Читать онлайн Такси!, автора - Дэвис Анна, Раздел - ЦВЕТ СНА в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Такси! - Дэвис Анна бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.91 (Голосов: 11)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Такси! - Дэвис Анна - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Такси! - Дэвис Анна - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Дэвис Анна

Такси!

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ЦВЕТ СНА



1


Розовый мобильник — Эми: «Ты совсем не сексуальная, когда дуешься. НУ ЖЕ, Кэти, позвони мне. Появись. Или мамаша тебя совсем запрягла?»
Голубой мобильник — Джоэл: «Кот, я из салона. Слышишь, фены шумят? Завтра вечер для учеников. Приходи к шести, я тебе прическу сделаю. У меня классно получается, честно. Хочу тебя увидеть. Пока».
Желтый мобильник — Стеф: «Привет, Кэт, надеюсь, поездка в Шотландию прошла нормально. Ты ведь уже вернулась? Хочу рассказать тебе уйму всего. Да, кстати. Ты не знаешь кого-нибудь, кому нужны недорогие игрушки? Наш заказчик в конце концов взял только двести штук. Они не краденые, ничего такого. Позвони, позвеним».
Зеленый мобильник — Ричард: «Китти, это я. Как твой грипп? Дотти хочет прийти и за тобой поухаживать. И я тоже. В самом деле, где ты живешь? Я начинаю думать, что ты замужем или еще что-нибудь… Если серьезно, я бы с радостью посмотрел, где ты обитаешь. Ладно, это я занудствую. Созвонимся. Поправляйся».
Красный мобильник — Джонни: «Кэйти, я люблю тебя. В тысячный раз прошу у тебя прощения. Этого никогда больше не повторится, обещаю. Слушай, я решил взять себя в руки. Ведь это же не я — я не такой. Кэйти…»
Винни читала «Лондон такси таймс». Ясно, опять какие-то нюни про таксистов. Я подошла к столику. Винни подняла голову.
— Господи, — произнесла она. — Что это с тобой?
Фонарь являл собой смешанную гамму бледно-желтого и темно-зеленого. Винни просто обалдела — а видела бы она мой фингал на прошлой неделе.
Я сбросила куртку, повесила на спинку стула. Небо за окном светлело, края грозовых туч медленно окрашивались в цвет индиго. Октябрьский дождь, холодный и мрачный. Я заработала без малого три сотни — для воскресной ночи почти нереально, — но и выжата была как лимон. После недельного перерыва выкладываться пришлось по полной программе. А теперь мне надо взбодриться. Стол качнулся, когда я села. Винни закурила, глубоко затянулась и подалась вперед, разглядывая мой глаз. От прищура бледное лицо сморщилось, как скомканная простыня.
— Вин, кончай ртом мух ловить.
Я обвела взглядом переполненный зал, высматривая Большого Кева. Воздух был пропитан дымом и паром.
— Английский завтрак и один кофе, Кев, ладно? Спасибо.
К нам направился Родж Хакенхэм; он торжественно нес в своих лапищах что-то вроде дешевой розовой кофточки из полиэстера.
— Вы-то, леди, мне и нужны. Что скажете об этом товаре? Все этикетки подлинные. Одна за пятнадцать, две — за двадцать.
— Отстань, Родж, — сказала Винни.
— Да бросьте, побалуйте себя, — настаивал он. — На воротник гляньте! Кружева что надо. У меня там в тачке и другие цвета есть.
— Роджер, проехали. Я вообще ничего не куплю у мужчины с таким причесоном. — Я обернулась, и Родж увидел синяк. Его улыбка на миг померкла, но он быстро пришел в себя, молча кивнул и перекочевал к столику у двери, где Дженет Как-ее-там сидела с жирным Ричардом.
Винни откинулась назад, встряхнула волосами. До чего меня бесит этот ее всезнающий вид…
— Джонни, да? — спросила она. — Он и раньше руки распускал или это что-то новенькое в его репертуаре?
— Ты о чем? — Я разглядывала кофейные разводы на поверхности стола, перебирала пакетики с сахаром в фарфоровой миске.
— Сама знаешь. — В голосе Винни прозвучала злость. — Это он с тобой сделал. И ты все это время пряталась, ждала, когда синяк начнет сходить.
— Вообще-то это был пассажир. — Я нечаянно порвала пакетик, и сахар просыпался в лужицу пролитого Винни чая. — Какой-то тип пытался меня ограбить. Облажался и слинял в куда более плачевном виде.
— Тогда почему ты пряталась?
— А с чего ты взяла, что я пряталась? Потому что сюда несколько дней не заглядывала? А саму-то тебя от этой дыры еще не мутит?
Винни вздохнула и так пристально уставилась на кончик своей сигареты, что глаза едва не сошлись на переносице.
— Что ж, твоя жизнь, — чопорно сказала она.
— Вин, это не Джонни. — Я сама не заметила, как повысила голос, и вдруг спохватилась, что многие в зале пялятся на меня.
Родж Хакенхэм со своими кружавчиками то и дело оглядывался через плечо, и еще Фрэнк Уилсон, сидевший с «Дейли мейл», и какой-то лысый старикан, которого я знать не знала, шептался с Атаманом Орханом. Похоже, я оказалась гвоздем программы — хоть шляпу по кругу пускай.
На мое счастье, в кармане затрезвонил розовый мобильник. Я не созванивалась с Эми с той самой злополучной вечеринки, но сейчас она объявилась как нельзя более кстати.
— Извини, — сказала я Винни, взиравшей на меня с осуждением, и отвернулась. — Эми, привет!
— Катерина? Господи, опять он!
— Здравствуйте, Крэйг.
— Как вы? Я… Может, я не вовремя? А то в прошлый раз…
— Да нет, все в порядке. — Я чувствовала, что Винни пытается прислушиваться, и отодвинулась подальше.
— Ну, я… Точно нормально?
— Да. Вы что-то хотели? — Я едва не скрежетала зубами, хотя и старалась взять себя в руки.
— Я тут прикинул… Знаете, я обдумал то, что вы сказали за ужином, — помните, про работу, про физическую форму…
— И что?
Большой Кев принес мой кофе; я поблагодарила его кивком, избегая взгляда Винни.
— Да вот поразмыслил и решил, что вы правы. Я совсем потерял форму. Превращаюсь в развалину.
— Крэйг, вы это к чему?
Пауза — обмозговывал, почему я не в духе. И наконец разродился:
— Ах да. Видите ли, я думал, что вы мне что-нибудь посоветуете…
— Шли бы вы в тренажерный зал.
— М-м… Я надеялся, что вы подскажете что-нибудь особенное. Может, встретимся? Поужинаем, например, а вы мне что-нибудь порекомендуете. Как насчет «Сахарного клуба» — завтра вечером, в восемь?
Все было настолько шито белыми нитками, что я не могла сдержать улыбки.
— Крэйг, вам никогда не сбросить вес, если вы не откажетесь от всех этих шикарных ресторанов.
— А ведь вы правы. Мы можем отказаться от десерта…
Я отхлебнула кофе и, потеряв бдительность, встретилась глазами с Винни. Она сидела с таким умным видом, что у меня руки зачесались ей врезать. Я заставила себя сосредоточиться на олухе в телефоне.
— Слушайте, Моргун, я сейчас занята.
— Тогда давайте просто выпьем, это много времени не займет! — запротестовал он. — Мне бы только названия каких-нибудь спортклубов…
— Поищите в «Желтых страницах». — Я отключила мобильник и спрятала его в карман.
— Это не тот, с которым ты недавно ужинала? — Винни загасила окурок. — А он шустрый. Все эти закусоны-выпивоны…
— Заткнись, а? Этот тип меня уже достал. Если уж так хочешь знать, вот это, — я дотронулась до синяка, — из-за него.
— Что? Так это тот тип, который сейчас звонил, тебя разукрасил?
Винни купилась. Глаза у нее округлились, рот открылся, ни дать ни взять золотая рыбка — только с густыми бровями.
Остальные шоферы уже потеряли к нам интерес, и я смогла немного расслабиться. Глотнула еще кофе и решила сжалиться над Винни. В конце концов, какой смысл врать? Что ей, что другим.
— Да нет, Вин, это, как ты сама догадалась, Джонни постарался. Я была у него, и тут как раз позвонил Крэйг, козел этот. Джонни и психанул, как ты понимаешь.
— И ударил тебя. Держу пари, сдачи ты ему не дала. Не дала ведь?
— Я не могла. Я была на полу и не в той кондиции.
Винни протянула руку — хотела погладить меня по лицу, но я отстранилась. На фига мне ее сочувствие.
— И что ты намерена делать? — мягко спросила она.
Я пожала плечами:
— Он раньше никогда воли рукам не давал. Говорит, это не повторится. Может, действительно просто сорвался.
— Да пошли ты его куда подальше, Кэтрин. Сейчас клянется-божится, но обязательно снова это сделает. Такие вещи быстро входят в привычку.
Винни зажгла новую сигарету и откинулась на спинку стула. Неожиданно она показалась какой-то далекой, хрупкой. Я заметила, что руки у нее дрожат. Она закашлялась и поспешно глотнула чаю. Такое впечатление, что Вин говорила это все, исходя из собственного опыта.
— Может, ты и права, — произнесла я.
— Я знаю, что я права. Он озлоблен и травмирован из-за той катастрофы, а отыгрывается, цветочек мой, на тебе. Возможно, чувство вины ему даже нравится. Оно отвлекает его от собственной злости, согласна? В следующий раз он наподдаст тебе посильнее, чтобы снова почувствовать себя виноватым. Простая логика.
Понятно, что она имела в виду, но, как ни странно, это вызвало у меня еще большую жалость к Джонни. Ведь у него страшная жизнь. Я — единственное, что у него осталось хорошего.
— Ладно, Вин, ты свое веское слово сказала. А теперь давай о чем-нибудь другом. Изреки очередную мудрость.
Сработало. Вид у Винни был довольный; она уставилась на дно своей чашки в поисках вдохновения.
— Ага, вот… — Она криво ухмыльнулась.
— Что ж, послушаем.
Винни сосредоточилась, глаза превратились в щелочки, почти исчезли под лохматыми бровями. Кев принес мой завтрак на белой тарелке с отбитым краешком — ей-богу, в этом «Крокодиле» тарелки все до единой щербатые, — и от аромата у меня сразу забурчало в животе. Жир капал с яиц и лужицами растекался вокруг кусочков колбасы, сбоку свернулся завитком ломтик грудинки. А я в спортзал неделю не заглядывала.
— Если бы жизнь была игрой… — начала Вин и умолкла, подбирая слова. — Тогда моя оказалась бы просто лотереей «Бинго», а твоя — русской рулеткой.
— Вин, — улыбнулась я. — Так ведь жизнь и есть игра.


В спортзале есть такой тренажер, называется «Штурм пирамиды». Это для ходьбы — держишься за ручки и шуруешь двумя большими педалями. И, пока маршируешь, смотришь на маленький экран: нечто вроде видеоигры, где два человечка в спортивных костюмах бегут по склону пирамиды. Картинка довольно примитивная — ведь и тренажер, мягко говоря, не новый, — но действенная. Чем быстрее идешь, тем быстрее взбирается в гору твой человечек. Второй бегун устанавливает скорость. Они поднимаются все выше и выше, а по плоскому синему небу плывут нарисованные облака да время от времени пролетает самолетик. По мере подъема расширяется панорама внизу: пирамиды, пальмы, озерцо, из которого пьет воду верблюд. Представляю, как изобретатели ломали голову: что бы такое придумать, чтобы беговая дорожка получилась сногсшибательная?.. И тут осенило: Долина царей!
Все, конечно, решат, будто «Штурм пирамиды» — это и в самом деле штурм. Подумают, что цель достижима, что если человечек будет бежать достаточно долго и достаточно быстро, то в итоге заберется на вершину пирамиды и обернется, широко улыбаясь, — а внизу раскинется вся Долина царей. Ничего подобного. Сколько ни маршируй — человечек так и будет карабкаться и карабкаться все выше… Сизифов труд. Конца пути нет. Но ты все равно идешь вверх.
В этот день я штурмовала пирамиду добрых шестнадцать минут, на двенадцатом уровне (машина работала, что твой велосипед), и пот ручьями лил по вискам и шее. Невольно вспоминался жир, стекавший с жареных яиц сегодня утром. Хотелось бы верить, что именно этот жир из меня сейчас и выходил. Пот был странноватого персикового цвета — спасибо тональному крему и маскировочному карандашу, которыми закрашивала фонарь под глазом. Результат получился не самый убедительный, но должна же я была попробовать. По счастью, пялиться на меня могли только двое — рыжий дохляк, работавший с весом, далеко превосходившим его возможности, и какая-то домохозяйка, неторопливо крутившая педали на велотренажере, одновременно почитывая Мэриан Кейс.
Оба вытаращились на меня, как только я вошла, и пришлось одарить их таким грозным взглядом, что больше они в мою сторону не поворачивались.
Сегодня непобедимость пирамиды почему-то раздражала меня, и я штурмовала ее с настоящим остервенением, прекрасно понимая, что никакой вершины мне не видать. Смотрелась я, судя по всему, лихо — красная перекошенная морда, жилы на руках и шее вот-вот порвутся, ноги давят на педали, будто поршни какой-то машины. Фонарь казался сигналом опасности, а не признаком слабости — один глаз в боевой раскраске. Но если бы вы видели, как я шлепаюсь на тот вонючий ковер, как высвобождаюсь из укачивающих меня рук Джонни, как ползу по полу, словно паршивый старый пес, у которого больше нет сил, чтобы бегать, как тащусь в темную спальню, где можно свернуться на здоровом боку под грязным одеялом и лежать, глядя на облупившийся потолок, пока не сморит сон, — да, тогда бы вы увидели совсем другую женщину.
Я проснулась в четыре утра; этот душу выматывающий цвет был повсюду — вокруг меня, внутри меня. Я даже радовалась, что боль отвлекает, выдирает из этого кошмара. Выбралась из постели и, спотыкаясь, побрела в соседнюю комнату за туфлями и курткой. Джонни храпел на кушетке — полностью одетый, рука закинута на лоб. Пустая бутылка валялась рядом. Куртку пришлось выдернуть из-под его ноги, и он пробормотал что-то нечленораздельное. Вспомнился спящий тигр, которого я как-то в детстве видела в Лондонском зоопарке.
Теперь я так крутила педали, что тренажер скрипел и покачивался. Да как он посмел такое со мной сделать! Я такого ни от кого не собираюсь сносить — и уж тем более не от пропитанного виски, желтопалого, прокуренного недоделка, который когда-то был хорошеньким мальчиком Джонни Джорданом.
В жизни ни от кого не пряталась — и вот всю последнюю неделю таскаюсь за хлебом и молоком в темных очках, да еще обходя стороной старушек на автобусной остановке. Сначала внушала себе, что это хорошая возможность привести в порядок квартиру, но так и не собралась с духом, чтобы взяться за уборку, а вместо этого задернула все шторы и засела в полутьме, среди коробок, у телевизора. И спала по пятнадцать часов в сутки. Телефоны трезвонили вовсю, но я их, как правило, игнорировала. Наконец нескольким перезвонила и наплела какие-то отговорки. Но на Джонни я не реагировала. К концу недели меня уже мутило от телевикторин, мыльных опер и от себя самой. Я стала задумываться о последних днях маминой жизни — о том, как она безостановочно бродила по дому в своем халате, в одной руке — сигарета, в другой — стакан с каким-то пахучим пойлом…
Фингал стал из интенсивно-красного пурпурным, а потом приобрел этот уродливый болотный оттенок. И прошлой ночью я снова села за руль. Можете себе представить мое смущение — да что там, стыд, — когда пассажирка, выходя на Хайгейт, сочувственно тронула меня за плечо и протянула карточку с адресом убежища для женщин. Я попыталась отдать эту бумажку обратно, но она не взяла — только улыбнулась с понимающим видом и захлопнула дверцу. Да как он посмел… Да он…
— Извините, у вас все в порядке?
Замедлив ход, я обернулась. Джем, менеджер тренажерного зала, стоял рядом и с тревогой смотрел на меня.
— Что?
Он покраснел.
— Ну, просто…
Я остановилась, заметив, какие лица у рыжего задохлика, домохозяйки с книжкой и девчушки-японочки, которая, видимо, пришла, пока я гоняла тренажер. Все смотрели на меня.
И я с ужасом сообразила, что сыпала проклятиями ВСЛУХ.
Джем мучительно подыскивал слова, чтобы сообщить мне об этом потактичней. И, судя по пульсирующей жилке на лбу, очень нервничал. Наверное, решил, что я бешеная. Не знает, что взбесилась-то как раз не я.
Я слезла с тренажера.
— Извини, Джем. У меня та еще неделя выдалась.
— Ясно. — У бедняги явно отлегло от сердца. Напряжение спало. — А с глазом что?
— Да так, знаешь… Спорт, — брякнула я первое, что пришло на ум, и взяла полотенце. Полотенце было белое, но стоило мне провести им по лицу, как его тотчас украсили оранжевые разводы.


