чем хотела бы. — Семья — это сущий кошмар, верно? Но… Ведь есть что-то еще, я права? Что-то большее?
— Большее? Нет.
— Да, Кэти. Вы знаете, что да. Я нервно отхлебнула вино.
— О чем вы?
— Ну полно, не говорить же мне за вас! — Уилла встала, обогнула низенький столик и уселась на его край, почти вплотную ко мне. Потом схватила мою левую руку и стиснула ее. — Вы все узнали про Эми, верно, Кэти? Эми и Черил…
Я пыталась высвободиться, но Уилла вцепилась в меня с удивительной силой. — Что?
— Вы знаете.
— Вы про то, что они спят друг с другом? — Я старалась говорить небрежно. — Конечно, для меня это не тайна. А вам что об этом известно?
— Так это правда! — Уилла выпустила мою руку и устремила взгляд в пространство.
— Погодите-ка. — Я терла раскалывающийся лоб. — Вы что говорите, Уилла? То есть вы говорите или спрашиваете об Эми и Черил?
Глаза Уиллы наполнились слезами.
— Я люблю эту девочку, Кэти. Вы же это поняли, правда? Я готова для нее на все — а она только и знает, что ранит меня, вонзает мне нож в сердце…
— Уилла… — Я положила руку ей на плечо. Принесла же меня сюда нелегкая…
— Простите меня, Кэти. Вы, наверное, подумали обо мне бог весть что. — Уилла вытерла слезы тыльной стороной ладони, шумно шмыгнула. — Поверьте, я не собиралась изливать вам душу. Я справляюсь со всем сама. И вы мне нравитесь, Кэти. Мне по силам видеть вас вместе. Я могу радоваться за вас. Искренне радоваться.
— Уилла, довольно. Ничего больше не говорите. Вы слишком много выпили…
Я хотела убрать руку с ее плеча, но Уилла снова вцепилась в меня, стиснув мою ладонь еще сильнее, чем прежде.
— Вы должны поверить мне, Кэти. Необходимо, чтобы вы мне верили. Я обожаю вас. Я хочу, чтобы все сложилось хорошо для вас обеих. Но она так непостоянна. Непостоянна настолько, что может встречаться, может спать с этой омерзительной тварью…
И вдруг ткнула мою ладонь в свою необъятную грудь. И крепко прижала.
— Уилла, нет!
Я пыталась вырваться, но она оказалась куда сильнее, чем можно было ожидать. Господи, армрестлингом, что ли, занимается… Уилла упорно запихивала мою руку под свои бирюзовые тряпки.
— Нет! — Я наконец вырвалась и вскочила, едва не опрокинув бутылку. — Нет, Уилла, это не лучшая идея.
— Но мы обе любим ее… — Она снизу вверх заглядывала мне в глаза. — Это же будет вполне естественно, правда? Хоть какое-то утешение — ничего больше…
— Не могу. — Я с трудом переводила дыхание и изо всех сил старалась совладать с собой. — Извините, Уилла. Я и в самом деле не знаю, спит ли Эми с Черил или с кем-то еще. Это просто мои догадки. Но одно знаю точно: я должна хранить верность ей. Измены не в моем характере.
— Конечно. — Уилла снова взялась за «пино».
— Я лучше пойду. — На часах всего 9.43 — но не помню, чтобы я когда-нибудь так уставала. — Мне нужно выспаться.
— Вам не стоит садиться за руль. — Уилла, похоже, взяла себя в руки. — Вы слишком много выпили. Может, ляжете в комнате Эми? Вы же хотели повидать ее, а я уверена, что она скоро вернется. — И добавила: — Она отправилась в кино с университетскими друзьями.
Странно, что она не сказала мне этого с самого начала. А вообще-то Уилла права. После такого количества вина вести машину не следует.
— Спасибо. Так и сделаю. И еще, Уилла… — забудем обо всем этом, ладно? Ничего не было.
— Спасибо. — Ее нижняя губа задрожала. — Вы славная девушка, Кэти.
— Спокойной ночи. — Я оставила ее наедине с вином и неутоленной похотью.


Эми вернулась поздно. Может быть, около часа, точно не скажу — я спала слишком крепко. Постель казалась раем. Я слышала, как стукнула входная дверь, как Эми переговаривалась о чем-то с Уиллой — та, видимо, все еще пила. Голос Эми был мягкий, приглушенный, голос Уиллы то взвивался до визга, то, наоборот, понижался. Потом дверь в спальню отворилась, Эми вошла, крадучись, и разделась в темноте, чтобы не разбудить меня. Я исполняла свою роль — прикидывалась спящей, когда она устраивалась рядышком. Новый запах — сладкий, с оттенком мускуса; духи недорогие, но возбуждающие. Я придвинулась поближе, чтобы лучше чувствовать этот аромат. И вскоре, не сказав друг другу ни единого слова, даже простого «привет», мы уже занимались любовью. Это была близость и нежность. Я лежала в ее руках покорно, как дитя, позволив ей заботиться обо мне. Я только этого и хотела — чтобы обо мне заботились.


Утром Эми почти удалось меня отвлечь. Игривая и непринужденная, она была в ударе — принесла мне рогалики в постель и смахивала крошки, сыпавшиеся на одеяло, потом предложила прошвырнуться за покупками по Кенсингтону и Кингс-роуд, а перекусить в «Харви Хикс». Но в ушах у меня стояли голоса родителей Джоэла. Меня потрясла их ненависть, их уверенность, что я причинила зло их мальчику. Да и этот жирный Генри не давал покоя — ведь он дружок Крэйга, а Крэйг и есть «тот самый человек». Я должна знать, что Джоэл в безопасности. И, сказав Эми, что мне нужно отвезти мать к врачу, я смылась.
В кебе проверила мобильники.

Голубой телефон — Джоэл: ничего. Кто бы мог подумать.

Зеленый телефон — Ричард: «Привет, Китти, это я. Сейчас воскресенье, вечер… э-э… девятый час, и я хотел узнать, какие у тебя планы. Мне без тебя одиноко. До скорого».

Желтый телефон — Стеф: четыре сообщения.
«Кэт, это я. Что, черт побери, случилось? Почему ты сбежала? Из-за чего шум?»
«Кэт, это снова я. Пытаюсь понять, что происходит, и не могу. С чего ты стала такая принципиальная? Ты же всегда знала, чем я занимаюсь. Что изменилось?»
«Это опять я. Все из-за этой работы, верно? Тебе не понравилось, чем мы занимаемся. Кэт, пойми, здесь все схвачено. Это безопасно, понимаешь? Не о чем беспокоиться. Никакой лажи, честно. Я хочу, чтобы ты пришла. Пожалуйста, приходи».
«Не надо меня игнорировать, Кэт! Я прекрасно тебя знаю — ты наверняка уже прокрутила все сообщения… Как ты могла просто взять и уйти! Как ты могла поступить так со мной!»

Красный мобильник — Джонни: ничего.

В половине двенадцатого я притормозила на Норт-Кросс-роуд в Восточном Далидже. Ветер яростно кружил по дороге пустые банки, пластиковые пакеты, коробки от пиццы; его порывы подхватывали с трудом перебирающих ногами старушек, и они, казалось, почти летели над асфальтом. Пока я упорно названивала в дверь и кричала в щель для почты, хлынул проливной дождь. Вернувшись в кеб, я оторвала от стопки листок бумаги и написала:


Джоэл,
Что бы ты обо мне ни думал, как бы ни относился ко мне — пожалуйста, позвони, как только получишь эту записку. Ты не пожалеешь, если позвонишь. Возможно, пожалеть придется, если ты этого не сделаешь.
Любящая тебя Кот.


Протолкнув листок в щель для газет, я покатила к себе в Бэлхем под аккомпанемент старой записи Джони Митчелл, стараясь не думать о том, как помимо нашей воли складывается порой жизнь. Точнее, сморщивается. Лучше буду думать об Эми, о том, какой красивой она была этим утром.
«Большое желтое такси» — все верно, Джони; не ценишь, что имеешь, пока не потеряешь.
Дома, поднимаясь по лестнице, застеленной синим покрытием и провонявшей кошачьей мочой, я услышала шум. Кашель. Моя дверь закрыта, как и положено, и все же ошибки быть не могло — совершенно определенно, это кашель. Кто-то был в моей квартире.


3


Он. Кто же еще.
Расселся в стареньком кресле в моей гостиной и дымит в полумраке.
— А, Катерина, вот и ты! — Он гостеприимно улыбнулся.
Я выхватила сигарету у него изо рта, унесла на кухню и швырнула в мусорное ведро.
— Эй, я же только что закурил!
— Это не курительная! — Я пробралась сквозь свои джунгли к окну и отдернула шторы. В воздухе колыхалась завеса дыма и пыли. — Как ты посмел сюда ворваться? Ты вообще соображаешь, что делаешь?
Уголки его губ слегка дрогнули. К своей радости, я сообразила, что он меня побаивается — в смысле моего физического превосходства. Я крупнее и в лучшей форме. Захочу — от него отбивная останется.
— Что ж, Кэтрин, я пришел спросить, зачем ты врывалась вчера в мою квартиру.
Охранник долбаный, чтоб его.
— Хотела с тобой поговорить. Тебя не было.
— Что поделаешь. — Он беспомощно развел руками.
Я изо всех сил старалась сдержаться.
— Крэйг, ты должен немедленно сказать мне, чем зарабатываешь на жизнь.
— Связи с общественностью. По-моему, мы об этом уже говорили.
Мои кулаки стиснулись, пальцы на ногах в спортивных туфлях напряглись, но голос остался спокойным:
— Ты знаком с неким Стефаном Муковски? Снова едва уловимо дернулись уголки рта.
— Стефан — как?
— Стефан Му-ков-ски. Знаешь такого? А Джимми с Эдди?
Его плечи поникли. Понял ведь, что загнан в угол, — и все равно молчал.
— Это следует понимать как «да», верно?
— Кэтрин… Пожалуйста, можно сигарету? Той ночью ты же мне разрешила здесь курить…
— Нет. Говори, откуда знаешь Стефана.
Лицо Моргуна было бледным и нервным — какая же у него тонкая кожа. Он извлек из кармана платок и долго, сосредоточенно сморкался. Это напомнило мне, как отец сморкался за столом, когда я была ребенком. Мама каждый раз кричала, чтобы он выходил в другую комнату, но отец не обращал на нее внимания. Наконец Моргун вынырнул из платка и пошел в атаку:
— Стефан Муковски — мерзкий маленький проходимец, и мне интересно было бы знать, как получилось, что ты с ним знакома.
От такой характеристики Стефа меня передернуло, но я опять сдержалась.
— Значит, ты этого не отрицаешь.
— А почему я должен это отрицать? Кто он тебе?
— Не увиливай, Крэйг.
Я двинулась на него, стараясь выглядеть как можно более грозно, — и немедленно споткнулась об фен и коробку с маминым лучшим столовым серебром. Рука Моргуна тотчас метнулась вперед и поддержала меня за локоть. Теперь мы мерили друг друга взглядами с расстояния всего нескольких дюймов. Внезапно он подался ко мне…
— Не смей меня целовать! — Я отскочила назад, окончательно выйдя из себя. — Я видела тебя вчера, когда ты выходил из квартиры Стефа. Я знаю, что они с Джимми и Эдди крутят твои деньги. Много денег. Что все это значит, Моргун? Наркотики? Или кое-что похуже? Отвечай!
Он сморщился и уставился в пол.
— Тронут твоей верой в меня, Кэтрин. Искренне тронут.
Вот тут я ему и врезала. Хорошая такая оплеуха — изо всех сил.
Реакции не последовало — Моргун лишь схватился за побагровевшую щеку. Он был слишком ошарашен, чтобы говорить.
— Почему ты не был со мной честен, Моргун? — Господи, я же сейчас заплачу! Ударюсь в слезы, как обычная девчонка-размазня. Перед глазами все расплывалось. — Если бы только ты сказал мне правду, может… Я так… обманулась.
Моргун попытался всучить мне свой сопливый платок, но я его не взяла. Ушла на кухню и нашла там бумажное полотенце. Когда я вернулась, Моргун снова сидел в кресле.
— Кэтрин, нельзя позволять какому-то говенному подонку разрушать твою жизнь!
— Сам ты подонок!
К моей ярости, он хмыкнул и потер пламенеющую щеку.
— Да, пожалуй, мне надо было последовать твоему примеру. Я имею в виду — ты же честна со всеми, верно?
Направление, которое принимал наш разговор, мне не нравилось.
— Речь не обо мне, Крэйг. А о том, что ты втягиваешь моего друга Стефа в какую-то дрянь. О том, что ты выдавал себя за кого-то, кем вовсе не являешься.
— Верно. Я не тот, за кого себя выдавал. — И, хотя я так и не разрешила ему курить, он извлек из пачки новую сигарету, достал зажигалку. Затянулся, склонил голову набок и искоса посмотрел на меня. А потом улыбнулся, и это была уже отнюдь не прежняя нервная улыбочка — нет, теперь он ухмылялся высокомерно, самодовольно. И он все сказал. Просто взял и сказал: — Я полицейский.


