Читать онлайн Такси!, автора - Дэвис Анна, Раздел - МНОГОГРАННАЯ ЖИЗНЬ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Такси! - Дэвис Анна бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.91 (Голосов: 11)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Такси! - Дэвис Анна - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Такси! - Дэвис Анна - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Дэвис Анна

Такси!

Читать онлайн

Аннотация

Мобильными телефонами сейчас никого не удивишь. Они везде и всюду. И у всех. У некоторых их даже по два, а то и по три. Но пять телефонов — это явный перебор. Особенно если к каждому прилагается любовник. А вместе с ним и куча проблем. Как у Кейт Чит.
По ночам она водит такси, днем изнуряет себя в тренажерном зале и решает проблемы своих любовников, с которыми познакомилась, разъезжая по ночному Лондону. Кейт стройна, красива, умна, умеет за себя постоять, но… Но она не очень счастлива. Да и откуда взяться счастью, если каждый из пяти возлюбленных требует внимания, времени и сил, да еще считает себя единственным. Впрочем, такое положение дел Кейт устраивало, пока на горизонте не нарисовался еще один кандидат для любовной и одновременно мобильной связи.
Перспектива обзавестись шестым мобильником вывела Кейт из равновесия, и завертелась круговерть из ссор, примирений, почти детективных событий, признаний и разоблачений.
Анна Дэвис — редкая писательница, ибо она не заставляет свою героиню беспрерывно худеть, ныть по поводу лишних килограммов и жаловаться на отсутствие секса.
"Такси!" — динамичная, забавная и одновременно щемящая история о любви, о встречах и расставаниях, о том, что даже самая телефонизированная женщина — прежде всего женщина.


Следующая страница

МНОГОГРАННАЯ ЖИЗНЬ



1


Ночь — мое любимое время дня. Ночью я оживаю и пускаюсь в путь. 4.34 утра, позади остался Вестминстер, я мчусь вдоль реки; стекло опущено до упора, и холодный ветер свистит в лицо. Пальцы выбивают дробь по рулю, — может, это какой-то мотивчик, а может, ритм моего сердца. В машине двое типов, один то и дело перехватывает в зеркале мой взгляд и подмигивает. Это бесит. В следующий раз ощерюсь на него. А второй тип спит. Лысая голова запрокинута, рот разинут — будто лунка на поле для гольфа. По шее стекает слюна. Как мило.
— Вы всегда ездите ночью?
Это Моргун. Еще бы — вряд ли его приятель ожил.
— Ага.
— Не опасно? Все-таки девушка, одна… Проблемы бывают?
И снова подмигнул. В зеркало я больше не смотрела — очень надо поощрять его, — но догадалась по голосу.
— Ничего особенного, справляюсь. Моргун заткнулся — понял намек — и отвалился на спинку сиденья.
На какое-то время я осталась наедине с дорожными огнями, но вскоре Моргун опять подал голос:
— Личной жизни это, наверное, не на пользу. За кого он меня держит, за маникюршу? Уж не надеется ли, что я спрошу его о планах на отпуск? Его бы это порадовало.
— А вы замужем или как?
— Или как.
— А я был женат. — Моргун придвинулся поближе к разделяющему нас экрану. Понятно, собирается превратить мою машину в исповедальню. Что ж, бывает. Это одна из опасностей, которые подстерегают женщин-таксистов. — Нос у нее был великоват, лицо такое, лошадиное немного. Но ей это шло. Широкие кости.
Я вежливо промычала что-то нечленораздельное. Убоище на заднем сиденье громко храпело, и я забеспокоилась, не проглотит ли храпун собственный язык.
— Бросила меня три года назад. На Рождество. Мы собирались на Гавайи, но как-то я вернулся с работы, а ее нет… — Ну вот, теперь его не заткнешь. Плотину прорвало. — Она узнала о моей подружке.
Прочти десять раз «Аве» и двадцать — «Отче наш».
— И вы отправились на Гавайи с подружкой?
— Она меня тоже бросила. Узнала о жене.
— Поделом.
Тоже мне герой-любовник…
— Билеты я отдал соседям. Они замечательно провели время.
Мы свернули с Кингз-роуд налево и теперь ехали вдоль расцвеченных рекламой магазинчиков.
— Приятель, вам до конца?
— Да, пожалуйста. Дорога там довольно пустынная… Я скажу, где лучше притормозить.
Никогда не могла понять, почему люди, которым по карману Челси-Харбор, действительно там живут. Это местечко заселено от силы наполовину. Надо быть совершенно сдвинутым на воде, чтобы забраться в это безлюдье, — и то лишь при наличии собственной яхты и намерении в один прекрасный день сорваться во Флориду.
Моргун указал место в нескольких ярдах от пристани; там была припаркована целая вереница БМВ и «лотосов». Я остановилась; счетчик натикал 15 фунтов 45 центов. Моргун явно собирался обвинить меня в том, что я ехала кружным путем (чего я, разумеется, не делала), но передумал. Я слышала, как он пробормотал: «А, ладно». Потом наклонился к Убоищу и слегка потряс его:
— Генри! Генри, проснись!
Так зовут моего отца. Генри не отвечал. Моргун вытащил из бумажника двадцатку и попытался вложить ее в вялую руку товарища.
— Генри! — позвал он уже громче. — Шеф, здесь двадцать фунтов. Я выхожу.
— Еще чего! — Я заблокировала дверь в тот самый миг, когда Моргун пытался ее открыть. — Он в моей машине не останется. Забирайте его с собой.
— Да ладно тебе, красавица. — На его лице появилось умоляющее выражение. Моргуну явно не хотелось, чтобы Генри переворачивал вверх дном его прекрасное жилище на воде. — Он живет в Кристал-Пэлас. Послушайте, а если я заплачу тридцать фунтов? Пойдет? С ним не будет никаких хлопот.
Я и на это не купилась.
— Он отсюда вытряхивается. Я люблю, чтобы мои пассажиры были в сознании.
Моргун неуверенно засмеялся и замигал еще чаще.
— Да он в сознании. Просто задремал.
— Ну так разбудите его.
— Генри! — Моргун тряхнул его куда энергичней и буквально проревел ему в ухо: — Генри, старый ты алкаш!
Наконец голова Генри дернулась и рот схлопнулся, будто подъемный мост. Веки приподнялись, явив миру налитые кровью белки и расширенные зрачки. Его лицо стремительно наливалось мертвенной бледностью. Я поняла, что сейчас произойдет, но предпринять уже ничего не могла. Подбородок Генри выпростался из складок шеи, челюсть снова отвалилась, и под аккомпанемент то ли стона, то ли отрыжки поток омерзительной розовой блевотины выплеснулся на пол, на сиденье, ударился об экран (который я от души благословила) и окатил Моргуна.
— А-а, мать твою! — заорал тот. И это был финальный аккорд.
Генри с умиротворенным вздохом откинулся обратно и заснул.
Золотое правило номер один: всегда будь начеку, не вылезай из машины. Но вонь стояла такая, что мы пулей вылетели наружу. Моргун потрясенно уставился на меня, явно пораженный, что я оказалась выше его на полголовы. Он потер ладонями лицо и негромко выругался. Костюм его был весь в блевотине.
— Ну? — спросила я.
— Правда, извините… — Он полез в карман куртки за бумажником. — Я понятия не имел, что Генри так набрался. У него сейчас тяжелая полоса. Жена ушла к другому, недавно пригнала грузовик и обчистила всю квартиру. Забрала все ценное… Так сколько вы хотите?
Мой гнев уже утих. Ситуация была настолько душераздирающей, что на ругань у меня не было сил.
— Еще двадцатку — и хватит. И уберите этого урода из моей машины.
Моргун протянул мне деньги. Подбоченившись, я наблюдала, как он, сделав глубокий вдох, распахивает дверцу. Генри тут же наполовину вывалился наружу, едва не сбив спасителя с ног. Моргун был явно не в форме. Он подхватил приятеля под мышки и попытался приподнять. Генри даже не шелохнулся. Моргун дернул что есть сил, рывок увенчался успехом, но колени Моргуна подогнулись, он оступился и опрокинулся навзничь; мирно посапывающий Генри распростерся на нем.
— Скотина!
Надо убираться отсюда. Немедленно.
— Помогите, — простонал Моргун, барахтаясь под Генри. Тут он заметил выражение моего лица. — Пожалуйста! Пожалуйста!
По-хорошему следовало молча перешагнуть через них, сесть в машину и укатить прочь. Возле отеля «Конрад» есть шланг — специально для таких случаев. Слетаю туда, выволоку все из кабины и отдраю. На все про все уйдет около часа.
Но… этот запах.
Моргун поднялся на ноги и теперь пытался отряхнуть грязь с одежды. Генри так и валялся на дороге.
— Как вас зовут?
— Кэтрин.
— Что ж, Катрин, я должен втащить своего друга в дом, и одному мне не управиться.
Я старательно избегала его взгляда.
— Знаете, это не входит в мои обязанности. Усекли?
— Я заплачу еще двадцать фунтов, если вы мне поможете.
На хрен мне такое счастье… Но Моргун казался уж больно жалким.
— Сорок — и поладим.
— Хорошо, Катрин. Сорок так сорок. Хотя это, конечно, грабеж средь бела дня.
— Меня зовут Кэтрин.
Я нырнула в насквозь провонявшее такси, вытащила из-под сиденья кожаную сумку с деньгами и пристегнула ее к поясу.


Я перебросила через плечо правую руку Генри, а Моргун — левую. Для устойчивости я обхватила этого урода поперек спины — сказать «за талию» язык не поворачивается. Ну и пузырь, весит не меньше тонны. Мы волокли его по дорожке к выпендрежному многоквартирному дому. Итальянские кожаные ботинки Генри скребли по бетону, голова свесилась на грудь. Я молилась, чтобы он не блеванул снова. Испачканный пиджак мы с него сняли (моя идея), но вонь все равно стояла до небес. Моргун кряхтел, пыхтел и обливался потом. Да, парень точно не в форме.
Наконец мы добрались до двойных стеклянных дверей.
— Сейчас охранник подойдет, он поможет, — выдохнул Моргун.
Рано радовался. В отделанном белым мрамором вестибюле не было и следа охранника. Увидел, должно быть, как мы ковыляем по дорожке, и убрался подальше. Я его не осуждала. Мы поболтались там еще пару минут, — точнее, это Генри болтался между нами, а мы так и держали его на весу. Беглый охранник не появлялся, и я решила, что пора нам пошевеливаться самим. Моргун совсем взмок, и я опасалась, что он вот-вот уронит Генри.
Балансируя на левой ноге, правой я с силой пнула дверь. Пришлось подпереть ее плечом, чтобы не захлопнулась. Моргун от моих маневров едва не упал.
— Ну и мускулы у вас, Катерина. — В его голосе прозвучало искреннее уважение.
— Ага, слежу за собой. И вам бы не мешало. Тот еще хлюпик. А о Генри и говорить нечего…
— Куда теперь? — спросила я, когда мы миновали стойку консьержа.
Ботинки Генри оставляли мокрый след на мраморном полу. Будто мы тащили гигантскую серую улитку. И запах стоял соответствующий.
— Седьмой этаж.
— Вы что, шутите?
— Не волнуйтесь, здесь лифт. — Моргун кивнул на металлическую дверь, наполовину скрытую колонной, наполовину — могучим искусственным растением.
То, как мы запихивали Генри в кабинку, напоминало сцену из «Лорел и Харди»
l:href="#n_1" type="note">[1]
— где они волокут по ступенькам пианино. Наша возня перемежалась проклятиями, ноги Генри умудрились остаться снаружи, и их прищемило дверью. Я велела Моргуну втащить ноги в лифт, а сама вцепилась в мерзкую тушу, потом подсказала, чтобы нажал кнопку седьмого этажа. Интересно, он способен хоть до чего-нибудь допереть собственным умом?
Когда лифт двинулся вверх, Моргун опять принялся восхищаться моей физической подготовкой:
— Вы самая спортивная женщина, какую я видел!
— Немногих же вы видели.
Фатально и закономерно: лифт завис между четвертым и пятым этажами. Я молилась уже по-настоящему: мысль, что можно застрять в этой вони с двумя кретинами, была невыносима. Моргун, бормоча что-то вполголоса, дважды ткнул в кнопку «7». И тут словно ниоткуда прозвучал голос:
— Дженис… пожалуйста… Забери меня домой, Дженис… Забери, любимая…
Наша улитка вышла из спячки! Сработало не хуже «Абракадабры» или «Сезам, откройся!»: лифт снова пополз вверх, и мы очутились на седьмом этаже.
— Дженис — это его жена, — пояснил Моргун и добавил: — Сука.
Дверь отворилась, и дюйм за дюймом, шаг за шагом мы выпихнулись в коридор. На полу синий ковер, потолок и стены выкрашены в тот же цвет. Откуда-то доносилась тихая музыка. На белых дверях красовались медные таблички с номерами. Меня всегда пробирает дрожь от этой странноватой, зажиточной безликости. Начинает казаться, будто все помещения здесь одинаковые и я никогда не смогу выбраться из здания — буду метаться в лифте вверх-вниз, снова и снова оказываясь в одном и том же коридоре. Лабиринт ничем не отличающихся этажей и переплетающихся переходов — и я бегу, бегу и кричу…
Наверное, это одна из форм клаустрофобии. Она у меня всю жизнь, я называю ее лабиринтофобией. Никогда бы не смогла работать в конторе. Продержаться в средней школе с ее классами-близнецами и кривыми темными лестницами — и то было непросто. Я сторонюсь крупных универсамов и станций метро. Больницы не переношу на дух, а тюрьмы… Будем надеяться, что я там не побываю.
Возле одной из белых дверей мы остановились. Мне пришлось держать Генри, пока Моргун шарил по карманам в поисках ключей. Через минуту я вся взмокла, лабиринтофобия приближалась к стадии паники.
— Быстрее, — проговорила я с перекошенным лицом.
Моргун наконец отыскал ключи и отпер дверь.
Пока он нащупывал выключатель, я в одиночку втащила Генри в комнату и сгрузила его на кровать королевских размеров.
— Не сюда, — начал было Моргун, но перехватил мой взгляд и смиренно пожал плечами: — А впрочем, ничего со мной не случится, если переночую в другой комнате.
Он расшнуровал ботинки Генри и сбросил их на пол, а потом прокричал приятелю в ухо:
— Заблюешь плед — урою на хрен!
Я прошла в гостиную. Не слабо: большое панорамное окно выходит на гавань, за стеклянной дверью — балкон с дачной мебелью и парой лавровых деревьев. Красивый кремовый ковер, диван-«честерфилд» и кресло, обитое красновато-коричневым бархатом. Шкафы из стекла и стали. Да, наш Моргунишка явно не из бедных.
До меня донесся звук расстегиваемой молнии, затем что-то мягко упало на пол. Черт, это раздевался Моргун.
— Что-нибудь выпьете? — крикнул он из спальни. — Чего ни пожелаете — у меня все найдется.
Сомневаюсь, дружок.
— Не могу. Я за рулем.
— Всего одну! — настаивал он. — Вы заслужили.
Я молча направилась к входной двери, но за спиной раздались шаги. Шаги босых ног.
— Катерина?
— Кэтрин.
— Но вы слишком экзотичны для такого заурядного имени. Черные волосы, большие глаза… Вы испанка или итальянка, верно?
Раздраженная, до предела измотанная, я развернулась, приготовившись узреть Моргуна не в самом презентабельном виде и надеясь, что до драки дело не дойдет. Но он оказался в мешковатой футболке и поношенных джинсах.
— Слушай, Моргун, уже четверть шестого, а у меня полная тачка блевотины. Мне лучше отчаливать.
— Крэйг. — Он протянул руку: — Крэйг Саммер.
Потом порылся в бумажнике и вручил мне обещанные сорок фунтов.
— Вы точно не хотите выпить? Надо же чем-то заняться, пока я буду мыть вашу машину. — Моргун сел и стал натягивать старые кроссовки.
— Вы… что будете делать?
Моргун поднялся и открыл бар.
— Держу пари, вы предпочитаете скотч. А у меня есть бутылка очень хорошего «Лафроэйг».
— Вы собираетесь вымыть мою машину?
— Разумеется. Если бы Генри на что-то годился, я бы заставил его, но сейчас придется в одиночку.
— В этом нет ни…
— Я настаиваю. Со льдом?
— Нет, спасибо, лучше чистое.
Я села на диван, и Моргун протянул мне стакан виски. Очень хороший солод — я поняла по запаху еще до того, как поднесла стакан к губам. Пока Моргун громыхал чем-то на кухне, я старательно пересматривала свое мнение о нем. Его поступок был если не рыцарским, то по крайней мере джентльменским. А я люблю джентльменов — большая нынче редкость.
Моргун появился с парой ведер, шваброй и ворохом старого тряпья. Попросил ключи от машины, и, поколебавшись, я отдала. В конце концов, он же оставляет меня без присмотра в своей квартире.
— Горячую воду можно взять в туалете внизу, пояснил он. — Управлюсь в два счета. — И потопал прочь со своими ведрами.