«Шаман» был стилизован под семидесятые: желтый кафель, леопардовый китч. Над шеренгой кресел тянулся ряд сушилок, похожих на водолазные шлемы, — их давно уже убрали отовсюду, кроме нарочито старомодных парикмахерских. Но здесь они были вполне уместны — дань иронии. Высматривая Джоэла, я оглядела посетителей и взбудораженных учеников в потрепанных джинсах, с взъерошенными обесцвеченными патлами и с прыщами.
— Вы на вечер учеников? — осведомилась синеволосая девица за столиком регистратора.
— Не совсем. — Я твердо решила не подпускать Джоэла к своей кудрявой шевелюре. В жизни ему не прощу, если он меня оболванит.
— Хотите записаться? — У девицы на лбу красовался индуистский кружок, но я подозревала, что в ее случае это к религии не относится. Скорее что-то вроде наклейки на библиотечной книге. У меня возникло искушение потянуть кружочек: отвалится или нет?
— Мне нужен Джоэл Марш.
Девица сразу смешалась:
— Джоэл? А… он ушел.
— Вы уверены? — Я снова взглянула на вдохновенных стилистов. Учеников — как сельдей в бочке, она могла и ошибиться.
— Секундочку. — Девица потянулась к телефону и набрала номер. — Джино? Ты на минутку не подойдешь? Тут одна леди спрашивает Джоэла. Ага. — Она положила трубку и повернулась ко мне: — Присядьте. — И указала на кожаные сиденья под шлемами фенов.
Пару минут я дожидалась какого-то Джино, гадая, что тут происходит. Наконец появился тип в черных джинсах и рубашке — уложенная гелем прическа, колечко в ноздре, волосатые руки. Он был очень бледен, волосы на лбу росли треугольным мысом — вылитый граф Дракула.
— Джино? — Я поднялась ему навстречу.
— Он самый. — Он потеребил кольцо в носу средним пальцем. — А вы… — и осекся в замешательстве. — Вы ведь не мать Джоэла?
Он совсем идиот? Не заметил, что Джоэл — черный? Причем не мулат, а стопроцентный?
— А вы ждали его мать?
— Ну, она тут говорила по телефону, что может… — Он злобно покосился на регистраторшу, будто та выманила его из кабинета под вымышленным предлогом. — Слушайте, если вы не мать Джоэла, то кто же тогда?
— Друг.
Джино был тощий и на полголовы ниже меня. Мне он совсем не нравился.
— Я не намерен вступать ни в какие дискуссии. — Джино хлопнул в ладоши, давая понять, что разговор окончен. — Если у парня есть какие-то претензии, пусть изложит их в письменном виде и направит моему адвокату. Но он зря потеряет время.
— Претензии? Вы о чем?
Джино разозлился. Дрянное маленькое личико даже порозовело. Он направил на меня палец:
— Вот что, леди. Я уважаемый бизнесмен, стилист, экс-чемпион мира! Я не допущу, чтобы мою репутацию пачкал в грязи каждый сопливый шантажист, которому вздумается войти в эту дверь, слышите? Мальчишка оказался вором и лгуном, и на этом точка! Всего вам наилучшего. — И повернулся к регистраторше: — Больше никаких гостей, Джуди.


Я бы не удивилась, застав у Джоэла все его семейство на военном совете, но на звонок в дверь никто не ответил. Поболтавшись у дома несколько минут, наконец сдалась и пошла обратно к машине — к пабу «Лорд Палмерстоун» на углу, где припарковалась. Шаря по карманам в поисках ключей, подняла голову — и увидела в окне…
Да, он. Джоэл. В пабе. Джоэл — в пабе?


— Что происходит? — Я взяла его пустой стакан и принюхалась. Запах аниса. — Что ты пьешь?
Джоэл сидел поставив локти на стол и уткнув подбородок в ладони.
— «Перно», — ответил он, не глядя на меня.
— Ты же не пьешь.
— Сегодня — пью. Ты мне еще купишь?
— «Перно»?
— С черносмородиновым соком. Пожалуйста, Кот.
Я с неохотой выполнила его просьбу. Себе взяла пинту «Стеллы» и еще креветочные чипсы для нас обоих. Пока бармен наливал мне пиво, я оглянулась через плечо на Джоэла. Он по-прежнему не шевелился и смотрел в пространство.
— Что случилось, Джоэл? — спросила я, садясь рядом с ним. — Я заходила в «Шаман» и говорила с Джино.
— Что он сказал? — Черносмородиновый сок оставил следы в уголках рта. Я вспомнила, как в детстве попробовала «Рибену». Интересно, сколько он уже принял?
— Мало чего. Он казался… испуганным. — Это дошло до меня только сейчас. — Решил, что я — твоя мать.
Джоэл фыркнул, но тотчас снова умолк.
— Обозвал тебя лгуном. И вором. И шантажистом. Что ты натворил, Джоэл?
— Да в гробу я их имел! — взорвался он. — Это Джино натворил, а не я!
— Да в чем дело?!
Джоэл осушил свой стакан и со стуком поставил его на стол. Потом сжевал пару чипсов. Крошки сыпались у него изо рта, когда он заговорил снова:
— Вчера. Под конец дня зазвал меня к себе в кабинет. Подумал, говорит, что надо нам побеседовать. Он у себя за столом сидел. Так что я только сверху его видел. И он мне сказал, что у меня все хорошо получается. Что он распознал во мне талант. И я уже, считай, прошел отбор, и он позаботится, чтобы я после курсов получил постоянную работу. Но только, говорит, я для него взамен тоже кое-что сделать должен.
— Джоэл, можешь ничего не рассказывать, если…
На меня смотрели испуганные глаза.
— А когда он встал, оказалось, что у него член торчит наружу. Наружу торчит, Кот. Он мне велел встать на колени…
— Урод долбаный… То-то он переполошился!
— Я не сделал того, чего он хотел, Кот. Я старался быть вежливым. Сказал, что я не по этой части. А он знаешь что ответил? Кончай, говорит, брехню нести, я, мол, педиков сразу чую и ни разу еще не ошибся. Велел, чтобы я не валял дурака и попробовал.
— Но ты сказал «нет».
— В самую точку, я сказал «нет». Представляешь, что он возомнил — будто знает меня лучше, чем я сам. А он тут и заявляет, что о работе я могу забыть и вообще чтобы проваливал. Орал, чтобы я убирался. Как будто это я с ним что-то сделать хотел.
Я обхватила его и притянула к себе покрепче.
— И ты пошел к маме.
Он кивнул, уткнувшись мне в грудь.
— И теперь она на тропе войны, а ты отсиживаешься здесь.
— Ага. — Джоэл поднял голову и только тут увидел мой фингал. — Что это с тобой?
— Пустяки. Разборка с пассажиром. Джоэл, что ты собираешься делать?
Он пожал плечами.
— Мама не может сражаться за тебя всю жизнь. Ты должен научиться защищаться сам.
Теперь Джоэл разозлился на меня. Его взгляд снова обрел ту сконцентрированную свирепость, которую я подметила еще в спортзале.
— Ну и что ты мне предлагаешь, Кот? Написать его адвокату письмо, как он и говорит? А кому из нас больше поверят? Я же просто безработный черномазый юнец. Бывший танцор, который даже в «Лихорадку в субботу вечером» не прошел. Ну да, это я тоже завалил. Я только на такое и гожусь. Ну и еще на отсос.
Он поднялся и направился к двери, налетев по дороге на стол. Дверь он толкнул, вместо того чтобы потянуть на себя, а потом еще и споткнулся на ступеньке. Я хотела пойти следом, но передумала — бог с ним, пусть остынет.
Вот только… Джоэла больше волновало то, как Джино отзывался о его сексуальности, а не то, что он сделал.


2


Мрак. Хуже, чем обычно по понедельникам, да еще и дождь. Внезапно хлынувший ливень может разогнать людей по такси, но если зарядит с самою утра, то никто просто не высунется на улицу. К половине первого у меня было всего семьдесят фунтов. Так пропущенную неделю не возместишь. И о чем я только думала — отсиживалась, видите ли, в своей берлоге. На Тотнем-Корт-роуд я подхватила слепого с собакой-поводырем; он просил отвезти его в Майл-Энд. Я не сразу въехала, что он слепой, и чуть было не отказалась — обычно я животных в машину не беру: аллергия на шерсть. Но нельзя же слепого с поводырем не пустить, верно? К тому же он не будет комментировать мой фингал.
Такси воняло мокрой псиной. Пес то и дело встряхивался, брызги летели во все стороны, от чего запах еще усиливался. Я хотела попросить слепого унять собаку, но передумала. Парень был моим ровесником. Бедолага.
— Просто диву даюсь, как вы управляетесь в этом городе, — заметила я. — Мне бы так не удалось. Не представляю, как можно обойтись без зрения.
Слепой вздохнул. На лице появилось выражение скуки, граничившей с обреченностью.
— Это моя жизнь, — ответил он. — Другой я никогда не знал.
Я тотчас пожалела, что завела этот разговор. Ему, наверное, это обрыдло не меньше, чем мне — разговоры о том, каково женщине быть таксистом. Я захлопнула пасть и крутила баранку, только поглядывая на него в зеркальце.
Когда слепой вышел, я проследила, как он подходит к своей двери и с ходу попадает ключом в замок. Ни секунды возни. Потом проехала мимо причудливой череды открытых зеленых местечек, безобразных холмов и попадающихся время от времени элегантных викторианских террас — наследие, сохранившееся еще со Второй мировой. Было уже поздно, и мне осточертело смотреть на чиркающие по стеклу дворники. Меня занесло в края Стефа.
В окрестностях Брик-лейн болтались без дела орды проституток. Похоже, из-за дождя и у них проблемы. У нас есть нечто общее. Ресторанчики открыты и полупусты, официанты торчат в дверях, зазывая посетителей. В воздухе висит густая смесь дождя и запаха карри.
Я как раз выбралась из машины и повернула к дому 134А, когда углядела знакомую белокурую шевелюру в окне «Шамира» — излюбленного ресторанчика Стефа. Он и Джимми, склонившись друг к другу, увлеченно обсуждали что-то, окутанные клубами сигаретного дыма. Они не слышали, как я иду по ковру с крупными узорами, и заметили меня только тогда, когда я положила руки Стефу на плечи. Он испуганно подпрыгнул:
— Господи, Кэт, смерти моей хочешь? — Стеф, а где мой поцелуй? А где мое «Как твоя поездка в Шотландию?» и «Как же я соскучился»?
Лицо у него расслабилось, снова появились ямочки, засияла улыбка — тускло-красное освещение придавало ей нечто дьявольское.
— Кэт, как же я соскучился! Как твоя поездка в Шотландию? — вопросил Стеф с наигранным надрывом и слегка шлепнул меня по заду. Я в отместку взъерошила ему волосы и придвинула к себе стул.
— Чао, Кэт, — лениво протянул Джимми, и я кивнула ему.
Наступила неловкая пауза; они переглянулись. Я сообразила, что прервала какой-то разговор. Рядом возник официант, забрал посуду из-под карри и смахнул со стола просыпавшийся рис. Потом вручил мне меню. Пока я заказывала ягнятину с рисом и «Хайнекен», Стеф и Джимми превратились из застигнутых врасплох заговорщиков в нормальных собеседников.
— Стеф, покажи ей эту штуковину, — предложил Джимми.
— Какую? Ах да… — Стеф полез в сумку, извлек оттуда томагоччи, поднес тварь к лицу и четко проговорил: — Я люблю тебя.
Уродец тотчас захлопал глазами, запищал и забулькал.
— Говорит, что хочет меня поцеловать, — пояснил Стеф.
— Да ладно тебе.
— Нет, серьезно. — Джимми достал сигарету. — Они учат слова. С ними разговаривать можно.
— Не выношу такие вещи.
— Терпение, — назидательно произнес Стеф и поставил все еще кудахчущего томагоччи на стол. Потом вынул из сумки еще одну игрушку и водрузил ее напротив первой.
— Стеф…
— Ш-ш! Слушай. — Стеф поднес палец к губам. Томагоччи номер один изложил томагоччи номер два свои планы относительно поцелуя. Томагоччи номер два что-то булькнул в ответ.
— Говорит, что она его любит, — перевел Стеф.
Первый томагоччи забормотал снова.
— Они разговаривают друг с другом. Разве не прелесть? — Стеф стиснул мою руку. — Кэт, а что у тебя с глазом?
— Это такая же прелесть, как если бы друг на друга бибикали два будильника.
Официант принес мой «Хайнекен», и я отпила большой глоток.
— Что с глазом, Кэт?
— Разногласия с шотландской барменшей, — буркнула я.
Стеф расхохотался:
— Ну ты даешь! — И кивком указал на меня Джимми: — Какова?
Затрезвонил телефон. Сначала я решила, что это один из моих, но мои не наигрывают песенки! Ненавижу мелодии на мобилах. Это не лучше, чем музыкальные дверные звонки или музыкальные лифты. Мгновенная ушная лоботомия. Я сморщилась от отвращения, когда Джимми достал свою «Моторолу».
— Да? — Бессмысленное выражение исчезло с его лица, он весь засветился. — Да, так чего там, браток? Да? Завтра? Во сколько?
Я заметила, как напрягся Стеф. Томагоччи махали друг на друга кургузыми крылышками и хлопали ресницами.
— Конечно. Ага. До скорого. — Закончив разговор, Джимми запихнул «Моторолу» обратно в карман. Что-то мне здесь не нравилось.
— Завтра? — переспросил Стеф.
— Ага. Полпервого, — отозвался Джимми.
— Ах черт. Полпервого меня не будет. Ты почему не дал мне самому с ним поговорить?
Джимми отмахнулся:
— Остынь. Я-то буду. Уж как-нибудь справлюсь.
Стеф кивнул и глотнул пива.
С чем справишься? — подмывало меня спросить. Но не учинять же Джимми допрос прямо здесь.
Прибыла моя ягнятина. Ну, допустим, это был цыпленок, но делать мне больше нечего, кроме как жаловаться.
Томагоччи, похоже, готовились к случке.
— Вы уже сплавили остальных? — спросила я.
— Не-а, — сказал Джимми. — Беда в том, что это старая модель. Их уже никто не хочет. Всем подавай новеньких — Тинни, Динни или как их там.
— Нас накололи, — добавил Стеф.
— В самом деле? Какая неожиданность. — Я так и не смогла сдержать сарказм.
А томагоччи тем временем совсем разошлись.
— Вот, пожалуйста, — вздохнул Стеф. — Это бывает, если оставить их без присмотра. Они съезжают с катушек.


Когда я впервые увидела Стефа, он удирал по Саут-Банк от двух амбалов, каждый из которых был крупнее его по крайней мере вдвое. Я как раз остановилась посмотреть, не спустило ли левое колесо. Поднимаю голову и вижу худенькую фигурку, размахивающую руками будто цепами. Парень с перевернутым лицом и безумными глазами несся на меня и вопил:
— Они хотят меня убить! Они меня убьют!
Я не сразу увидела преследователей. Было воскресенье, и на открытой сцене у Королевского фестивального зала играл оркестр. Вокруг болталась уйма народу. Но потом я заметила двух мордоворотов, ломившихся сквозь толпу, увидела выражение их поросячьих глазок, услышала, как громыхают ботинки по ступенькам, по тротуару…
Блондинчик притормозил возле меня, согнулся пополам в приступе кашля. Похоже было, что его вот-вот вывернет наизнанку.
— Пожалуйста… — И это все, что он сумел выговорить.
Я распахнула дверцу кеба:
— Залезай.
Дурачок хохотал и показывал амбалам средний палец, когда мы рванули с места.
— Куда? — спросила я, отъехав достаточно далеко.
— Мэйд-Вейл.
Всю дорогу Блондинчик названивал по мобильнику. Я пыталась подслушивать, но так и не уловила ничего вразумительного в потоке шуточек. Так и тянуло спросить, зачем эти мордовороты за ним гонялись, но парень с головой ушел в свою болтовню.
Наконец он сказал, чтобы я пару раз повернула направо, а потом налево, — и мы затормозили у элегантного дома двадцатых годов. Я взглянула на счетчик:
— Десять шестьдесят.
Панику на лице Блондинчика я заметила сразу и заблокировала дверь за секунду до того, как он схватился за ручку. Надо было сообразить, что это кидала, но слишком уж меня заинтриговала сама ситуация, да и не хотелось оставлять его на съедение этим гориллам. Днем таких подвохов обычно не бывает — потому и расслабилась. Кидают, как правило, в ночное время.
— Это так ты меня благодаришь за то, что я твою шкуру спасла?
— Извини, это не то, что ты думаешь… Я и не собирался… — У Блондинчика по крайней мере хватило совести смутиться.
Я повернулась к нему:
— Сколько у тебя при себе?
— Ну… — Он пошарил по карманам джинсов, а потом беспомощно улыбнулся, и белокурые пряди упали ему на глаза.
— К банкомату едем или как?
— У меня нет с собой карточки. Она в квартире… Если позволишь мне за ней сходить…
Этот недоносок серьезно думает, что я вчера на свет родилась?
— Похоже, у нас маленькая проблема. Скажи, как ты собирался со мной расплачиваться?
Блондинчик заерзал.
— Видишь ли, когда я убегал от тех парней, мне пришлось бросить все деньги.
Теперь я уже больше веселилась, чем злилась, но не хотела, чтобы маленький шельмец это понял.
— Слушай, детка, когда я начну с тобой разбираться, ты пожалеешь, что не остался с теми баранами.
— Ну, давай мы как-нибудь… Я ведь могу все уладить? Что, если я позвоню? Скажу, чтобы принесли деньги?
— Полагаешь, я с тобой весь день сидеть буду?
— Нет, я… э-э… Я в курсе, у тебя каждая минута на вес золота… — Он отчаянно скреб в затылке и таращился в окно; на лице явственно отражалось желание очутиться где-нибудь на улице, а не торчать тут со мной взаперти. — Понимаешь, — продолжал он, — я поставляю качественные товары для таксистов, таких же, как ты. Вообще-то я как раз тихо-мирно сбывал свой товар, когда два этих крупных джентльмена на что-то обиделись и решили меня убить…
— А что именно ты сбывал?
— Чехлы для сидений. У меня дома еще есть. Может, согласишься взять вместо… Да нет, вижу, что не согласишься.
Он говорил — а я улавливала интонации, несвойственные обычному торговцу. А если приглядеться к форме подбородка, к изгибу рта… На девяносто девять процентов уверена, что наш «крутой кокни» — мальчик из богатой семьи и с хорошим образованием.
— А как насчет платы натурой? — Блондинчик нервно хихикнул.
— Идет.
— Что?! — Он чуть не обделался со страху.