Я сыпала кофе в ситечко. Хотя кофе мне сейчас меньше всего требовался — нервы дребезжали и топорщились без всякого кофеина. Просто надо было убраться из той комнаты, и я будто со стороны услышала собственный голос:
— Пойду сварю кофе.
Руки тряслись, когда я включала кофеварку.
В груди что-то колотилось, дыхание стало учащенным, поверхностным, — похоже, я находилась на грани паники. У меня бывало такое в детстве. Я лежала в постели и смотрела на потолок — и вдруг начинало казаться, что он опускается все ниже, дюйм за дюймом надвигается прямо на меня. И тогда я отчетливо ощущала, как дышу — вдох-выдох. Сжимается и расслабляется диафрагма, вздымаются ребра, расширяется грудная клетка, воздух курсирует туда-сюда через нос. И дыхание казалось результатом неимоверного усилия, вынести которое я не могла. Паника лишь ухудшала все. Я хватала ртом воздух, ноздри раздувались как у лошади. Сердце учащенно колотилось, рвалось прочь… И тогда я начинала кричать, и прибегала мама — она садилась на край кровати, успокаивала меня своим негромким, ровным голосом, гладила по голове. Она сидела так подолгу, и мы дышали вместе.
Крэйг вошел следом за мной. Я развернулась к нему, и он притянул меня к себе, обнял крепко-крепко. Мой подбородок упирался в его плечо, я смотрела на потрескавшийся кафель у него за спиной, а в кофеварке мерно булькала черная жидкость, и медленно выравнивалось мое дыхание. Все, что я чувствовала, — это руку Крэйга на своем затылке; он прижимал меня к себе. Мои руки бессильно висели вдоль тела.
— Как ты можешь быть полицейским? — тихо спросила я.
Он вздохнул и позволил мне высвободиться.
— Это моя работа. Уж извини.
— Что происходит, Крэйг?
Он прислонился к стиральной машине, и несколько мгновений стояла тишина. Только шипела и потрескивала кофеварка. Крэйг снова уткнулся в носовой платок, — возможно, просто тянул время, чтобы собраться с мыслями. Наконец затолкал платок обратно в карман.
— Видишь ли… Я занимаюсь наркотиками. Работаю под прикрытием — потому и приходилось темнить. Хотя я не хотел тебе лгать. — Выглядел Крэйг усталым.
— Да, разумеется, — не удержалась я от сарказма. Это вполне могло оказаться очередным враньем, и все же было в этом что-то похожее на правду… Необжитая квартира… — Так ты что же… разыгрываешь из себя фальшивого наркоторговца, чтобы ловить настоящих?
— Вроде того.
— Ладно. Выкладывай дальше.
— Не могу, Кэтрин. Я и так сказал больше, чем имел право. Я рискую жизнью, рассказывая тебе это все. Ты мне кофе не плеснешь?
Разливая кофе по чашкам, я вдруг сообразила…
— О боже. Стеф, выходит, вляпался по-крупному?
Крэйг взбеленился:
— Да на что тебе сдался этот прощелыга?!
— Что с ним будет?
— Мне нет дела до Стефана Муковски, Кэтрин. Кто он тебе? — Крэйг взял свою чашку.
— Значит, ты охотишься не за Стефом.
— Нет. Он никто. Боже правый! — Крэйг резко поставил свою чашку на стол. — Ты что, спишь с ним? Вот все из-за чего?
— Не твое дело.
— Значит, спишь. — Крэйг невесело усмехнулся и слизнул кофе с тыльной стороны ладони. — Я был лучшего мнения о твоем вкусе. — Мгновение он смотрел на меня, и лицо его ровным счетом ничего не выражало. — Пойду-ка я, пожалуй.
— Крэйг…
— Что? — Он обернулся, уже держась за дверную ручку.
— Ты можешь мне обещать, что не арестуешь Стефа?
Крэйг вздохнул:
— Кэтрин…
— Ты же сказал, что он никто. Если он никто, зачем его арестовывать?
— Я не собираюсь арестовывать Стефана Муковски.
— Ты можешь мне обещать это, Крэйг? Если я хоть что-то значу для тебя, ты оставишь его в покое.
— Это все болтовня, Кэтрин. Пустая болтовня.
Он открыл дверь, шагнул за порог, и вот уже шаги звучат на лестнице.
Я убрала чашки в мойку и попыталась выбросить все это из головы. Но с хлопком наружной двери меня осенила одна мысль — мысль, которую вытеснили на время тревога за Стефа и желание выбить правду из Крэйга.
— Крэйг! Крэйг, погоди!
Когда я вылетела на улицу, он отпирал свой «вольво».
— Что? — Голос напряженный.
— Кто такой Генри? Твой дружок, Генри. Тот, который заблевал мою машину.
— Генри? — Крэйг изменился в лице. Он казался… встревоженным. — А он-то здесь при чем?
— Есть один мальчик… Джоэл. Ему семнадцать. Он стал парнем по вызову, а теперь, кажется, пропал.
— А Генри при чем? — повторил Крэйг.
— Я видела в субботу днем, как Джоэл садится в машину на Стрэнде. В машине был Генри. Он что, тоже под прикрытием?
— Нет… он — нет.
Глаза у Крэйга словно разучились моргать.
— Выходит, он сутенер? Крэйг, так это за ним ты охотишься? За Генри?
Крэйг открыл дверцу «вольво». Лицо его было напряженным.
— Говоришь, этот Джоэл — мальчик по вызову?
— Да.
— И в последний раз ты его видела в субботу днем?
— Да.
Крэйг поскреб голову.
— Его нет лишь пару ночей?
— Похоже, так, — ответила я. — Но…
— Послушай, может, он объявится этим же вечером. Или у тебя есть серьезные основания подозревать, что с ним что-то случилось?
Я вспомнила выражение лица Джоэла, когда он садился в «мерседес». Представила, как он устраивается рядом с этой жирной тушей.
— Нет. Серьезных оснований нет. Просто инстинкт.
Крэйг обогнул машину, подошел ко мне. Взял за руку, слегка сжал.
— Твой друг Джоэл оказался не в самой приятной компании, но Генри Фишер ничего ему не сделает, если не будет серьезной причины.
Мистер Фишер…
— Точно?
— Сама посуди, Кэтрин. Профессиональные собачники не топят в речке элитных щенков, верно?
Лучше бы он этого не говорил. Я зажмурилась, надеясь, что когда открою глаза, то окажусь где-нибудь далеко. Но я осталась здесь. Крэйг снова был на мостовой — садился в машину.
Он уже завел было мотор, но наклонился к окошку и крикнул:
— Подожди до завтрашнего утра. Не объявится — звони мне.
Его глаза отливали холодной, какой-то неподвижной голубизной.


4


Моя мама любила танцевать, но отец отнял ее силы, отнял танцы. Когда я была маленькая, она рассказывала, как ходила танцевать со своим приятелем Аланом. У них это получалось так хорошо, что все вокруг останавливались и просто смотрели на них. Алан кружил маму, подбрасывал в воздух, подхватывал… Вместе они побеждали на конкурсах, выигрывали призы. Каждое воскресенье они отправлялись на танцы в какое-то местечко, которое мама называла «Прыгалкой». Папа тоже приходил туда, но не танцевал. Он был застенчив, серьезен и неуклюж. Просто отирался где-нибудь у стенки и смотрел на маму. Он был влюблен в нее, а она и не знала, что он есть на свете, — так говорила она сама. Я и сейчас слышала мамин голос:
— Он был моим тайным поклонником. Он смотрел на нас с Аланом и мечтал, будто я с ним.
Не то чтобы у отца не было подружек — в «Прыгалке» ему всегда находилась пара. Но на танцплощадке он непременно забивался в угол, а его приятельница отплясывала с каким-нибудь другим парнем. Отцу не было дела до девушек, его интересовала только мама, но он не осмеливался заговорить с ней: она была слишком красива и не его круга.
Дальше мама рассказывала, как отец «спас» ее от Алана, оказавшегося изрядной свиньей. История была довольно туманная. Однажды мама застукала Алана на задворках «Прыгалки» с другой девицей, а отец галантно вмешался и таким образом завоевал ее. Мое воображение дополняло картину: мама горько плачет, а папа хватает Алана и впечатывает ему в морду; затем отряхивается, поправляет галстук и, взяв маму под руку, провожает ее домой, переступив через подлеца Алана, валяющегося в отключке на обочине.
Когда я стала постарше, мама рассказывала эту историю несколько по-другому. Отец уже не был тайным поклонником, спасшим ее от двуличного Алана. Теперь он стал скучным тощим занудой, который давным-давно запал на нее и воспользовался ее минутной слабостью. Мама наконец выложила подробности, которые опускала прежде: когда она прихватила Алана с той девицей, то набросилась на него с оскорблениями, а девицу ударила по лицу. Потом вернулась в клуб и напилась. Глушила стакан за стаканом, тут к ней и подсел отец. Он слушал мамины горестные излияния и поддакивал, а она все косела и косела. К тому времени, как танцы закончились, мама набралась так, что уже не держалась на ногах, и отцу пришлось вести ее домой. По пути она его заблевала и чувствовала себя из-за этого такой виноватой, что на следующий день, когда он позвонил и предложил встретиться, ей было неловко сказать «нет».
Я знаю, что мама была очень подвижной. Характер у нее был из тех, которые называют «сложными»: невротичная, порывистая женщина со склонностью к депрессии. Танцы — обратная сторона той же монеты; так уж мама была устроена. Кончились танцы — и депрессия взяла свое. Самоубийство давно уже дремало в глубинах ее существа; заложенное в генах, запрятанное в психологии, оно только ждало своего часа… И отец с его холодностью, со страхом попасть в неловкое положение, со своими идеями о том, как должна держать себя супруга директора, попросту вытравил из нее танцы, хотя именно танцы его к маме и привлекли. Он выпустил на волю ее склонность к самоубийству.
Я раздумывала об этом, пока ехала через Брикстон в Херн-Хилл. Видит бог, мне и так было над чем поломать голову, но эта история из прошлого моих родителей тоже невесть каким образом пришлась ко двору — и навалилась на меня.
У некоторых есть способность оставаться как бы в неприкосновенности, что бы ни происходило в их жизни. Люди, события, проблемы отлетают от них, как теннисные мячики от стенки. А стенка остается целой и невредимой. Я не хочу сказать, будто считаю таких людей бесчувственными. Нет, я просто думаю, что у них есть защитная оболочка, они приспособлены к выживанию. С мамой все иначе. Это как если бы теннисный мяч упал на цветок, сломал стебель и смял лепестки.


Порт-Кросс-роуд. Я заглянула в щель для почты. Записка, оставленная мной Джоэлу, так и валялась на коврике у двери. В мою тупую больную голову пришла идея. В магазине на углу я купила клейкую ленту и парацетамол, на улице вскрыла упаковку парацетамола и приняла пару таблеток, с трудом проглотив их без воды, а оставшееся лекарство сунула в карман куртки. Потом вернулась к двери Джоэла, отмотала несколько дюймов клейкой ленты и отгрызла ее зубами от рулона. Опустившись на корточки, я залепила лентой щель между дверью и полом. Если кто-нибудь войдет, липучка оторвется. После этого я снова села в кеб. Хорошо, когда что-то предпримешь — пусть даже что-то бестолковое.
Я ехала по Тауэрскому мосту в сторону Брик-лейн и обдумывала, что скажу Стефу. Я хотела выложить ему все, что знаю, предупредить… О чем? Что мне, собственно говоря, известно? Что «тот человек» — полицейский под прикрытием и не надо хранить его деньги? А как я все это объясню?
Я рискую жизнью, рассказывая тебе это.
А вдруг так и есть?
Нет, ничего-то я Стефу рассказать не могу. Чувство долга перед Крэйгом не позволяет — как бы мне это ни было поперек горла. А как заявиться к Стефу, зная то, что знаю, и ничего не сказать?
Я вытащила из бардачка голубой мобильник и позвонила Винни. Никто не отвечал. Где ее носит, когда она действительно нужна?
Чтоб ты треснул, Крэйг Саммер, чертов хрен.