Прошло пятнадцать минут; я так и сидела одна в квартире Моргуна. Одна — если, конечно, не считать Генри. Но от него было мало веселья — только храп, странные стенания и время от времени «Почему, Дженис, почему?».
Я слонялась по комнате, разглядывая застекленные книжные полки: сплошные детективы. Моргун оказался любителем Чандлера, Эллроя, Патрисии Корнуэлл, Йена Рэнкина и даже Агаты Кристи. Потом заметила безделушку, которую называют «любометром», — две колбы, соединенные изогнутой стеклянной трубкой. Берешься за нижнюю колбу, и красная жидкость внутри поднимается все выше, а иногда даже начинает отчаянно бурлить. Если совсем разбулькается — значит, человек страстно влюблен. Когда я была маленькой, у нас тоже стояла такая штуковина. Я ее расколотила и получила нагоняй от отца.
Еще я нашла открытку с пожеланием удачи. Внутри было написано от руки: «Не то чтобы ты в этом нуждался. Покажи им, ублюдкам, чего ты стоишь. С любовью, Марианна». Подружка Моргуна? А может, жена, которая его бросила. В квартире не наблюдалось никаких признаков женского присутствия. Здесь вообще было мало личных вещей или безделушек, только старенький радиоприемник «Филипс» стоял за стеклом в одном из шкафов. Украшение из него получилось довольно странное: это был не один из тех ярких приемников в стиле пятидесятых, которые сейчас в моде, а обшарпанный и поцарапанный черный ящик с обломанными ручками.
Мне наскучило пастись по комнате, и я плюхнулась на кушетку. Мысли упрямо возвращались к Ричарду, и чувство неловкости и вины навалилось с новой силой. Я совсем не хотела закатывать ему сцену — просто настроение вчера было дурное, да и не выспалась. Дотти мне нравится — чудесный ребенок, но в последние дни нам с Ричардом никак не удавалось побыть наедине, и мои слова прозвучали так, будто я ненавижу детей. «Мы с Дотти у тебя в одном флаконе — порознь ты нас видеть не можешь». Раз такое услышишь — больше не захочется.
Я посмотрела на часы: почти полшестого. Дотти уже проснулась и подняла Ричарда. Можно позвонить…
Я залезла во внутренний карман куртки — зеленый мобильник был на месте. Нажала на кнопку, чтобы набрать номер Ричарда.
— Алло. — Голос у Ричарда был сонный.
— Привет. Не разбудила?
— Нет. Я уже полчаса на ногах. Черт, он меня ненавидит.
— Ричард, мне очень жаль, что вчера так вышло.
— Да, Китти, я знаю. — Он все еще кипел. — Мне нравится проводить время с Дотти, она чудесная девочка, поверь.
— Послушай, все в порядке. Наверное, это я сделал из мухи слона. — Еще хуже. Он был зол, но старался это скрыть, чтобы мы спокойно смогли во всем разобраться. У него бывают такие приступы онанизма.
— Ричард, я скоро заканчиваю. Ты как, если я подъеду?
— Китти, сколько раз тебе объяснять — не появляйся с самого утра. Дотти разволнуется и откажется идти в садик.
Ричард специально искал отговорки. Больше всего на свете я хотела приехать сейчас в Крауч-Энд, свернуться калачиком рядом с ним в постели или потягивать кофе на кухне, где повсюду развешаны рисунки Дотти. Но упрашивать его не стану.
— А если я подъеду после того, как ты отведешь ее в сад?
Ричард вздохнул. Я представила себе, как он прикрывает глаза и устало трет лоб рукой — заботливый отец-одиночка, борющийся с тупым непониманием окружающего мира.
— Мне нужно работать. Я не могу бросить все и ни с того ни с сего взять выходной. Кто-кто, а ты должна это понимать.
— Ричард, пожалуйста. Я правда очень хочу тебя видеть. — Черт, само вырвалось.
— Нет, Китти. Если ты и дальше намерена со мной встречаться, тебе надо как следует подумать над тем, что я сказал на прошлой неделе.
А, так вот за что меня наказывают. Вчерашний день здесь совсем ни при чем. Все из-за его проповеди недельной давности! Удивительно — мне сразу расхотелось к нему ехать.
— Извини, Ричард. Я знаю, что ты не любишь брать отгулы. Отправлюсь-ка домой и вздремну. Пересечемся в пятницу?
— Само собой.
— Пока. — Я отсоединилась.


Моргуна не было уже целую вечность. Моя машина, наверное, блестит и переливается. Ричард меня завел, и теперь я не находила себе места. Куда поехать? Домой? Там пусто и гнусно. И кому можно нанести визит в такой час? Эми? Нет, не лучшая мысль. Эми с утра пораньше — спасибо, я пас. Это слишком круто.
Я опять полезла в карман. Кроме зеленого мобильника там был только красный. Джонни. Не уверена, что и это хорошая идея… Но я ему позвонила.
Ждала я долго и уже готова была сдаться, когда послышался щелчок и в ухо загудел сигнал отбоя. Ублюдок, снял трубку и бросил. Я перезвонила. Теперь было занято. Вряд ли стоило этому удивляться. Я живо представила себе картину: Джонни валяется на своей замызганной кушетке или даже на полу, полностью одетый, в отрубе, и от него разит перегаром. Вокруг обрывки оберточной бумаги, пустые банки из-под пива и переполненные пепельницы. Гудит никому не нужный телевизор. Оставят его в покое? Телефон для него сейчас вроде назойливого насекомого, которое нужно прихлопнуть. Ну и пошел он. Пусть себе валяется и гниет сколько влезет.


То ли доброе виски так подействовало, то ли еще что, только я так и задремала с красным мобильником в руке. Во сне угоняли мою машину, и меня буквально подбросило на месте. Просыпаться в незнакомой квартире всегда неприятно, и несколько мгновений ушло на то, чтобы вспомнить, где я нахожусь. Над Челси-Харбор занималось утро, галдели чайки, богатеи вылезали на балконы, а на кухнях у них булькали кофейники. Который час? Сколько времени прошло и что за чертовщина здесь творится?
Сон. Навязчивая идея втемяшилась мне в голову, и теперь от нее не избавиться. А вдруг… А вдруг Моргун угнал мою машину? Может, он уже за много миль отсюда… Что, если это не его квартира? Вдруг он жулик, который высматривает в барах богатых лопухов — в данном случае Генри, — угощает их выпивкой, выспрашивает адрес, узнает, нет ли еще кого-нибудь в квартире… А когда лопух напивается вдрызг, просит ничего не подозревающего таксиста отвезти их домой — и угоняет его машину. А может, Генри его напарник! И рвота была поддельная, а от меня только и ждут, что я побегу вниз за своей машиной. Ее там не окажется, а когда я поднимусь обратно, то вместо Генри здесь будет старая дама, которая заявит, что знать ничего не знает, и поднимет крик, чтобы я убиралась из ее квартиры.
Я пыталась отогнать эти мысли, но безуспешно. Потом все же встала и направилась в спальню. Моргун чересчур долго драил мою машину.
— Генри! — Я встряхнула тушу без особых церемоний. — Генри!
Он застонал и вяло попытался отпихнуть меня.
— Генри, просыпайтесь! Просыпайся, жирный козел! — Я слегка хлопнула его по физиономии.
— Дженис… — Он даже глаза не открыл, но из-под правого века выкатилась слеза.
Бесполезно. Нельзя больше терять время. В панике я кинулась к дверям, промчалась через весь коридор; мягкий синий ковер заглушал шаги, только монеты звякали в сумке на поясе. Я нажала кнопку лифта.
Ну же… Ну…
Медленно ползли минуты. Лифт застрял на третьем этаже. От музыки вяли уши — «Представь себе» Джона Леннона исполняли на чем-то типа электронной свирели. Я как безумная ткнула кнопку несколько раз — безрезультатно. Больше торчать в этом коридоре я не могла и, отыскав запасной выход, помчалась вниз по лестнице. С седьмого этажа. Когда я очутилась внизу, голова у меня кружилась, от страха потерять машину к горлу подкатывал комок, а из-за лабиринтофобии подкашивались ноги. Я ворвалась в вестибюль и бросилась к стеклянным дверям, едва не сметя по пути опешившего тощего охранника.
Холодный утренний воздух хлынул мне в лицо, когда я, щурясь и тяжело дыша, вылетела наружу. Несколько секунд ушло на то, чтобы опомниться. Прямо ко мне по дорожке шел Моргун. Усталый и взъерошенный, с ведрами и шваброй.
— Катерина! — произнес он. — А я как раз собирался за вами. Почему вы такая красная?
За спиной у него, в луже грязной воды, чистая и довольная, стояла моя славная старая тачка.
Ну и задница же я.