Квартира, как я позже выяснила, принадлежала его матери. Она переехала с новым мужем в Саффолк и разрешила сыну безвозмездно пожить там, пока квартира не будет продана. Фотография матери Стефа с супругом стояла на каминной полке. Она немного напоминала мою маму. А несколькими днями позже в «Крокодиле» Стив Эмбли поведал мне историю о Фреде Зеффи. Фред крутит баранку, но в основном торгует на рынке — это выгоднее. И однажды на Саут-Банк какой-то безмозглый маленький поганец попытался впарить ему чехлы. Беда в том, что Фред узнал те самые чехлы, которые у него сперли недавно. И чехлами дело не ограничилось. Фред обнаружил пропажу еще кое-какого добра. Он тотчас рванул на стоянку — взять на подмогу кого-нибудь из приятелей. Но, когда вернулся, коротышки и след простыл. Осталось только несколько сваленных в кучу чехлов.


Стеф потянулся с кровати за бутылкой «Джека Дэниэлса» и нашел ее без труда, хотя мы и лежали в кромешной темноте. Сделал глоток и передал бутылку мне. Огненная вода согрела меня — и развязала язык.
— Что это был за разговор по мобильнику, а, Стеф? Что у вас творится?
— Тебе это не интересно.
Был бы свет включен — заглянула бы ему в глаза.
— Нет, интересно.
— Могут у меня быть свои секреты? У тебя их вон сколько.
— Ничего подобного! Это просто моя природная загадочность.
— Да-да, Кэт, конечно, — хмыкнул Стеф.
— Ну ладно, расскажи. Это как-то связано с тем вином?
— Э-э… Ну… В общем, да.
Теперь мне уже не нужно было смотреть ему в глаза.
— Врешь. — Я отдала Стефу бутылку, и он отпил еще глоток. — Выкладывай.
Раздался вздох.
— Так и быть. Только уговор: секрет за секрет.
— Ладно. Ты первый.
Стеф прочистил горло, выдержал паузу.
— Это совсем другое дело, — разродился он наконец. — Прибыльное. Минимум усилий, максимум выгоды.
— Что ты должен делать?
Молчание. В комнате стояла такая темень, что я ничего не могла разглядеть, хотя глаза уже должны были привыкнуть. Я почти чувствовала, как расширяются зрачки. Темнота обретала вес и цвет — пурпурный.
— Приходит человек, приносит деньги. Мы держим их у себя одну неделю. Потом он возвращается и забирает их. Мы получаем свою долю.
— Что за человек? Сколько денег?
— По-разному. Завтра, наверное, миллион. В следующий раз может быть больше.
— И сколько вы получите?
— Десять тысяч на троих.
Все кружится. Нужно, чтобы зрение зацепилось за что-то, но все заслоняет тьма. Снова глотаю виски — и захожусь в кашле.
— Стеф, это еще что за хренотень?
— Тш-ш. Не гони волну. Я не знаю, понятно?
Я пыталась зажечь свет, но не могла нашарить выключатель. И притворяться спокойной тоже не могла.
— Стеф, не впутывайся в это! Тут какая-то крутая лажа! С чего тебе будут отваливать десять тысяч только за то, что ты подержишь у себя чужие деньги? А у себя они их почему хранить не могут? Да кто они такие вообще?
— Без понятия. Их Эдди знает.
— Стеф, ты лопух!
За дверью заскрипели половицы. Стеф накрыл мою руку ладонью, и я тотчас вцепилась в нее.
— Кто там? — крикнул Стеф.
— Эй, давай ты уймешься и будешь свои семейные проблемы утром решать? — послышался знакомый голос. — А то некоторым тут поспать приспичило.
— Да, Эдди, извини.
Половицы заскрипели снова: Эдди уходил. Я выждала минуту, не меньше.
— Как по-твоему, он слышал?
Раздался щелчок, и комнату залил свет. Стеф включил лампу со своей стороны кровати. Взбудораженный, он обернулся ко мне и зашептал:
— Кэт, что ты со мной делаешь? Не думаю, что он слышал. Если б слышал — довел бы до нашего сведения.
— Стеф, извини, правда, извини. Чего я меньше всего хотела — так это чтобы вы с Эдди из-за меня поссорились, но…
— Все. — Он предостерегающе поднял руку. Наэлектризованные волоски казались пушистым золотым ореолом. Лицо Стефа смягчилось, он погладил мою грудь. — Кэт, ты должна понять: это и есть моя работа. И я прекрасно знаю, что делаю. Если ты не бросишь свои штучки, я просто перестану тебе рассказывать. Ты спросила — я ответил. Лады?
Я помедлила. Хотелось бы еще кое-что узнать, но я сама же все испортила.
— Лады…
— Правильно. — На его лице снова сияла улыбка. — А теперь выкладывай свой секрет.
— Ох, Стеф…
Он поцеловал меня, и я снова вдохнула этот восхитительный аромат чернил.
— Кэт, почему ты последнее время такая грустная? Что-то случилось, да? Я это понял по твоему лицу еще в прошлый раз, и сегодня опять та же история.
— Не знаю, о чем ты.
— Знаешь. — Его глаза совсем рядом. Светлая-светлая голубизна.
— Дай-ка еще виски.
Стеф протянул мне бутылку, потом забрал.
— Это из-за моей матери.
— Твоей матери?
— Да. Скоро годовщина ее смерти. Мне это покоя не дает.
— Что-то вроде призраков? — Вид у Стефа был озадаченный.
— Нет, что ты. Просто мне не по себе, вот и все. И никакого секрета здесь нет.
Он коснулся моего лица — и рука его замерла.


Сон для меня опасен. Я не могу больше доверять собственной голове. В 5.30 утра я снова была в пути. Руль скользил во вспотевших ладонях, пересохшее горло горело, а взгляд был такой дикий, что я испугалась собственного отражения в окне. Обычно после сна очень кстати оказывается успокаивающий массаж Стефа, но в этот раз я сделала ноги, едва выбравшись из кровати. То ли будить Стефа было совестно после того, как сама же изводила его допоздна этими секретами, то ли просто хотелось остаться одной. Цвет словно электрошок разрывает голову, выматывает нервы, обостряет все чувства. Готова поклясться, что от меня пахнет паленым, когда я вырываюсь из этого сна.
Огонек включен не был, но я невольно притормозила возле девчонки, голосовавшей у Тауэрского моста. Стекло опустилось, и я увидела размазанную косметику и полные боли глаза.
— До Пимлико не подвезете?
Голос усталый.
Я кивнула. Она забралась в машину, и мы двинулись в путь.
Одета девчонка была для гулянки — миниатюрные шортики и укороченный топик. Или тусовщица, или проститутка. Совсем еще зеленая. Забилась в уголок и утирает глаза рукой. Кто-то обидел. Или наркотик так подействовал.
Возле кого попало я бы не остановилась — не тогда, когда меня все еще колотит от этого сна. Но здесь я что-то учуяла — хотя и собиралась сначала проехать мимо. Уловила ее отчаяние.
Ночью люди беззащитны и открыты. Видишь, что таится за деловым костюмом, за тщательно отрепетированной улыбкой, за внешним лоском. На миг перед тобой мелькает история людей — их подлинная история. И этого мига достаточно. Я высадила девочку у белого георгианского дома на Бесборо-стрит — наверное, все-таки шлюха, иначе откуда у нее деньги на такое? — и подождала, пока она не отыскала ключи и не вошла внутрь. А потом направилась к «Крокодилу».


— Туман оседает, — вместо приветствия сообщила я Винни, перебрасывая куртку через спинку стула и усаживаясь за стол.
— Привет, Кэтрин. — Она как будто замялась, глядя поверх моего плеча. Я невольно обернулась, но никого, конечно, не увидела.
— Как твой кашель?
— Намного лучше, спасибо. — Винни продолжала озираться по сторонам.
— Что-то не так, Вин?
— Не так? — Вид у нее стал совсем озадаченный. — Да нет. С чего вдруг?
— Два белых круглых тоста с яйцами-пашот, кофе и еще один чай для Винни, пожалуйста, Кев, — сказала я.
В кафе было тихо. Большой Кев в дальнем углу вытирал столики ветхой серой тряпкой.
Винни отхлебнула чай. Я заметила на столике чашку с недопитым кофе и уже хотела позвать Кева, чтобы он забрал ее, но перехватила взгляд Винни. Она опустила глаза.
— Вин…
Справа распахнулась дверь туалета.
— Кэтрин — как замечательно! Что у вас с глазом?
— Вы что здесь делаете?!
Крэйг Саммер поправил оливково-зеленый галстук, одернул полы черного пиджака, проверил ширинку и захлопнул дверь туалета, сияя мне улыбкой как с рождественской открытки. И подмигивая.
Он сел за столик рядом с Винни и взял свой кофе.
— Надо же, как удачно…
— Только не рассказывайте, что это совпадение! — Я метнула яростный взгляд на порозовевшую Винни. — Что здесь творится, ведьма ты старая?
Она открыла было рот, но Моргун опередил ее:
— Конечно, вы правы, Катерина, — это не совпадение. Во всяком случае, не совсем совпадение. Я оказался поблизости и…
— Оказались поблизости в шесть утра?! Вы что, следить за мной вздумали?
— Не говорите глупостей, — ответил Моргун и крикнул Кеву: — Еще кофе, пожалуйста!
Я решила его игнорировать.
— Винни?
Молчит. Психанула из-за «старой ведьмы».
Я посмотрела на Моргуна:
— Как вы узнали, что я здесь бываю?
— Вы мне сами говорили в «Гасконском клубе». Сказали, что почти каждый день заруливаете в «Крокодил» — кафе для таксистов в Пимлико. Я как раз возвращался домой, увидел кафе со столь выдающимся названием и решил попытать удачи.
— В общем, логично, ага, — заключила Винни.
— Я беспокоился за вас, Катерина. И мне так понравился тот ужин. Но когда я позвонил следующим вечером…
— Ладно, ладно… — Голова гудела, перед глазами еще мелькали сполохи цвета. — Кев, про завтрак забыли, хорошо?
— А? — послышался рык из глубин кафе.
Я встала и взялась за свою куртку.
— Заказ, говорю, отмени, Кев. Мне больше не хочется есть.
— Ты куда? — растерялась Винни.
— Воздухом подышать.
— Но он тебя целый час дожидался!
— А я его просила?
Выходя за дверь, я услышала голос Моргуна:
— Пусть идет, Винни.
Вот это взбесило меня больше всего.


Я оставила кеб там, где он и стоял, и пешком пошла к Темзе, дрожа от холода, но в то же время радуясь ему. Возле реки легче дышать, а мне сейчас именно это и было нужно. Небо — розовато-лиловое, предрассветное, подернутое туманом — сливалось с цветом, словно смешивались две краски, и теперь я была в силах преодолеть этот страх.
Через несколько минут за моей спиной послышалось пыхтение. Оборачиваюсь — Моргун. Топает по тротуару, пытаясь отдышаться.
— Намеков не понимаем? Трудно сообразить, что я хочу побыть одна?
Он все еще не мог перевести дыхание.
— Что на вас накатило, Крэйг?
Моргун, не переставая пыхтеть, сунул руку в карман и что-то протянул мне. Ключи от моей машины.
— Вот черт… — Я прямо чувствовала, как заливаюсь краской. — Спасибо. Но сами можете догадаться, что я подумала…
— Знаю. — К Моргуну наконец вернулась способность говорить. Взъерошенный, запыхавшийся, язык вывалил, как собака. Печальное зрелище.
Я смягчилась.
— Вот что, я хотела немного прогуляться по набережной. Может, вместе пройдемся?
— Было бы замечательно.
В молчании мы спустились к реке. Постояли, глядя на Вестминстерский мост, на Каунти-Холл, прислушиваясь к гулу пробуждавшегося Вест-Энда. Лондонский Глаз
l:href="#n_8" type="note">[8]
возвышался надо всем, и даже Биг-Бен по сравнению с ним казался карликом. Крэйг достал сигарету, сунул в рот, но зажигалки у него, судя по всему, не оказалось. Он покосился на меня — не иначе, хотел попросить огонька, — но увидел выражение моего лица и убрал сигарету. Мы шагали по плитам; металлические набойки Крэйга постукивали в мерном ритме.
— Откуда синяк? — внезапно спросил он.
— Да врезал один… знакомый. По пьяни.
— Это тот, который взял тогда трубку?
— Что вам Винни наговорила? — Я упорно смотрела на воду.
— Значит, тот самый. Винни ничего не говорила. Извините, Кэтрин. Я не подумал, что у вас могут быть проблемы с приятелем.
— Он мне не приятель. — Слова сорвались сами собой. Но это была правда — хотя и не совсем.
Моргун открыл было рот, чтобы что-то спросить, но передумал. Даже не глядя на него, я могла точно описать его ужимки.
— Кто такая Марианна? — спросила я.
В яблочко. Крэйг остановился как вкопанный, я заглянула ему в лицо и с удовлетворением отметила, что он растерялся.
— Как вы узнали о Марианне? Ага! Пробрало.
— Ее открытка у вас дома.
— А… — Он снова заморгал. — По углам шарили? Вообще-то я бы на вашем месте сделал то же самое.
— Так кто такая Марианна?
— Моя бывшая жена.
— Которая тебя бросила, когда ты собирался на Гавайи.
— Нет. Я женился снова. А потом опять развелся. Непримиримые противоречия.
— Почему же тогда хранишь открытку?
Крэйг пожал плечами:
— Сам не знаю.
— Вечно она над вами, мужиками, подшучивает. Я о любви.
Он бросил на меня быстрый взгляд.
— Я ее больше не люблю.
— Ну-ну.
Мы миновали алкаша, храпевшего на скамейке. Голубь сидел у него на ботинке и что-то склевывал с подошвы. Алкашу было плевать. Оранжевое сияние заливало небо, отражалось в воде. Мимо мчались автомобили, огни их фар цветом напоминали восход. Проехал Дэнни Маккэй в своем такси, помахал мне рукой.
— У вас бывают кошмары? — спросила я.
Крэйг состроил гримасу:
— Не так чтобы часто. Иногда снятся серийные убийцы.
— Серийные убийцы?
— Это совсем не то, что вы думаете. Каждый раз по-разному, но про одно и то же: как я ловлю их. Я должен догнать, схватить, повалить на пол и удерживать до появления полиции. Лежу на каком-нибудь психе с ножом, а он отбивается что есть сил. А я его держу. И не могу выпустить. И просыпаюсь весь выдохшийся.
— Господи…
Крэйг пробормотал что-то, чего я толком не разобрала. Что-то вроде «демоны внутри». Он снова полез за сигаретами и на этот раз отыскал-таки зажигалку.
— Пытаюсь бросить. Просто утро выдалось нелегкое.
Я поборола желание прочитать ему лекцию о здоровом образе жизни и вместо этого рассказала о своем сне:
— А мне снится цвет. Цвет, которого не существует в природе. Он заполняет мою голову и пугает до смерти.
Крэйг вскинул бровь и выпустил облачко дыма.
— Тогда на что же этот цвет похож?
— Вроде розового, но не то. Или, может, зеленый… А иногда кажется, что синий.
Мы шли мимо паба в виде пришвартованного корабля. На Южном берегу мерцала огнями бетонная громада Королевского фестивального зала.
— Или серый, как фестивальный зал, — размышляла я.
— Ну вы даете. Разве бывает цвет, которого не существует? Все цвета есть в спектре. И этот тоже должен где-то быть. Надо просто определить, что он собой представляет.
— Да нет его в спектре! Он есть только в моей голове. Не станешь же ты утверждать, что моя голова — это тоже спектр. Это что-то другое, и я этого боюсь.
Я рванула вперед, мимо Хангерфордского моста, мимо станции метро, оставив Моргуна позади.
— Катерина! Извините! Я не хотел…
— И хватит меня так называть!


Мы сидели в итальянской забегаловке — то ли кафе, то ли магазинчике — возле «Оксо Тауэр».
l:href="#n_9" type="note">[9]
Это было одно из излюбленных местечек Моргуна. Он объявил, что тут лучшие в городе рогалики, и предложил угостить меня завтраком. Аппетит ко мне уже вернулся, а в животе бурчало так, что и в голову не пришло отказываться. Кафе только-только открылось, мы оказались первыми посетителями. Пахло жареным беконом и кофе. Мы устроились в уголке, за уютным столиком с бело-зеленой скатертью, как раз под списком особых блюд. Три итальянки расставляли на стойке тарелки со всевозможными сандвичами. Девчушка, обслуживавшая нас, насвистывала «Звездное знамя».
l:href="#n_10" type="note">[10]
Похоже, она не была в курсе, что это такое.
Рогалики оказались неплохие, хотя лучшими в городе я бы их не назвала. Я облизнула пальцы и потянулась за маслом.
— Моргун, поведай наконец, чем ты занимаешься.
Он отмахнулся:
— Давай не будем об этом. Слишком нудно.
— Но я хочу знать. Ты обо мне все выспросил. А это единственная вещь, которую я хочу знать о тебе.
Моргун с загнанным видом потер голову.
— У меня свой бизнес. В некотором роде работа по связям с общественностью. В настоящее время я устраиваю международную конференцию производителей зубочисток.
— Ясно.
— Я же предупреждал, что это скучно, но ты сама хотела узнать. — Он глотнул капуччино.
— Не так скучно, как водить такси, — буркнула я с набитым ртом, а про себя сделала заметочку: врет.
Уверена на все сто. А навела его на эту идею пачка зубочисток, валявшаяся на столе. До чего же никудышный лгун. И придумать ничего не может, если подсказки нет прямо под носом. А формулировка-то какова — «в некотором роде»! И что у людей за манера — напускать такой туман вокруг своей работы. Хотя, может, он по природе скрытный.
— Хотелось бы увезти тебя на денек из Лондона, — сказал Моргун. — Покатались бы. Готов спорить, саму тебя еще никто не катал?
— Рискованно. Буду командовать с заднего сиденья.
— А я все-таки попробую. — Моргун весь вымазался сахарной глазурью от рогалика. Вид дурацкий и забавный — но вдруг добродушная улыбка показалась мне какой-то неестественной. Если тебе нечего скрывать, зачем врать про свою работу?
— Ну давай, — подначивал Крэйг.
— Работать надо. Я не могу расслабляться.
— Я и не мешаю тебе работать. Доставлю обратно когда пожелаешь. — Поставив локти на стол, Моргун грел в ладонях чашку с капуччино. Из-под рукавов пиджака виднелись манжеты рубашки. Он носил запонки. Господи, да кто сейчас их носит? Жулье, вот кто.
— Как насчет пятницы? Ты свободна?
Пятница. Тринадцатое. Злосчастная попытка отца отслужить заупокойную службу по моей бедной матери. Худой седовласый человечек топчется у входа в церковь; на нем костюм, который он надевал на родительские собрания. Пожимает руки, благодарит — и непостижимым образом кажется довольным собой. Ничего не осталось от смеющейся, танцующей, пьющей джин и глотающей таблетки женщины — только урна с прахом в земле.
Затрезвонил телефон — не мой. Гнусный мотивчик «Нокиа». Моргун вытащил мобильник из кармана.
— Алло? — До меня доносился еле слышный голос звонившего. Моргун кивал, хмурился, потом принялся нетерпеливо постукивать ногой. — Да. Подъеду прямо туда. Через полчаса. — Он отсоединился.
— Что-то срочное?
— А? — Моргун уставился на меня так, будто хотел спросить: «А ты кто такая?» Мысленно он уже был на улице.
— Крэйг?
— Надо ехать. — Он наконец пришел в себя. — Извини. — И выскочил за дверь, что-то крикнув через плечо. «Я тебе позвоню», наверное. А может быть и нет.
Девчушка-официантка подошла со счетом.
Ну спасибо тебе, Моргун.