5.05 вечера, а я за рулем с самого полудня. Но работа дала мне возможность сосредоточиться на чем-то безобидном, на доставке людей из пункта А в пункт Б. Хотя в целом день получился не приведи господь. Я вообще ненавижу ездить днем — и с движением проблемы, и пассажиры вечно взвинченные, — но сегодня все просто шло вверх тормашками. Для начала какая-то богачка тормознула меня у Найтсбриджа — попросила подвезти ее к бутику на Риджент-стрит и подождать, пока она прибарахлится. Обещала быть через три минуты, но спустя четверть часа я так и сидела с тикающим счетчиком. Еще через пять минут я заподозрила, что меня кинули, и уже собиралась вылезти и отправиться на поиски, когда она появилась снова — сияющая, нагруженная четырьмя сумками покупок. Потом в Паддингтоне ко мне села пожилая леди и тотчас подняла крик: в машине-де нога на полу валяется! Нога… Искусственная, разумеется, но эта несчастная старая дуреха приняла ее за настоящую. Что за безумный мир… Как можно вылезти из такси и не заметить, что обронил там ногу? Да и я бы засекла, если бы кто-то сел в мой кеб на двух ногах, а потом ускакал на одной… Самая загадочная из забытых у меня вещей. Интуиция подсказывала, что ногу обронила фифа из бутика — она же явно психованная, — но, с другой стороны, сегодня в машине побывало еще пять человек, так что оставить этот сувенир мог любой из них… А таксисты еще говорят, будто ночь — время неспокойное!
Сейчас я везла чернокожего парня в чересчур облегающих джинсах и смехотворных зеркальных очках; ехали мы из ночного клуба в Путни в какой-то бар. Всю дорогу он без умолку трещал по своему мобильнику и жевал резинку. Жевал громко, широко разевая пасть и чавкая. Судя по командирскому тону и по разговорам, работал парень управляющим — то ли в клубе, то ли в баре, то ли и в том и в другом. Один бог ведает почему он упорно называл меня Триной.
— Эй, Трина, а побыстрее можно? У меня стрелка через пятнадцать минут.
— Трина, за десять минуток доскачем? Ни хера ж себе движение.
— Трина, детка, газку можешь поддать?
Зазвонил розовый мобильник. Эми.
— Кэти, это я.
— Привет, золотко. — Я понизила голос до шепота: — Ночью ты была великолепна. Я бы с радостью осталась подольше, но ты сама знаешь…
— Уж я-то знаю. — Она явно кипела. — Ты где, Кэти?
— Почти в Путни. А что?
— Я хочу, чтобы ты приехала.
— Конечно. — Мысль о еще одной подобной ночи воодушевляла. — Поработаю часиков до десяти. Пойдет? Могу что-нибудь вкусное захватить.
— Нет. Я хочу, чтобы ты приехала прямо сейчас. Как можно быстрее. — Голос ее дрожал. Она что, плачет?
— Эми, что случилось?
— Ничего. Просто приезжай. — И повесила трубку.
— Трина, ты меня слышишь? — Пассажир раздраженно стучал по стеклу. На меня вылупились два маленьких зеркала. — Я просил свернуть направо, а ты проскочила.
— Ой, извините, — без малейшего раскаяния произнесла я. — Сейчас развернусь.
— Да ладно. Тормозни прямо здесь.
Я так и сделала. Он расплатился, хрен тебе чаевые.
— Эй, почему вы называете меня Триной? — спросила я, когда парень выбрался из машины.
Двойные зеркальца повернулись и воззрились на меня.
— Это вы о чем, леди?


Эми развела костер в саду за домом; языки пламени взвивались высоко вверх. Она притащила целые кипы картона, развалившиеся плетеные корзины и, кажется, старые стулья, распиленные на части, и отправляла все это в огонь. На ней была красная шелковая пижама — не самое подходящее облачение для возни с костром — и резиновые сапожки. Некоторое время я наблюдала за ней, стараясь держаться подальше от клубов дыма, а потом поинтересовалась:
— К ночи Гая Фокса
l:href="#n_13" type="note">[13]
готовишься?
Моросило, под каплями дождя пламя шипело, и дыма становилось все больше. Эми то и дело оглядывалась на меня. Если бы только ее лицо было лучше видно в темноте.
— Ну как, свозила матушку к врачу? — Голос был высокий, тонкий.
— Да, все в порядке. Пришлось прождать целый час, пока ее посмотрел специалист, — ну ты же знаешь эти больницы.
Эми отвернулась к костру, и я заметила, что плечи ее дрожат. Хотелось подойти, поцеловать ее, но я не решилась. Прошлой ночью вкус ее губ был так сладок — смесь попкорна, песен менестрелей и галантных фраз.
— Эми, что с тобой?
— А ты не понимаешь?
Я могла только предположить, что это как-то связано с Уиллой. Думаю, я правильно повела себя с этой ведьмой… А вдруг она настолько обозлилась, что я ее отшила, и настолько потеряла голову от Эми, что наговорила ей про меня черт знает чего? Способна она на такое?
— Тебе Уилла что-то наплела, да?
Эми ничего не сказала. Только запустила в огонь очередную ножку стула.
Я ощущала жар пламени на своем лице. Вряд ли в Ислингтоне разрешено разводить костры… Я оглянулась на соседние дома — в одном или двух окнах колыхались занавески.
— Эми, что бы Уилла тебе ни сказала — все это неправда. Я не болтала о ее вчерашней выходке, чтобы не ставить ее саму в дурацкое положение. Хотя, похоже, надо было все тебе рассказать. Ладно, пошли в дом.
С этими словами я подошла и положила руку Эми на плечо, но она отстранилась. Теперь, вблизи, я увидела, что разводы на ее лице были от слез, а не от грязи.
— Не обвиняй Уиллу в том, что натворила сама. Она мой друг. — Голос был такой напряженный, что я невольно вспомнила Джонни: как он, пьяный, пытался играть на гитаре и настраивал струну все выше и выше, и вот уже стало видно, как же сильно она натянута, — за считанные мгновения до того, как порвалась.
— Ну и что же я натворила? Эми, Уилла сама делала мне закидоны. Она влюблена в тебя, но получить тебя не может — вот и набросилась на меня.
— Заткнись. — Эми стояла так близко к огню, что я забеспокоилась, как бы не вспыхнула ее пижама. — Я не хочу больше слушать твое вранье, Кэти. С меня хватит.
— Что? — Я смешалась. Неужели Уилла что-то разнюхала? До меня донеслось тоненькое хихиканье и шепоток где-то слева за оградой. Должно быть, соседские дети выбрались из дома, заметив костер, и теперь подслушивали. — Эми, обсудим это в доме.
— Отношения могут складываться только тогда, когда в основе их — откровенность и честность.
Слышать не могу этих нравоучительных интонаций! Теперь уже во мне закипала злость. За оградой снова захихикали.
— Ты говоришь об откровенности и честности после того, как у меня за спиной спуталась с Черил?
Эми напряглась:
— С чего я буду такое делать?
Это уже лучше. Я вынудила ее защищаться. Надо продумать следующий маневр…
— Не знаю, сладенькая. Может, если каждый день трескаешь икру, иногда хочется и дешевенький пирожок пожевать.
— Ты о чем? В жизни не ела дешевеньких пирожков.
Придется разъяснять по буквам.
— Это ме-та-фо-ра, Эми. Я — икра, а Черил — дешевенький пирожок.
Я видела: Эми передернуло. Она отошла в сторону и села за садовый столик Уиллы. Я осторожно двинулась следом, пытаясь изгнать из головы непрошеную картинку — Эми и Черил в позе 69.
— А чего ты хотела? — резко спросила Эми. — Я только и делала, что ждала тебя, Кэти. Упрекаешь меня за то, что мне понадобилось утешение? Видит бог, от тебя я получала только крохи моральной поддержки.
— Речь не о моральной поддержке. Речь о том, что ты свалялась с этой отвратной мразью.
— Катись ты к черту, Кэти, поняла? Катись к черту. — Эми закрыла лицо руками и всхлипнула.
Медленно, тихо я села рядом и обняла ее. Возня и смех за оградой стихли: детям стало скучно, и они ушли. Представление закончилось.
— Это столик, да? Ты сожгла столик.
Эми кивнула и опустила руки. Лицо ее распухло, покрылось пятнами, и все же на нем появилось подобие улыбки: она поняла, что сумела причинить мне боль.
— Я очень разозлилась на тебя, Кэти. — Но в голосе уже не было злости. Странно — Эми даже выглядела счастливой. Возможно, злости ей уже было мало.
— Почему?
— Ты притворялась, будто живешь с матерью, а она мертва уже пятнадцать лет… Все это время я мирилась с тем, что не могу прийти к тебе домой, потому что твоя мать все узнает.
Я довольствовалась тем, что вижу тебя от силы два раза в неделю, целовала тебя на прощанье, когда ты уходила, чтобы отвезти матушку в церковь, к доктору или к гребаной тете Бетти…
Ясно. Вчера я брякнула Уилле, что расстроена из-за поминальной службы по моей матери…
— Миленький ты мой…
Эми издала отрывистый, резкий смешок.
— Как я должна была реагировать, узнав, что ты даже мать воскресила из мертвых, лишь бы держать меня на расстоянии?
— Я не хочу, чтобы все рухнуло, Эми. Что мне сделать, чтобы все исправить?
Теперь она улыбалась — будто солнечный луч пробивался сквозь дождь.
— Неважно, чего ты хочешь, Кэти. И неважно, чего хочу я. Просто назад пути уже нет. Слишком много было лжи.
Я не знала, что ответить. Мы сидели молча и смотрели, как пламя превращается в светящиеся кусочки янтаря, и я перебирала пряди ее волос.
Позже, когда я уходила, мне удалось краем глаза уловить какое-то движение. Кто-то на верхней площадке лестницы быстро отступил в тень.


Клейкая лента на двери Джоэла осталась нетронутой. Я запила пару таблеток парацетамола «Лафроэйгом» Моргуна и засунула бутылку обратно в бардачок. Потом завела мотор и взяла курс на «Крокодил». 9.10 вечера, а у меня маковой росинки во рту не было после тех рогаликов, которыми утром угостила Эми. Господи, кажется, с тех пор минула целая вечность.
— Колбасу, яйца и жареную картошку, пожалуйста, Кев, и еще диетическую колу.
Все пялились на меня и перешептывались. Стив Эмбли подтолкнул локтем своего соседа — лысого гусака. Орхан Атаман прикинулся, будто решает кроссворд, а на самом деле написал что-то на газете и подтолкнул ее к Роджу Хакенхему; тот взглянул на меня и ухмыльнулся.
— Все в порядке, Кэтрин? — осведомился Фрэнк Уилсон.
— У меня-то да, Фрэнк.
Я в одиночестве села за свой обычный столик, спиной к ним всем, и уставилась на людской поток за окном. Мимо под ручку брели парочки. Компания эссексских девчонок с цепочками на щиколотках, в коротеньких юбочках и туфлях на высоких каблуках залилась визгом и хохотом, когда одна из них оступилась на своих шпильках и навернулась в канаву. Они были так великолепны, так молоды — в самом расцвете своей юности. А я? Бог знает сколько не была в спортзале, размякла — а теперь еще и вознамерилась умять целую тарелку топленого жира.
Я вытащила из кармана красный мобильник и снова набрала номер Винни. Никто не ответил. Подошел Большой Кев с моим ужином.
— Кев, Винни не появлялась?
— Не-а.
— Не помнишь, когда в последний раз ее видел? Кев поскреб в затылке. Думает он так же медленно, как и двигается. Я заметила шрамик у него на подбородке — порезался, должно быть, когда брился. Я пялилась на эту царапину так, что едва не окосела.
— Да с субботы точно не было. — Тут Кев заметил тревогу на моем лице и попытался, добрая душа, меня подбодрить: — Может, она на выходные с семьей укатила.
— Наверное. Кев, ты мне еще кетчуп не принесешь?
— Ага, ладно. — Он передал мне бутылку со стола Орхана Атамана и потопал прочь.
Я выдавила на край тарелки лужицу кетчупа, окунула туда картошку и разбила вилкой яйцо. Потекла желтая жижа… Я с омерзением отодвинула тарелку. Аппетита как не бывало.


Я не вылезала из-за руля до двух утра. Сколько могла продержаться. Просто ездила, почти не врубаясь, ни кого везу, ни куда везу. Головная боль не отпускала, и пришлось проглотить еще пару таблеток, запив их обжигающим горло «Лафроэйгом». Когда пассажиры пытались со мной заговорить, я делала вид, что не слышу. Включила радио, чтобы их заглушить, но понятия не имела, что это за станция.
Дома в гостиной перегорела лампочка, и я с трудом проложила себе путь через завалы — лишь бы только добраться до спальни, не переломав ноги.
Я слишком устала, чтобы заснуть, и, кажется, целую вечность ворочалась с боку на бок, но когда бы ни взглянула на часы, стрелки не двигались. А потом до меня дошло, что часы стоят. Батарейка села.