Тусклое сентябрьское солнце стояло уже высоко, когда я вернулась домой, на Фонтеной-роуд, что в Бэлхеме. После событий этой долгой ночи я чувствовала себя совсем разбитой. Не люблю, когда меня видят такой. Я собрала в машине все свое барахло, мобильники, выручку — больше двухсот фунтов, очень даже неплохо для вторника, — выбралась наружу и долго сражалась с ключами у двери. Вымоталась я настолько, что под лучами солнца могла усохнуть, как вампир. Нужно срочно спрятаться.
В квартире я споткнулась о коробки у входа, поскользнулась на газетах, служивших оберткой, и развалила несколько стопок книг. Агенты по недвижимости пришли бы в ужас, если бы увидели, во что превратился «прелестный викторианский дом с оригинальными деталями». Я переехала почти месяц назад, но до сих пор ничего не распаковала.
Раньше я снимала квартиру в Пэкхеме, но чудесные соседи снизу уехали, а вместо них вселилась компания нигерийцев, которые днем, как раз когда я сплю, наяривали реггей и периодически устраивали пожары. Тут я и решила, что пора обзаводиться собственным домом. Конечно, это было отступление от Плана, но что поделаешь. План был такой: наездить на такси столько часов, сколько смогу, жить не роскошествуя и собрать достаточно средств, чтобы однажды послать все подальше и слинять за границу, — скажем, открыть бар где-нибудь на жарком берегу. Главное — убраться далеко-далеко из этой вонючей страны.
Бэлхем пользовался спросом, и риэлтеров приходилось буквально соскребать с подошв. Заклад был солидный, но План пришлось отложить не только из-за этого. Кое-кто требовал все больше времени и денег, и мои расходы росли, и за рулем я просиживала совсем не так много, как надо.
Я задернула шторы, спрятав от дневного света разгром, царивший в гостиной. Хлама у меня хватает, но такой полезной штукой, как мебель, я не обзавелась. Есть только кровать, гардероб и старое колченогое кресло. Этого достаточно. Убедившись, что шторы задернуты плотно, я отправилась в темную спальню. Там я разделась, побросав одежду на пол, и нырнула под пуховое одеяло.
Но расслабиться сразу не удалось. Напряжение не отпускало. Тот самый случай, когда не под силу даже закрыть глаза. Веки поднимались сами собой, а мысли почему-то возвращались к жилищу Моргуна. Так я и бродила по комнате, разглядывая старый приемник, снова и снова вспоминала, как блевал Генри, и терялась в лабиринте синих коридоров. А в ушах звучала песня Стинга «Каждый твой вздох».
Затем я услышала собственный вопль: «Нет!» Я металась в постели, запутавшись в одеяле и обливаясь потом. И пока сон сменялся явью, я видела цвет. Тот самый цвет, которого нет, когда я бодрствую, и который так пугает меня во сне. Но вот я проснулась, открыла глаза, и цвет исчез. Но я знала, что он где-то рядом. Все повторилось.
Кровать была мокрой от пота. Отвратительно. Я вгляделась в циферблат часов и обнаружила, что только без десяти одиннадцать. Спать не хотелось, а сон, который удалось урвать, только напугал меня.
Я поплелась на кухню выпить воды (из кружки; стаканы так и не были распакованы).
Привалившись к раковине, опустошая кружку за кружкой, я старалась внушить себе, что можно спокойно лечь спать — цвет никогда не появлялся чаще чем один раз в день. Но ничего не получалось. Я боялась возвращаться в мокрую от пота постель, боялась закрыть глаза. Как было бы хорошо оказаться сейчас у Стефа. Он сделал бы мне свой знаменитый массаж, выбил, выжал все страхи. Но Стеф в Испании и будет заниматься там бог знает чем до завтрашнего дня, пока я сижу здесь как пришитая.
Я поставила кружку в раковину и забралась в кресло. Надо кому-нибудь позвонить. Вопрос только — кому. Стеф в Испании, Ричард на меня злится, Джонни в коме, Эми как пить дать разовьет бешеную деятельность… Оставался только Джоэл. Милый Джоэл. Мое последнее приобретение.
Голубой мобильник как раз лежал возле кресла. Я набрала номер.
— Джоэл? Привет, это Кот. Можно, я к тебе приеду? Мне так одиноко.


2


Я лежала в постели Джоэла; сам он пристроился рядом, уткнувшись лицом мне в затылок, я чувствовала его теплое дыхание. Колени прижаты к моим ногам, рука на талии, а поникший член примостился впритык к моей заднице. Джоэл такой невинный, сущее дитя. Нет, «дитя» беру назад — это до неприличия близко к истине. Джоэлу всего семнадцать, между нами тринадцать лет разницы. Веду себя, как развратная старая сука.
Но я не чувствовала себя старой сукой, лежа в постели с красивым мальчиком, вдыхая аромат его кожи, успокоенная ритмом его дыхания, умиротворенная — если говорить честно — прикосновением этого мягкого бестолкового члена. Здесь, в уютной квартирке, оплачиваемой отцом Джоэла и обставленной его матерью, я и сама казалась себе чуть более красивой. По-кошачьи мускулистой и гладкой. Джоэл так и называл меня — Кот.


Мы встретились в тренажерном зале в Ист-Далвиче. Я часто измывалась над собой, пока жила в Пэкхеме. Это было тесное помещение без кондиционера, и каждый раз по меньшей мере на двух тренажерах висела табличка «Не работает. Приносим извинения за причиненные неудобства». Но это было дешево, и там никогда не набивалась толпа народу.
Начинала я с двадцатиминутной ходьбы на беговой дорожке, скорость семь миль в час, постепенно переходила на девять миль при нулевом наклоне. Там стояли рядом две дорожки, и время от времени какой-нибудь гусак пытался меня обставить. Девчонкам такое и в голову не приходило. Соперник косился на мой дисплей, выяснял, какая скорость, и, приноровившись к моему темпу, старался вырваться вперед. Ни одному не хватало пороха. Через десять минут они уже вымокали до нитки и сбивались с ритма, а через четверть часа — я только-только разгонялась по-настоящему — останавливались и, кинув на меня испепеляющий взгляд, убирались в раздевалку. Не велика заслуга — уделывать эдаких бздунов, но они сами напрашивались. Еще бы — дело чести. Разве могли они допустить, чтобы женщина оказалась быстрее и выносливей.
Гораздо чаще приходилось соревноваться на силовых тренажерах. И сейчас приходится — хотя с переездом в Бэлхем я перебралась и в другой зал. Не могу устоять перед соблазном залезть на тренажер, где только что четверть часа пыхтел и корячился какой-нибудь мачо, добавить еще несколько килограммов и поднять все это хозяйство без малейших усилий. То же самое — со штангой. Только какой-нибудь хлыщ в облегающих портках и кожаных перчатках потянется к паре по-настоящему увесистых железок — я сразу хватаю те, что на порядок тяжелее. Какие у этих парней делаются глаза — надо видеть. А посмотрели бы вы, как они стискивают зубы и сжимают кулаки! Как же они бесятся, что женщина их обошла! Именно из-за тяги к соревнованиям у меня и развились такие мускулы.
Утром после работы я отсыпаюсь, а потом иду на тренировку. Раньше так бывало каждый день — это теперь я с трудом выкраиваю время раза три-четыре в неделю. Велотренажер, беговая дорожка, растяжка, приседания, штанга, силовые тренажеры — провожу там часа два. И не знаю никого, кто был бы в лучшей спортивной форме.
В зале обычно не разговаривают — не принято. Самые общительные могут кивнуть или буркнуть что-нибудь, но, как правило, там стараешься даже не встречаться ни с кем глазами. Все понимают: нужно собраться. Вечерами все по-другому: в зал набиваются писклявые секретутки и перекормленные семейные парочки в одинаковых костюмах, но днем здесь безработные, студенты и настоящие фанаты. И тон задают мастера.
Я узнавала тех, кто приходил изо дня в день, а они узнавали меня — и мы не разговаривали друг с другом. Вот тощий симпатичный парень — выкладывается изо всех сил, но с таким обменом веществ веса ему явно не набрать. Гладенький типчик в штанах из лайкры — за поясом торчит мобильник, и он больше рисуется, чем занимается делом. Коренастый японец с отрешенным взором и манерой громко ворчать; рыжая толстуха с необъятной задницей и складками на животе (воображаете ТАКОЕ в коротенькой маечке?); татуированный качок, у которого нешуточные проблемы с потоотделением; до тошноты хорошенькая девчонка-датчанка с несходящим загаром. И Шелли.
Тем мартовским днем я отрабатывала свои обычные пятнадцать минут на велотренажере (если дольше, я просто загнусь от скуки). В зале были только японец, рыжая толстуха, тощий симпатяга — и кое-кто незнакомый. Двойные двери распахнулись, и в зал широким шагом вошло нечто — гибкое, мускулистое чернокожее создание, скорее тренированное, чем мощное.
Оранжевая майка и кроссовки «Найк», черные блестящие шорты. Выбритая голова, прекрасная голова африканца. Полные губы, словно в гневе раздутые ноздри, выступающие надбровные дуги. Пирсинг: три железки в левом ухе, по одной в нижней губе и в правой брови, заклепка в носу. И глаза… О эти темно-карие сверкающие глаза. Цвета самого блестящего каштана, какой только доводилось отполировать и бережно припрятать в детстве.
Я продолжала крутить педали, но не могла оторвать взгляда от существа, которое уверенно пересекло зал и начало привычно разминаться на матах. Пройдешь мимо такого на улице — и непременно оглянешься, чтобы проверить, не обманывают ли тебя глаза. Потому что это создание было совершенно неопределенного пола. Лицо женственное, но в то же время мальчишеское, ягодицы дерзко вздернутые — такие бывают и у мужчин. А грудь-это хорошая подкачка или плоские титьки? Широкие плечи и тонкая шея, полные икры и не слишком стройные лодыжки. Шорты довольно свободные — особенно много не высмотришь. Я пыталась разглядеть адамово яблоко или щетину и в какой-то миг даже подумала, что вижу и то и другое, — но, возможно, это была всего лишь игра света. Я была заворожена.
Создание главным образом отжимало тяжести. Он — или она? — оно могло полчаса ворочать нешуточный вес на тренажере. При этом смотрело куда-то в пространство, но то был не отрешенный взор, а яростная сосредоточенность. Будто вся сила этого взгляда концентрировалась в себе. Сама напряженность. Дотронешься до такого — раздастся шипение, и ты отлетишь, дуя на обожженный палец.
Помню, в ту ночь на работе мои мысли все время возвращались к существу из спортзала. Мужчина, женщина — кто разберет? А вдруг гермафродит? Все может быть. Интересно, увижу ли я снова…
Через пару дней он — или она? — пришел опять. Кроме меня в зале был только провонявший потом качок, и вот наконец появилось нечто, радующее глаз.
Не помню, когда именно я придумала прозвище «Шелли», но оно пришлось в самый раз. Я даже не могла толком сосредоточиться на упражнениях — все гадала, парень это или женщина, но так ни до чего и не додумалась. Имя «Шелли» казалось самым подходящим — прелестное, сказочное, с намеком на уязвимость, потому что именно уязвимость ощутила я за этой прекрасной оболочкой. Я напридумывала для Шелли множество историй. Я мечтала познакомиться с этим существом — и понимала, что после всех фантазий реальность принесет только разочарование.
И вот свершается чудо. Шелли заговаривает со мной. Мы были в смежной со спортзалом комнате — ее иногда держали запертой, — зал был переполнен, и мы сбежали сюда в поисках покоя. Две стены там зеркальные, и Шелли, работая с гантелями, сосредоточенно созерцал (созерцала?) свое отражение. Пантера, выслеживающая добычу. Я делала растяжку на полу: лежишь на спине, раскинув руки, левую ногу вперед, правую подтянуть к груди, согнув в колене, изогнувшись в поясе, перенести правую ногу через левую, рукой прижимая колено к полу и поворачивая голову в противоположном направлении. Упражнение из йоги. Напрягаются все мышцы шеи, плеч, вниз вдоль спины и до бедра. Выкручиваешь свое тело, как мокрую тряпку, чтобы выжать всю влагу до последней капли. — Что это за движение?
Я завершила поворот и открыла глаза. Шелли. Стоит надо мной, уперев руки в бока, и смотрит с удивлением и любопытством.
— Растяжка из йоги. От нее действительно есть толк.
— Покажешь?
С наигранной небрежностью я оторвала задницу от мата. Шелли лег и раскинул руки, как только что это делала я. То, что последовало за этим, стало одним из наиболее чувственных переживаний в моей жизни. Кончиками пальцев я прикоснулась к рукам у локтевого сгиба, там, где кожа особенно мягка, — и ощутила, как напряглись мышцы. Осторожно, едва ли не трясущимися руками я выпрямила в колене левую ногу Шелли. Раздался легкий стон — надеюсь, от удовольствия, а не от боли. Карие глаза-каштаны выжидательно смотрели на меня. Шелли поднял правую ногу, и я накрыла ладонью гладкое, теплое колено.
Шелли изогнулся, и я крепко прижала его правое колено к мату. Одновременно другой рукой я придавливала к полу его правое плечо, чтобы растяжка получилась полной. Шелли был удивительно гибок.
— Поворачивайся на вдохе, — сказала я. Мышцы спины и плеч Шелли напряглись, на губах появилась улыбка, веки смежились.
— Вот это да…
Точно. Шелли на сто процентов был парнем. Я отчетливо видела адамово яблоко, а нижнюю челюсть покрывал мягкий пушок (вряд ли можно назвать это щетиной). Туда, куда особенно хотелось взглянуть, я не смотрела. Все равно при таком изгибе ничего не разберешь.
Он выдержал растяжку минуты две, потом мы повторили упражнение, но уже в другую сторону. И тут все кончилось. Шелли вскочил на ноги и снова взялся за свои гантели — будто и не прерывался. Только что мои ладони касались его тела — и вот они лежат на поверхности мата.
— Спасибо. — Это все, что он сказал, поднявшись на ноги, и еще слегка кивнул. И снова ушел в свой собственный мир.