Я накручивала педали велотренажера — отдувалась за рогалики, которые смолотила пару часов назад. Мысли пребывали в свободном полете. Спортзал для этого — идеальное место. Тело вкалывает на всю катушку, а сама ты бродишь где-то еще.
Моргун.
Я упорно твержу, чтобы он убирался. А он с таким же упорством возвращается обратно.
Секрет управления моей пятеркой заключается в том, что я держу все под контролем. Но с Моргуном не так просто. Он полон сюрпризов, и потому с ним трудно. Но это же придает ему привлекательности. Будто балансируешь на лезвии — а я такое люблю. И еще он меня интригует.
Мэв говорила: если кто-то голосует, прислонившись к фонарному столбу, тормози в нескольких ярдах от него. Пусть подойдет сам — проверишь, может ли он держаться на ногах. Если в не самом благополучном районе голосует одинокая девушка — подруливай медленно и проезжай чуть-чуть вперед, глядя в зеркальце: не торчит ли в дверях ближайшей лавочки компания парней? Но если человек сел в твой кеб — он на твоей территории. И держись с ним соответственно.
В дверях появилась девчонка, которую я не перевариваю, и первым делом вылупилась на меня. Я полыхнула на нее взглядом. Ненавижу эти выщипанные, дугой изогнутые бровки, этот белобрысый «конский хвост», болтающийся на ходу. Ненавижу дорогое голубенькое трико и маленький задик, которым она виляет, подходя к беговым дорожкам. А как разминается — тоже мне балерина выискалась. А как мы головку наклоняем, чтобы наушники плейера надеть! Начинает она в мягком, неспешном ритме — очень женственно и сексуально. Все четверо мужиков, ворочающих железо, пялятся на нее, и она это знает. Королева зала. Я постаралась выкинуть ее из головы и сосредоточиться.
Все решает инстинкт. И если с инстинктом у вас неважно — таксистом вам не бывать. Вы рискуете каждый раз, когда кто-то открывает дверцу. У меня с инстинктом все в порядке. И велит он мне держаться подальше от Крэйга Моргуна Саммера.
Королева ускоряла темп, пыхтя при каждом движении. Звучало довольно похабно. Парни глаз с нее не сводили, и что у них на уме, было яснее ясного.
Загвоздка в том, что прошвырнуться в пятницу с Моргуном — идея очень даже неплохая. Пусть меня свозят куда-нибудь, развлекут, угостят вином и покормят. Никакого тебе давления на психику, никаких проблем и заупокойных служб. Коли держать его под контролем… Кто-кто, а я с этим управлюсь. В конце концов, это всего лишь еще один парень… Мои мысли снова вернулись к велотренажеру. Я крутила педали уже двадцать пять минут. Пора притормаживать. Постепенно сбавила ход, и вот на спидометре высветился ноль. Тогда я слезла с тренажера и спокойно направилась к беговой дорожке по соседству с пыхтящей белокурой королевой. Пора тут кое-кому надрать задницу!


3


В 7.03 вечера я позвонила в бюро находок нашей конторы на Пентон-стрит — узнать о судьбе плейера «Сони», который отнесла в полицию три месяца назад. Вот черт, забрали. Стыдно сказать, но я на него сама глаз положила. Перед выходом на работу задержалась, чтобы проверить мобильники.

Розовый телефон — Эми: «Привет, Кэти, это я. Появилась вечером во вторник. Я так хочу тебя увидеть. Почему бы тебе не заехать после работы? Я оставлю ключ под половичком у парадного входа. Войдешь и прикорнешь со мной рядышком. Разве не классно?»

Голубой телефон — Джоэл: «Кот, здорово. Извини, что я так долго не появлялся, просто хочу сказать, чтобы ты из-за меня не дергалась. Все в ажуре. Я порылся в дневнике — в четверг смогу выкроить для тебя время. В два часа, хорошо?»

Желтый телефон — Стеф: «Кэт, почему ты сбежала? Это просто ужасно — заснуть с любимой женщиной, а проснуться в пустой постели. Я разобиделся. С тобой все в порядке, сладенькая?»

Зеленый телефон — Ричард: «Китти, здравствуй, это я. Быть не может, чтобы твой грипп все еще не прошел. Дотти, не сейчас, папа разговаривает. Дотти, не надо, разобьешь, ты же… О господи. Китти, извини, Дотти только что разбила мой…»

Красный телефон — Джонни: «Кэйти, пожалуйста, приходи. Не бросай меня. Я не знаю, как мне все исправить. Пожалуйста. Кэйти, умоляю тебя!»

Меня разбудило несмолкающее постукивание. Я лежала в теплой постели, в глаза ярко светило солнце. Стеганое одеяло благоухало чистотой и свежестью. Постукивание прекратилось.
— А, проснулась, — послышался голос.
Ах да. Я у Эми.
— Может быть. — Я выглянула из-под одеяла.
Эми сидела за компьютером и печатала. На ней были джинсы в обтяжку и симпатичный свитерок из коричневого кашемира. Она с улыбкой обернулась, и на меня нахлынули воспоминания о том, как мы занимались сексом несколько часов назад. Вот в этой душистой постели. А потом Эми лежала, обнаженная, на боку, лицом к стене. Одна рука поднята к лицу, чуть согнуты пальцы. Я сидела и смотрела, как она спит. У нее прекрасная, длинная спина. Через пару минут я поняла, что должна поцеловать ее — между лопаток и дальше, опускаясь все ниже и ниже. И, когда я поцеловала ее в особом местечке, она проснулась и прижалась к моим губам.


Когда Эми появилась у нас, она сказала, что пишет для журнала «На Запад», но не уточнила, что для колонки «Дело в муфте». Наверное, надо было самим догадаться. Кому еще понадобится торчать в душной комнате, где пара сотен таксистов дует теплое «шардонне» и грызет чипсы, пока какой-то тип из благотворительной ассоциации благодарит всех за упорную работу в этом году и вручает чек президенту очередной детской организации.
Если честно, не знаю, что мне самой там понадобилось. Я участвовала в некоторых благотворительных акциях — возила детишек из неблагополучных семей в Маргейт и всякое такое. Ввязалась я в это исключительно потому, что кто-то где-то заявил, будто единственные женщины, которые участвуют в таких мероприятиях, — это супруги престарелых таксистов. Надо было доказать всем, что в нашей профессии есть женщины, и не просто чьи-то там женушки, а шоферы, знающие свое дело. Теперь и времени-то нет, но тогда особых напрягов не было — у меня числились только Джонни и Ричард.
На приеме мы были с Винни, но после презентации я потеряла ее в толпе. Разыскивая ее, я и набрела на превосходный персикоподобный зад в белых «левисах». Владелица зада наклонилась и искала что-то в сумке. Потом она выпрямилась, и я увидела блестящие рыжие волосы (в то время длинные), изящную шею, прелестную тонкую талию. Девушка не была похожа на таксистку — они либо крупные, либо миниатюрные, нечто среднее встречается редко. Она разговаривала с Дженни Фарроу из вечерней школы. Я заметила диктофон и сообразила, что это журналистка. Дженни углядела меня и помахала рукой; хорошенькая журналистка обернулась. Я не верила своим глазам: она мерила меня оценивающим взглядом с ног до головы.
Может, теперь я сама невольно преувеличиваю напряженность того момента, но почти поклясться готова: у меня сами знаете где будто пружина сработала.
Дженни между тем отошла к кому-то другому, — наверное, просто улизнула от журналистки, а та стала пробираться сквозь толпу ко мне.
Я запаниковала и завертелась в поисках Винни, но увидела только ее спину, исчезающую в дверях. И тут почувствовала на своем плече чью-то руку.
— Я пишу для журнала «На Запад». — У нее были предельно выразительные зеленые глаза и лукавая улыбка. — А вы, похоже, хотите дать интервью.
— Я?
Нет уж. Что я хотела, так это дать деру — укатить к Джонни или к Ричарду. В ту пору всего два любовника — но они отнимали все мое время. С ними я хорошо знала, что к чему. Пенис вводится в вагину. Все понятно, все прекрасно.
— Вообще-то действительно не хотите. — Она взяла у меня стакан с недопитым вином, осушила его и, состроив гримаску, поставила на стол. — Если говорить напрямую, то вы, похоже, хотите узнать, каково это — трахать женщину. Меня.
Потом, уже в постели, она-таки взяла у меня интервью. На вопрос, какие проблемы у шоферов самые главные, я ответила:
— Скука и одиночество.
— Ну, с этим я могу тебе помочь, — сказала Эми.


— «Дорогая Ревнивица из Лестера, — читала Эми вслух и одновременно печатала. — Вы вовсе не ведете себя глупо. Как по-вашему, откуда берется столько анекдотов про старомодных свекровей? Очень многие сталкиваются с такой же проблемой! Возможно, это покажется абсурдом, но, судя по всему, мать Вашего друга боится, что Вы похитите ее маленького сыночка. Она видит в Вас соперницу. Она и дальше постарается держать сына в повиновении, если Вы не примете меры».
Одеяло было не настолько плотным, чтобы заглушать слова.
— Мне это обязательно слушать?
Эми продолжала как ни в чем не бывало:
— «Может, Вам стоит узнать ее получше? Останьтесь как-нибудь с ней вдвоем, без Вашего друга. Что она любит — театр или кино? Играет ли в «Бинго»? Наверняка у вас найдутся общие интересы — и это Ваш шанс! Стисните зубы — и в бой! Может, Вам будет и не слишком весело в ее компании, но результат стоит затраченных усилий».
Ладно, если Эми хочет поцапаться — так тому и быть. Я села, привалилась к холодной металлической спинке кровати.
— Эми, а ты пару недель тому назад не была в цирке в парке Финсбери?
— Надо бы мне встретиться с твоей мамой, — изрекла Эми. На ее лице появилось решительное выражение. У нее было преимущество: в отличие от меня она как следует проснулась.
— Я ходила в цирк с приятелями и готова поклясться, что видела там тебя.
— А парней ты со своей матерью знакомила? Это все потому, что я девушка?
— Господи Иисусе… Ладно, который час?
— Начало двенадцатого.
— Боже, я всего четыре часа проспала!
— «Дорогая Стелла! — Эми держала в руках розовый листок бумаги. — Я уже год живу со своим парнем. Мы были счастливы и по-настоящему любили друг друга, но теперь, боюсь, моя ревность все погубит. Недавно из годовой поездки в Индию вернулась его бывшая девушка. Я знаю, что они расстались только из-за ее отъезда, и мне страшно: а вдруг он бросит меня ради нее? Когда он идет куда-нибудь с друзьями, мне кажется, что на самом деле он с ней. Я пыталась поговорить с ним, и он утверждает, что ему нужна только я. Но я же вижу, что его терпение вот-вот лопнет. Мой парень говорит, что я должна ему доверять, и это правильно. Так почему же я тогда не нахожу себе места? Ваша Параноичка из Донкастера».
Я терла усталые глаза, смутно припоминая наш с Уиллой разговор на кухне.
— «Дорогая Параноичка из Донкастера! — Эми снова принялась печатать. — Ключ к Вашим страхам кроется во второй строке Вашего письма — "по-настоящему любили друг друга". Если Вы действительно любите своего парня, учитесь доверять ему, как говорит и он сам. Вполне возможно, что и с той, другой девушкой он когда-то был счастлив, но теперь она — лишь частичка его прошлого. Люди меняются и двигаются дальше, и его настоящее — это вы. Но я знаю, как трудно порой от чего-нибудь отмахнуться. Если Вас все еще не отпускает тревога, почему бы не сказать своему парню, что Вы хотите познакомиться с той девушкой. Пригласите ее на обед или пропустите вместе стаканчик. Наверняка окажется, что она совсем не опасна, — может, она Вам даже понравится. И в самом худшем случае, если у Ваших опасений есть основания, Вы смело примете бой».
Совет абсолютно в духе Эми. Главный принцип ее философии заключается в том, что в жизни надо выбирать наиболее прямую дорогу. Ломись всем страхам навстречу — бум! — и вот тебе по лбу. Ну что же, теперь моя очередь.
— Эми, прервись на секундочку. Я хочу тебя кое о чем спросить.
Она развернулась на стуле; руки скрещены на груди, подбородок выпячен — попробуй сунься.
— Кэти, ты знаешь, как сильно я тебя люблю… Но есть пределы, переходить которые я не позволю никому — даже тебе!
— Эми, я не…
— Дай мне закончить. Я от тебя уже достаточно дерьма наглоталась, Кэти. Я смирилась с тем, что ты не пускаешь меня на порог, чтобы не расстраивать свою мамочку, суку хренову! Я молчала, когда ты критиковала мою рубрику и говорила гадости про моих подруг и их ориентацию — которая, кстати, и моя ориентация, а может быть, и твоя, хотя такой ярлык тебе не нравится. Я слушала твои обвинения и грязные домыслы насчет моей верности да еще из кожи вон лезла, пытаясь тебя убедить, что ты единственная женщина на всей планете, которую я действительно хочу… И ради чего, спрашивается? Ради того, чтобы ты появилась раз в неделю, затащила меня в койку, а потом слиняла снова. Да на хрена мне это сдалось?
— Но…
— Нет, Кэти. Хватит. Я не сплю с Черил, и я не была ни в каком цирке, и вообще я хочу, чтобы ты закончила эту дурь и заткнулась. — Она подняла руку; в узкий просвет между большим и указательным пальцами бил солнечный луч. — Еще вот столько, и я пошлю тебя, детка, куда подальше. Лучше не доводи меня.
И Эми, откинув с лица волосы, снова защелкала мышью над своими душеспасительными письмами.
— Как насчет завтрака? — На лице ее сияла довольная улыбка.