Моргун смеется на заднем сиденье. Я прошу прекратить, но ему хоть бы хны. Рядом еще кто-то, но я не вижу, кто именно, — слишком темно. Я еду вдоль реки, дорога запружена автомобилями. Хочу остановиться, но не могу — негде. Я обливаюсь потом, руки трясутся, приходится что есть сил цепляться за руль, чтобы унять дрожь. Машина не слушается меня, а Моргун продолжает смеяться. Я кричу, чтобы он захлопнул хлебало, но ему все до фонаря. А кто сидит с ним рядом, я так и не могу разобрать. Мы выезжаем на более освещенную полосу, и оранжевые огни фонарей заливают кеб. Вспышка света — и темнота. Вспыхнуло — погасло. Вспыхнуло-погасло. Бросаю взгляд в зеркальце и мельком вижу лицо, а потом — опять ничего. Я гадаю, не тот ли это псих, который пытался поджечь мою машину, но свет вспыхивает снова, и я понимаю, что это женщина. Моя мать.
— Мама, — зову я, но она не отвечает.
Ничто в ее глазах не выдает, что она меня узнала. Они пустые.
Моргун по-прежнему смеется.
И вдруг ее рот открывается — щелк! — будто опустили подъемный мост.
И наружу выплескивается…
Цвет.
Я проснулась и, спотыкаясь, кинулась через комнату, давясь слезами и рвотой. Глаза были широко раскрыты, но все, что я могла видеть, — это цвет; он выходил далеко за пределы зрения, он заслонял все. Я ухватилась за выключатель, нажала — без толку. Побрела через горы хлама, мечтая дорваться до стакана воды, до чего-нибудь, — и споткнулась, растянулась во весь рост, стукнувшись головой о деревянную ножку кресла. Несколько минут я лежала на полу, дожидаясь, когда сгинет цвет, когда отпустит боль.
Когда цвет пропал, я нашла в себе силы подняться и начала различать предметы в темноте. Пробравшись на кухню, включила там свет и пила воду из-под крана, стакан за стаканом, пока живот не отяжелел, как наполненное до краев ведро. Таких снов еще не было. И я не видела маму во сне с тех пор, как она умерла.
Ну все, я дошла. Нужен массаж. Часы на кухне показывали 4.27. Не могу же я звонить Стефу в такое время.
Или могу?
Желтый мобильник лежал на кухонном столе.


Трубку сняли после третьего гудка.
— Алло?
— Стеф? Стеф, это я. Кэт. Слушай, извини, что так вышло в воскресенье… Я…
— Кэт… Кэт, это не Стеф. Это Джимми.
— Ой, Джимми… Прости, пожалуйста, что побеспокоила. Мне нужно поговорить со Стефом, если он дома.
Пауза. Неловкая, тяжелая. — Джимми? Он дома? Мне неловко просить тебя разбудить его, но…
— Кэт, его здесь нет. Он арестован.


5


— Я хочу видеть Стефана Муковски.
У дежурного сержанта было худое лицо и по-девичьи пухлые губы. Он состроил недовольную мину:
— Стефан Муковски? — И бросил взгляд на список, приколотый к доске. — У нас такого нет.
— Извините. Я хотела сказать — Стивена Мура. Мне нужен Стивен Мур.
Сержант вздернул бровь. Потом пробежал ручкой по списку.
— А, да. Стивен Мур есть.
— Пожалуйста, я могу его видеть?
— А вы кто?
— Его подруга.
Сержант окинул меня оценивающим взглядом и отошел от решетки, через которую мы разговаривали. Миновав длинный ряд шкафов, столов и мониторов, подошел к женщине со строгим пучком и с огромными подкладными плечами; она листала какие-то бумаги.
Я целую вечность стояла и от нечего делать глазела по сторонам. Высокий сводчатый потолок, паркетный пол. Вдоль стен тянулись скамейки, на некоторых свалены чьи-то вещи. Девочка-подросток с размазанной по щекам косметикой вытирала лицо салфеткой, приятель что-то шептал ей и похлопывал по плечу. Напротив сидел крепко сбитый азиат — спина выпрямлена, руки скрещены на груди, на лице не отражается никаких чувств. В дальнем конце комнаты, в напряжении держа друг друга за руки, на скамейке застыла пара средних лет — оба худые, бледные.
Дежурный сержант вернулся; вид у него был надутый.
— Ну что? Могу я его увидеть?
— Пожалуйста, подождите минуту, мисс. — Перегнувшись через решетку, он обратился к азиату: — Мистер Ятрик? Переводчик с урду? Будьте любезны, пройдите. — И указал на дверь по соседству с решеткой.
Азиат кивнул и встал.
Сержант уже готов был уйти, но все же снова обернулся ко мне:
— Миссис…
— Чит. Мисс.
— Мисс Чит. Извините, но в данный момент ничего не могу для вас сделать. Лучше идите домой; возвращайтесь после восьми, тогда здесь будет сержант Крайер. Думаю, он вам поможет.
— Но я должна его видеть. Почему он здесь? В чем его обвиняют?
Бровь снова взмыла вверх.
— Мисс Чит. Вы можете сесть и подождать здесь, а можете пойти домой и вернуться позже. Дело ваше.
— Его привел Крэйг Саммер? — не думая, бухнула я.
Сержант посмотрел на меня как-то странно. С подозрением.
— Извините, мисс Чит. Я понятия не имею, о ком вы говорите.
Я рискую жизнью…
Я закусила губу так, что ощутила вкус крови.


Опять мужчина в форме. Если это, конечно, можно назвать мужчиной. Терри торчит за своей конторкой в доме Крэйга Саммера, в Челси-Харбор. Шесть утра, и Терри прячет свой завтрак за компьютером. Я учуяла запах паштета, намазанного на тост.
Терри явно заволновался, когда я вошла в вестибюль, и вряд ли его следовало осуждать за это. Вид у меня был как с перепоя — дикие глаза, обведенные темными кругами, взлохмаченные волосы, мятая одежда. И если выглядела я хоть вполовину такой взбешенной, какой была на самом деле, то зрелище, наверное, действительно получилось не для слабонервных.
Я хотела ворваться прямиком к Крэйгу и вмазать ему в брюхо. А потом что есть сил наподдать по яйцам. А когда он согнется, хватая ртом воздух, сгрести его за шкирку и спросить, какого черта он нарушил слово и арестовал Стефа. Стеф, видите ли, «никто», Стеф его «не интересует»! Двадцати четырех часов не прошло, и Стеф в тюряге, а я с ним даже повидаться не могу!
— Ой, это вы. — Уголки рта у Терри задрожали. Прыщи запылали ярче. Кажется, сейчас расплачется.
— Да, Терри, это я. — Церемониться с этим говнюком я не собиралась.
— Как ваш диабет?
Господи, да он хихикает! Этот сопляк смеяться надо мной вздумал!
— Не знаешь, Крэйг Саммер дома?
— Нет. То есть да. В смысле, да, знаю, что его нет дома. — Хихикать он перестал, но обрамленный прыщами рот еще подергивался в улыбке.
— Ты уверен?
— Ясное дело, уверен. Он съехал вчера.
— Он — что?
— Съехал. Увез все вещи на грузовике.
— Врешь! — Я рванулась к Терри, пытаясь хоть его ухватить за шиворот, но он быстро отскочил назад.
— Нечего на мне отыгрываться, если ваш дружок вернулся к жене, — прошипел он. — Сами знаете, что это правда… Она так и представилась. Дружелюбная такая. Она его на грузовике и увезла. Красивая, Марианной зовут. Волосы белокурые, как у принцессы.
Я больше не могла этого слушать, мне срочно требовался воздух.
Прочь! Я саданула стеклянную дверь. Ах ты, белобрысая сука!


Уже за рулем я набрала номер мобильника Крэйга. Оставила ему сообщение.
«Крэйг, брехун долбаный, ты же обещал, что не арестуешь Стефа! Ты обещал, сволочь! И я хочу, чтобы теперь ты его оттуда вытащил. Не знаю как, но вытащил. Этот должок за тобой».
И ты все еще женат, ублюдок, на этой белобрысой сучке Марианне…


Клейкая лента на Норт-Кросс-роуд исчезла.
Вернулся!
Чувство облегчения нахлынуло с такой силой, что ноги у меня стали словно ватные. Я даже не сразу смогла запереть машину. Но вот я уже у двери, давлю на кнопку звонка, зову его.
Вниз по лестнице загремели шаги. Лязгнула задвижка. Дверь лишь слегка приотворилась. Натянулась цепочка. Внутри было темно, и все же я видела большие щенячьи глаза, устремленные на меня.
— Джоэл!
Цепочка исчезла, и дверь широко распахнулась.
Постаревший Джоэл стоял передо мной. Пятидесятилетний Джоэл в застегнутом на все пуговицы кардигане и с седыми нитями в волосах.
— Вы, должно быть, Кэтрин.
— Ох… Извините, мистер Марш. Я думала…
— Знаю. — Он силился улыбнуться.
— Значит, он еще не вернулся.
— Нет. Может, зайдете? Жена как раз готовит чай.
— Спасибо, но… нет. Я должна ехать.
У него были добрые глаза. Чудесный человек. Достойный.
— Его ищет полиция, — сказал мистер Марш. Сначала они не придали этому значения, но, кажется, я сумел втолковать им, что дело серьезное. — Его голос задрожал.
— Да.
— Они взяли его записную книжку.
— Правильно.
— Что ж… — Он неловко замялся.
Краешек записки, оставленной мной Джоэлу, выглядывал из-под коврика — кто-то случайно затолкнул ее туда ногой.


Я завернула в «Крокодил» в надежде, что Винни вылезла наконец из своего неведомого убежища, но ее там снова не было, и Кев ее так и не видел. А вдруг Винни прячется от меня после наших ночных приключений на Тернпайк-лейн? Я просидела в кафе около часа — терзала себя тревогами и глушила кофе, пока сердце не заколотилось как бешеное. Тогда я снова забралась в кеб и позвонила Крэйгу с красного мобильника.
«Пожалуйста, оставьте свое сообщение для Крэйга Саммера».
«Крэйг, это снова я. Где ты? Слушай, речь о Джоэле. Ты говорил, чтобы я подождала сутки. Я столько и ждала. Он так и не появился. Его родители заявили в полицию. Там наверняка захотят поговорить со мной, и ты должен объяснить мне, что делать. Наверное, надо им сказать про Генри… Ты должен помочь мне, Крэйг. Его полное имя — Джоэл Марш. Семнадцать лет, чернокожий. Живет над зеленной лавкой, Норт-Кросс-роуд, 57, Ист-Далидж. Рост — пять футов одиннадцать дюймов, спортивного телосложения. Голова выбритая, пирсинг: три серьги в левом ухе, одна в нижней губе, одна в правой брови и заклепка в носу. Когда я видела его в последний раз, на нем был черный костюм от Армани».
На розовом мобильнике сообщений не было — ни от Крэйга, ни от Эми. Я все-таки надеялась, что она передумала, хотя и понимала, что этого не произойдет. Когда убирала телефон в бардачок, в груди что-то резко кольнуло, но это наверняка просто от кофе… Потом проверила остальные телефоны. Нигде — ничего. И только на желтом:
«Кэт, это Стеф. Ты должна мне помочь. Меня арестовали. Я в участке на Лаример-стрит. Не могу сейчас говорить, но это из-за «риохи». Мне нужен адвокат. Ты можешь найти такого, только хорошего? Приезжай, как только сможешь… Мне страшно».


Надутый сержантик исчез, вместо него сипел толстощекий держиморда. Сержант Крайер, надо полагать.
— Чем могу помочь? — Едва он заговорил, лицо его смягчилось.
— Я бы хотела повидаться со Стеф… Стивеном Муром.
— А вы…
— Кэтрин Чит. Подруга Стивена. Я была здесь в половине шестого, но мне велели зайти после восьми. Вот, сейчас… — я взглянула на часы, — девять сорок три.
Сержант тяжело вздохнул:
— Прямо в эту минуту вы его повидать не можете, мисс Чит. Он на допросе.
— Я должна его увидеть. Он просил меня найти ему адвоката.
Вид у сержанта был озадаченный. Он полистал какие-то бумаги и почесал карандашом у себя за ухом.
— Ну, на этот счет, мисс Чит, вам беспокоиться не надо — адвокат сейчас с ним.
— Что?
Сержант развел своими огромными лапами:
— Похоже, мистер Мур свои дела сам уладил. Может, пока присядете?
Я оглянулась на людей, сидевших на скамейках. Усталая растрепанная женщина в спортивном костюме кормила грудью младенца. Паренек лет шестнадцати-семнадцати с обесцвеченными волосами то и дело поглядывал на часы и преисполнялся жалостью к себе. Возле двери прикорнул старик в плаще.
Пробило и десять, и одиннадцать часов. Люди в форме входили, выходили, разговаривали друг с другом, смеялись. Я смотрела на их пояса, обвешанные рациями, наручниками, дубинками. Полицейский инвентарь. Разглядывала удобные туфли женщин-сотрудниц. Через некоторое время белесого парнишку увели; молодая женщина опять и опять принималась кормить своего ребенка. Старый пьяница в плаще продолжал спать.
В 11.14 в глубине помещения отворилась дверь и появился худощавый мужчина средних лет, в костюме в тонкую полоску, с буйной седой шевелюрой и орлиным носом; по обе стороны от него шли полицейские. Сержант Крайер окликнул меня со своего места:
— Мисс Чит? Может, поговорите с этим джентльменом? Это мистер Проссер, адвокат вашего друга.