После тренировки я пошла в дамскую комнату переодеваться. В женской раздевалке уже полгода меняли полы, и на двери болталась знакомая табличка «Не работает. Приносим извинения». Я как раз стягивала шорты, балансируя на холодном кафеле на одной ноге и цепляясь за треснувший умывальник, когда дверь распахнулась и прямиком в кабинку прошествовал Шелли. Закрыть дверь он не потрудился — расстегнул штаны и пустил струю, повернувшись ко мне задом. Сама непосредственность. — Эй!
Не прерываясь, он обернулся через плечо. На мне была только футболка да черное трико до колен — вид не самый солидный. Шелли, кажется, еле сдерживал смех.
— И что за хрень случилась с мужским туалетом? — Я старалась говорить грозно.
Шелли застегнул штаны, развернулся и пожал плечами:
— Туда пилить через весь коридор. Писающая девчонка выглядит беззащитной.
Но когда мужчина запросто справляет нужду перед женщиной — по-моему, это уже акт агрессии.
— Ты бы мог быть повежливей, — сказала я.
Шелли вспыхнул и вышел из кабинки.
— Извини, — негромко произнес он.
Он стоял совсем близко. Я ощущала на своем лице его дыхание.
Тогда все и произошло. Шелли наклонился и поцеловал меня. Губы у него были мягкие, теплые — только обжигало холодом металлическое кольцо, — но когда он притянул меня поближе, они затвердели. Я обхватила Шелли за талию, прижала к себе — но не обнаружила никаких признаков эрекции. Во рту у него сохранился аромат ментоловой жвачки. Зубы были ровными, гладкими. И он проводил своим языком по моему так, словно гладил кошку.
Из зала мы ушли вместе. Шелли подождал, пока я натяну брюки и туфли и запихаю шмотки в рюкзачок. За это время он не произнес ни слова. Поцелуй — это все, что между нами было.
Загадочное молчание нарушилось на Лорд-шип-лейн. Шелли болтал без умолку, пока мы шли вдоль закусочных, пабов и видеомагазинов.
— Я хочу быть танцором, — сообщил он. — С четырех лет занимаюсь.
— Тогда не увлекайся железом. Перекачаешься, и подколенные сухожилия потеряют гибкость.
— Я знаю, что делаю. Завтра отбор для мюзикла «Лихорадка субботнего вечера». Не главная роль, конечно, но там нужны еще два парня. Одному гланды удаляют, а у другого СПИД.
— Твой звездный билет.
— Вроде того.
Он был очень молод. Совсем еще мальчишка. Я только сейчас осознала это.
— Меня зовут Джоэл, — сказал он.
— Можно звать тебя Шелли?
— Чего?
— А меня — Кэтрин. Кэтрин Чит.
Мы подошли к его дому. Джоэл жил на Норт-Кросс-роуд, в западной части Далиджа, прямо над овощной лавкой, по соседству с дантистом. Я взобралась вверх по узенькой лестнице, пока он проверял почтовый ящик.
Квартира была вся в ленточках, бантиках, херувимчиках и опрятных занавесочках. Опустившись на цветастую кушетку, я с изумлением оглядывалась по сторонам.
— Это все мама, — объяснил Джоэл. — У нее классно получается.
— Так это квартира твоих родителей?
— Это только временно. Когда начну зарабатывать как следует, у меня будет собственная. На Примроуз-Хилл, может, или у парка Белсайз. У отца здесь повсюду дома и квартиры. — Джоэл слегка сморщил нос. — Он из Нигерии, — добавил он так, словно это все объясняло. А потом взял меня за руку и повел в спальню.
По части секса Джоэл оказался слабоват — так, чистая механика. Член у него был маленький, и, чтобы его поднять, пришлось изрядно потрудиться. Когда мы наконец добрались до дела, заняло оно минуты три. Но было в Джо-эле что-то опьяняющее. Его вкус, гармония соли и сахара в поте. Красота его тела, тела андрогина. Эти губы. Я скорее освежилась, чем насытилась, но это было приятное чувство. Хотелось защитить его, когда мы устроились под пуховым одеялом с лютиками. Я обнимала Джоэла, а он спал, положив голову мне на плечо, и тоненькая ниточка слюны сбегала из полуоткрытого рта. Ему было семнадцать. А сейчас он казался еще моложе.
Мы пролежали так часа два, и я понемногу начала осознавать происходящее. Голова шла кругом. Во что я вляпалась? Мало проблем с остальными? Прошлой ночью, как раз когда я была за рулем, позвонил Джонни и пригрозил, что покончит с собой; Стефа втянули в очередную передрягу два его приятеля-жулика; Ричарду взбрело на ум познакомить меня с родителями; Эми, как я подозревала, встречалась с кем-то еще, и денег я на этой неделе заработала — кот наплакал. И на фиг мне, спрашивается, второсортный секс с подростком, которого я подобрала где-то в спортзале?
Но стоило только Джоэлу открыть глаза и устремить на меня взгляд, полный беспредельного обожания, как все терзания будто ветром сдуло. Ну кто мог устоять перед этим сладким малышом, перед этим хорошеньким мальчуганом? Моей жизни суждено было превратиться из четырехгранника в пятигранник. Ничего не поделаешь.


— Кот? — Джоэл проснулся окончательно, а я не спала вообще. Ни минуты. — Кот, ты спишь?
— Нет. — Какое там спать, даже закрыть глаза было страшно: вдруг снова появится цвет…
— Все в порядке?
— Еще бы.
— Чаю? — предложил Джоэл.
— Было бы замечательно.
Он выбрался из-под моего бока и пошел ставить чайник. Джоэл готовит самый худший чай на свете, но он так любит меня опекать, что я ему охотно подыгрываю. Эта игра в поддавки меня и привораживает. Я на ней почти помешалась.
До меня долетело звяканье чашек; зашумел чайник. Потом Джоэл вернулся и натянул спортивные трусы и майку. Стало быть, койке каюк. Хотя сексом мы так и не позанимались. Секс вообще был не главным в наших с Джоэлом отношениях. Особого пыла не наблюдалось с самого начала, а за минувшие полгода мы оба порядком поостыли. Впрочем, это слово здесь не подходит. Поостыть — значит охладеть, а мы относились друг к другу с прежней теплотой. Шерочка с машерочкой. Просто трахались редко.
Джоэл возился на кухне. Я слышала, как позвякивает ложечка.
— Я решил учиться на парикмахера-стилиста, — объявил он.
— А как же танцы?
Раздался тяжелый вздох. Джоэл появился снова; он искал подставки, чтобы чашки не оставили следов на мамочкином беленьком столике.
— Я уже давно об этом думал. И теперь решился.
— Но ты же любишь танцевать.
Он поставил чашки и уселся на краешек кровати.
— Да, люблю, но я ни разу не прошел отбора. И не делай такое лицо — я же не брошу танцы насовсем, верно?
Конечно, Джоэл был по-своему прав, но я все равно расстроилась. Он же отказывался от своей мечты.
— В Брикстоне есть один салон… — начал Джоэл, и тут на меня снизошло озарение. Вот они с матерью тащат сумки по рынку на Электрик-авеню; она обнюхивает дыни и вдруг тычет пальцем в объявление: захудалой афро-карибской парикмахерской требуется парнишка, чтобы выметать отрезанные волосы по субботам.
— Это идея твоей матери, да?
— Знаешь, у меня и своя голова на плечах есть! — Джоэл так резко поставил чашку, что чай плеснул через край.
Хорошо, что я переехала и нашла другой спортзал. С этим мальчишкой надо держать дистанцию. А то сама стану для него мамочкой.
— Значит, твоя мать здесь ни при чем?
— Нет!
— Извини, Джоэл. Я… Ну, сам понимаешь, что я подумала.
— Ладно, проехали.
Он еще немного дулся. А потом рассказал про новый салон, который называется «Шаман» (как по-брикстонски). Заправляет там некий Джино, победитель международных конкурсов; он получил грант от правительства и открыл собственное дело: у него возникла какая-то безумная идея насчет Брикстонского фестиваля парикмахеров и «уникальной программы обучения местных безработных». Джоэл, видимо, станет одним из пяти новых учеников, а потом поступит в колледж и получит сертификат. Он совсем на этом зациклился: Джино то, Джино се… Прошлым вечером Джино затащил Джоэла в паб и в красках расписал, какого он из него сделает знаменитого стилиста (занятная, наверное, была сцена — Джоэл не пьет и на дух не переносит пабы).
Что же, раз его матушка здесь ни при чем, идея, может быть, действительно стоящая. Сгодится все — лишь бы Джоэл выбрался из-под родительского крылышка. Я растаяла и сказала, что это замечательно, что ему выпала фантастическая удача. Даже выпила до дна чашку этого мерзкого, отдающего дегтем пойла. Джоэл пришел в такой восторг и от меня, и от своего будущего, что вылез из трусов и майки, забрался обратно под одеяло с лютиками и мы занялись любовью — впервые за целый месяц, и это было по-настоящему классно.
Но вот мы закончили и лежали, совершенно выдохшиеся. Джоэл сделал то, что у него получалось особенно хорошо, — свернулся у меня под боком и заснул, а мои мысли мчались вскачь, и я никак не могла натянуть поводья. Злясь и тревожась одновременно, думала о Джонни — о том, как утром он бросил трубку. И вдруг с ужасом поняла, что оставила красный мобильник в Челси-Харбор, у Крэйга Саммера — Моргуна.