Пока Эми кромсала манго и клубнику, я, сидя за массивным столом, рассеянно выводила каракули на блокноте для памяток красной шариковой ручкой. Надо во всем разобраться. До чего же Эми увертлива — настоящая интриганка. В своей трактовке нашего романа Эми совершенно забывает, как загуляла на целые выходные с некоей Линдой, которую подцепила на конференции. Сознаться-то она созналась, но истолковала это как мучительный поиск ответа на вопрос, что есть моногамия — любовь или обладание. В конце концов она решила, что и то и другое необходимо для полноценных отношений, только сначала надо проверить все варианты. Еще Эми забывает о бритоголовой Саре, которая как раз вываливалась из этого дома вся в засосах, когда я неожиданно нагрянула после работы месяца три назад. Эми как никто иной умеет превращать хаос, в котором живет, во все, что ей заблагорассудится. Оказывается, это на меня ни в чем нельзя положиться, это только моя верность находится под большим вопросом и только я здесь на ровном месте впадаю в паранойю.
— Кэти, дорогая! Как дела на городских дорогах? — В кухню вплыла Уилла в небесно-голубом одеянии до полу и в очках с простыми стекляшками. Она принялась вскрывать какой-то конверт ножиком устрашающего вида.
— С перебоями.
— Сигаретку? — Она кивком указала на вскрытую пачку «Кэмел». — Ах да, вы же этим не увлекаетесь.
Сама она сигарету взяла и подсела к столу. Вдвоем мы наблюдали за манипуляциями Эми. Я смотрела на светлый пушок, покрывавший руки Эми. На шею, длинную, белую. На этот рот… Единственная женщина, к которой меня влекло. Невольно задумаешься, а многие ли женщины традиционной ориентации ловят себя на том, что смотрят на Эми иначе, чем на других девушек — просто хорошеньких, всего лишь миленьких. Эми — это чистый секс. Упругая попка, туго обтянутая джинсами, так и притягивает мой взгляд… и, как до меня впервые доходит, взгляд Уиллы.
— Кэти, — неестественно громко зашептала Уилла, хватая меня за руку, — вам еще не удалось поговорить с нашей мадам о том пустячке, который мы недавно обсуждали?
Я-то всегда полагала, что интерес Уиллы к Эми чисто материнский. Ну я и дура.
— Это еще что за пустячок? — подала голос Эми.
— Уилла полагает, что с этим разделом, «Тетушкиными терзаниями», ты сама себе занижаешь цену. И что ты слишком талантлива, чтобы быть «Дорогой Стеллой», — произнесла я ровным, лишенным выражения голосом.
Уилла негодующе сверкнула на меня глазами и лягнула под столом пушистым тапком.
— Ну в самом-то деле, Уилла! — Эми швырнула нож на стол и уперла руки в бока. — Мы ведь это уже вдоль и поперек обсудили! Просто небольшое развлечение и маленький приработок. Мне уже осточертело выжимать из себя всякую заумь про теннисисток, корреспонденток и про воронки, с которыми девушки могут писать стоя!
Я с удовлетворением наблюдала, как Уилла чуть ли не юлой вертится.
— Но, Эми, надо же и о будущем подумать! Что могут дать «Тетушкины терзания»? Как со всей этой чушью получить собственную рубрику на всю полосу? Я думала, Кэти с тобой поговорила…
— Уилла, ты мне, часом, вдвое ренту сократить не собиралась? — Эми снова схватила нож и атаковала ананас. — Нет, думаю, не собиралась. И вряд ли хочешь, чтобы я отсюда съехала, верно? А раз так, я уж лучше останусь самой собой… Кому фруктовый салат?
Эми смотрит мне в глаза — и будто искра проскакивает между нами. Эми сияет как начищенное стекло.
Пока мы шли по Аппер-стрит тем солнечным октябрьским утром, Эми застревала у каждого окошка с объявлениями о сдаче квартиры. Намек чересчур прозрачный.
Ислингтон — район, которого я не понимаю. Все эти холеные фифы со стильными стрижками и в прикидах от «Агнес Б» и «Николь Фархи», которые мурлычат что-то в мобильники, одновременно подзывая такси; зажиточные особы вроде Уиллы, расхаживающие по магазинам в поисках сушеных бобов и дикого риса; чопорные старухи, шествующие из парикмахерских в сопровождении бестолковых собачонок. Пахнет выхлопными газами, едой и «Келвином Кляйном». Все точно так же, как и в любом другом уголке Лондона, — не особенно красиво, не особенно зелено. Как и повсюду, здесь полно нищих, пьянчуг и попрошаек. Пэкхем, да и Майл-Энд — это георгианские особняки и просторные площади. Почему же ничуть не менее вонючий и грязный Ислингтон столь беспардонно выколачивает такие деньги?
— Смотри-ка, — Эми ткнула в очередное объявление, — Каффорд-сквер — совсем рядом с Уиллой. Две спальни, две гостиные. О… Семьсот пятьдесят тысяч фунтов.
— Пойдем! — Я потянула ее за руку. — Давай антиквариат посмотрим.
Мы шли по Кэмден-пассаж, вдоль витрин, забитых медными побрякушками и дверными молотками, — и застыли как вкопанные возле выставленного столика кедрового дерева.
— Как по-твоему, что-нибудь такое к моему… — начала было Эми, и вдруг…
— Китти, это ты!
Позади меня стоял Ричард. Я увидела его отражение в витрине еще до того, как обернулась, — широкие сутулые плечи, редеющие волосы песочного цвета, карие глаза. Он сиял от радости. Мне понадобилась доля секунды, чтобы это отметить. Дотти цеплялась за его руку. Я еще только оборачивалась к ним, а она уже теребила меня за рукав куртки:
— Китс, Китс, глянь на мои новые туфельки! — Дотти запрыгала, высоко вскидывая ножки. Ярко-красные туфли из лакированной кожи.
Ричард сгреб меня в охапку, носом я ткнулась в его плечо, тут же неловко высвободилась и кое-как выдавила:
— Ой, Ричард, какое совпадение.
Эми стояла, сунув руки в карманы, и вид у нее был озадаченный, даже растерянный. Я отчаянно придумывала, как сделать так, чтобы два моих мира пересеклись, но не столкнулись.
А Ричард говорил:
— Так твой грипп, значит, кончился? Выглядишь замечательно, только… Что с твоим глазом?
— Привет, я — Эми. — И она протянула руку. Ричард, до сих пор не замечавший Эми, смешался и не сразу ответил на рукопожатие.
— Ричард, это моя подруга Эми. — Я осторожно подбирала слова. Эми явно рассердилась, что ее записали в «подруги», но на рожон, слава богу, не полезла. — Эми, это Ричард и Дотти.
— Привет, Дотти. — Эми наклонилась и потрепала ее по голове.
Дотти, которая этого терпеть не может, отпрянула, спряталась за отца и застенчиво выглянула из-за его ноги.
Господи, не дай, пожалуйста, никому из них ничего брякнуть.
— Давно выздоровела? — Первый восторг от неожиданной встречи миновал, и Ричард обиделся, что я встретилась с кем-то из подруг прежде, чем поспешить к нему. Даже рассердился — вон румянец выступил на скулах. Карие глаза, обычно такие мягкие, приветливые, потемнели, стали колючими.
— Знаешь, всего пару дней назад я была так больна, Ричард, ты даже поверить не можешь.
— А я и не знала, что ты болела, — внезапно сказала Эми.
— Н-ну, я не люблю о таких вещих распространяться.
Неподалеку от нас молодая пара разглядывала антикварные украшения на лотке. Девушка примеряла кольца — надевала на безымянный палец, вытягивала руку, чтобы парень мог полюбоваться. Девушка была не особо красивой, но вся лучилась от счастья — как, впрочем, и он, — и это делало прекрасными их обоих. Мне вдруг стало завидно.
— А может, кофе выпьем? — предложила Эми. — В двух шагах отсюда есть кафе — там подают чудесные пирожки.
Вмазать бы ей.
— Спасибо, но нам, к сожалению, пора. — Ричард все еще сердился, но великодушие заставляло его сдерживаться. — Надо забрать фотографии, а потом я должен забросить Дотти в садик.
— Вот жалость-то. — Я старалась изобразить огорчение, но безуспешно. — Я тебе потом позвоню, ладно?
— Хорошо бы. — Ричард бросил на меня взгляд, яснее слов говоривший: «Надо потолковать». И буркнул: — Приятно было познакомиться… Эми.
— Взаимно. — Она уже утратила к нему интерес и вернулась к столику кедрового дерева.
Ричард придвинулся, чтобы поцеловать меня. Какое счастье — он был зол настолько, что всего-то ткнулся мне в щеку.
— Ну, пока! — Я чмокнула Дотти в губы.
— Фу, мокрая бяка! — воскликнула она, ухватила отца за руку и потянула прочь.
Он позволил ей увести себя, но крикнул через плечо:
— Заходи, снимки посмотришь! В цирке должно получиться что-то замечательное!
Я в панике оглянулась на Эми, но она любовалась столиком. Кажется, нас она уже не слушала. Ричард и Дотти скрылись за углом. Парочка неподалеку присмотрела кольцо. Похоже на серебро — хотя, может быть, и платина. Крупный голубой сапфир. Девчонка корчила гримасы и счастливо хихикала. Парень притянул ее к себе и поцеловал — сначала в лоб, потом в губы. Хмурый продавец расплылся в улыбке.
— Кэти, я спрашиваю, купить мне этот столик? Он, конечно, замечательный, но меня смущает цена. Ты не находишь, что четыре сотни — это слишком круто?
Я пожала плечами:
— Совсем в этом не разбираюсь.
— Ладно. Давай зайдем, с продавцом посоветуемся.
Она распахнула дверь, где-то в затхлых темных глубинах магазина звякнул колокольчик. Не успела я подумать, что опасность миновала, как Эми остановилась в дверях.
— А кто этот парень, Ричард?
— Мой кузен.
— Ты никогда не говорила, что у тебя есть кузен.
Пожилая дама в норковой шубе пыталась выйти из магазина, но Эми загораживала ей дорогу.
— Эми… — начала я.
Она заметила старуху и шагнула обратно на мостовую.
— Странно, что я никогда о нем не слышала.
— А у тебя есть кузены?
— Да, четверо.
— Вот видишь. Я же о них тоже не знала.
Эми смерила меня суровым взглядом.
— Но мы с моими кузенами видимся раз в году. А вот вы явно в близких отношениях. Я просто удивляюсь, что ты раньше ничего о нем не рассказывала, вот и все.
— Наверняка я о нем как-нибудь упоминала.
— Нет. Ни о нем, ни о девочке. Я уверена. — Эми с воинственным видом скрестила руки на груди. Подбородок выпятился. — А между тем ты недавно была с ними в цирке.
— Я говорила тебе, что была в цирке. На самом деле…
— Ты сказала, что была там с приятелями. Ни о каком кузене и речи не было.
— Но мы с ним и есть приятели. Я именно так к нему и отношусь. Он скорее друг, чем кузен.
Мое лицо судорожно подергивалось. Оно отражалось в витрине — лживое, виноватое. Она-таки разнюхала! Я так и знала, что наступит день, когда все рухнет. В конце концов, большинство людей не справляется с двумя любовниками, что уж говорить о пяти. Внезапно я почувствовала бесконечную усталость. Захотелось улечься прямо здесь, на дороге, и заснуть. Но вместо этого я подготовилась к самому худшему.
— Почему ты так стыдишься меня? — еле слышно спросила Эми. — Ты бы меня не представила, если бы я сама этого не сделала. Ты даже не хотела говорить, что это твой кузен!
— Эми…
— Я-то думала, что мне нельзя встречаться только с твоей мамой, а у тебя, оказывается, вся семейка ей под стать? — Ее голос крепчал. — Почему ты стесняешься меня? И самой себя? Почему мне нельзя быть такой, какая я есть? Что, черт тебя побери, страшного в том, чтобы любить женщину? А?
Торговцы за уличными лотками притихли. Приземистый усач, подметавший у входа в итальянский ресторан, остановился и, опираясь на метлу, наслаждался неожиданным шоу. Юная парочка уставилась на нас с разинутыми ртами, парень на всякий случай обхватил девушку за плечи. Даже голуби перестали копошиться в канаве и пялились своими мерзкими немигающими глазками.
— Дорогуша, не переживай! — заорал усатый. — Я тебе каждый день вставлять буду!
— Вот черт! — Эми вытерла глаза рукавом и под перезвон колокольчика нырнула в магазин.
Я повернулась, чтобы последовать за ней.
— Вам обеим! — надрывался усач, пока за мной закрывалась дверь. — Я мужчина щедрый — на двоих хватит!


11.02 вечера. Я посадила двух женщин у Королевского оперного театра и теперь везла их в Масуэлл-Хилл. Мать и дочь, одной — лет пятьдесят с небольшим, второй, соответственно, около тридцати. Еврейки, возможно хасиды. Кто-то мне однажды рассказывал, что у хасидов женщины бреют головы и носят парики, и теперь я косилась в зеркальце, пытаясь угадать — эти длинные каштановые кудри настоящие или нейлоновые? Обе приоделись: у матери был день рождения. Она благодарила дочь за внимание, но нетрудно было понять, что не очень-то им весело. Обсуждая вечер, обе не могли скрыть усталости. Дочь издавала какие-то восклицания — как обычно, когда не слушаешь собеседника. Мать зевала, прикрывая рот рукой и то и дело повторяя: «Хорошо, правда?» Может, опера оказалась вшивая, а может, каждая из них на самом деле предпочла бы провести время в другом месте и в другой компании. В конце концов я потеряла интерес к их волосам и поймала джаз по радио.
Сегодня вышел напряг. Я до сих пор не могла поверить, что выпуталась. Эми крысу учуяла, да не ту. Ричард обиделся, что я ему не позвонила, но ничего не заподозрил — в этом я уверена на все сто. Да и как может ему взбрести на ум, что я болтаюсь по Ислингтону с любовницей? Да, я отстрелялась, но… Откуда-то взялось ощущение, что время мое на излете.
Хотя… пусть я когда-нибудь и попадусь — что с того? Я столько усилий прилагала, чтобы стать всем для всех своих любовников, что быть кем-то для каждого из них мне уже не удавалось. Беда в том, что я привыкла к разнообразному меню. Чего ради каждый вечер трескать макароны, если хочется ростбиф или цыпленка под соусом карри?..
За Хайгейт-Вудс я свернула направо, потом еще раз направо и высадила женщин у большого дома в Вудленд-Гарденс, где у входа был припаркован «мерседес». К этому времени их разговор сдох окончательно и они явно были счастливы, что наконец добрались до пристани. Возвращаясь в Вест-Энд, я подобрала придурковатого парня в анораке, которому нужно было в Камберуэлл, и по пути продолжала раздумывать о своих неурядицах.
Если послать одного или двух любовников, появятся время и деньги, чтобы привести в порядок квартиру. Пятеро — это чертовски накладно, особенно при моей мягкотелости. Сегодня, к примеру, все кончилось тем, что я купила Эми тот столик из кедрового дерева — выложила полные четыре сотни. Прощение — вещь дорогостоящая. Но если я решусь бросить парочку любовников, то кого именно? Как их выбрать?
Голова была забита этими мыслями всю дорогу до Камберуэлла. Это один из моих самых ненавистных уголков Лондона, хотя и там я знаю несколько славных местечек, надо только убраться подальше от главной улицы. Но эта унылая вереница кафешек, букмекерских лавочек, автобусных остановок и палаток… Затравленного вида человечки шмыгают в серые дома, ежатся на ветру, а вечно запруженная автомобилями дорога все тянется и тянется… Хоть вены вскрывай.
— Спасибо, что согласились подвезти. — Пассажир, явно настроенный поболтать, подался вперед, поправил очки на носу. — Знаете, я до вас останавливал четыре кеба — так меня никто не взял. Хотя у всех был оранжевый огонек!
— Южная часть реки. — Я уже тысячу раз это обсуждала.
— А что в этом плохого, хотелось бы знать? Если с юга на север — не проблема. Что же дурного в дороге с севера на юг? Таксисты — такая предубежденная публика.
— Просто на обратном пути трудно найти пассажира. Но я понимаю, о чем вы. Таксисты — они все такие говнюки.
Тут выяснилось, что придурок — натура деликатная. Он захлопнул рот и выпрямился, чопорно поджав губы.
Вот и славненько. Только будем надеяться, что чаевых я себя не лишила.


4.53 утра, и я вся в кусках. Высадив троих парней у Клэпхем-Коммон, я остановилась, чтобы проверить сообщения на мобильниках. Ничего ни от кого. Меня никто не любит.
В окошко постучали, я подняла голову и увидела бледную жирную физиономию. Пятидневная щетина и какой-то дурацкий взгляд — отрешенный, что ли. Вид этого типа мне не понравился, но из вежливости я опустила стекло на пару дюймов.
— Черинг-Кросс. — Я уловила северный акцент.
— Нет, извините. Я закругляюсь.
— Но у вас же горит огонек. Вы должны меня взять.
Вот дерьмо. Забыла выключить. Тип улыбался — до чего же отвратные желтые зубы. Не хочу видеть это мурло в своей машине.
— Ничего я не должна. Я возле вас не останавливалась, и вообще я не на трассе. Просто еду домой.
— Пожалуйста! Пожалуйста, подвезите меня к Черинг-Кросс. — Улыбка на его лице сменилась выражением отчаяния. Мне тут же стало жаль его. Инстинкт подсказывал, что этот тип не в себе — явное психическое расстройство. Если я его не возьму — куда он денется? С другой стороны, один бог ведает, есть ли у него деньги.
— Не поймите меня неправильно — но вы можете заплатить?
Явно оскорбленный, он достал из кармана небольшую пачку купюр и помахал перед моим носом.
— Ладно. Садитесь. — Я отперла дверь. Как овца.
Толстяк залез внутрь. Коричневое пальто напоминало одежду зеленщиков, на носки натянуты сандалии. Он снова скалил в улыбке желтые зубы.
Еще одна долгая, нудная поездка по более или менее прямому маршруту. Мы проехали станцию метро «Клэпхем-Норт». Я слышала, кто-то назвал Клэпхем «южным Челси». Брякнут же эти лондонцы. Дорога змеится вдоль обшарпанных ночных клубов и ирландских пабов, через Стокуэлл, вперед к Кеннингтону.
Я услышала щелчок и, взглянув в зеркало, увидела, что мой пассажир играет зажигалкой. Табличка «не курить» висела прямо перед ним.
— Эй! Читать умеете?
Ответом был остекленевший взгляд — будто этот тип вовсе и не в моей машине, а где-то в неведомом пространстве. Он и не пытался закурить. Просто баловался с зажигалкой. Пламя вспыхивало — и гасло, вспыхивало — и гасло.
— Прекратите. — Четко и ясно. Но он не останавливался. Вспыхнуло — погасло. Вспыхнуло — погасло. — Не смейте это делать в моей машине!
Непохоже было, чтобы он меня услышал. По ошибке я проскочила на красный, вокруг заревели гудки. Взяв себя в руки, я свернула налево и вырулила на пустынную, обсаженную деревьями дорогу. За деревьями тянулась шеренга домишек тридцатых годов. Вспыхнуло — погасло.
— Уберите. Вы меня отвлекаете, а это опасно.
Внезапно толстяк прекратил щелкать, хотя по его взгляду по-прежнему не было заметно, что он меня слышал. Он уронил руку. Я облегченно вздохнула. Чем скорее это путешествие окончится, тем лучше.
Господи, да он пытается поджечь сиденье!
Чему нас всех учили — так это не рисковать. Если ночью, в тихом темном закоулке у вас проблемы — плюйте на все, отпирайте дверь и вышвыривайте такого пассажира к чертовой матери.
Я крутанула руль, резко затормозила у обочины и развернулась к нему:
— Так, все. Вон отсюда!
Жирный урод снова улыбался. Злобно. Он все еще держал зажигалку у обивки.
— Вали отсюда!
Запахло паленым пластиком.
Вызвать полицию по одному из мобильников — нет, слишком долго. Самой рвануть к полицейскому участку — нельзя поворачиваться спиной к этому уроду. Кто знает, что еще взбредет ему в голову.
Оружие у таксистов не предусмотрено. Если полиция оружие найдет — могут отобрать значок. Но есть обходные пути — большой карманный фонарик, увесистый гаечный ключ. Вполне сгодится.
И фонарик, и гаечный ключ хранились в багажнике. Одна беда — чтобы достать их, нужно выйти, а неписаное правило таксистов гласит: «Не вылезай из машины, если внутри кто-то есть». Глазом моргнуть не успеешь, как уведут сумку с деньгами. Но если я буду без оружия, то как, черт побери, мне его отсюда выволочь?
Дыхание прерывалось и руки тряслись, когда я схватилась за дверную ручку. Пока доставала из багажника фонарь, тип не двинулся с места. Тогда я распахнула дверцу и вцепилась в его левую руку. От него несло спиртным и мочой. Толстяк не шевелился, даже не пытался от меня избавиться. Я пыхтела, тянула — без толку. Зажигалка была у толстяка в правой руке, и он упорно пытался поджечь обивку.
Я замахнулась фонарем. Неужели действительно пущу его в ход?
— Выкатывайся, мудак!
Внезапно он двинул меня головой в живот, точно тараном. Я отпрянула, пытаясь устоять на ногах, а жирный вылетел из машины, оттолкнул меня в сторону и, припустив по улице, исчез среди домов.
Согнувшись, я прислонилась к машине. Пока переводила дыхание, топот сандалий смолк в ночи. В небе надо мной светила белая круглая луна.