Мы с мистером Проссером пили двойной эспрессо на станции «Ливерпуль-стрит».
— Не понимаю. Если против него нет обвинений, почему его арестовали?
— Обвинений еще не предъявили, но предъявят, можете не беспокоиться. А пока его пытаются запугать, чтобы он сказал что-то такое, чего говорить не следует. — Мистер Проссер улыбнулся. Вид у него был спокойный, безмятежный.
— Вы хотите сказать, что на самом деле их интересует вовсе не эта история с «риохой»? Там что-то еще?
— Похоже, что так, но это вы должны сказать мне, Кэтрин. Что там еще может быть?
А он умный, этот мистер Проссер. Это видно даже по блеску светло-серых глаз и разбегающимся от них морщинкам.
— Я не знаю, мистер Проссер. Возможно, ничего.
— Возможно?
— Ничего, о чем бы я знала.
— Но, как вы верно подметили, Кэтрин, полицию может интересовать то, о чем наш Стивен еще не проговорился. Против него достаточно улик, чтобы обвинить его в афере с испанским вином, но этого пока что не сделали.
Я глотнула отдающий химикалиями эспрессо, а мистер Проссер осушил свою чашку до дна. Руки — старые, морщинистые — выдавали его подлинный возраст. Он поднялся и взглянул на часы:
— Сейчас мне надо наведаться в контору, но попозже я вернусь. Думаю, вам скоро разрешат с ним увидеться. Должен предупредить — его вид может напугать вас. Наш Стивен пережил несколько неприятных моментов.
— Вы что, хотите сказать…
— Нет-нет, — мистер Проссер усмехнулся, — просто сейчас это очень испуганный мальчик. Вот, возьмите мою визитку. — На ней стояло название фирмы — «Бинг, Бинг и Клейторп» — и имя адвоката. — Ах да, Кэтрин, у меня для вас послание.
— Послание? От Стефа?
— От джентльмена, который поручил мне это дело. Он просил передать вам это. — Он вынул из кармана сложенный листок бумаги и протянул мне: — Извините, если я что-то записал неточно. Он диктовал мне по телефону.
Мистер Проссер подхватил свой кейс, кивнул мне и вышел из кафе, а я осталась читать записку:


Дорогая Кэтрин,
Вообще-то по-настоящему я ничего тебе не обещал, но имей в виду, что я к этому отношения не имею. Тем не менее я нанял Гарета Проссера, чтобы он сделал для Стефа все возможное. Прими это как знак доброй воли, а не признание в том, что чувствую себя в ответе. Также слежу за ситуацией с твоим другом Джоэлом. Буду докладывать обо всем.
С наилучшими пожеланиями, Крэйг.


Да уж, «наилучшие пожелания», «буду докладывать обо всем». Еще острит, гад.


Мистер Проссер ошибался. Повидать Стефа мне не дали. Я снова коротала время на скамейке. В 1.30 дня приволокли пару вдрызг пьяных футбольных фанатов, которые орали во всю глотку, что ни в чем не виноваты. В 2.00 привели печального человечка в голубом спортивном блейзере и в наручниках. Девку с ребенком наконец-то забрали. Осточертело уже смотреть, как этот щенок цепляется за ее титьки, словно насос. В 2.30 сержант Крайер сжалился и принес мне чашку чая.
— Надеюсь, душечка, парень того стоит.
Соседи по скамейке появлялись и исчезали, только спящий бродяга да я не двигались с места. В 2.57 явились два каких-то типа лет сорока. Одеты с иголочки. Один предъявил сержанту Крайеру удостоверение, и тот вскочил, чтобы проводить их. Когда они скрылись за дверью, сержант бросил взгляд в мою сторону и улыбнулся. Мне стало не по себе. Через несколько минут пришел мистер Проссер, весь красный и запыхавшийся. Я было приподнялась ему навстречу, но он только кивнул и замахал рукой, давая понять, что сейчас не до разговоров. И скрылся за той же дверью. Вот теперь я задергалась по-настоящему.
Слетала к машине и запила очередную пару таблеток остатками «Лафроэйга». На пути обратно в участок пришлось купить жевательную резинку — чтобы изо рта не разило виски.
К 4.30 я купила и прочитала «Гардиан», «Индепендент», «Миррор» и «Прайвит ай». Еще я обзавелась бутылкой виски «Гленфиддих» и припрятала ее в кебе. Сержант Крайер или не мог, или не хотел объяснить мне, что происходит. В пять часов на его место заступил сутулый служака с вытянутой физиономией и валлийским акцентом. Он смахивал на одного из моих школьных учителей. Я слышала, как кто-то окликнул его: сержант Клируотер.


— Мисс Чит… Кэтрин…
Я подскочила, очнувшись. Шея затекла, мышцы ноют. Чья-то рука лежала у меня на плече. Мистер Проссер, а рядом с ним — сержант Клируотер.
— Что… Я тут долго…
— Кэтрин, вы сейчас можете встретиться со Стивеном, — сказал мистер Проссер. — Но прежде, думаю, нам с вами надо кое о чем переговорить. Вы в порядке? Взбодриться не хотите?
— Нет, все в норме. — Я провела рукой по гудящей голове и попыталась сглотнуть — во рту пересохло и стоял горький привкус. — Извините, а который час?
— Двадцать минут седьмого, — сообщил сержант Клируотер.
— Господи…
— Выйдем на минуту, — предложил мистер Проссер.


Стемнело, дул сильный, пронизывающий ветер. Прохожие ныряли в метро на «Ливерпул-стрит» или разбегались по гостеприимным барам или пабам. «Кувшин и пианино», «Улитка и салат», «Все в одном» — заказывают там свой портер, «Корону» или светлое бельгийское. А мне снова позарез нужен парацетамол.
Мистер Проссер что-то говорил, но я с трудом следила за его словами. Мир вокруг зудел, как назойливое радио. Огни автомобилей, тучи выхлопов, продавцы газет, перепачканные грязью строители, работавшие неподалеку, — все и вся заглушали адвоката. Я кивала, а сама думала о том, что мне холодно и что я хочу спать — как убитая, в своей постели, одна. Рядом, дымя сигаретами и переминаясь с ноги на ногу, чтобы не замерзнуть, топтались какие-то люди. Они говорили о Крите — один как раз туда собирался, а другой там уже побывал. Веселые, нормальные голоса. Захотелось подойти и попросить сигарету. Курить я не собиралась — просто возникло желание стать одной из них.
— …Так что дело с «риохой» оказалось не таким уж и второстепенным, — долетел до меня голос мистера Проссера. — И конец всем переговорам. — Он казался весьма довольным собой. — Хотите сейчас с ним увидеться, Кэтрин? Или пока остановитесь на этом?
— А? На чем остановлюсь?
— На вопросе, будете ли вы с ним и дальше, дорогая. Это означает начало новой жизни, под новым именем.


Вид у Стефа был жалкий. Как у запаршивевшего кота-доходяги. Грязные волосы, подбородок в пятнах — ему нужно было побриться. Теперь от него пахло не чернилами, нет, это было что-то мощное, ядовитое. Пот, высохший на одежде, начал вонять. Все это признаки страха — именно засушенным страхом и пахло от Стефа.
И все же он улыбался, сжимая в руках банку кока-колы. Воспаленные глаза вспыхнули нездоровым блеском, когда я следом за мистером Проссером вошла в комнату.
— Кэт! Я уж думал, ты сюда не доберешься!
— Я торчу здесь весь день.
Стул подо мной, когда я села за стол напротив Стефа, громко заскрипел. В дальнем углу, прямой как струна, замер полицейский — притворялся, что его там нет. Стены, выкрашенные в темно-розовый цвет, напомнили мне мою старую спальню в отцовском доме. На столе лежал выключенный диктофон. А на тех двух стульях, видимо, прежде сидели те господа в костюмах. Люминесцентная лампа на потолке мигала, и моя головная боль усилилась.
Не знаю, разрешили бы мне коснуться Стефа, но мне в любом случае не хотелось этого делать. Он сгорбился, положив руки на стол. Ногти были обкусаны, на костяшках пальцев следы зубов.
Мистер Проссер сел рядом со Стефом. От такого расклада — они по одну сторону стола, а я по другую — стало казаться, будто я веду допрос.
— Мне сейчас подыскивают безопасное местечко, — сообщил Стеф. — Говорят, к вечеру все утрясут. — Он улыбнулся, и улыбка получилась странная, напряженная — такой я не видела у него прежде. — Даже как-то захватывающе.
— Не вижу ничего захватывающего, Стеф.
— Верно. Ничего. — Он спохватился, что брякнул что-то не то, и состроил благостную мину. Однако по этой обмолвке уже легко было догадаться, что творится в его паршивой голове. Мы смотрели друг на друга — и пытались понять, как жить с этим дальше.
— Стивен — очень важный свидетель, — нарушил молчание мистер Проссер. — Все обвинения с него сняты, поскольку он согласился дать показания.
— Какие еще показания? — резко обратилась я к Стефу. — Что ты можешь рассказать такое важное?
— Это насчет денег, которые мы крутили. — Несмотря на свой засушенный страх и усталость, Стеф явно был горд собой.
— А я думала, ты толком ничего об этом не знаешь.
— Вообще-то да… — Стеф опять принялся грызть и без того обкусанные ногти.
Мистер Проссер громко откашлялся.
— Если позволите вмешаться… Кэтрин, Стивен сегодня с похвальной откровенностью говорил с полицией о некоторых деталях. Думаю, вам лучше обсудить это позже. Вечером для Стивена найдут подходящее жилье…
— Ясно. — Я думала о Джоэле, садившемся в «мерседес» на Стрэнде. О человеке на заднем сиденье. И мысли снова вернулись в Стефу. — Так ты мне голову дурил, когда твердил, что ничего не знаешь?..
— Кэт… — Голова Стефа поникла.
Он не мог поднять на меня глаза.
— Мудак недоделанный!
— Кэтрин, может… — заикнулся мистер Проссер, но я бросила на него такой взгляд, что он заткнулся.
— Благодарю вас за помощь, мистер Проссер. Дайте мне, пожалуйста, поговорить со Стефом пару минут.
Проссер вопросительно взглянул на Стефа, тот коротко кивнул и снова уставился в стол. Только сейчас до меня дошло, что мистер Проссер торчал здесь все это время по просьбе Стефа. Тот боялся встретиться со мной один на один.
— Хорошо, Кэтрин. — Адвокат поднялся на ноги. — Если понадоблюсь — я снаружи. — Кажется, это относилось к нам обоим.
Когда дверь за ним закрылась, Стеф занервничал еще больше.
— Спасибо, что выручила с мистером Проссером, — произнес он с наигранным оживлением в голосе. — Он крутой.
На миг я смешалась, но потом решила подыграть:
— Какие проблемы.
— Я потом с тобой расплачусь. Когда все это кончится.
— Да ладно.
Стеф протянул руку через стол, но я отстранилась.
— Так что тебе пришлось сказать, чтобы купить свободу, Стеф? Кого продал?
Он заерзал на стуле.
— У меня не было выбора, Кэт. Не мог же я пойти в тюрьму…
— Об этом нужно было думать прежде, чем браться за карьеру криминального авторитета. — И тут, по тому, как упорно Стеф избегал моего взгляда, я поняла, что продал он не какую-нибудь жирную морду из «мерседеса». — Что будет с Джимми и Эдди?
— Кэт, выслушай меня. Это новая жизнь, ведь так? Я могу выбраться из этого дерьма. Буду жить в другом месте, может быть очень даже хорошем. Вернусь в колледж… или еще что-нибудь такое. У меня все документы будут чистые. Ты можешь уехать вместе со мной, Кэт. Ты никогда не задумывалась, как это — начать все абсолютно заново? Изменить себя, стать другим человеком?
И Стеф, похоже, действительно стал другим человеком. Размазня по ту сторону стола — это совсем не тот Стеф, которого я знала и любила.
— Что с Джимми и Эдди, Стеф? Что с твоими друзьями?
Стеф вздохнул, его тощая фигура еще больше сгорбилась над столом. А потом поднял на меня глаза — горестные, жалкие.
— Я хочу, чтобы ты была со мной, Кэт. Хочу, чтобы этим вечером ты перебралась со мной в убежище, чтобы ты вошла в мою новую жизнь. Мы можем пожениться или еще как-то…
Тут брови поползли вверх даже у бесстрастного охранника в углу. Хотя, возможно, мне это просто померещилось.
— Боже, в голове не укладывается. — Я думала обо всех ночах, проведенных в его объятиях, о его волшебных руках, касающихся моего тела.
— Ну же? Кэт?
Стеф с отчаянием смотрел на меня. Его почти лихорадило.
— Что с Джимми и Эдди? — повторила я, хотя уже знала ответ. Он сдал двоих лучших друзей, чтобы спасти свою паскудную шкуру. Он заложил бы мать родную, если бы понадобилось. Он заложил бы и меня. Я вспомнила, как впервые повстречала Стефа — как спасла его от двоих громил, а он в знак благодарности попытался слинять, не заплатив за поездку…
— У меня не было выбора. — Стеф смиренно поднял руки ладонями кверху.
— Выбор есть всегда, Стеф. — Я поднялась на ноги.
Весь мир вокруг вновь помутнел, вернулись радиошумы.
— Кэт, не бросай меня. — Голос Стефа едва пробивался сквозь свист и треск у меня в голове. — Пожалуйста, не бросай меня так! Я люблю тебя, Кэт, я хочу, чтобы ты была со мной… Вернись, Кэт… Не бросай меня, ты, сучка!
— Побереги глотку, Стеф.
Я все еще слышала его крики, когда уходила по коридору, мимо мистера Проссера — прочь из этой преисподней. Устала. Как же я устала…