3


В четыре часа я сидела в машине возле дома Джоэла — умытая, причесанная, готовая к старту. На красный мобильник я позвонила с розового.
«Это Кэтрин. Я не могу сейчас вам ответить. Оставьте свое сообщение».
Черт. Выключен. Ненавижу говорить на собственный автоответчик, но ничего другого не остается.
— Мистер Саммер, здравствуйте. Это Кэтрин Чит, таксист. Надеюсь, что с телефоном все в порядке и вы это сообщение получите. Я бы хотела забрать мобильник. Если не трудно, перезвоните на 079 46 44 1359. Если вы не объявитесь, мне придется заехать к вам наудачу… В общем, позвоните, пожалуйста. Большое спасибо.
Едва я договорила, телефон затрезвонил. Я даже подпрыгнула. Это что, уже Моргун?
— Кэти, это я. Куда ты подевалась?
Эми. Я лихорадочно соображала, где мне сейчас лучше оказаться. Придерживая плечом мобильник, я судорожно шарила по бардачку в поисках ежедневника и одновременно говорила с Эми.
— Сейчас дома, с мамой. Мы по магазинам прошлись.
— До чего это на тебя похоже! Ты собиралась пройтись по магазинам со мной! Ты же обещала! Вечно эта женщина все портит!
— Извини. Она совсем старенькая и беспомощная, не могла же я отказаться.
Наконец-то! Я выудила ежедневник из бардачных джунглей и принялась судорожно листать в поисках нужной страницы.
— Ладно, хватит. Давай ко мне. По-быстрому. — Она отключилась.
Что тут у нас? «Среда. 15.00. Эми, магазины. 19.00. Ужин с Черил и Гретой. На ночь сваливать».
Кошмар. Причем многосерийный. Во-первых, Эми наверняка попрется в супермаркет, может даже в «Сайнсбери». Значит, мне придется катить тележку и обливаться потом из-за лабиринтофобии, пока Эми будет изводить меня идиотскими вопросами: «Ты как думаешь, какое вино — «Чоризо» или «Просцутто»? А для пирога с сыром «Маскорпоне» подойдет?» Во-вторых, мы с Джоэлом только что навернули целую тарелку чипсов и куриных котлет, и я вряд ли проголодаюсь до завтрашнего дня. По крайней мере, сытный праздничный ужин мне точно не одолеть. В-третьих, не выношу Черил. В-четвертых, в последнее время я устраивала себе слишком много выходных и не могу потерять еще одну ночь на этой неделе. В-пятых, я хотела проведать Джонни. Фантастика.
Я включила зажигание и направилась к Ислингтону. Движение было медленное, к тому же начался дождь. Я не включила огонек, но меня все равно пытались остановить. Какой-то тип хлопнул ладонью по стеклу, когда я притормозила на перекрестке, и что-то прокричал — неразборчивое, но явно обидное.
Я развела руками:
— Не работаю, приятель.
В ответ он показал средний палец. Я отвернулась.
Главный вопрос: а стоит ли Эми таких нервов? Я начинала думать, что нет. Хотя мы встречались уже почти два года. Дольше были только Джонни и Ричард. Джонни вполне управляемый (невероятно, но факт), и он не требует слишком многого. И не учиняет мне допросов, как Эми. А у Ричарда не бывает таких заскоков.
Эми хочется жить, усыновлять детишек и стареть вместе со мной. А мешают этому два препятствия, и все по моей вине. Первое — я не признаю себя настоящей лесбиянкой. Я постоянно твержу Эми, что с моей ориентацией не все так просто. Меня привлекает личность, а не пол, и вообще она единственная женщина, с которой я спала. Не объявлять же ей, что мне нравится трахать мужчин и что я каждый день именно этим и занимаюсь. Вправлять ей мозги бесполезно: она твердо убеждена, что в один прекрасный день я пойму саму себя и осознаю свою подлинную ориентацию. И она этого ждет.
Второе препятствие — моя мать. Чтобы удерживать Эми на расстоянии, я наплела ей, будто живу с престарелой матушкой, которая умрет, если узнает, что я не девственница. Что уж говорить о лесбиянках. Эта легенда лишает Эми возможности нагрянуть в мою квартиру, а мне дарит множество предлогов не встречаться с ней слишком часто. Но, похоже, это оказалось ошибкой. Эми сделала вывод, что причиной всех моих недостатков является матушка, и винила ее во всех смертных грехах: в моей несговорчивости, в нежелании открыто объявить себя лесбиянкой (она это зовет «сексуальной трусостью»), в моих тяжелых сновидениях, в «эмоциональной холодности» — список можно продолжить. Выслушивая тирады Эми в адрес моей властолюбивой, эгоистичной, хитрой матери-садистки, я и сама почти поверила в ее существование. Эми считает, что мать полностью наложила лапу на мою жизнь, и теперь дожидается ее смерти, чтобы принять эстафету.
А может, и к лучшему, что Эми не усматривает своей вины во всех наших неурядицах. Она помешалась на этой психодребедени — что поделаешь, каждый забивает голову собственным дерьмом. Эми думает, что знает все и обо всех, но не может разобраться в себе самой. Никак не поймет, что для нее быть сторонницей моногамии — это все равно что регулировщику стоять на двойном желтом. Это не в ее характере. Мнит, будто я не в курсе всех ее гулянок, флиртов, ночевок на стороне. Да я их носом чую. Я все читаю по ее глазам, когда она обрушивает на меня потоки грязи. Эми — беспросветная лгунья. Она сколько угодно может плакаться, что мы видимся так редко, что мой дом закрыт для нее и т. д. и т. п., — ее это устраивает не меньше, чем меня.
А что до моей мамы — она умерла, когда мне было пятнадцать.
Когда я приехала на Каффорд-сквер, было уже почти пять часов. К моему изумлению, свободное место для парковки нашлось прямо возле дома. Почему оно оставалось незанятым, выяснилось, стоило мне только затормозить: подул ветер, и прямо на капот автомобиля посыпался целый град спелых каштанов. Будь это Пэкхем или Бэлхем, мальчишки уже давно посбивали бы каштаны палками, но здесь, похоже, детей немного. Наверное, их всех рассовывают по пансионам или они просто слишком хорошо воспитаны, чтобы заниматься такими глупостями. И куда девается шпана именно тогда, когда она нужна?
Я заперла машину, уворачиваясь от очередной лавины каштанов, потом взбежала на крыльцо трехэтажного георгианского особняка и трижды стукнула тяжелым дверным молотком. Принадлежит этот дом, конечно, не Эми. Ее средств хватает только на комнату. А хозяйка здесь — Уилла Финкельман, автор рецептов и ресторанный критик. Уилла загружена по самые уши. Квартиранты ей не нужны, но она одинока. По-моему, она тоскует по муженьку, Сэму Финкельману, издателю, — он бросил ее ради дамочки помоложе. Уилла уверяет, что ей просто приятно делить кров с другими людьми, но это все болтовня. Эми работает вместе с ней в журнале «На Запад». Уилла ведет кулинарный раздел, а Эми пишет для рубрики «Дело в муфте».
Дверь открыла Уилла. Она долго созерцала меня через очки на цепочке и наконец сделала вид, что узнала. Чистая комедия — с глазами у нее все в порядке. Может, даже получше, чем у меня. Я ее очки как-то примерила — обычные стекла.
— Ай-ай-ай, Кэти, — Уилла погрозила мне пальцем, — сегодня вы у мадам в черном списке. Не завидую. — Она перегородила дверь своим центнером в плащ-палатке.
— Ага, а в дом вы меня пустите или как?
Уилла соблаговолила подвинуться.
— Эми полчаса назад отправилась в «Сайнсбери», — сообщила она моей спине, когда я направилась к кухне. — Велела передать, что больше ждать не может.
Плохо дело. Хотя нет худа без добра — супермаркет мне теперь не грозит.
Скинув куртку, я уселась за массивный стол, накрытый зеленой скатертью.
— Чаю-то можно?
— Bien sur.
l:href="#n_2" type="note">[2]
Вы какой предпочитаете — манго, крапива, мята?..
— Нормальный, пожалуйста, — буркнула я.
Уилла налила фильтрованной воды в чайник замысловатой формы, поставила его на огонь и принялась рассказывать что-то смешное про ресторанчик, куда они ходили вчера с Дженет Стрит-Портер: это, мол, что-то с чем-то. Мне вообще-то Уилла нравится, но сегодня я была не в том настроении и просто рассеянно обводила взглядом кухню — мой любимый утолок в этом доме. Просторное помещение, обставленное лучше всех остальных кухонь, которых я достаточно насмотрелась в жизни. Уилла тщательно продумала все: широкий стол в углу, шкафчики заставлены коллекцией старинного фарфора (боже упаси что-нибудь использовать). Еще здесь есть настоящая печь и горы деревянной утвари, выкрашенной в темно-зеленый цвет; начищенные до блеска кастрюли подвешены к крючкам на потолке. Такую кухню только по телевизору увидишь. Кстати, это и будет в телевизоре, когда в следующем месяце начнутся съемки программы «Уилла приглашает». Эми от предстоящего далеко не в восторге.
Уилла поставила передо мной чашку и придвинула к себе стул.
— Хорошо, что мы оказались с глазу на глаз, Кэти. Я очень надеялась, что смогу спокойно поговорить с вами.
— О чем это? — ощетинилась я. Что не так — я полотенце на пол уронила? Машину припарковала не там? Или ей не нравится, что две женщины крутят роман под ее крышей?
— Об Эми.
Лицо Уиллы было по-матерински озабоченным. Неужели вздумала поведать мне, что Эми встречается с кем-то еще? Вот уж не уверена, что хочу это знать. Я нервно отхлебнула чай и обожгла язык.
— Она… Как бы это сказать… Она подумывает о разделе читательских писем.
Камень с плеч. Нашла из-за чего раскудахтаться, старая клуша.
— На работе у нее все ладится. Их раздел — один из лучших, и Эми там очень ценят. Но она бог знает почему увлеклась этими дешевыми писульками!
Если это дешево даже по меркам «На Запад», бесплатного подобия «Тайм-аута», которое раздают в метро, — могу себе представить… Но вслух я сказала совсем другое:
— Да будет вам, Уилла. Вы же знаете Эми. Может, просто развлечься решила.
Она вздохнула: нелегко с тупицами вроде меня.
— Кэти, развлекаясь, карьеру не сделаешь.
— А что, письма читателей — это так плохо?
Уилла пожала плечами и принялась теребить свои жемчуга.
— Эми говорила, что будет писать под псевдонимом и ее вряд ли кто-нибудь узнает, но все-таки… Не стоит размениваться на мелочи.
Если бы только Эми позволила мне помочь ей, у нее бы уже был свой раздел.
Внезапно она перегнулась через стол и ухватила меня за руку; массивное бриллиантовое кольцо впилось мне в палец.
— Вы поговорите с ней, Кэти? Может, вас она послушает?
— Уилла, не знаю. Да и что я ей скажу?
— Просто скажите, чтобы она этого не делала. И чтобы позволила мне помочь ей.
Тут распахнулась входная дверь, Уилла выпустила мою руку, и раздался голос Эми:
— Уилла, ты где? Кэти не объявлялась?


Она была взбудоражена беготней за покупками: щеки раскраснелись, зеленые глаза блестели — а под ними залегли тени (с чего бы это?). Спальные глаза. Эми сделала новую прическу, волосы у нее теперь торчали в стороны как шипы. Стрижка выгодно подчеркивала ее скулы. А скулы у Эми бесподобные.
— Соизволила-таки? — проворчала она, но радость скрыть все равно не удалось. Я же ее насквозь видела.
— Ясное дело.
— А помочь мне не хочешь?
Эми наклонилась, чтобы поставить сумки на пол, и я удостоилась чести узреть обтянутую черными джинсами попку, округлую и аппетитную. Одно из ее главных достоинств.
В холле были свалены остальные покупки.
— Куда столько всего?
Возле самой лестницы Эми обвила руками мою шею и крепко поцеловала. Я почувствовала привкус шоколадных бисквитов. Наверное, по дороге домой Эми вскрыла пакет.
— Будет запеченный козий сыр, жареный лук-шалот, а начнем с салата, — перечисляла Эми, оторвавшись от меня. — А потом еще телятина, ризотто по-милански и шоколад в маленьких горшочках.
Мне стало нехорошо. Орды калорий надвигались на меня маршевым шагом.
— Пальчики оближешь.
— Еще бы! Надеюсь, Грета ест телятину — я забыла спросить.
— Эми. — Я сжала ее ладони. — Послушай, я не смогу сегодня задержаться надолго. Работать надо.
— Что? — Ее щеки вспыхнули снова, на этот раз — от гнева.
— Я за последнее время здорово потратилась. Еще одну ночь пропускать нельзя.
— Ты же обещала!
— Знаю, но…
— Все, закрыли вопрос. Все. — Эми развернулась и подхватила сумки; кулаки ее плотно сжались.
— Эми…
— Слышать ничего не хочу.


Мы сидели за столом в кремово-муслиновой гостиной с золотыми рисуночками на обоях. С закусками уже было покончено; Уилла дымила сигаретой — к явному, хотя и молчаливому неодобрению Черил. Та демонстративно покашливала и махала рукой, как бы отгоняя дым, — при том, что сидела на противоположном конце стола. Голос у Черил напоминает морской рокот, при этом она еще и шепелявит. Ее пространная тирада о работе лондонской Трубы
l:href="#n_3" type="note">[3]
плавно перетекла в сомнительной увлекательности монолог о ее собственных фаллопиевых трубах и проблеме искусственного оплодотворения у лесбиянок. Эми симпатизирует Черил: она, видите ли, радикально настроенное политическое животное, вступившее в пору вялой сентиментальности, и еще она не боится говорить то, что думает. А я не перевариваю Черил, потому что она — рослая уродливая лесбиянка с бритой башкой и с носом непомерной величины, вечно напыщенно разглагольствует и никого, кроме себя, не слушает. Ей бы таксисткой работать.
Черил постоянно спрашивает: «Верно, Грета?», «Да, Грета?» или «Разве не так, Грета?» А Грета улыбается, кивает и взирает на нее сквозь очки в стальной оправе. Грета — миниатюрное существо с морщинистым заостренным личиком. Говорит она редко. Я невольно попробовала представить себе эту парочку в постели: пригвожденная к кровати Грета таращится через свои очечки, а над ней сопит и хрюкает Черил — будто свинья над трюфелями. Этого вполне хватило, чтобы потерять аппетит.
— От государственной службы здравоохранения добиться разрешения на искусственное оплодотворение почти невозможно, — вещала Черил. — Если только не доказать им, что у тебя действительно проблемы со здоровьем. Единственный путь — делать все анонимно, но и тогда не избежать расспросов и всяческих обвинений. И вообще анонимность противоречит моим принципам. Ты ведь знаешь, Грета.
Уилла подавила зевок. Грета кивала и хлопала глазами. Я молча бесилась. Вошла Эми с дымящейся кастрюлей: телятина в томатном соусе. В новых серых брючках в полоску и свитере из ангоры она выглядела сногсшибательно.
— Божественный запах, — произнесла Уилла.
— Добавить лимон — вот и весь секрет, — отозвалась Эми и принялась накладывать телятину на тарелки. — Дорогуша, ризотто не принесешь?
Слегка озадаченная и встревоженная этой «дорогушей», я отправилась на кухню. Очень хотелось там и остаться, но я стиснула зубы и вернулась — с кастрюлей, полной благоухающего шафраном риса. Выпить бы — но мне же потом за руль. А сидеть в такой компании трезвой смерти подобно.
Только мы взялись за еду, Черил снова завела свою шарманку:
— Я тут говорила, как трудно лесбиянке получить разрешение на искусственное оплодотворение.
Я была сыта по горло.
— А на кой ТЕБЕ искусственное оплодотворение, если там в очереди стоят тысячи женщин, которые физически не могут зачать? Если действительно хочешь ребенка — трахнись с парнем. Повисло молчание. Эми ела меня глазами.
— Получилось просто восхитительно, Эми, — ровным голосом сказала Уилла.
— От тебя я другого и не ожидала, — заявила Черил. — Интересно, Кэти, а что тебя так пугает в лесбийской жизни? Не находишь, что пора бы уже разобраться в себе?
Грета кивнула крошечной головой и сложила из морщинок улыбку.
— Перестань, Черил, — вступилась за меня Эми. — Кэти потому и не признает своей гомосексуальности, что мы от нее этого требуем. Ей нужно время.
Тут я разъярилась по-настоящему:
— А вы не хотите оставить мою сексуальную жизнь в покое?
На выручку кинулась Уилла: налила мне вина, которое я не пью, и объявила:
— Мы с Дженет Стрит-Портер нашли вчера бесподобный ресторанчик. Я просто обязана вам о нем рассказать.
Черил выскребла мозговую косточку и со звучным чмоком облизала нож. Меня чуть не вывернуло.
Когда с главным блюдом было покончено, Черил отправилась помогать Эми с десертом и Грета наконец открыла рот. Голосок у нее был тоненький, дребезжащий.
— Эми вам не говорила — мы с Черил в мае поженимся.
— Ну, блеск, — выдавила я. Интересно, ухитрятся они сделать это легально? — Мои поздравления.
— Вы обе приглашены, конечно, — продолжала Грета. — И вы, Уилла, если захотите.
— Извините, — сказала я. — Посмотрю, как там Эми.
Господи, ну и денек! Я выбралась в холл, ругая себя за выпитое вино. А на кухне меня ждало такое, чего мне лучше было бы не видеть.
Эми стояла спиной ко мне, опираясь на столик, над ней возвышалась Черил. Ее правая ладонь накрывала руку Эми, а левая касалась ее щеки. Они смотрели друг другу в глаза. Между ними ощущалась какая-то близость… даже нежность.
На мгновение я застыла, а потом с громким топотом ввалилась в кухню. Застигнутые врасплох, они не выразили ни смущения, ни удивления. И не отодвинулись друг от друга. Черил даже не убрала руку от щеки Эми. Но что-то в атмосфере изменилось. Почти неуловимо — но изменилось. Черил с улыбкой обернулась ко мне:
— Ты, Кэти, счастливица, что у тебя есть такая девушка, как Эми. Тебе осталось только взяться за ум и обращаться с ней как следует.
Она наконец убрала руку, взяла поднос с пятью горшочками и, по-прежнему улыбаясь, прошла мимо меня.
— Что… — начала я, как только мы остались вдвоем.
Но меня прервал звонок — затрезвонил розовый мобильник, который лежал, позабытый, на кухонном столе. Я и шелохнуться не успела, как его уже схватила Эми.
— Алло? — произнесла она, сверля меня таким взглядом, что я невольно почувствовала себя провинившейся. — Ах вот как… Ну, вообще-то, не Катерина, но я уверена, что она будет просто в восторге.
Она яростно ткнула мне в руки трубку и подбоченилась.
— Катерина?
Ясен перец. Моргун. Счастливый, как последний кретин.
— Здравствуйте, мистер Саммер. — Угораздило же его позвонить именно сейчас! — Мой телефон у вас? Когда я могу его забрать?
— Зовите меня Крэйг. Я как раз по этому мобильнику с вами и говорю. Мне очень жаль, что прошлой ночью все так случилось. Вы позволите мне загладить свою вину?
Я повернулась к Эми спиной.
— Мистер Саммер, давайте лучше я вам позвоню завтра утром. Договоримся, когда мне за ним заехать.
— Завтра утром… Вот утром трудновато. Я подумал, может, мы поужинаем вместе? Я и столик в «Гасконском клубе» заказал. Бывали там?
Нет, он меня достал.
— Знаете, мистер Саммер, я сейчас занята… Если вам все равно, я просто как-нибудь заеду…
— Но мне совсем не все равно! — перебил Моргун. Я буквально видела, как он хлопает глазами. Вспомнилось, как он стаскивал с себя штаны там, в квартире. — Позвольте угостить вас ужином. Неужели это так страшно?
Эми обошла меня кругом, похлопала по плечу и спросила одними губами: «Что это за хрен?» Я снова отвернулась, и Эми ткнула меня кулаком.
— Не в этом дело… — продолжала я, пытаясь не обращать на нее внимания, — просто… Ой! — Эми ухватила меня за волосы и потянула; я старалась отцепить ее. — Ладно, хорошо… Завтра вечером. Во сколько?
— В восемь. Знаете, где это?
— Да-да… Пока! — Я отсоединилась.
— Кто это? — Эми попыталась вырвать у меня мобильник.
— Просто пассажир…
— Пассажир, значит! — прошипела Эми.
— Его другу стало плохо в машине. Я помогла дотащить его до квартиры и забыла там другой мобильник.
— Какой еще другой? — зарычала Эми. — С каких пор ты стала пассажиров по домам разносить? Права была Черил, тебе давно пора решить, чего ты хочешь! И кончай держать меня за дурочку!
— Эми, ведь ничего не произошло. Я говорю чистую правду. — Голос у меня был жалобный, оправдывающийся. Тут я спохватилась, что вообще-то рыльце в пушку не у меня. — Скажи-ка лучше, чем вы тут сейчас с Черил занимались?
— Очнись! Мы давние подруги! И она скоро женится. — Но глаза Эми прятала. — Пошли-ка к остальным. Поговорим позже.
— Мне на работу надо… — заикнулась я, но Эми уже была в холле.