4


Джонни приготовил мне суп; точнее, перелил его в кастрюлю и подогрел. Ничего замысловатого — не какие-нибудь изысканности из Ковент-Гарден, — просто жестянка «Хайнц». Потом достал щербатую посудину и полез в буфет за ложкой.
— Извини, — пробормотал он, протягивая мне тарелку. — Надо бы тебе хлеб с маслом предложить, но у меня все кончилось.
— Неважно. — Действительно, какая разница.
Пока я глотала суп, Джонни настроил гитару. Она вся была в ожогах от сигарет, в жирных пятнах, в клочках отлипших наклеек. В боевых шрамах — как и ее хозяин. Джонни играл «Жаль, что тебя здесь нет» из репертуара «Пинк Флойд», и песня у него звучала жалобно, тоскливо. Он не спрашивал, что случилось со мной, и я ему не говорила. Это наши с Джонни лучшие минуты — когда он не спрашивает, а я не говорю. Потом он играл «Отель "Калифорния"». И «Роксанну». А когда настал черед «Убийцы-психопата», я закрыла глаза и снова увидела бледное круглое лицо в лунном свете. Вспыхнуло-погасло. Вспыхнуло-погасло.
Я пришла к Джонни просто потому, что он живет ближе всех остальных к полицейскому участку. Или дело не только в этом? С другими уютнее, но они бы и довели меня до точки своими причитаниями. У Джонни хватает ума этого не делать. Он знает, как меня успокоить, — поет мне песни. И я знала, что вернусь. Знала, что прощу его.
— Да… — Джонни отложил гитару в сторону, — я хотел тебе кое-что показать.
— Что?
Он полез под подушку и достал оттуда потрепанный бурый конверт. Протянул мне:
— Открой.
Я подняла глаза. Джонни улыбался — редкий случай.
— Давай же. Открывай.
Клапан был не заклеен, а загнут внутрь. Я открыла конверт и запустила туда руку.
— Джонни… — Пачка денег. Десятки, двадцатки, новенькие и старые. — Сколько здесь?
Джонни, посмеиваясь, потирал руки.
— Пять сотен сорок милых фунтов ее королевского величества.
— Откуда ты их взял?
Смех смолк.
— Господи, Кэйти, с чего такая подозрительность?
— С того, что она мне свойственна. — Я убрала купюры обратно в конверт. — У тебя же нет денег.
— Был счастлив принять твой вотум доверия. — Джонни выхватил у меня конверт и запихнул его обратно под подушку. — А я-то хотел спросить, как тебе идея смотаться куда-нибудь на недельку! Хотел.
— Ох, Джонни… Извини. У меня ночь поганая. Но ты и сам должен понять, что выглядит это странно. У тебя же никогда не было денег.
Джонни потянулся к стоящей рядом банке «Бекс» и отхлебнул из нее, не сводя с меня неприязненного взгляда.
— Выиграл я их, ясно? Выиграл в покер.
— Просто взял и выиграл? Темнишь, Джонни. С каких пор ты увлекся покером? С кем ты играл?
— Не твоя забота, детка. Или веди себя нормально, или я забуду о поездке и куплю вместо этого новую гитару. — И Джонни взял свою старушку. — Куда бы ты хотела? Греция? Италия? Канары?
— Дай подумать. — Для меня такие поездки проблемны. Если ты исчезаешь на неделю-другую, а потом появляешься загорелая и искусанная москитами, люди смекают, что ты в это время не по Лондону в такси колесила… — Лучше тебе положить деньги на хранение. В банк или еще куда-нибудь. Туда, где до них никто не доберется.
— Да-да. — Джонни взял пару аккордов.
Я уносилась в мир фантазий. А может, это замечательная мысль — отправиться в путешествие с Джонни. Скинемся и вместе удерем куда-нибудь. Уберемся подальше от Лондона со всеми его психами. Уедем и никогда не вернемся.
— Спой ту песню, свою, — попросила я. — «Плакучую иву».
Джонни просьбу проигнорировал — и снова затянул «Убийцу-психопата».


11.03 утра. Я так и не заснула. Джонни все еще дрых, когда я уходила. Несколько часов я пролежала, наблюдая, как подергиваются глазные яблоки под опущенными веками, как кривится рот, как сжимаются и разжимаются пальцы. Интересно, что ему снится? Я попыталась разбудить его и предложить где-нибудь позавтракать вместе, но Джонни идею не одобрил. Я сказала, что надо чаще вылезать из дома, иначе он совсем дойдет до ручки и заработает боязнь пространства. Джонни меня послал и завалился спать снова.
На улице было сыро; маленькие улитки ползали по тротуару, оставляя на асфальте серебристые следы. Мой кеб, как обычно, стоял за ржавым белым фургоном. Забравшись внутрь, я снова ощутила запах паленого пластика. Опустив окошко, чтобы вонь хоть немного выветрилась, стала проверять мобильники. Глаза слипались и были вязкими, словно яйца всмятку.


Розовый телефон — Эми: «Деточка моя, спасибо большое за столик. В комнате он смотрится сногсшибательно. Такой красивый, такой старинный, даже стыдно ставить на него компьютер. Ты просто чудо».

Зеленый телефон — Ричард: «Привет, Китти. Позвони мне, пожалуйста. Такое чувство, будто ты меня избегаешь, и я не знаю почему. Просто позвони».
И все. Больше никаких сообщений. В том числе и от Моргуна — относительно завтрашнего дня. Интересно, это как-то связано с его поспешным бегством из кафе?
Я была не в настроении звонить Ричарду, но голос его звучал так напряженно, так дрожал… Лучше не тянуть. Он взял трубку через два гудка:
— Ричард Мидоуз слушает.
— Привет, Ричард, это я.
— А, привет. — В его голосе боролись досада и радость. — Как у тебя дела?
— Отлично. Я вовсе от тебя не прячусь, Ричард.
— Не похоже. Говоришь, что свалилась с гриппом, не позволяешь себя проведать; давай начистоту — даже адрес свой не сообщаешь, а потом не перезваниваешь целыми днями. Я беспокоюсь, никак не могу тебя застать — и вдруг натыкаюсь на тебя с какой-то подругой в Ислингтоне! Что я должен думать, Китти? Что я вообще для тебя значу?
Я представила себе, как он расхаживает взад-вперед по холлу, туго наматывая телефонный провод на запястье. Надеюсь, Дотти в садике. Не выношу, когда ей приходится слушать такое. Я лихорадочно придумывала, что сказать; в ноздри упорно лез запах жженого пластика.
— Извини, Ричард. На самом деле на меня неделю назад напали в такси. Какой-то псих с зажигалкой пытался поджечь обшивку…
— О господи, Китти! Почему ты мне не сказала?
— Все в порядке. Я в норме. Отделалась фингалом — ты сам вчера видел. Просто после этого я была слегка не в себе. Хотелось где-нибудь спрятаться. И я никого не могла видеть. Эми, моя подружка, работает в Службе психологической помощи. Мне надо было поговорить с ней.
Раздался вздох. Похоже, сработало.
— Китти, я даже не знаю, что сказать. Это ужасно. Действительно ужасно. Я хочу, чтобы ты пришла ко мне. Мы ведь вместе, верно? Не отдаляйся от меня.
— Милый, извини. Я знаю, что надо прийти к тебе, но мне это трудно. Такая я уродилась. — Меня передернуло при этих словах. — Я в этом еще новичок. Серьезным отношениям надо долго учиться.
Снова вздох.
— Может, подъедешь?
— Прямо сейчас? А твоя работа?
— А я, пожалуй, отпрошусь. Я вчера закончил сайт Джексона — управился быстрее, чем сам ожидал. Ну, ты как?
Ричард так редко отпрашивается… Я смогу все загладить, все исправить. Но меня грызла какая-то мысль… Я должна быть где-то еще. Только не могу вспомнить где.
— Китти?
Джоэл. Точно. Он просил меня зайти днем. Я вспомнила, как он сидел в баре, черный непьющий мальчик, и топил в «перно» свое горе. Его подводить нельзя.
— Извини, Ричард, не сегодня.
— Ох… — Голос у него упал. — Тогда, может, завтра?
Знаю, что надо сказать «да», — но не хочу. Потому что завтра пятница, и я собираюсь укатить за город с Моргуном.
— Давай в субботу.
— В субботу у меня не получится. Я должен отвезти к кое-кому Дотти.
— А воскресенье?
— Никак.
— Пожалуйста, Ричард, давай в воскресенье.
— Я же говорю — никак.


Отутюженный черный костюм, белоснежный воротничок, серебристый галстук, начищенные до блеска туфли с металлическими носками и зеркальные очки. И улыбка от уха до уха.
— Ни хрена себе!
— Армани. — Джоэл крутанулся вокруг своей оси.
Я шагнула в прихожую, чтобы поцеловать или обнять его или проделать еще что-нибудь в этом же духе, но он упрыгал вверх по лестнице. Оставалось только закрыть входную дверь и отправиться следом.
Кто-то вычистил и привел в порядок обитое ситцем глубокое кресло. Ясное дело, его матушка. Подушки взбиты, все сияет и блестит — даже телефон. В воздухе дурманящий цветочный аромат освежителя.
Джоэл высунул голову из кухни:
— Чаю? — Хотя в доме было довольно темно, очки он не снимал.
— Да, конечно.
Я хотела о многом расспросить Джоэла, но он как раз наполнял чайник и все равно ничего не услышал бы за шумом воды. Пришлось ждать. Возле телефона лежал раскрытый ежедневник. Я заглянула на сегодняшнюю страницу.


Четверг, 12 октября
14.00 — Кот.
15.00 — М.
18.00 — Г.
22.00 — Кью.


Ну наглый молокосос, всего час мне выделил! А эти М., Г. и Кью кто такие? Джоэл что, Джеймсом Бондом себя вообразил?
Я положила ежедневник на место, и в следующий миг появился Джоэл. С двумя чашками своего отвратного дегтебетонного пойла.
— С тех пор как мы виделись в последний раз, явно многое изменилось, — сделала я заход.
— Ага. Как тебе костюм? — Джоэл расхаживал гоголем и прихорашивался. Слава тебе господи, очки снял.
— Выглядишь фантастически.
Я хотела обнять его, но он уже нырнул в спальню и закричал оттуда:
— Заходи, посмотри!
Джоэл распахнул старенький обшарпанный гардероб и продемонстрировал коллекцию аккуратно развешанных на перекладине с внутренней стороны дверцы галстуков. Мерцающие цвета: оранжевые, зеленые, сиреневые, голубые.
— Ты мне скажешь, что произошло?
— Моя новая работа произошла. — Джоэл выбрал оранжевый галстук, вытащил его, чтобы показать мне, и погладил рукой: — Взгляни, какое качество!
— Очень хорошо. А что это за работа?
— Я должен встречать гостей.
Он извлек из гардероба еще один костюм от Армани — темно-синий, однобортный, такого же покроя, как и первый, — и уже потянулся за рубашкой, но я удержала его за плечо:
— Джоэл?
— Эй, полегче с костюмом!
Озвереть можно: он снова воспользовался случаем и удрал, на этот раз — в кухню.
Я сделала несколько глубоких вдохов и села на кушетку. Повеяло каким-то знакомым запахом, сплетающимся с освежителем воздуха, — что-то такое, чего я раньше в квартире Джоэла не замечала.
Джоэл вышел из кухни; он курил сигарету и держал в руках блюдце вместо пепельницы. Точнее, притворялся, будто курит. Было заметно, что он не затягивался.
— Джоэл, ради бога!..
— Ты мне что, мамочка? — Джоэл поставил блюдце на стол, уселся в цветастое кресло и манерно закинул ногу на ногу.
Его слова меня задели, но не остановили.
— Когда мы виделись в последний раз, ты пьянствовал. Сегодня куришь. Я знаю, что раньше ты ни того ни другого не делал. Бунтарские порывы проходят обычно лет в четырнадцать-пятнадцать. Ты случайно не припозднился?
— Кот, отвяжись! Посмотри, как все удачно складывается, а ты меня за одну-единственную сигарету пилишь! Детка, остынь и взгляни на эту строчку!
Он все об этом чертовом костюме! Какого еще восхищения он ждет? Я глотнула чай и сморщилась.
— Так расскажи мне о работе.
Джоэл пожал плечами:
— Рассказывать пока особо не о чем. Я все еще учусь.
— На кого ты работаешь?
Джоэл изобразил затяжку и разыграл целый спектакль, стряхивая пепел в блюдце.
— Вот уж действительно подфартило. Правда, я наглотался дерьма в «Шамане», но кое-что хорошее из этого все-таки вышло.
— Ты о чем?
— Ну… — Эта великолепная белосахарная улыбка неизменно прогоняла прочь мое раздражение. — Был один парень, пришел, когда я работал в «Шамане» третий день, сечешь? Я слышал, как он разговаривал с регистраторшей. Один из клиентов Джино, хотел подстричься. А регистраторша ему и говорит, что ничего не получится, что Джино занят под завязку. А парень ей отвечает: «Мне сегодня надо подстричься. Что вы мне посоветуете?» Она ему опять про вечер, и тут этот парень видит меня, сечешь? Я хожу себе, обрезки волос подметаю. А он и спрашивает: «А вот этот? Он меня может подстричь?» Регистраторша ему — что я еще совсем недавно в салоне и мне еще стричь не положено. Если, говорит, ему хорошая стрижка нужна, то она его к Джино на другой день запишет. А если позарез именно сейчас, то найдет ученика, который уже несколько месяцев занимается. Но он уперся. Хотел, чтобы именно я его подстриг.
— Почему ты?
Джоэл пожал плечами.
— Как бы там ни было, стригу я его, и мы болтаем. Джино подходит, шуточками с ним перекидывается, мне пару раз подсказывает, как что лучше делать, — но я-то вижу, что у меня и без его советов все получается. Подстриг я этого парня, феном подсушил, даю ему зеркало и вижу, что ему реально нравится. А он говорит, что у меня даже лучше, чем у Джино, вышло. И еще сказал, что будет теперь ко мне ходить. Дал мне визитку — позвони, говорит, если чего нужно или если с Джино не заладится.
Джоэл загасил сигарету. Она истлела только наполовину, но он уже выдохся.
— Я и не подозревала, что ты такой способный.
Джоэл был уязвлен.
— Нечего издеваться, Кот.
— Извини, Джоэл. — Я положила руку ему на колено и слегка сжала. Его улыбка вернулась, но теперь она казалась какой-то застенчивой.
— Знаешь, Кот, я это «перно» дерьмовое никогда больше пить не буду. Потом так тошнило. Представляешь, как это выглядело — после «перно» с черной смородиной? А представляешь, как это воняет?
— Да, конечно. — Я подняла руку, пытаясь остановить его, но он продолжал:
— До дома я добрался, но заблевал всего себя сверху донизу…
— Джоэл, хватит!
— Но вот в чем дело, Кот: когда я запихивал брюки в стиральную машину, то нашел в кармане карточку того парня. И вспомнил, что он сказал — чтобы я позвонил ему… Я и позвонил. И знаешь что? Он дал мне работу! Встретить бы мне его несколько месяцев назад… Сколько времени угробил на танцы и причесывание, на эту чушь собачью. А теперь я своего добился. Я получил реальную работу.
— Так в чем именно она заключается?
Джоэла явно рассердило, что я смею об этом спрашивать.
— Ну… Гостей принимать, всякое такое.
Я снова положила руку ему на колено. Джоэл вздрогнул, но заставил себя расслабиться. Я не убирала руку — надеялась, что сумею как-то привести его в норму, успокоить.
— Но что ты делаешь?
— Я же говорю — учусь. Мистер Фишер сам меня учит. Говорит, что у меня талант. Что я могу настоящую карьеру сделать.
— Джоэл, чему тебя там учат? Что это за карьера?
— Слушай, я-то откуда знаю? Я еще только готовлюсь. Мистер Фишер в меня верит. Знаешь, когда я в первый раз пришел к нему в контору, он вытащил из кармана большую пачку денег и дал мне. Ты, говорит, черт-те во что одет. Пойди, говорит, купи пару костюмов. И он совсем не по-хамски это сказал. Он был очень вежливый. И даже из жалованья мне эту сумму не вычел. Сказал, что это капиталовложение. Чудной он, этот мистер Фишер.
Я боролась с желанием как следует приложить Джоэла невинной, тупой башкой об стенку. Взяв себя в руки, я мягко произнесла:
— Джоэл, ты даже понятия не имеешь, чем занимается этот человек и в чем заключается его «работа». Ты не находишь странным, что ему так приспичило тебя нанять? Тебя не настораживает, что он просто так дал тебе деньги — на, мол, пойди прибарахлись?
Джоэл встал — руки на бедра; ушел в кухню, вернулся оттуда с новой сигаретой и принялся яростно ею размахивать, обиженно выкрикивая:
— Ты что, не можешь за меня порадоваться? Почему ты не веришь, что кто-то сумел оценить меня по достоинству? Я что, такой никчемный, Кот? Считаешь, что я совсем пропащий, да?!
— Вовсе нет, Джоэл. Ты одаренный. И мог бы стать великим танцором.
— Ой, кончай про танцы. Это все дребедень.
— Я просто не хочу, чтобы ты обжегся! Вспомни, что произошло с Джино!
— Забудь про Джино. — Джоэл развернулся и опять скрылся в кухне. Я услышала, как он снова наполняет чайник. — Джино был ошибкой.
Но я умею учиться на ошибках, Кот. Я все время учусь.
Вопрос только, чему учишься… Я поднялась с кушетки. Джоэл стоял, прислонившись к столу, и ждал, когда закипит вода. Я подошла сзади, обняла его за талию, прижала к себе, положила голову ему на плечо. Уткнулась лицом ему в шею. Поцеловала. Джоэл буркнул что-то про свой бесценный пиджак, чтобы я не мяла его, но высвобождаться не стал.
— Я не хочу, чтобы ты была мне мамочкой, Кот, — прошептал он.
— Я тоже этого не хочу.
Я собиралась повести его в спальню, когда зазвонил дверной колокольчик.
— Черт. — Джоэл посмотрел на часы. — Вот уж не думал, что так поздно.
— Кого ты ждешь?
— Мистер Фишер сказал, что в три пришлет за мной такси. — Джоэл вывернулся из моих рук и бросился к входной двери.
— Зачем тебе такси? — крикнула я ему вслед. — Я тебя отвезу!
Но Джоэл уже договаривался с шофером, что спустится через пару минут.