6


«Пожалуйста, оставьте сообщение для мистера Саммера».
«Это Кэтрин. Стеф заключил сделку, — впрочем, ты наверняка уже в курсе. Не такой уж он, оказывается, и никчемный, да? Но я вот о чем: в этом деле, как я понимаю, замешан Генри Фишер, и мне очень страшно за Джоэла. Крэйг, ты можешь мне позвонить, как только это получишь? Пожалуйста. Я оставляю красный мобильник включенным — звони в любое время… Да, кстати, привет Марианне».
Ну и зачем я это ляпнула? Да что со мной такое… Хоть обратно эти слова глотай.
Что-то непрерывно стучало в моей голове, рвалось наружу. Пока ехала по Хэкни, держа курс на восток, сожрала очередные две таблетки и запила их очередным виски. А не от того ли у меня трещит башка, что я весь день ничего не ела? Зарулю-ка за кебабом. Но стоило мне притормозить у палатки и взглянуть на блестящий серый комок, насаженный на вертел, как желудок скрутило, и я резко рванула обратно на дорогу, едва не смахнув с велосипеда какого-то старого сморчка.
У светофора пришлось остановиться на красный, и в окно постучала какая-то пухлая азиатка; одной рукой она прижимала к себе ребенка неопределенного пола. Я покачала головой. Огонек же не был включен. Женщина указала на ребенка — он плакал. И похоже, был нездоров. Губы женщины произнесли одно-единственное слово: «Пожалуйста». Вспыхнул зеленый свет, и я двинулась вперед, а женщина осталась стоять на дороге, глядя мне вслед. Ребенок кричал. Надо было их взять — поступила я дерьмово. Но сегодня я должна подумать о себе. И пошли все к черту.
Я обязана повидаться с подругой. Вперед, в Илфорд, к дому Винни.


Сандра принесла чай на подносе и выложила на тарелку несколько бисквитов. Ее белокурые волосы были заплетены в две косички, она была босиком и старалась не наступить на подол своей длинной ночной рубашки.
— Спасибо, дорогая, — произнес Пол.
Он сидел на кушетке и дымил сигаретой. Белая футболка вся в пятнах, небритый. Выглядел он таким же вымотанным, как и я. Томми свернулся возле него на подушке и спал, держа во рту большой палец. Линди уже была в постели. Телевизор в углу работал без звука; крутили девятичасовой выпуск «новостей».
Бисквит я взяла, хотя и не люблю сладкое. Сандра пристроила поднос на кофейном столике, села и, приподняв краешек сетки, выглянула в окно. Что ее так заинтересовало в муниципальных домах округи? Хотя, может, ей парнишка из дома напротив нравится.
Я заставила себя поднять глаза на Пола:
— Плеврит?
— Да. Ей откачивают воду из легких. У нее внутри трубка, а рядом на полу — большая стеклянная бутылка.
Казалось, он вот-вот заплачет. И что мне тогда делать прикажете?
— Но с ней же все будет в порядке? Пол кивнул:
— Говорят, да. Но, Кэтрин, как же это тяжело — видеть ее такой беспомощной, в палате, полной полудохлых старух…
— Я навещу ее завтра. — Меня грызло чувство вины. Столько времени почти не вспоминала Винни или вспоминала только в связи с собственными проблемами — то она хорошая подруга, то не очень, то злит меня и выводит из себя… А ведь всего несколько дней назад она помогала мне волочь бесчувственного Джонни из машины на седьмой этаж. Кашляла как заведенная, дышала с присвистом, а я… Может, это именно из-за того случая она теперь в больнице. Больница… Лабиринтофобия…
— Странно, что ты до сих пор у нее не была. — Глаза Пола слегка сузились при этих словах.
— А откуда мне было знать, что она там? Я что, телепат?
— Да, верно. — Он шмыгнул носом и взял свою чашку. — У меня трое детей, и всем им не хватает матери. Некогда обзванивать всех и каждого.
— Извини, Пол. Конечно, у тебя есть заботы поважнее. Вам всем сейчас очень трудно. — Я ненавидела его безволие, его нежелание общаться со мной. Ненавидела его высокие моральные устои и грязную футболку. И — как теперь было очевидно — Пол тоже ненавидел меня.
— Только не вздумай грузить ее своими проблемами. — В его голосе звенела ярость. — Ей все силы нужно сосредоточить на выздоровлении.
Этот кусок дерьма, похоже, возомнил, будто видит меня насквозь, — ну так он ошибался. Мне важна была Винни. Чтобы больше не смотреть на Пола, я глотнула чай — он оказался с сахаром. Я обернулась к Сандре и попыталась изобразить сердечную улыбку:
— Прекрасный чай, Сандра. Облокотившись о подоконник, она с отсутствующим видом теребила косички.


Мысли разбегались, и я не знала, куда податься. Не будь так поздно — рванула бы к Винни. Мурашки бежали по коже, когда я представляла ее в больнице, одинокую, испуганную. А заброшенная бедняжка Сандра, которая нянчится с сестрой и братом, пока папочка сидит и жалеет себя! Невозможно было забыть, как она выглядывала из окна — будто надеялась, что вот-вот из-за угла вырулит сияющая мамина машина. И еще я думала о залитом слезами лице Эми в свете костра, о Джонни со свежими синяками и старыми шрамами, о Стефе с покрасневшими глазами, кусающем пальцы, и о Джоэле на пассажирском сиденье «мерседеса».
Черт! — машину подбросило на выбоине, я очнулась и сообразила, что понятия не имею ни где нахожусь, ни куда направляюсь. Я рулила на автопилоте, отключившись от окружающего мира. Возникло странное чувство — будто я вовсе не в Лондоне, а где-то в совершенно чужом краю…
Тут я засекла Пламстедское автобусное депо, и перед глазами тотчас нарисовалась карта.
Я ехала по Южной окружной; голова гудела, желудок бурлил. Включила радио, даже не проверяя, что там за станция, и стала подпевать Арете Франклин.
И сначала решила, что трезвон стоит у меня в голове или, возможно, в приемнике…
Но трезвонил красный мобильник.


— Катерина?
— Что?
— Это о Джоэле…


7


Пэкхем поглотила тьма. Пурпурная трава; деревья шепчутся на ветру, как злобные старухи. Опавшая листва и грязь чавкают под ногами. Парк не обнесен оградой и не заперт, как это обычно принято после заката. Он открыт и незащищен, это угодье полуночников-собаководов, бегунов и пьянчуг, бредущих по домам из пабов и ресторанов Ист-Далиджа. Мимо парка с нелепой быстротой проносятся автомобили. Надеюсь, их задержит полиция. На той неделе здесь останавливался цирк, и Пэкхем был полон музыки и детей. Я видела это, когда проезжала тут с пассажиром, — и сразу вспомнила прогулку с Ричардом и Дотти. Все, что осталось теперь, — бледно-желтые круги на траве недалеко от автостоянки да пара воздушных шаров, запутавшихся в ветвях деревьев.
Я хорошо знаю этот парк. Дом, где я жила до переезда в Бэлхем, находится неподалеку от главной дороги, всего в двух минутах ходьбы от того места, где я стояла сейчас. Из-за того, что парк открытый, всегда возникали проблемы. То и дело, выходя утром за газетой, я видела ленту, натянутую между деревьями, замечала полицейские машины и фургоны. Не то чтобы это было опасное место. Просто сюда удобно приезжать по ночам, если хочешь от чего-нибудь избавиться.
Я медленно шла по тропинке, освещенной уличными огнями, и видела, как мечутся по траве лучи карманных фонариков, время от времени выхватывая из темноты белую ленту, обвивающую стволы. Во мраке сновали люди, со всех сторон неслось щелканье и шипение полицейских раций, бормотание низких деловитых голосов, жужжание камер. Я насчитала на стоянке восемь полицейских машин, три фургона и одну карету «скорой помощи». Возле одного из фургонов с открытыми дверцами переговаривались люди в форме.
Возле парка ошивались зеваки. Молодая парочка, старуха, несколько собачников. Надеялись увидеть что-то страшное, но держались на почтительном расстоянии — не дай бог, еще в вуайеризме заподозрят. В нескольких ярдах от меня, под раскидистыми ветвями дуба, чернокожий парень с немецкой овчаркой разговаривал с полицейским. Тот что-то записывал. Голос у парня был громкий, возбужденный. Явно в восторге от того, что оказался в центре внимания. Даже не напрягая слух, я разбирала его слова:
— Я сразу смекнул, что там дело нечисто — слышу, шины завизжали, и он как рванет с места… В парке же на такой скорости не ездят, верно? Я о чем — тут же и детишки могут быть… Да и фары он не зажег, пока на дорогу не выехал… Я и саму машину толком не разглядел, какой там, на хрен, номер… Нет, кто в машине — не видел. Я о чем — темно было…
Мне холодно. Холод в желудке. Холод в ногах. Больше ничего. Слышу, как грохочет музыка в автомобиле, медленно едущем по Нанхед-лейн. Вижу призывные огни паба «Клокхаус» с западной стороны парка. Оказаться бы там, сидеть с пинтой пива, хрустеть чипсами. А не стоять здесь в одиночестве. Голова болит. Это не имеет отношения ко мне. Ничто здесь не имеет отношения ко мне.
Наверное, я подняла белую ленту и шагнула за ограждение — сама я плохо понимала, что делаю, — потому что полицейский, допрашивавший парня с овчаркой, крикнул: «Эй, там!» — и двое мужчин в водонепроницаемых костюмах быстро двинулись ко мне; их пластиковые брючины с шумом терлись друг о друга, как «дворники» о стекло автомобиля. Один из них схватил меня за руку, они говорили, чтобы я вышла за ограждение, но тут раздался знакомый голос:
— Кэтрин! Эй, все в порядке, она со мной. Кэтрин…
Моргун. Выбежал из пурпурной мглы ко мне и к людям в пластике. Его лицо казалось в темноте молочно-белым. Он как будто похудел. Пластиковый выпустил мою руку, и ее мягко подхватил Моргун. Он повел меня к ленте, прочь от этих двоих.
— Ты в порядке?
Моргун вглядывался в мое лицо, пытаясь найти — что?..
— Где он, Крэйг?
— Слушай… — Он нервно косился на группу людей под деревьями. — Тебе не положено здесь быть. Понимаешь?.. Боже… Мне здесь не положено быть, что уж о тебе говорить.
— Ты чего от меня ждешь — вечной благодарности?
Моргун почувствовал, что я на взводе, и выпустил мою руку.
— Я не собираюсь с тобой воевать, Кэтрин. Не здесь.
В группе людей произошло какое-то движение. Двое в блестящих желтых костюмах из пластика двинулись к автостоянке. Они тащили носилки.
— Подожди. Не двигайся, — произнес Крэйг и побежал в ту сторону.
Я смотрела, как он говорит с одним из санитаров «скорой». Носилки положили на землю. На них был мешок. Черный мешок для трупов такие показывают в фильмах. Один из людей в желтом наклонился, и я услышала, как с визгом разъезжается молния. Крэйг обернулся. Я не могла разглядеть выражение его побелевшего лица. И тогда он сделал мне знак подойти.