4


Моросило. Уж лучше бы лило по-настоящему — или не лило вообще. Середина дня, половина третьего; я как раз вылезла, чтобы вымыть машину, — и обнаружила окровавленный шприц на заднем сиденье. Это уже не в первый раз. Парочка, которую я под конец везла от вокзала Кингз-Кросс в Брикстон. Так и знала — уж очень они были тихие. Нездорового вида, с остекленевшими, вытаращенными глазами. И когда только успели. Время от времени я косилась на них в зеркало, но они неизменно сидели паиньками, сложив руки на коленях, и смотрели на меня отсутствующим взглядом.
К шприцу я даже не прикоснулась — сразу захлопнула дверцу и отставила в сторону ведро с тряпкой. Бормоча проклятия, поднялась к себе и окунулась в стихию нераспакованного барахла.
Как раз на такие случаи я купила пару перчаток — вроде тех, которые носят мусорщики, из толстой резины, подбитые ватином. Но один черт знает, где они могут быть. В этой коробке точно нет, там посуда, а я в жизни не положу ЭТИ перчатки вместе со своими чашками-тарелками. Коробки в углу — книги и компакт-диски. Следующие две… Господи, а в этих-то что? Сумасшедший дом. Я бродила среди скомканных газет, спотыкалась о черные пакеты с подушками, время от времени ныряла в какую-нибудь коробку — но все впустую. Когда раскидывала какие-то свертки, раздался хруст — ага, раскокала один из хрустальных бокалов. Но сейчас мне было не до того, и я кинула сверток с битым стеклом обратно в ящик.
Проснулась я час тому назад — впервые за долгое время удалось выспаться как следует, без сновидений, без телефонных звонков, без возни рабочих на улице, — и сразу же заботы атаковали меня со всех сторон. Я беспокоилась за Джонни: наведалась к нему утром, по пути домой, и никого не застала. Звонила в дверь минут пять — на случай, если он просто заснул, — но все без толку. Возможно, он напился в сосиску, и это плохо. Еще я тревожилась из-за Эми — из-за Эми и Черил. Надо было взять выходной и остаться с ней, поговорить, разобраться во всем, но нет — потерять деньги для меня оказалось страшнее, чем потерять Эми. Хотя, по правде говоря, это был просто предлог, чтобы смотаться. Эми тем вечером была совершенно чокнутая. И потом, не станет же она и в самом деле спать с этой псиной?
В комнате было совсем темно — немудрено, что я ничего не могла отыскать. Я пробралась к окну и отдернула шторы. Поток света залил царящий в комнате разгром. Я купила квартиру, чтобы устроить тихую гавань, уединенное убежище, безопасное местечко в центре тайфуна, — и полюбуйтесь на это! А чего я ждала — что коробки распакуются сами, а я буду сидеть, как ученик волшебника, и смотреть, как книги прыгают на полки, а ножики — в ящики серванта? Я опустилась на корточки перед старым потрепанным чемоданом и отстегнула ремни. Есть шанс… — Эврика!
Вот они. Оставалось только разыскать какую-нибудь старую коробку для шприца. Просто завернуть его в газету недостаточно — вдруг мусорщики уколются?
Выходя из квартиры с перчатками, газетой и коробкой от корнфлекса, я заметила на коврике конверт. Не требовалось даже поднимать его, чтобы угадать, кто отправитель. Папа вечно покупает такие длинные кремовые конверты. Заказывает их по каталогу целыми пачками. Какой он всегда экономный, мой папочка. Я вертела в руках конверт, и почему-то мне захотелось надеть перчатки. Письмо переслали сюда с моей прежней квартиры. Вышвырнуть бы его, не распечатывая… но меня снедало любопытство.


Дорогая Кэтрин,
Прости, что вторгаюсь в твою жизнь, но я подумал, что ты должна знать: я заказал в церкви заупокойную службу по твоей матери; она состоится 13 октября, в полдень. Ты, конечно же, помнишь, что приближается пятнадцатая годовщина, а меня до сих пор гнетет, что я не организовал тогда похороны как положено. На меня многие все еще злятся, особенно Рой и Джина. Им кажется, что я лишил их возможности погоревать от души. Я не могу смотреть им в глаза. Это было слишком тяжело. Но теперь я понимаю, что совершил серьезную ошибку: мое стремление остаться наедине со своей болью расценили как чувство вины. Некоторые и сейчас скорее перейдут на другую сторону улицы, чем поздороваются со мной.
Я долго колебался. Может, и не стоило бы ворошить прошлое и заставлять людей переживать все заново, но я хочу доказать всем: мне нечего скрывать. И я докажу это всему юроду. И тебе, Кэтрин. Очень надеюсь, что ты приедешь. Мне бы хотелось увидеть тебя.
Надеюсь, у тебя все благополучно.
Папа.


Я живо представляла, как он сидит за столом, в сером свитере и шлепанцах, корябает по листу старой перьевой ручкой, прерываясь, чтобы заправить ее; возится с промокашкой, поправляет очки-полумесяцы… Ручка повисает в воздухе — он подыскивает правильные слова, правильный тон, уважительный, извиняющийся, отстраненный… Я чувствовала запах старого потертого ковра — пыль, табак и время. Слышала тиканье часов. «Генри Читу, с благодарностью за двадцать семь лет в общеобразовательной школе Роджера Стертона, Саффрон-Уолден. Учитель и директор, нам будет недоставать Вашей мудрости».