— Что-то ты рано сегодня, — заметила Винни, отрываясь от книги и глядя на меня из облака сигаретного дыма.
— Обошлась без завтрака. А ты? Разве ты не должна дома детишек чаем поить?
Кроме Винни в «Крокодиле» были только два парня — они негромко переговаривались, сидя за столиком у стены. Ни одного из них я не знала.
— Мы с Полом поскандалили. Точнее, это я ему закатила скандал. Пусть хоть раз сам чай заварит, пидор ленивый.
Я повесила куртку на спинку стула и села, решив воздержаться от комментариев по поводу лености Пола. Какого я мнения о Поле, ни для кого не секрет, но если я только рот раскрою, Винни тут же кинется его защищать.
— Хорошая книжка. — Винни показала мне обложку. «Женщины, которые любят слишком сильно». — Надо бы и тебе почитать.
— Нет, спасибо. На чтение у меня времени нет. — Я обернулась к Большому Кеву: — Маленьких котлет по-киевски у тебя, как я понимаю, не водится?
На крупной физиономии Кева ровным счетом ничего не отразилось.
— Не водится. Тогда жареную картошку с чили и с сыром. И кофе, пожалуйста.
Кев кивнул и продолжил возиться с титаном. Винни снова закашлялась. Я смотрела в пространство — меня грызла тревога за Джоэла. Винни справилась с кашлем только тогда, когда пшикнула в рот ингалятором от астмы. Лицо ее стало ярко-красным.
— Я не знала, что ты с ингалятором ходишь.
— Это не мой, — произнесла Винни, когда смогла говорить. — Это Томми.
— Ну и что у тебя делает ингалятор Томми? А если он ему самому понадобится?
— У него запасной.
Я покачала головой:
— Винни, тут и говорить не о чем — ты должна пойти к врачу. Ты о чем думаешь вообще?
— Хоть ты не начинай, ладно? — вспылила Винни.
Внезапно до меня дошло, из-за чего они сцепились с Полом. И впервые я готова была принять его сторону. Но Винни так свирепо смотрела на меня, что я сочла за лучшее воздержаться. Только буркнула под нос:
— Твоя жизнь, твое тело.
— Вот именно. — Она закурила следующую сигарету и отхлебнула чай. — Ну а у тебя-то как?
— У меня? Да как обычно.
— Ничего особенного?
— На меня напали прошлой ночью.
— На тебя — что?
— Какой-то псих долбанутый. Пытался сиденье поджечь, представляешь? Хотя дергаться особо не из-за чего. Я этого урода вышвырнула.
Винни насупилась и спросила:
— Надеюсь, ты заявила в полицию?
— Я-то заявила; другой разговор, что они ни хрена не сделали.
— Тебе нужно радио, Кэт. — Винни нацелила на меня сигарету. — Поверь, с диспетчерской службой куда безопасней. Особенно по ночам. Работы достаточно, точно знаешь, что в конце получишь деньги, и с тобой постоянно держат связь по радио.
— Нет, Вин, это не для меня. — Она уже давно подбивает меня обзавестись рацией. Но мне нравится работать для себя. Не хочу никому платить за то, что мне будут указывать, куда ехать. С тем же успехом можно водить мини-кеб.
— Никогда ты толковых советов не слушаешь.
— Кто бы говорил.
Кев принес мне картошку с кофе, и я была рада сменить тему.
— Ты, стало быть, вернулась к Джонни? — спросила Винни, когда у меня был полон рот картошки.
Я кивнула.
— Дура ты, Кэт.
— Он был таким ласковым прошлой ночью. После той передряги с психом. Знаешь, он ведь совсем неплохой.
Винни загасила сигарету с таким остервенением, будто перед ней вместо пепельницы было лицо Джонни. А может, и Пола…
— Ты еще встречаешься с этим Крэйгом Саммером?
— Возможно, встречусь.
И тут Винни широко улыбнулась:
— Он такой замечательный, Кэтрин! Держу пари, у него и деньжата водятся. Завяжешь с такси. Вполне логично.
— Ну ты хватила! Я говорю — возможно, встречусь.
Винни пожала плечами и покосилась на меня, как на безнадежно больную.
— Не навреди себе, Кэтрин. Это все, что я могу тебе сказать. Я понимаю, что ты и не подумаешь ни с кем расставаться, но иногда все-таки надо решать, что для тебя лучше. Подумай и о себе.
— Знаю. Ты права. — Ненавижу, когда она мне наставления читает. А сейчас, как водится, последует мудрое изречение.
— Если бы жизнь была напитком, то моя оказалась бы чашкой чая — тепловатого и очень сладкого, а твоя — бутылкой шампанского, которую кто-то встряхнул так сильно, что пробка выстрелила и пена залила все вокруг.
Я вскинула бровь.
— Как-то фаллически — насчет пены.
Винни хмыкнула и полезла за новой сигаретой, но улыбка ее тут же померкла, когда она обнаружила, что пачка пуста.


5


13 октября, пятница, 8 утра.
Никаких видений с цветом, но проснулась я в одиночестве, над душой висела поминальная служба, затеянная отцом, и чувствовала я себя не в своей тарелке. А еще — полной дурой. Сколько раз за ночь я проверяла, не звонил ли Моргун? Каждый раз, высадив очередного пассажира, хватала красный и розовый мобильники (Моргун знает номера только этих двух) и лазила в сообщения. Ничего. Ни фига. Я и выехала раньше обычного, чтобы в час закруглиться и выспаться как следует. Идиотка.
Поборов желание проверить мобильники еще раз, я набросила махровый халат и побрела, спотыкаясь о коробки, на кухню, сварганить кофе.
Я равнодушно следила, как густые черные капли падают из кофеварки в кружку. Ну и пошел он. Что я сама с собой делаю? Можно подумать, он для меня что-то значит!
Плохо то, что у меня нет на сегодняшний день никаких планов — ничего, что отвлекло бы мои мысли от заупокойной службы. Может, еще не поздно позвонить Ричарду? Скажу, что мне неожиданно удалось освободиться…
Стоп — что это за звук?.. Звонят в дверь. Впервые с тех пор, как я сюда переехала.


Синий коврик на лестнице весь в грязи и воняет кошачьей мочой. Внизу держат четырех кошек, и, когда дверь открыта, запах может сбить с ног. В сырую погоду он проникает даже в мою квартиру.
Пока я возилась с замком, звонок опять оглушительно затрещал.
— Да-да, секундочку!
Наконец я распахнула дверь.
— Катерина, да ты даже не одета!
Крэйг Моргун Саммер. Широкая улыбка. Коричневая бумажная сумка в руках.
— Какого черта ты тут делаешь?
Улыбка исчезла, Моргун опешил:
— Разве не помнишь? Мы же договорились. Я заехал за тобой. — Он вручил мне пакет: — Вот, бублики привез.
Меня будто оглушило взрывной волной. Не находя слов, я уставилась в пакет. Бублики с маком. Четыре штуки.
— Что происходит, Моргун? Это что за штучки?
— Думал, мы позавтракаем перед дорогой. Я ведь задолжал тебе завтрак…
Моргун явно расстроился. Я не двигалась с места, вынуждая его торчать на ступеньках.
— Что ты мне мозги пудришь? — Извини. Я решил, что ты не против выбраться куда-нибудь на денек. Хочешь, я уйду?
Я наконец собралась с мыслями, скрестила руки на груди и в упор посмотрела на него:
— Крэйг, я пытаюсь понять, как ты меня нашел. Адреса я тебе не давала, и в телефонной книге меня нет.
— Ох… — Моргун замотал головой. Так обычно трясут башмаком, в который попал камешек, — только здесь камешек так и не выскочил. — Ты уверена? Может, тогда мне его Винни дала?
— Я прикинула — вполне возможно. У Винни мой адрес есть. Но вряд ли она его помнит наизусть.
— Что значит — «может, Винни дала»? Так дала или нет?
Моргун наклонил голову сначала в одну сторону, потом в другую. Будто взвешивал, что ответить. А потом просиял:
— Ну ладно. Скажем, дала.
— Это как понять?
— Если ты мне адрес не давала, значит, это Винни, верно? — И беспомощно улыбнулся.
— Ты что же, не помнишь?
— Честно говоря, — смущенно промямлил он, — нет. — Потоптался на ступеньках, оглянулся на ковылявшую по улице старушку, на смурного типа, драившего на другой стороне улицы коричневый «метро», и спросил: — Кэтрин, ты меня впустишь или мне лучше уйти?
Я помедлила, но ничего другого не оставалось.
— Ладно, входи. Иначе, похоже, от тебя толку не добьешься.
Пока мы топали вверх по лестнице, я переживала из-за кошачьих ароматов. И из-за того, что Моргун увидит кавардак в моей квартире. Представьте, что кто-то вломится без предупреждения к вам в ванную, а вы там голая? Или еще того хуже — как раз обесцвечиваете усики над верхней губой.
Но чувство неловкости породило обиду, даже злость. Я его не звала — я вообще никого сюда не звала! Как он смеет позволять себе такое? И как смеет Винни давать кому попало мой адрес — знает ведь, какую жизнь я веду и как нуждаюсь в уединении! Господи, только вчера мне проповедь читала, что надо думать и о себе… Это уже не по правилам.
Моргун поскользнулся на оберточной бумаге и чуть не кувыркнулся через коробку с книгами. Я отдернула шторы — неохота, конечно, освещать во всей красе разгром в моей хибаре, но если этого не сделать, он точно что-нибудь сломает. В лучшем случае свои кости. А может, и шею.
Расчистив место на кушетке, я указала на него Моргуну:
— Присаживайся.
Он так и сделал.
Я отнесла бублики на кухню и зарылась в ящик со столовыми приборами в поисках ножа.
— Хорошая квартирка, — сказал Моргун. — Ты только что переехала, да?
Я ничего не ответила — накромсала бублики и сунула их в печь. Главное — сохранять спокойствие и не терять голову.
— Как там у Питера Селлерса в песне? — продолжал Моргун. — «Бэлхем, ворота на юг»…
Так, все. Я ввалилась обратно в комнату, размахивая хлебным ножом.
— О чем ты вообще думал, когда брал у Винни мой адрес? Что, позвонить нельзя?
— Извини. Я хотел сделать тебе сюрприз.
— Я не люблю сюрпризы!


Моргун не хотел подъезжать прямо к моему дому, чтобы не испортить сюрприз, поэтому припарковал маленькую серебристую «мазду МХ5», спортивную машину с откидным верхом, — он взял ее напрокат на один день — довольно далеко. На сиденье лежали шесть красных роз с длинными стеблями.
— Они без шипов, — сказал Моргун. — Розы теперь вообще без шипов. По крайней мере, такие они продаются.
Прекрасная машина. Прекрасные розы. Я залезла внутрь и положила розы на колени.
— Куда поедем?
Моргун нажал кнопку, и верх машины откинулся.
— Подожди — увидишь.
О господи, опять сюрприз.
Прежде чем мы отправились в путь, Моргуну пришлось свериться с атласом. Я пыталась подсмотреть через его плечо, но он загородил страницу. Потом долго шарил в бардачке в поисках подходящего диска и наконец остановился на «Лунном танце» Ван Моррисона.
Когда мы покатили вниз по Бедфорд-Хилл, мимо двух зашуганных проституток, которые вечно околачивались там, я отметила, с какой завистью они уставились вслед нашей блестящей спортивной машине. На перекрестке пришлось остановиться на красный свет, но вот зажегся зеленый, и Моргун застрял. Взревели гудки, а он, чертыхаясь, возился с передачей и бормотал:
— Не привык к этой машине. Сейчас все налажу.
Ненавижу участь пассажира.
Стритхем, Талс-Хилл, Форрест-Хилл, Кэтфорд. Мерзкая, серая брошенная земля — Южная окружная дорога.
— Почему здесь нет нормальной дороги, как на севере? — застонал Моргун, когда мы застопорились у очередного светофора, а потом медленно поползли вперед, то и дело притормаживая.
— Сказал бы, куда едем, я бы подсказала, где можно срезать, — заметила я, но Моргун наживку не заглотил.
Хитер-Грин, Элтем, Блэкфен, Бекслиг. Аллеи для боулинга, склады мебели, «Макдоналдсы», площадки для гольфа.
Дартфордский тоннель. Я закрыла машину, спасаясь от зловонных испарений, и крепко зажмурила глаза. Я люблю мосты, но тоннели вызывают у меня лабиринтофобию — сразу приходят на ум крысы в канализационных трубах. Не хочу думать о бегущей над нами реке, о потоке машин, неуклонно влекущем нас вперед. Стало трудно дышать, ногти впились в потные ладони.
Когда я была маленькой, во время одной из наших редких семейных поездок в Лондон мы спустились в Гринвичский тоннель. Мои нервы подали сигнал тревоги, едва за нами сомкнулись двери лифта. В тоннеле, где гитарные переборы и возгласы детей гулко отражались от каменных сводов, я заметила, как мерно сочатся капли из темного Пятна на потолке, и стала кричать, впадая в еще большее неистовство из-за того, что мои рыдания возвращались, усиленные эхом. Уверена, что я была не единственным ребенком, которого отцу пришлось тащить из Гринвичского тоннеля на руках, но вряд ли такое часто случалось с девятилетними.
— С тобой все в порядке? — Моргун заметил, что я сижу с зажмуренными глазами и со сведенным, как в судороге, лицом.
— Будет в порядке.
И мы снова выехали на солнце. Я выдавила улыбку.


Саут-Окенден, Норт-Окенден, Брентвуд. Самое сердце Эссекского пригорода, где я была зачата, рождена, взращена.
— Куда мы едем, Крэйг? В Кембриджшир? Суффолк? Норфолк? В Восточную Англию? Просто скажи, насколько далеко мы сегодня заберемся?
— Далеко, дорогая, — засмеялся он. — Далеко.
— Ну, как знаешь.
И мы свернули с М25 на М11.


Мы миновали Харлоу, бетонный Нью-Таун, где мама обычно покупала мне школьную форму… Уж лучше бы мы двигались не на восток, а на запад.
Моргун рылся в бардачке. Тыльной стороной ладони он задел мою ногу, и я сообразила, что он впервые коснулся меня за этот день. Движение получилось случайным, но удивительно интимным. Моргун извлек пачку сигарет и щелкнул зажигалкой. А потом увидел выражение моего лица.
— Да ладно тебе… В закрытом помещении, конечно, я бы не стал, но здесь-то…
Так вот зачем понадобился автомобиль с откидным верхом.
— Я последовал твоему совету насчет спорта, — сообщил Моргун, закурив. — Записался на фехтование.
— Фехтование! — Я едва удержалась от смеха, вообразив, как коротышка Моргун пританцовывает, подпрыгивает и делает выпады в облегающем белом костюме и в этой дурацкой маске.
— Ага. Какая-нибудь гимнастика — это не по мне. И бегать без остановки на раздолбанной дорожке, чтобы в результате никуда не попасть, не люблю. Мне по душе фехтование — агрессия в сочетании с точностью. Сила и стратегия. Вот это для меня.
— Только не жди, что я стану изображать даму в беде, — предостерегла я.