Джоэл в мешке. Мой милый Джоэл, который хотел танцевать, но оказался недостаточно хорош. Мой Джоэл, который совершенно никак не мог трахаться — по крайней мере, с девчонками, — но лежать в обнимку с которым было лучше всего на свете. Джоэл, который прижимался ко мне и засыпал, положив голову на мое плечо. Прекрасную мальчишечью голову. Джоэл, который готовил худший в мире чай и угощался изо дня в день котлетками по-киевски и чипсами. Всегда одно и то же. Я назвала его Шелли в тот день, в спортзале, когда он смотрел на меня словно пантера, а я не могла понять, мальчик это или девочка. Он звал меня Кот. Лицо спящего Джоэла — такое умиротворенное, во сне он был особенно прекрасен.
Теперь он не спал.
Глаза были закрыты, слава богу. Кожа казалась зеленой. Рот слегка приоткрыт, кончик языка прикушен зубами. Лицо в грязи, в засохшей грязи — рвота, слюна, что-то еще. Струйки чего-то, похожего на кровь. Они сбегали и на шею, запачкав воротник его новой белой рубашки. Отвратительная серая слизь на носу и верхней губе. Но хуже всего — его неподвижность. Неподвижность — и вонь.
Моргун был рядом; он поддержал меня, когда мои ноги подкосились. Пару мгновений я прижималась к его груди и уловила аромат дешевого мужского дезодоранта, острый, как у аэрозоля от мух, и легкий запах пота. А потом снова была на ногах и отстранилась от него. Я услышала, как с визгом застегивается молния, и, обернувшись, увидела, как люди в желтом вновь подхватывают носилки и уходят к карете «скорой помощи» на стоянке.
Голос Моргуна:
— Значит, это он.
— Да.
— Ты в порядке?
— Нет.
Моргун нервничал, не зная, остаться ему со мной или убраться. Наконец, бросив «подожди», широкими шагами направился обратно к группе полицейских.
Второй раз в жизни я видела мертвеца. Папа так и не позволил мне взглянуть на маму. Боялся, что меня это выведет из строя. Что меня действительно вывело из строя, так это то, что мне запретили посидеть с ней рядом, в последний раз посмотреть на ее лицо. Хотя теперь я понимаю, что мама выглядела бы совсем не так, как я ее запомнила. Видела же я Мэв после того, как ее выпутали из пластиковой розовой занавески, вытащили из ванной и «привели в порядок». В своей лучшей блузке, со странным подобием улыбки, словно обтянутая целлофаном, она была похожа на отреставрированную вещь. Меня охватило такое отвращение, что я выбежала из похоронного бюро. Что ж, про Джоэла никак нельзя было сказать, что его отреставрировали до неузнаваемости. Его никто не «приводил в порядок». Я стояла, дрожа всем телом, и смотрела, как люди в желтом запихивают его в «скорую» — небрежно, словно загружают в багажник покупки из «Сайнсбери». Потом за ним захлопнули дверцу.
— Пойдем. — Моргун снова был рядом; он обнял меня за плечи. — Тебе нужно выпить.


Зеленые лица, капающая кровь, разодранные белые саваны… Черт, я и забыла про Хэллоуин. А я ведь так хотела попасть сюда, к нормальным людям, провести нормальный вечер. Теперь я мечтала залезть обратно в свою машину. Вернуться на дорогу, где можно дышать. А тут хрен знает как размалеванная компания изображает вампиров, призраков и покойников. Спасибо, я уже на настоящего поглазела.
Мы заняли столик в углу. Я предоставила Моргуну сесть лицом к залу, а сама повернулась к стенке. Не хочу видеть этих веселых уродов.
За соседним столиком болботал какой-то индюк, его приятель кивал как заведенный и периодически заливался гоготом.
— И прикинь, приглашает он ее в «Бель эйр», сечешь? И знаешь что? Оказывается, у него кредитка того, ни хрена на ней нет. Официант-то к этому отнесся спокойно, и Джим ему уже другую карточку дает, а эта прошмондовка как вскочит, как заорет: «Ну что, мне теперь с официантом трахаться, да?» Не, прикинь, а?
Моргун пытался пробиться к стойке, но народу было слишком много, а мне приходилось слушать россказни соседа-засранца о женщинах, которых он поимел. Придурок в дешевом хлопковом шмотье и в кожаной куртке. И ведь считает себя умником. У меня невольно сжимались кулаки под столом.
— Ты же меня знаешь, Джайлс, а? Это у нее юмор такой черный, понял? Темная сторона…
Возле нашего столика находились старинные напольные часы; еще двое часов тикали над головой. Все они были с маятником, и маятники качались вразнобой. Одни часы показывали 10.52, другие — 10.49, третьи — 10.47. Эта неточность до того меня взбесила, что руки чесались разнести всю эту часовую дребедень. Что-то сбивалось с ритма во мне самой.
Тик. Тик. Тик.
— Ну вот. — Голос Крэйга вывел меня из ступора. Он поставил на стол пинту светлого пива и скотч. Я открыла рот, чтобы спросить, что из этого для меня, но тут Крэйг вернулся к стойке и принес «Гиннесс».
— Напоить меня хочешь?
— Брось, Кэтрин. Как ты?
— А как по-твоему?
Выдвигая стул, Крэйг случайно качнул столик; немного пива выплеснулось. Я следила, как он вынимает белый платок и вытирает лужицу.
— Держу пари, платки тебе стирает Марианна. И гладит тоже.
Крэйг метнул на меня выразительный взгляд и спрятал платок в карман брюк. Я глотнула пива. «Стелла». Мое любимое.
За окном проехали две полицейские машины.
— Едут, наверное, по домам, к женам и детям… — Тут меня так и подбросило на месте: — О черт! Родители Джоэла. Они еще не знают…
— Мы с этим разберемся.
Я почувствовала на своей руке прикосновение его пальцев — и отпрянула, точно обжегшись. Подняв глаза, заметила слабый синяк на щеке Моргуна, и сообразила, что это от моего удара.
— Ты имеешь в виду — им кто-то скажет?
— Да.
— Его… Его вымоют, прежде чем родители…
— Не беспокойся об этом. — Крэйг смотрел в сторону, и я вдруг поняла, что он действительно нарушил правила, позвонив мне. Надо бы поблагодарить его — но слова застревали в горле. Я залпом проглотила виски и почувствовала, как тепло быстро растекается по пищеводу.
— Как ты думаешь, что с ним случилось? Его… — У меня не хватило духу договорить.
— Мы еще не знаем.
— Не вешай мне лапшу на уши. Версии наверняка есть.
— Ну… Я там, в парке, переговорил с ребятами… — Моргун замялся. — Это лишь предположения, Кэтрин.
Я кивнула, подбадривая его. Моргун глотнул свой «Гиннесс», и над верхней губой остались белые усики от пены.
— Думаю, что у Джоэла случилась передозировка, когда он был с клиентом. Клиент запаниковал и подбросил сюда тело.
— Но Джоэл не принимает наркотики!
— Ты уверена? — Этот всезнающий вид меня до белого каления доведет.
Хлыщ за соседним столиком распинался все громче:
— Ну вот, старик, завязал я с ней. Когда понимаешь, что это всего лишь очередная сучка…
Я старалась не обращать внимания на этого барана.
— А вдруг это убийство? Возможно такое? Мог Генри его убить?
Крэйг помотал головой:
— Сама посуди, Кэтрин. Тело Джоэла подкинули в парк в восемь вечера — на глазах у целой толпы собачников и всех, кто может ехать мимо. Как ты думаешь, настоящий профессионал так поступит?
Я пожала плечами.
— Конечно, нет. Профи дождались бы полного безлюдья — четыре, пять утра. И завезли бы его намного дальше. Скорее всего, куда-нибудь за город. И изуродовали бы… чтобы не опознать…
Парни за соседним столиком разразились грубым хохотом. Я судорожно сглотнула и потянулась за пивом.
— Извини, Кэтрин. — Моргун растерянно смотрел на меня. — Я не имел в виду… Я как раз о том, что этого с Джоэлом не произошло. Понимаешь?
Я кивнула, с трудом сдерживаясь, чтобы не завыть.


— Моя догадка такая: он ехал с каким-то парнем в машине и что-то принял, чтобы легче работалось… Но все пошло не так. Совсем не так. У Джоэла передозировка, а парень паникует. Не исключено, что он некоторое время просто колесил с Джоэлом в машине. Может, не хотел сам отвозить Джоэла в больницу — женатый, или еще что-нибудь, не знаю. Но, пока он дергался, Джоэл умер.
Одышка обернулась всхлипом; слезы закапали в стакан с пивом. Индюк обернулся на меня и состроил приятелю мину: «Еще одна хренова сучка».
Моргун продолжал свое:
— А когда до этого типа дошло, что у него труп в машине, он зарулил в Пэкхем и выбросил его.
Я услышала, как что-то тяжелое, безжизненное падает на траву. Хлопнула дверца автомобиля, завизжали шины. На миг я закрыла глаза, чтобы не видеть Крэйга. И увидела Джоэла в костюме от Армани; дерзкий, полный надежд, он кружил меня в объятиях.
— Думаешь, так и было? — спросила я сдавленно.
Моргун снова вытащил платок и протянул его мне.
— Конечно, придется подождать, что покажет вскрытие, но… Да, думаю, произошло именно это. — Он достал пачку сигарет, закурил, внимательно глядя на меня. — Мальчики вроде Джоэла долго не живут.
— Как бабочки, — поделилась я с пивом. Платок я у Крэйга взяла и громко высморкалась.
— Знаешь, я понимаю, что выбрал плохое время, но…
Господи, что еще?
Моргун вытащил из пепельницы на столе пакетик от чипсов и начал складывать его в квадратики — все меньше и меньше, а потом перешел на треугольники.
— Я должен с тобой поговорить.
— Слышать ничего не хочу. — Я попыталась встать, но Моргун крепко ухватил меня за запястье, и я снова опустилась на стул.
— Я люблю тебя, Кэтрин.
— У тебя голова дерьмом набита. — Как Эми сказала? Между нами было столько лжи, что пути дальше нет, как бы мы ни хотели обратного. — И ты все еще женат, верно?
— Больше нет. — Он выпустил наконец мое запястье.
— Ради бога… — Я схватила пиво и ахнула сколько смогла.
Немного же оставалось в стакане, когда я поставила его обратно на стол.
— Мой брак умер. Сдох еще до того, как я тебя встретил, а теперь и вовсе мертвее мертвого. Мы с Марианной расстаемся.
— Да, конечно.
Вид у меня, кажется, был такой, будто я снова собираюсь ему врезать. Моргун нервно заерзал и потер ушибленную щеку. Но быстро взял себя в руки.
— Может, хватит разыгрывать из себя жертву, Кэтрин? Ведь и ты не была честна со мной. Скольких любовников ты держала все это время? Трахалась со Стефаном Муковски? Трахалась с тем парнишкой?
— Дырка ты, Крэйг.
— Да ты сама дырка.
— Так, всё. — Я встала и взяла свою куртку, но он не унимался:
— В тот первый день, в Саффрон-Уолден, мы были настоящими друг с другом, Кэтрин. Я никогда еще не был таким настоящим!
— Да-а? Ну так получи еще кое-что настоящее: я притворялась каждый раз, когда мы с тобой это делали.
Индюк с приятелем глазели на нас с отъехавшими челюстями. Моргун и сам разинул рот. Я его подрезала именно тогда, когда он собирался изречь что-то умное.
— Пока, Моргун.
Хотела бы я сполна насладиться этим моментом. С удовольствием осталась бы и позлорадствовала — а то и добавила кое-что похлеще. Такое, чтобы перепало и парням за соседним столиком. Но слезы вновь подступали к глазам, и я выбежала из зала.


Я ехала и плакала, ехала и плакала. Проползла по Камберуэллу, покружила у «Слона», проскользнула через Саутуорк, переехала мост Блэкфрайарз, под которым бежала гладкая и темная река, и свернула в Сити. И плакала не переставая. Надо было встретиться с родителями Джоэла, попытаться хоть как-то утешить их, а заодно и себя. Но для этого пришлось бы слишком много лгать.
Только выпивка поможет сдержать то, что пульсирует у меня в голове.
Сделав пару глотков и убирая бутылку, «Гленфиддиха» я мельком глянула в зеркальце. Внутри все подскочило, я едва сдержала крик: Джоэл сидел сзади, голова его моталась в такт движению машины, из ноздрей лились сопли и кровь. Я резко нажала на тормоз, его голова качнулась, и я увидела глаза — там, в парке, они были закрыты. Его глаза, некогда такие красивые, были неподвижны, пусты. И мертвы.
Нырнув в тупичок, я выдернула ключ из зажигания, чтобы прийти в себя. Конечно же, ничего не было — просто трещина на скользкой глади реальности, иллюзия, порожденная тенями, страхами и снами наяву.
Когда сердце перестало мчаться как бешеное и дыхание выровнялось, я снова завела мотор и направилась туда, где хотела очутиться больше всего на свете, в единственное место, которое кажется мне настоящим. Дом Ричарда в Крауч-Энде.