— Так ты пойдешь? — Винни положила письмо на заляпанный стол и зажгла сигарету.
— Шутишь?
Винни затянулась и сразу начала надрывно кашлять.
— Это на тебя похоже, Вин. Думаешь, с сигаретой легче живется?
Она перестала кашлять и исподлобья взглянула на меня; густые брови почти сошлись на переносице.
— А почему нет?
Приблизился Большой Кев с кофе для меня и чаем для Винни.
— Что — «почему нет»? — Я высыпала мелочь на стол перед Кевином. За напитки платит тот, кто приходит последним, а Винни всегда оказывается здесь раньше других.
— Сама знаешь. Твой папа… Есть шансы наладить все…
— Расслабься, Вин.
Надо остановить ее, пока она не завела душеспасительную тягомотину. Минут десять назад, когда я пришла сюда, Вин как раз читала какую-то психологическую попсу. «Танец души» — вот как она называлась. На обложке красовалась физиономия автора — с безупречной белозубой улыбкой. Ясно, куда уходят его гонорары — дантист, наверное, богаче его самого. Терпеть не могу такие книжонки: бойкие словечки, мудрые советы на все случаи жизни — а суть всегда одна и та же.
— Но почему, Кэт? Он же не прячется от случившегося. Думаю, ты должна дать ему шанс.
— Ни хрена я ему не должна.
Господи, да замолчит она? Я уже не рада была, что показала ей письмо.
— Ладно, не должна так не должна, но от тебя что, убудет, если ты туда съездишь?
— Закрыли тему, Вин.
Я схватила письмо и сунула его в карман куртки. Винни пожала плечами и загасила сигарету.
— Как хочешь. Ты спросила — я ответила. И ты, по-моему, знала, что услышишь. И не спрашивала бы, если бы именно этого слышать и не хотела. Логично?
Она снова закашлялась. За соседним столом Стив Эмбли с Роджем Хаккененом и каким-то незнакомым лысым индюком просматривали бумаги и наворачивали рыбу с чипсами. Стив перегнулся через стол и заорал:
— Винни, заглохни! Аппетит портишь! Винни не смогла ответить из-за кашля. Вместо нее на Стива налетела я:
— Это ты умолкни, придурок! От твоей чавки у кого хочешь кишки скрутит. Или маску надень, или пластическую операцию сделай!
Стив ткнул мне средний палец, а Родж с лысым индюком заржали.
— Таксоперы хреновы, на дух не выношу! — Я отвернулась.
— Плюнь на них, — отдышавшись, сказала Винни и позвала: — Кев, милый, принеси мне еще чашечку!
— Вин, кроме шуток, укороти с сигаретами. У тебя это явно серьезное.
Винни отмахнулась, я увидела два ярко-желтых пятна на ее пальцах.
— Да нет, это грипп. От детей подхватила. Сандра с Томми переболели на прошлой неделе, а сегодня Линди раскашлялась.
— От детей? Ну, мне такое точно не грозит. — Я отхлебнула кофе.
В яблочко.
Винни заулыбалась, ее крупное лицо смягчилось, став похожим на большой засахаренный пончик.
— Подожди год-другой, Кэтрин. Наступит время — будешь штамповать малышей как заведенная.
Я передернула плечами.
— Да? А кто будет счастливым папочкой, по-твоему? Джонни? Стеф? Джоэл? Идеал обычно представляешь как-то иначе. Мне вообще везет, когда у Джоэла в стоячем положении удерживается.
— Но ведь есть еще Ричард, верно? — Винни отвела глаза. Она была болельщицей Ричарда.
— Это вряд ли. Бывшая жена заставила его сделать вазектомию после рождения Дотти.
— Вот позор-то! А поправить это можно?
Семья значила для Винни очень много, и она была бы счастлива перетащить меня в свой мамашкин лагерь. Беда в том, что ее собственная жизнь не удалась. В глубине души она это знает, и никакие психологические книжки не убедят ее в обратном, но при этом Винни не допускает и мысли, что может существовать другая дорога, другая тропинка к счастью. Винни сорок один год, и двадцать лет она замужем за безвольным дохляком по имени Пол. Он сделал Винни троих детей, но за последние лет десять больше ни в чем особо не преуспел. Пол работал таксистом, но заболел диабетом, и у него отобрали значок. Теперь он занимается хозяйством, целыми днями пялится в ящик и больше ни на что толком не годится.
Винни начала водить такси вскоре после того, как с этой работы турнули Пола. Я встретила ее в водительской школе, и мы на пару долбили правила, по очереди экзаменуя друг друга. Дела шли успешно у нас обеих. Я получила значок через два с половиной года, Винни — через три. Норма — от трех с половиной до четырех лет. И, что бы ни говорили идиоты вроде Стива Эмбли, мы наши зеленые значки не покупали. Есть здесь некоторые — главным образом старики, но попадаются и уроды помоложе, — никак не могут смириться с мыслью, что женщина способна водить такси, хотя, чтобы получить значки, мы с Винни вкалывали побольше, чем они. А на скольких мужчин тут орали, что лучше им нянчить деток на кухне, чем носиться на самокате с дудкой, пытаясь запомнить дорогу?
Мы с Винни встречаемся в кафе «Крокодил», что в Пимлико. Она тоже работает ночами. Укладывает Сандру, Томми и Линди в постель, садится в такси и отчаливает. Ездит всю ночь и возвращается как раз вовремя, чтобы приготовить детям завтрак и отвести их в школу. Потом забирается в кровать и спит до полудня. Деньги — это борьба; Винни хорошо зарабатывает, но Пол тратит много, а сам не приносит ни гроша. А дети растут так быстро… Винни говорит, что они с Полом счастливы, что они любят друг друга. Я так понимаю, что это нетрудно — ладить с кем-то, кого почти не видишь. Утром они сталкиваются по пути в ванную, вечером в окружении ребятишек болтают за чашкой чая, ну а потом ей на работу, а ему — баиньки. О сексуальной жизни я стараюсь Винни не спрашивать — подозреваю, таковой у нее просто нет.
— А ты сегодня принарядилась, — заметила Винни, смекнув, что вазектомию Ричарда я обсуждать не хочу. — Сядешь за баранку в таком прикиде?
— Нет, это не для работы. — Под курткой у меня было нечто непотребное — черное, с глубоким вырезом, облегающее и зазывное, на шее висела мамина серебряная цепочка. И туфли я надела на высоких каблуках — эти «трахни меня» приходилось снимать, садясь за руль. — Хочешь верь, хочешь нет, но я сегодня ужинаю с пассажиром в «Гасконском клубе».
— Господи, у тебя что, еще один роман?
Винни единственная, кто знает о моей многогранной жизни. Она надежный товарищ, а мне нужно было с кем-то поделиться. Винни это кажется очень увлекательным, и она неизменно расспрашивает меня обо всех деталях. Она считает, что это у меня такой изъян и я просто не могу понять, что в жизни главное, — но мои истории ей нравятся. Винни умеет радоваться за других.
— Ни за что! Мне и так часов в сутках не хватает. У этого козла осталась одна из моих мобил, и он не хочет ее отдавать, пока я с ним не поужинаю.
Винни понимающе улыбнулась, а я раздраженно ухмыльнулась в ответ:
— Брось. Он такой крепышка-коротышка и уже в печенки мне въелся. Да ты бы и сама не прочь на один вечерок закосить от работы с парнем, верно?
Я погрозила ей пальцем.
Винни подняла левую руку, демонстрируя обручальное кольцо, потом оглядела меня с ног до головы:
— Тогда почему ты так вырядилась?
— Причина заключается в том, куда я собираюсь ПОСЛЕ ужина.
— И куда же это?
— Неважно.
Секрет невелик, но пусть Винни поломает голову. Хорошая порция подозрений — подходящая месть за все инсинуации.
Из Испании возвращается Стеф. Нагруженный подарками, и я умираю от желания его увидеть. Мне так не хватало его все эти три недели. Даже не представляла, что он так много значит для меня. Сегодня я хочу доказать, как Стеф мне дорог…
Большой Кев жарил что-то похожее на протухшего пса, и я забеспокоилась, не пристанет ли запах к моей одежде. Я взяла ключи и бумажник:
— Мне лучше двигать, Вин. Не могу же я заставлять ждать «Гасконский клуб». Счастливо порулить.
— Кэтрин, чуть не забыла…
Я уже знала, что сейчас последует — мудрость Винни, напутствие на день. Она минуту подумала, сцепив пальцы.
— Если представить жизнь в виде покрывала… — начала она, — то мое покрывало было бы из плотной махровой ткани. А у тебя — лоскутное стеганое одеяло.
— Почему так, Вин?
— Махровая ткань — она изношена, потрепана, но все-таки надежна.
— А у меня почему лоскутное одеяло?
— Твоя жизнь сшита из умело разложенных кусочков. У каждого лоскутка свой собственный рисунок, и он будто бы никак не связан с соседними фрагментами.
— «Будто бы»?
Винни улыбнулась и скрестила руки на груди.
— Вот именно. Будто. Потому что на самом деле лоскутки сшиты по тщательно продуманной схеме. Вполне логично.


Остановившись в Вест-Смитфилде напротив пещероподобного мясного рынка, я выбралась на неровный, потрескавшийся тротуар и сразу потеряла равновесие — правая нога поехала в сторону, и я почувствовала, как подворачивается этот долбаный каблук. Лило как из ведра, а я качалась на левой ноге, уцепившись за фонарный столб, и оценивала ущерб. Каблук держался на честном слове — на нескольких серебристых ниточках клея. Со вздохом я оторвала его совсем и спрятала в сумочку. Эти туфли обошлись мне в сто тридцать фунтов! Пошатываясь как пьяная, я захромала в «Гасконский клуб».
Это место не из выпендрежных. Не то что шумные сверкающие забегаловки, куда набивается толпа народу и где в тебя запихивают целую гору чего попало, а через два часа выставляют за дверь. «Гасконский клуб» — это квадратный зал, просторный, но уютный, отделанный темным деревом и лепниной, декорированный в пурпурных тонах. Утонченно и неброско — никакой вычурной слащавости. И действительно во французском стиле, а не в черт знает чем. Стоящий уголок. Моргун, похоже, знает толк в кабаках.
Смуглый официант, говоривший с легким французским акцентом, принял у меня куртку и проводил к угловому столику, где уже сидел Моргун. Тот поднялся мне навстречу, увидел туфлю — и притворился, что ничего не заметил.
— Катерина. — Он потянулся поцеловать меня в щеку, но щеку я подставлять не стала, а ограничилась рукопожатием. Моргун огорчился, но не сдался. — Какое красивое ожерелье, — сделал он новый заход.
— Спасибо. — Я была сама сдержанность. Мы сели за столик. Появился официант с шампанским — «Боллинджер». Это уж слишком. Я понимала, что этот тип надумал затащить меня в постель, но даже не догадывалась, насколько его разобрало.
— Мне только один бокал, я за рулем.
На лице Моргуна нарисовалось разочарование, которое он попытался скрыть. Официант разлил шампанское, и какое-то мгновение мы как загипнотизированные следили за мерцанием золотистого напитка, прислушиваясь к его мягкому шипению. Моргун поднял бокал, и мы чокнулись.
— Как там Генри? — завела я беседу. Моргун было смешался, но потом вспомнил, о ком речь.
— А, этот. Отлично. Переживает, конечно, а в целом все в порядке. Справится.
— Хорошо.
Что я тут делаю? На кой я в это ввязалась? Да и у самого Моргуна пылу, похоже, поубавилось. Он держался скованно и все время теребил свои манжеты.


Подали утиные сердечки на вертелах. Моргуна я называла исключительно мистер Саммер, а он бубнил, чтобы я именовала его запросто Крэйгом. К нему наконец вернулся дар речи, и он без устали бомбардировал меня расспросами, ничего при этом не рассказывая о себе. Меня это нервировало.
— А как вы стали водителем? Никогда не встречал такую молодую девушку-таксиста. Не странноватую карьеру выбрали?
— Такси мне досталось по наследству. Все очень просто. Моя мать умерла, когда мне было пятнадцать, и я перебралась к соседке, Мэв. Она водила такси. Ездила каждое утро из Саффрон-Уолден в Лондон и вкалывала целый день.
— А ваш отец?
— Мэв научила меня водить, как только я достаточно подросла. Я копила на подержанную, раздолбанную тачку. После школы перебралась в Лондон, занималась всякой мурой в конторах. Ненавидела это все. Печатай бумажки, подшивай бумажки, кофе подавай разным козлам… Я об одном мечтала — не ишачить больше на других, быть самой себе хозяйкой. Заводила с Мэв разговоры о такси… Занятно получалось — сама она это любила, а для меня хотела чего-то иного. Подумывала меня в университет отправить — чтобы я стала учителем или еще кем-то в этом духе. Говорила, что такси — это не настоящая жизнь. А потом Мэв неожиданно умерла. Когда она принимала душ… Сердечный приступ. Мне было двадцать четыре.
Я давно уже не говорила о Мэв и теперь разволновалась почти до слез. Вспомнила, какая она лежала в гробу — непохожая на себя, спокойная почти до нелепости. В жизни Мэв не знала покоя. Не приседала ни на минуту — говорила, что достаточно сидит в такси. И вот она лежала в своей самой лучшей блузке, сложив руки на груди. Чтобы сделать это зрелище менее тягостным, ее губам придали подобие легкой улыбки. Кожа Мэв странно блестела, будто тело завернули в целлофан. Напоминание, как ее нашли распростертой на полу ванной, опутанной наполовину сорванной с карниза розовой занавеской — а рядом все еще ручьем лилась вода.
— Она оставила мне такси, и это все решило. Я поступила в водительскую школу, училась два с половиной года, и это было не легче, чем получить степень в университете. Отремонтировала машину, зарегистрировалась — и вот вожу почти три года.
Моргун отправил в рот последнее сердечко.
— Если получить лицензию так трудно, откуда среди таксистов столько тупиц?
До чего нудно. У людей очень странное представление о работе таксиста. Вот-вот спросит, не думаю ли я, что и он с этим справится.
— Знаете, тупиц в любой профессии хватает. Из тех, кто поступает в школу, значки получают меньше двадцати процентов. Надо выучить все, что находится в радиусе шести миль от Черинг-Кросс. В «Синей книге»
l:href="#n_4" type="note">[4]
более четырехсот улиц, плюс достопримечательности, а их тысячи, начиная со стрип-клубов и заканчивая церквями. Прибавьте улицы в пригороде. Спросить могут о чем угодно — и вы обязаны это знать. Экзаменаторы сидят в маленьких комнатушках вдоль длинного коридора — таксисты его называют «коридором страха», и вполне заслуженно.
— Как вы считаете, у меня бы получилось? Моргун серьезно полагает, что он первый, кто меня об этом спросил?
— Если хотите годика три, а то и пять провести в преисподней — то да. Если хотите каждую ночь видеть во сне карту Лондона, а в день занятий просыпаться в холодном поту, потому что не помните, надо ли выруливать на А404 по дороге из Паддингтона в Уэмбли и не одностороннее ли движение на Уэтстоун-Хай-роуд, — тогда конечно, учитесь на здоровье. Это помешательство, Крэйг. А если нет — тогда просто ничего не выйдет.
— Вот это да. И вы до сих пор все это помните?
— Да нет, конечно. Запоминается только то, что нужно. Остальное — так, фуфло.
Моргун вскинул бровь.
— А это фуфло оставляет время для личной жизни, Катерина?
— О да. У меня хватает времени на пять жизней.
Он негромко рассмеялся. Я хихикнула. Появился официант со следующим блюдом, «Жареная гусиная печенка с виноградом на шифере», как гласило меню. Так оно и оказалось. Гусиная печенка, поданная на шиферной плитке.


Пока мы управлялись с блюдом белых грибов, я выстраивала свою теорию, что же такое Крэйг Моргун Саммер. Парень явно деловой: квартира в Челси-Харбор, официанты в этом дорогом ресторане знают его по имени, костюм, если не ошибаюсь, от Гуччи, золотое кольцо на мизинце левой руки, «Ролекс» на запястье…
Человек с такими деньгами может заполучить любую женщину — даже если на фотомодель сам и не тянет. Так за каким чертом ему охмурять меня — таксистку, которая никаких авансов ему не делала?
— Вам, наверное, очень скучно, Крэйг? — спросила я, заметив, что он опять наполнил мой бокал. — Осточертели хорошенькие блондиночки из Суррея и светские пиарщицы, которые знают толк в вине и бегло говорят по-французски? И невелика беда, что жена узнала про любовницу, а любовница — про жену, все равно обе надоели вам до смерти.
Его губы плотно сжались. Глаза не подмигивали, а скорее мерцали.
— Встречаете вы кого-то вроде меня и говорите себе: она другая. Грубоватая, одиночка, дух может вышибить, если встать у нее на дороге. Вам это понравилось. Показалось занятным. Мы же поэтому сейчас здесь, верно? Телефон вы держали для выкупа.
Попала. Моргун сидел молча, уставившись на грибы в своей тарелке. А потом поднял голову и произнес:
— Мы здесь, потому что глаза у вас цвета первых колокольчиков в весеннюю пору, потому что волосы у вас густые и мягкие, и мне хочется зарыться в них лицом и вдыхать их аромат. Мы здесь, потому что вы ушли той ночью, а я не мог думать ни о ком, кроме вас. Потом я нашел ваш телефон — и счел это знамением. Я думал, у меня есть шанс.
Он сунул руку во внутренний карман пиджака, извлек мой мобильник и положил его на стол.
— Извините, если я вынудил вас прийти сюда против воли. Это никак не входило в мои намерения.
Глаза Моргуна были полны печали и боли. Я этого не хотела. Что я наделала?
Задний ход.
— Слушаете, Мор… Крэйг, на самом деле я вовсе так не думаю. Я просто валяла дурака. Играла. Мы же развлекаемся, верно? Верно?
Он достал бумажник и выложил на стол три купюры по полсотни.
— Этого должно хватить по счету.
— Вы что, шуток не понимаете? — Я сидела как пришибленная.
Моргун замер с открытым бумажником в руках. Посмотрел мне в глаза и слегка вздохнул. Вид у него был такой, будто он вот-вот расплачется.
И вдруг…
— А, попалась! — И он безудержно моргает, оскалив в обезьяньей улыбке неровные, редкие зубы.
— Ну, ублюдок…
Но я смеюсь с ним вместе.