На девятом перекрестке, спустя два часа, мы свернули с шоссе. В груди сдавило. Руки затекли от напряжения, покалывало кончики пальцев.
— Все, Моргун, хватит с меня этих игр. Я хочу знать, куда мы едем.
Моргун покосился на меня, озадаченный нотками страха в моем голосе, но сказал только:
— Не волнуйся.
Грейт-Честерфорд. Литтл-Честерфорд. Б184. Крытые соломой коттеджи; «вольво», припаркованные на гравийных дорожках; старые домишки, ярко-розовые или бледно-желтые, со странным орнаментом над дверями — круги и квадраты, горошины и раковины. Эти рисунки — древняя местная традиция, подозреваю, что и потолки здесь расписывают так же. Я не наведывалась сюда уже многие годы, но по памяти могла перечислить каждый магазин, паб и отель в этих старинных деревушках. А на дороге могла указать все места, где во время дождя образуются лужи.
— Мы часом не в Саффрон-Уолден едем, Моргун?
Он снова дымил сигаретой, стряхивая пепел на дорогу. И ничего не говорил.
— Крэйг, мне необходимо знать — мы остановимся в Саффрон-Уолден или просто это по пути куда-то еще?
Он уже открыл было рот, но тут…
— Твою мать!
Машина резко вильнула в сторону, меня швырнуло вперед, и ремень безопасности врезался в грудь. Моргун дал гудок. Белая утка вразвалочку шла по дороге, даже не подозревая, что едва не превратилась в паштет.
— Господи, ненавижу ездить по деревням! Всю дорогу — эти хреновы твари! — Моргун постепенно приходил в себя. — Ты в порядке?
— Абсолютно. Крэйг…
Мы были на окраине города. Слева сверкал огнями паб «Восемь колокольчиков» — с виду совершенно не изменился. По воскресеньям родители водили меня сюда на ланч, и мы сидели в шумном зале за большим круглым столом. Когда мне было лет девять или десять, меня стошнило на автостоянке, прямо у главного входа. Мама отводила у меня волосы с лица и гладила по спине, пока не стало легче.
— Вместе с Винни додумались, да? Чья идея — твоя или ее? — Я потерла ноющий лоб. — Подумать только, я этого дня дождаться не могла… Ты когда-нибудь прекратишь решать все за меня?
Я и забыла, какая здесь большая церковь — почти собор. Шпиль виден за много миль.
— Зачем, Крэйг?
Он высматривал свободное место у обочины и наконец припарковался между «тойотой» и «вольво». Человек десять в бурых, черных и серых одеждах шли по дорожке к распахнутым дверям церкви. Я узнала толстушку миссис Дьюэр из школы — она опиралась на руку какого-то мужчины, наверное мужа. А вот дядя Питер, который мне, если разобраться, вовсе не дядя, — хромает со своей тросточкой. Молодую пару я не знаю… Господи, а это…
Я воображала, что он придет первым, чтобы можно было стоять на ступеньках, как положено организатору торжества, целовать прибывших в щеку, обмениваться рукопожатиями. Но он только-только выбирался из голубого «рено», припаркованного дальше по дороге. Волосы из подернутых сединой стали совсем белыми, черный костюм болтался мешком. Я никогда не видела его таким худым, да и ростом он стал меньше. Черный костюм и седина придавали облику некоторый аристократизм — он напоминал шаркающих ногами, надутых старцев, которые забирались в мой кеб и требовали доставить их в клуб «Гаррик». Я запомнила его таким, каким он был при нашей последней встрече, двенадцать лет назад, но теперь все изменилось.
— Это он, да? С седыми волосами?
Рука Моргуна лежала на моем плече. И успокаивающе сжимала его.
Отец положил ключи в карман пиджака и стоял возле машины, глядя в пространство. Я заметила, что рукава пиджака почти полностью прикрывают ладони, — да, он действительно усох.
— Что будешь делать? — раздался над ухом голос Крэйга.
Папа слегка наклонил голову набок, будто к чему-то прислушивался. А потом медленно повернулся, вытягивая шею, словно черепаха, и вгляделся в идущих по дорожке к церкви, в машины. Я увидела его глаза и темноту в них. И поняла, кого он ищет.
Ищет меня.
Щелчок, шорох — расстегнулся ремень безопасности. Я схватилась за ручку дверцы.
Папа все еще высматривал среди автомобилей черный кеб. Плечи его поникли — едва заметно, но все же поникли. Молодой викарий, которого я никогда не видела прежде, сбежал по ступеням церкви и направился к отцу пружинистой походкой, как-то неподобающей случаю. Папа заметил его и поплелся навстречу.
Я не стала упускать свой шанс и распахнула дверцу.
— Кэтрин, хочешь, я пойду с тобой?
— Отвали.
Я выскакиваю из «мазды» и мчусь со всех ног вниз по склону холма, прочь от церкви, прочь от отца, прочь от Крэйга, сующего нос куда не просят. Я в спортивной одежде, и никакие высокие каблуки, скользкие подошвы и узкие юбки мне не мешают. Сначала сердце бьется как бешеное, но вот пульс выравнивается, дыхание успокаивается…
Я уже не бежала, а летела. Без усилий. Словно машина.
Огибая угол, я едва не врезалась в какую-то женщину в шляпке, но в последнюю секунду нырнула в сторону. Позади взревел двигатель «мазды», я прибавила скорость и, перебежав дорогу, помчалась к центру городка, туда, где автомобилям нет проезда, прямо в толпу, пасущуюся среди сувенирных лавочек и чайных.
Пересекая рыночную площадь, я чувствовала себя беззащитной на открытом пространстве, но Моргуна нигде не было видно. Ему меня не поймать, — во всяком случае, не здесь, где для него все чужое, а я с закрытыми глазами найду любой уголок. Миновав узкую аллею я, свернула к лабиринту, возле которого резвилась какая-то юная парочка, и рванула к Такстед-роуд. Разогналась я так, что, наверное, не сумела бы остановиться, даже если бы захотела. Я толком не соображала, где нахожусь и куда бегу. Знала лишь, что мчусь прочь из города. Под ногами шуршала опавшая листва, брызгами разлетались лужи, и отзывался гулом асфальт.


Автомобильный рожок взревел над самым ухом, когда я перебегала дорогу, и я едва не перелетела «рыбкой» через бордюр. Добравшись до спасительного тротуара, сбавила ход и заставила себя остановиться. Привалившись к фонарному столбу, попыталась отдышаться, а заодно и привести в порядок нервы. И только тут сообразила, где нахожусь.
Дом Мэв больше не был похож на себя. Если бы не знакомые мазутные пятна на подъездной дорожке, я могла и не узнать его. Кто-то сделал пристройку из гаража, в котором Мэв держала кеб. Теперь там даже появилось окошко с кружевными занавесками. Ворота были новые: кованые, зеленого цвета, украшенные завитушками. Табличка на них гласила: «Коттедж "Василек"». Да уж, «василек». Будь Мэв жива, воображаю, как бы ее передернуло. А может, просто бы посмеялась. Новая дверь со стеклом в «морозных» разводах вместо старой, деревянной, с облупившейся краской. Ухоженный газон — вон, даже живую изгородь посадили. Старая яблоня исчезла. Я почувствовала, как где-то в глубине меня зарождается крик — независимо от моей воли, как позыв к рвоте. Это был мой дом — возможно, единственный настоящий дом за всю жизнь, — и вот я с трудом его узнаю.


Станция Одли-Энд. Я сидела на скамейке, кашляла, хрипела и пялилась на рельсы. Отмахать на полной скорости три мили по сельским дорогам — неплохо, особенно если учесть, что я уже пару дней не показывалась в спортзале. Горло горело, а вокруг ни единого лотка с напитками (о кафе и говорить нечего) — даже бутылку воды не купишь. Придется ждать до Лондона.
Поезд на Лондон ушел минут за пять до того, как я сюда примчалась, — значит, торчать мне здесь еще добрых полчаса. На маленькой станции с двумя платформами больше никого не было. Только птицы. В моем детстве здесь стояла билетная касса, в которой сидел ворчливый старичок. Но те времена канули в прошлое, и теперь станция мало чем отличалась от автобусной остановки.
Итак, я застряла здесь — с ногами, трясущимися словно желе, и с пересохшим горлом. Ну, Моргун, ну, ублюдок — надо же, притащил меня сюда… А Винни… Что ж. Меня предала лучшая подруга.
В памяти всплывал образ худощавого седовласого человечка — его глаза, эта пустота в них. Как будто мне явился призрак моего отца. Отчасти так оно и было — ведь для меня он и был мертв все эти двенадцать лет — пятнадцать, если считать годы, прожитые с Мэв, когда я отказывалась иметь с ним хоть что-то общее.
Церковная служба, наверное, идет полным ходом. Интересно, пригласит ли потом отец всех домой, как это заведено, если умирает кто-то близкий? Он тянул с этим пятнадцать лет. — Думала я и о том, легко ли оказалось уговорить викария отслужить заупокойную по самоубийце.
— Кэтрин! Черт, Моргун.
Он шагал ко мне по платформе, сунув руки в карманы. Вид у него был смиренный.
— Прости. — Он сел рядом со мной на скамью.
Я отодвинулась к краю, подальше от этой сволочи, и продолжала молча смотреть на рельсы.
— Правда, прости меня. Я так волновался, когда ты убежала. Хорошо, что ты еще здесь.
— По мне, так наоборот.
Моргун вздохнул и уронил голову на руки, словно раздумывая, что сказать.
— Я был не прав, что привез тебя сюда. Действительно, это должна решать только ты сама. А я облажался.
— Вот это точно.
— Поверишь, если я скажу, что избрал ложный путь к благой цели?
— Я не знаю, чему верить. — Я украдкой покосилась на его расстроенное лицо.
— Понимаешь, я неисправимый наладчик. Хотел наладить твои отношения с отцом. Думал, главное — тебя сюда привезти, а там все получится само собой.
— Эго у тебя намного больше, чем я думала, — процедила я. — Надо поменьше слушать душеспасительную болтовню Винни.
— Кэтрин, Винни не виновата. Она рассказала мне о твоем отце, но…
— Так и знала! Что она еще тебе наплела? — Я представила себе, как они сидят в «Крокодиле», склонив головы друг к дружке, и шушукаются: Кэтрин совсем запуталась. Кто-то должен ее вытащить.
— Ничего. Я же тебе говорю — Винни не виновата. Она предупреждала меня, чтобы я этого не делал.
— А ты решил, что тебе видней.
— Ну примерно.
Я встала и отошла подальше от него, на другой конец платформы. Конечно, через пару мгновений Моргун потащится следом, но мне необходимо взять себя в руки.
Моргун выделил мне на это не больше тридцати секунд.
— Кэтрин, — забубнил он мне в спину, — ты можешь послушать меня минуту? Одну минуту? Обещаю — потом уйду и оставлю тебя в покое.
Я медленно развернулась к нему:
— У тебя ровно минута.
— Ладно. — И Моргун уставился себе под ноги, звеня ключами в кармане.
— Ну. Говори.
— А… да.
Я заметила, что волосы у него на макушке начали редеть. Появилось странное желание взъерошить их, но я удержалась.
Моргун набрал в грудь побольше воздуха и быстро сказал:
— Дело в том, что я когда-то поссорился с родителями. Им не понравилась одна вещь, которую я сделал…
— А что ты сделал?
— Неважно.
— Важно. Рассказывай.
Моргун бросил на меня неприязненный взгляд.
— Хорошо. Это касается моей первой жены.
— Это которая с тобой на Гавайи не поехала?
— Нет. Та была вторая жена.
— А Марианна…
— Третья.
— Они у тебя что, на деревьях растут? Ты же говорил, что был женат два раза?
— Никогда я так не говорил. Это все твои предположения. Я был женат трижды! — Моргун заставил себя продолжить спокойно: — И разводился трижды. Судьба такая. Первая жена… Я был слишком молод, — наверное, следовало просто жить с ней вместе. Мы недостаточно хорошо знали друг друга, а когда поженились, я понял, что не очень-то она мне и нравится.
Моргун умолк и полез в карман за сигаретами. Я ждала, когда он закурит. Странное дело — я заслушалась.
— Я не представлял, что делать. Подумывал уйти — но не хотел причинять ей боль. А потом встретил другую женщину…
— Вот оно что.
— Да. Между нами возникла связь. Знаешь, как это бывает: встречаешь кого-то, кого не любишь, но кого, кажется, можешь полюбить…
Я кивнула.
— А потом оказалось, что Никола — жена — беременна. И надо же ей было из всех людей на свете сообщить радостную новость именно моей матери.
— Ясно.
— А потом Никола узнает о другой женщине. Я прокололся пару раз, и она сложила два и два. Был грандиозный скандал, и я ушел. А через несколько дней позвонила мама. Что ты, говорит, за чудовище — бросил Николу, когда она ждет от тебя ребенка… Ну и всякое такое.
— Но ты же не знал о беременности.
— Вот именно! Если бы знал… Хотя даже не представляю, как бы я тогда поступил. Когда мне удалось наконец поговорить с Николой, она уже сделала аборт. Мои родители — убежденные католики, понимаешь? Они очень прямолинейные люди. Мама объявила, что не хочет иметь со мной ничего общего, и отец ее поддержал.
Голос Моргуна дрогнул. Он замолчал, сделал глубокую затяжку.
— И как ты поступил?
— Никак. Никола со мной развелась, и я женился на другой.
— На той, которая не поехала на Гавайи? Или ты еще одну вспомнил?
— На той самой, которая не поехала на Гавайи. Два года ни от родителей, ни от Николы ничего не было слышно. А потом пришло письмо от отца — он сообщал, что моя мать умерла. Хотел, чтобы я приехал на похороны. Я не поехал и даже не ответил на письмо.
— Начинаю тебя понимать, Моргун.
— Через два года второй брак отправился псу под хвост. Потом пришло письмо от лучшего друга отца. Отец умер от сердечного приступа. Мы не виделись несколько лет, но я был единственным ребенком, а завещания он не оставил. Было так странно снова вернуться в тот дом, организовывать похороны, устраивать все дела. Прошло столько времени, что я уже не мог разобраться в себе самом. Будто сложил свои чувства к отцу в коробку и забыл, куда ее дел. Это было тяжело. И единственное, что я мог чувствовать, — это раскаяние.
Некоторое время мы стояли, молча глядя друг на друга. Я была выжата как лимон, да и Моргун выглядел не лучше. И тут механический голос объявил о прибытии следующего поезда на Лондон.
— Что ж, пожалуй, тут я тебя покидаю, — сказал Моргун. — Я просто должен был все объяснить.
Я пожала плечами:
— Грустная история.
— Ага.
Моргун медленно уходил по длинной платформе. Послышался гудок, у двери вагона засветилась зеленая кнопка. Я нажала ее и заглянула в купе — прямо в глаза бледной, похожей на мышь женщины. Несколько мгновений она тупо смотрела на меня, но дверь не открывалась, и женщина принялась нажимать на кнопку изнутри. Бесполезно. Женщина беззвучно чертыхнулась. Я посмотрела на остальные вагоны и обнаружила, что не сработала ни одна дверь. Машина дала сбой. Поезд не двигался с места. Проводник спрыгнул на платформу и бестолково заметался, крича машинисту что-то неразборчивое. Люди в вагонах припали к окнам. Станционные динамики нещадно трещали, но никто ничего не объявлял. Я оглянулась через плечо. Моргун подходил к воротам, ведущим на автостоянку.
Мне снова захотелось припустить бегом — теперь уже за ним.


Он предложил Кембридж — слишком близко от этого переполненного воспоминаниями края, и мы направились в Саффолк, где еще ни один из нас не был. Путь пролегал по низинам и болотистым местам, но там я почувствовала, что вновь могу дышать.
По дороге я пыталась объяснить, что сделал с моей матерью отец, как отнесся к ее депрессии попросту притворился, что ничего не происходит. Как разобрался с маминым алкоголизмом — держал ее взаперти, наедине с джином, лишь бы никто из окружающих не прознал правду о жене директора школы. Как заявлял ей, что она должна бросить пить и взять себя в руки, — и это когда она просила о помощи! Как повернулся спиной, когда я вызвала нашего домашнего врача, а мама сорвалась и закричала, чтобы он убирался и не совал нос не в свое дело. Когда маму нашли мертвой в машине, он просто кремировал ее без всякой заупокойной службы. А когда я собрала вещи и ушла к Мэв, даже не попытался остановить меня. Я ведь была ее дочерью — я слишком была на нее похожа, и мое горе смущало его.


Мы хлопнули по пинте в замызганном пабе, где на нас как-то странно косились местные. Моргун пил портер, а я — лагер. Ели мы треску и чипсы. Выяснилось, что Моргун любит зеленый горошек, так что я отдала ему свою порцию. Треска оказалась безвкусная, а горох смахивал на зеленый клей для обоев. Потом мы перешли на виски, и я пять раз подряд обставила Моргуна в бильярд. Но он так и не признал, что я играю лучше, — заявил, будто устал за рулем, вот и не может развернуться во всем блеске. Бедненький. Мы продолжали пить и расходились все больше. Возможно, это спиртное так подействовало, но я определенно возбуждалась. Паб уже закрывался, когда мы сообразили, что ночевать нам негде и ни один из нас не в состоянии удержать руль. По счастью, этот паб заодно претендовал на звание отеля — наверху нашлась комната для гостей. Господи, ну и денек.
Воздух в комнате был спертый, будто здесь давно уже никто не жил. У лампы с громким жужжанием кружили четыре мухи. Они были сонные, и я без труда перебила их Библией. Моргун скрылся в сортире, и я послушала, как журчит струя. А когда он вернулся, в сортир отправилась я и оставила дверь открытой. Мгновением позже Моргун появился на пороге — чего я и добивалась.
Мы подняли изрядный шум, сдвигая вместе узкие кровати. Моргун повалился на постель и заявил, что ушиб ногу. Он ждал сочувствия, и я с готовностью расхохоталась. Правда, смех мой стал слегка нервным, когда Моргун принялся раздеваться. Я забеспокоилась, понравится ли мне это зрелище, но тревоги развеялись, едва он снял рубашку. Кожа у Моргуна была гладкая, чистая, на груди — легкая поросль. Живот несколько больше, чем хотелось бы, но выглядит крепким — совсем не обвислый, как я опасалась. В его обнаженном теле явно есть что-то звериное. Я хочу к нему прикоснуться.





загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Такси! - Дэвис Анна

Разделы:
Многогранная жизньЦвет сна«крокодил»Моргун, моргунМорская звезда

Ваши комментарии
к роману Такси! - Дэвис Анна



Начало не понравилось. История по похождениях таксистки и ее любовников -от юна до велика, и еще плюс девушка. дочитывать не хочется.
Такси! - Дэвис АннаЛена
22.01.2014, 23.45








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100