Все огни были погашены. Я нажала на кнопку звонка лишь один раз и очень кратко — не хотела будить Дотти, чья спальня расположена как раз над парадным. Прождала с полминуты и позвонила снова. Прошла еще целая минута. Ричард так и не подошел к дверям, и я в отчаянии принялась звонить и звонить. Ничего. Где его носит? Уж теперь-то он точно проснулся!
Я запаниковала — стала колотить в дверь кулаками, закричала в щель для почты:
— Ричард, это я! Открой! Открой эту чертову дверь! Впусти меня!
Наверху зажегся свет. Из комнаты Дотти донесся плач. По лестнице загрохотали шаги. Лязгнула задвижка. Сбросили цепочку. Дверь отворилась, и на меня хлынул поток света.
— Китти… — Он стоял в халате и тер руками голову. Волосы торчали хохолками. Лицо было сердитым, но через мгновение злость сменилась тревогой. — Господи, Китти, у тебя ужасный вид. Что случилось?
— Чаю. Я хочу чашку чаю.
Я пролезла мимо него в дом. Наверху плакала Дотти; я направилась в кухню, предложив Ричарду:
— Может, пойдешь к ней?
Добралась до чайника, налила воду, включила.
— Нет, все в порядке. — Стоило Ричарду произнести это, как Дотти умолкла.
— Ух ты. Ловко. — Я взяла чашку с подставки. — Тебе налить?
— Китти, что происходит?
— Или, если хочешь, сделаю горячий шоколад. Кофеин, насколько я знаю, тебя стимулирует. — Я достала вторую чашку.
— Китти, хватит!
Уязвленная, я резко обернулась — и уставилась на выдолбленную тыкву с кривой улыбкой, красующуюся на кухонном столе.
Ричард доплелся до стола — неловкий, помятый, — сел сам и придвинул другой стул ко мне.
— Присядь на минутку.
— Ладно. — Я нерешительно приблизилась и наклонилась, чтобы поцеловать его в голову. Твоя макушка пахнет подушкой. — Я часто говорила так. Один из милых наших стишков для двоих. И мне сразу стало лучше.
Ричард улыбнулся, но улыбка получилась кривой, как оскал той тыквы, и ее быстро сменило выражение усталости.
— Ты знаешь, который час, Китти?
— Без понятия.
— Почти полдвенадцатого.
— Ох.
— Вот именно — «ох». О чем ты думала, заявившись в такое время?.. Ты что, пьяна?
У меня вырвался слабый смешок:
— Нет. Конечно, нет.
Ричард окинул меня взглядом, отмечая и непривычную вялость, и несвежий вид, и снова посмотрел мне в лицо. Я была на грани истерики.
— Ну, может, пропустила глоток-другой. Ричард…
— Что?
Я попыталась собраться с силами.
— Извини, что я пришла так поздно. И мне жаль, что я разбудила Дотти. Просто…
— Просто — что? Китти, да ты посмотри на себя…
— Знаю. Я разваливаюсь, знаю. — Я хотела взять его за руку, но руки Ричарда прятались в карманах халата. Стоп. Нужно привести мозги в порядок. — Ричард, я повидала сегодня… Повидала такое… — Мертвое лицо Джоэла, измазанное кровью и соплями, возникло перед глазами. Я все еще ощущала запах опавшей листвы и грязи в парке. И горячий, сладковатый запах гниения.
— Китти, о чем ты? Что — «такое»?
Я встряхнула головой, отгоняя видение, и постаралась сосредоточиться на лице Ричарда — этот озабоченный, нахмуренный лоб, мягкий рот…
— Неважно. Главное — я поняла, чего я хочу. Ричард тер глаза, моргал — и молчал.
— Я хочу осесть, хочу мужа и семью. Хочу выйти за тебя, Ричард, и делить с тобой все. Хочу стать матерью для Дотти.
— Ох, Китти… — С Ричардом творилось что-то странное. Он будто был не в силах говорить.
Это был не его голос. Голос, которого я не слышала прежде.
— У Дотти уже есть мать.


У Джемаймы полные губы. Глаза, нос, кости — все такое мягкое, что я могу схватить и смять, как кусок теста. Длинные и густые каштановые волосы, бледная кожа. Очень женственная. Прямо прерафаэлиты долбаные. Небесно-голубой хлопчатобумажный халатик оставляет открытыми мягкие белые колени. Скрестив руки на груди, она презрительно смотрела на меня, словно я была воровкой детей.
— Что она здесь делает? — спросила я слабо. Ричард смотрел в пол.
— Скажи ей, Ричард, — произнесла Джемайма самодовольно.
— Скажи — что?
Но я уже знала — что
— Китти, это было нелегко… — Ричард совсем обмяк.
— Ты говорил, что никогда не примешь ее обратно. Говорил, что хочешь меня. — Я подалась вперед, схватила его за плечи. — Прогони ее, Ричард. Пожалуйста, пусть она уйдет.
— Да никуда я не уйду, — заявила Джемайма. Я проигнорировала ее — смотрела только на Ричарда, вцепившись в его плечи. В глазах его было что-то мертвое.
— Ты не можешь доверять ей. Она же бросила тебя. Оставила Дотти. Как ты позволил ей снова сюда приползти — после всего, что она сделала! Однажды она тебя поимела — и снова это сделает.
— Вон отсюда! — Джемайма рванулась к нам.
Я заметила холеные, покрытые розовым лаком ногти, и тут она вцепилась в мою руку и попыталась поднять меня на ноги.
— Убери лапы!
Джемайма снова дернула, надеясь стащить меня со стула. Я чувствовала, что на это уходят все ее силы. Я не двигалась с места, одной рукой уцепившись за край стола. Ричард прятал глаза.
— Ричард… — Мой голос дрожал. От злости или от горя — не знаю. — Выход только один, и это ты…
Джемайма опять дернула мою руку, едва не вырвав ее из сустава, и я закричала от боли. От нее несло сексом. Твоя макушка пахнет подушкой
Трещина разошлась, реальность раскололась. Мгновение назад я цеплялась за стол — мгновение спустя стояла посреди кухни, а Джемайма валялась у плиты. Испуганные глаза смотрели на меня из вороха каштановых волос и розовых ногтей. Халат распахнулся, обнажив белую плоть и рыжую поросль. Джемайма схватилась за разбитый в кровь лоб.
Ричард закрыл лицо руками.
Я словно со стороны услышала свой голос — будто это говорил кто-то другой:
— Ты же со мной трахался — да я тебя пришибу сейчас…
Рука сжалась в кулак, потянулась вперед.
— Мама!
Она вбежала в комнату в ночной рубашке. С клубничками — я купила ее в «Маркс энд Спенсер». Маленькие ножки дробно топали по плиткам. Пронеслась мимо отца, мимо меня, не замечая нас.
— Милая, все хорошо. С мамой все в порядке. — Джемайма обняла ее, прижала к себе, зашептала на ухо: — Успокойся, малыш, все хорошо.
И улыбалась через плечо Дотти. Улыбалась, глядя на меня. На рубашку с клубничками капала кровь.


8


Дышать было тяжело, но виски помогало. Одной рукой я держала руль, а другой — бутылку. В небе сияли звезды, дорога была пуста. И куда, на хрен, я еду. Узкие переулки. Большие шикарные дома. Огни светофоров — на кой черт они нужны… Дорога передо мной так и так открыта. А это что за зеленая мутотень?.. Хемпстед. Хемпстед-Хит, мать его…
Надо решить, куда я еду. Нужна какая-то цель, нельзя же и дальше катиться куда глаза глядят. А то скоро по кругу начну накручивать.
Страшный старый Кэмпден. Неистребимый запах хот-догов. Козлы на тротуарах держатся за свои кебабы, орут вслед такси. Огонек выключен, педрилы. Я вам не прислуга, мать вашу. Я же именно здесь Джонни в первый раз увидела. Его сдувал ветер, как нарисованного человечка-палочку, только в развевающемся пальто. К «Слону» просил подвезти… Знать не знал, кто я. И я так и не сказала, что встречала его раньше.
Кингз-Кросс… Сент-Панкрас — красный свадебный пирог, дерьмо. Юстон-роуд — видите, знаю же, где нахожусь. Знаю… Пустые кварталы контор. Ни души вокруг. Только ночной народец вроде меня, но мы не в счет. Тауэр-стрит…
Иисусе, это еще что за хрень? Я же, мать вашу, по кругу езжу. Рассел-сквер, точно. Британский музей — кладовка с гребаными саркофагами. Нет, так дальше нельзя. Куда, черт возьми, я еду? Не домой — это факт. Надо найти место, где можно дышать. Свежий воздух. По-настоящему свежий.
Сентер-Пойнт. Они что, этот член тут не смеха ради поставили?..
Сохо. Кошмар — народ прет из баров прямо на дорогу. Плетутся аккуратно передо мной, и плевать им на все. Вереница вертких мини-кебов, вытянутых лимузинов и замысловатых китайских велосипедов… Воздух вонючий, густой — хоть бритвой кромсай… Сохо — волосатые подмышки Лондона.
Кажется, я еду на запад. Гайд-парк, Байсуотер-роуд. Что у нас на западе? Куда мне направиться? Дальше, дальше и дальше. Девон… Корнуолл… Уэльс…
Уэльс.
Северный Уэльс — горы, чистый, свежий воздух. Куплю коттедж, а может, и нескольких овечек. Винни будет приезжать ко мне в гости. Прочистит дыхалку свежим кислородом. Будем прогуливаться вдвоем. Напечем валлийских пирожков. А почему нет? Уэльс — чем плохо? На А40, потом — М40, М6 и так далее.


Черт. Где я? Я же должна быть на Уэствэй. Не там свернула… Чтобы я свернула неправильно? Не, только не я. Широкие пустые дороги, белые георгианские особняки, деревья. Чертов Западный Лондон, все одинаковое. Налево. Держаться левее. Да, так… Не так. Не так, на хрен. Снова белые дома, снова деревья. Еще раз налево, и я отсюда выберусь, и не фига дудеть на меня из своего ссаного БМВ! А может, направо? О господи. Опять белые дома с деревьями. Они когда-нибудь кончатся? Все жужжит. Радиотреп. Что там на указателе?.. Ни черта не разберу. У меня тут где-то справочник был… Рука натыкается на листок бумаги.


«Дорогая Кэтрин, прости, что я вторгаюсь в твою жизнь, но я подумал, что ты должна знать: я заказал в церкви заупокойную службу по твоей матери…»
Скомкать письмо. На пол его. Нечего голосу этого козла у меня в голове делать… Звон… Громкий трезвон… Красный мобильник! Что за… Джонни? Нажать кнопку.
— Кэтрин, где ты?
— Крэйг?
— Я волнуюсь за тебя, Кэтрин. Где ты?
— А хрен его знает!
— Кэтрин, ты что, за рулем?
— Отсохни, Моргун.
— Слушай, давай ты сейчас потихоньку припаркуешься, хорошо? Я за тобой подъеду.
— А я не хочу, чтобы ты за мной подъезжал. Отвали!
— Хорошо, хорошо. Не волнуйся, ладно? Все нормально…
— И не говори со мной, на хер, как со слабоумной!
— Извини, Кэтрин. Извини. Скажи, там, где ты сейчас едешь, разрешено останавливаться? Ты можешь сделать мне одолжение и просто притормозить?..
— Я тебе никаких одолжений делать не собираюсь.
— Да, я знаю. Я… Послушай… Судя по голосу, ты много выпила. Ты можешь кого-нибудь покалечить…
— Плевать.
— Кэтрин, у тебя был шок, и ты не в себе.
Я судорожно сглотнула. Что-то поднималось во мне. Что-то, что слишком долго таилось.
— В какой части Лондона ты находишься? Хоть это ты мне можешь сказать?
— Запад. Белые дома. Деревья. Дома белые…
Чокнуться можно. Прямые линии, углы, снова прямые линии, и ни одна ни с чем не связана. Я же на этой дороге уже была, точно. И машину эту несколько минут назад видела… Я будто крыса в лабиринте. Лабиринт… Боже, руль какой скользкий.
— Я не могу дышать, Крэйг. Я не могу… дышать…
— Кэтрин, ты видишь какой-нибудь указатель? Вывеску? Паб, ресторан — что-нибудь?!
— «Дан…» «Дансейни» какое-то.
— Хорошо. Теперь паркуйся. Все хорошо.
Ничего не хорошо. Все поднималось и поднималось. Клубилось вокруг меня, как когда-то — вокруг моей матери.
— Катерина? Скажи что-нибудь!
Такси — черное и большое — ехало прямо на меня… В голове отдавался гудок. Крутанув руль, я ушла от лобового удара, но появилось что-то другое… Цвет. Проклятый цвет, которому нет названия.
Он был везде.





загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Такси! - Дэвис Анна

Разделы:
Многогранная жизньЦвет сна«крокодил»Моргун, моргунМорская звезда

Ваши комментарии
к роману Такси! - Дэвис Анна



Начало не понравилось. История по похождениях таксистки и ее любовников -от юна до велика, и еще плюс девушка. дочитывать не хочется.
Такси! - Дэвис АннаЛена
22.01.2014, 23.45








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100