5


Я снова сидела в такси; теперь дорога вела меня к Стефу. Настроение было хорошее, я барабанила пальцами по рулю и подпевала Томми Винетт, призывавшей по радио: «Держись за своего мужчину!» Классический номер от Королевы Трагедии, которая улыбалась сквозь слезы и плакала сквозь смех.
Должна признаться: ужин с Моргуном мне понравился. Он знал, как повести дело — выбрал классный ресторан, угощал и охмурял меня, изобразил растрепанные чувства, когда я стала заводиться. А о себе почти ни слова не сказал; я понятия не имела, чем он зарабатывает на жизнь, обзавелся ли детьми, какие у него увлечения и интересы, — да мало ли что еще. Все это время мы говорили исключительно обо мне. Моргун спрашивал, а я отвечала. Любой мой вопрос оказывался перевернут и нацелен обратно на меня. Да, умный тип — редкий случай. И галантный к тому же: подал мне куртку, на улице взял под руку, чтобы я не потеряла равновесие со своим сломанным каблуком, и при этом вовсе не старался всячески подчеркнуть свою любезность. Да и никаких закидонов не делал — не зазывал к себе домой и не пытался залезть мне языком в глотку посреди улицы. От мужчин, угощающих ужином, только и ждешь, что Они потребуют чего-то подобного взамен, но Моргун оказался не из таких. Он, по-видимому, считал, что вечер в моей компании уже сам по себе развлечение. Даже не предложил увидеться снова. Что меня абсолютно устраивало.
Дождь уже прекратился, когда я миновала Ливерпуль-стрит, но небо оставалось непроглядным и мглистым. Ни луны, ни звезд. Воздух как будто сгустился, а предметы обступили тебя со всех сторон, словно кто-то затолкал весь Лондон в коробку и накрыл крышкой. Я свернула на Брик-лейн, где живет Стеф.
Спитлфилдз — это место, где Сити граничит с Ист-Эндом; теперь его называют Банглатауном — из-за разросшейся бангладешской общины. Чтобы отметить переименование, по всей улице развесили бангладешские флаги, а весной 99-го заявился психованный фашист и рванул там самодельную бомбу, начиненную гвоздями. Стеф жил на противоположном конце улицы, там этот взрыв почти и слышно не было, но оттуда всех тоже на всякий случай эвакуировали на тридцать шесть часов. Когда полиция пришла их вытуривать, Джимми, сосед Стефа, перепугался, что теперь найдут все видеомагнитофоны, которые он хранил под кроватью, а его самого арестуют. Но у полиции были дела поважнее.
Я припарковалась напротив дома Стефа. Терпеть не могу оставлять здесь машину. Может, Фурнье-стрит и Фэшн-стрит и стали на что-то похожи, когда хиппующие молодые художники и киношники перебрались следом за Гилбертом и Джорджем
l:href="#n_5" type="note">[5]
в большие старинные дома со ставнями, но на Брик-лейн ты по-прежнему как на передовой. Здесь так и кишат орущие по ночам придурки, на углах ошиваются проститутки и всякий сброд выползает из индийских ресторанчиков, чтобы подраться в канавах. Прошлым летом в квартиру Стефа забрались два типа, которые облазили по крышам всю улицу, взламывая люки. До сих пор с моей машиной здесь ничего не случалось, но это всего лишь вопрос времени.
Пшикнув пару раз освежителем для рта, я вылезла на тротуар и заперла машину. В воздухе висела крепкая смесь запахов — масала, корма, карри.
l:href="#n_6" type="note">[6]
От одного из ресторанчиков ко мне уже спешил официант с меню в руках, но я отмахнулась и зашагала к дверям дома 134А. Квартира прямо над «Ле Тай», модной пурпурно-раззолоченной пивнушкой. Я позвонила.
— Да? — отозвался по интеркому голос Стефа.
— Это я.
— Кэт! Сладенькая…
Раздался гудок, я открыла дверь и поднялась наверх. И вот я уже у него в объятиях, мы целуемся, прислонившись к стене. Во время поцелуя Стеф никогда не закрывает глаз. Я вдыхаю запах, который так люблю, — его кожи, его шеи, его волос. Этот запах трудно описать — напоминает только что открытую бутылочку чернил. Мне не хватало его. Я потянулась, чтобы взъерошить копну белокурых волос Стефа, и он тотчас отпихнул меня. Терпеть не может, когда я лохмачу его волосы.
— Кэт, выглядишь…
— Ага, знаю. Ты еще посмотри, что у меня под этим.
Я взяла Стефа за руку, чтобы отвести его наверх, в спальню, но он вырвался:
— Обнаглела! Является… сколько там? Без четверти одиннадцать, когда ужин чуть медным тазом не накрылся, — и прямиком в койку?
О господи. Он занимался стряпней. Я уловила запах, плывущий из кухни. Похоже, это… жареный цыпленок. Стеф сиял от гордости, на щеках играли ямочки. А все по моей вине. Нечего было перед самым его отъездом устраивать ему взбучку за то, что он никогда для меня не готовит.
— Дружок, но ведь целых три недели! Три недели без секса! Я же на стенку лезу. Со мной такое творится — слов нет.
— Не сомневаюсь. — Ямочки стали еще глубже. Он сдул со лба прядь волос. — Но я как проклятый у духовки пахал. Пошли.
Мне оставалось только последовать за ним на кухню, очень сомневаясь, что смогу проглотить еще хоть кусочек.
В прихожей высилась целая гора коробок, похожих на обувные.
— Это что такое? — спросила я.
— Да так. Это все Джимми с Эдди, я к этому отношения не имею, — отозвался Стеф с кухни.
— Да, но внутри-то что? — Я разглядывала пирамиду.
— Ферби. Такие интерактивные финтифлюшки. Их можно научить разговаривать, ну и всякое такое. Старые запасы. Тут их сотни три.
Старые запасы, дуру нашел. Но я ничего не сказала. Не мое дело. Пока в это не втягивают Стефа.
— Выпьешь? — он протянул бокал красного вина, едва я переступила порог кухни. — Или с тебя уже хватит?
— С чего ты взял, что я пила?
Стеф посмотрел на меня. Этот его «всезнающий» взгляд — но выходит довольно мило. Стеф вообще удивительно милый со своими рассчитанными на публику повадками школьника и наигранно уличной манерой говорить. Нелепо, но очаровательно. Джимми ведет себя так же, но его это не делает особо привлекательным. Оба они помешались на гангстерах. Слишком много Мартина Скорсезе
l:href="#n_7" type="note">[7]
в подростковом возрасте. А вот Эдди изображать уличный говор не нужно. Для него это естественно. Из-за Эдди я действительно беспокоилась, — точнее, из-за его влияния на Стефа.
Я села за расшатанный столик, а Стеф надел фартук, словно образцовая домохозяйка, залил кипятком зеленые бобы в кастрюльке и поставил все это на огонь. Потом подсел ко мне.
— Как в Испании? — спросила я. — Загар что надо.
— Ага, смотрится, да? — Стеф продемонстрировал коричневую руку, покрытую золотистыми волосками. — Что скажешь о вине?
Я сделала глоток.
— Здорово.
— И все?
Я отпила еще. Чего он от меня хочет? Я не слишком-то разбираюсь в винах.
— Хорошее. Фруктовое.
Стеф улыбнулся и через стол подтолкнул ко мне бутылку. Наверное, нужно прочитать этикетку — ладно. «Хосе Мария Маркес 1996, Риоха».
— Ты бы сколько за это выложила?
Эта игра уже начинала меня утомлять.
— Ну не знаю я, Стеф. Шесть фунтов? Семь? Улыбка стала еще шире:
— Грандиозно. В розницу вино идет за пять девяносто девять в аэропортах и на паромах. Внутри страны — за шесть девяносто девять.
— И что?
Стеф придвинул ко мне еще одну откупоренную бутылку, уже без этикетки:
— Теперь попробуй это.
Я отхлебнула и этого вина, но разницы не заметила.
— Если бы я тебя плохо знала, то подумала бы, будто все три недели ты учился на дегустатора.
— Нет, скажи, а об этом ты что думаешь?
— Жаль тебя разочаровывать, но для меня на вкус одинаково.
— Потрясно! — Он явно был в восторге. — «Респект». Обычное испанское столовое вино. Два пятьдесят в магазинах и полтора фунта в порту.
— Рада, что смогла тебя осчастливить, не отличив плохого вина от хорошего, Стивен.
Стивеном я назвала его специально — чтобы позлить. Это его настоящее имя. Стивен Мур стал Стефаном Муковски пару лет назад без особых на то оснований. Насколько понимаю, ему просто захотелось обзавестись романтическим псевдонимом. Я и не знала, как Стефа зовут на самом деле, пока во время сборов в Испанию не заглянула в его паспорт. Дурь, конечно, редкая, но Стеф очень мил. Сахарочек, при всей своей браваде.
— А вот и нет, Кэт, вовсе нет. Ты у меня что надо. — Он поставил обе бутылки рядом. — В них одно и то же вино.
— Но ты же сказал…
— Я в курсе, что я сказал. «Хосе Мария Маркес» девяносто шестого года стоит от шести до семи фунтов, и люди столько и будут выкладывать за столовое вино, которому два пятьдесят красная цена. И все потому, что на нем этикетка от «Маркеса».
— Стеф, ты хочешь сказать…
— Это все этикетка, Кэт. Только по ней люди и выбирают вина. Они понятия не имеют, что внутри! — Стеф был взбудоражен. Бобы кипели вовсю, но он даже не замечал этого. — Ты знаешь, что по крайней мере четверть сортов вина в магазинах на вкус отдает пробкой? Замечала?
— Нет.
— Люди не знают, чего ждать от вкуса. Они просто понимают, что это вино, — и пьют его. Они верят ЭТИКЕТКЕ.
Теперь я сообразила, для чего понадобилась эта поездка в Испанию и почему ее организовали так скоропалительно. Раньше он ни разу не упоминал о «лучшем друге» в Мадриде.
— Что это за афера, Стеф? Ты во что вляпался?


Я сидела у Стефа на кухне и пыталась есть цыпленка. Порция была солидная — ножка и часть грудки. И семь жареных картофелин — семь. И целая гора зеленых бобов — они грозили вот-вот посыпаться с тарелки. Все это долго тушилось в подливке. Стеф поведал, что весь фокус кроется в масле с чесноком и эстрагоном, которым он полил цыпленка, перед тем как поставить в духовку. Я машинально улыбалась, стараясь не думать обо всем, что умяла незадолго до этого: утиные сердечки, гусиная печенка, блюдо грибов, капуччино, черный пудинг, суп-пюре из омаров, гребешки с кремовым соусом, черника и красная смородина с желе из шампанского. Порции маленькие, но в желудке они громоздились горой. Отрезав тонкий лоскутик курятины, заставила себя отправить его в рот. Теперь предстояло сжевать — и смириться с новой мешаниной вкусовых ощущений. Стеф тем временем подлил мне дешевого вина, прикидывающегося «Хосе Марией Маркесом», и похвастался, какую лихую он затеял махинацию. Это было его детище. Стеф вышел на связь с этикеточным типом, с владельцем грузовика, с поставщиком дешевого вина — словом, со всеми. Стеф считал, что ничем не рискует — на передовой отдувается шайка чокнутых испанцев, а сам он ловит кайф у себя дома на Брик-лейн в компании жареного цыпленка, трех сотен краденых компьютерных игрушек и таксистки на пять лет старше его, некогда великолепные формы которой вот-вот сгинут под ведром соуса и тонной кулинарных шедевров.
Пока Стеф распинался про затею с вином, я вглядывалась в его лицо. Бледно-голубые глаза, окруженные тенями — результат сборищ, бессонных ночей, перетекавших в дни и снова в ночи… Чудесные светлые ресницы, придающие ему облик невинного младенца… Следила за движениями чувственного рта, за ямочками, то появляющимися, то исчезающими на щеках, и думала: как я могу сидеть спокойно и позволять этому волшебному мальчику губить собственную жизнь? Ведь Стеф действительно волшебный. В нем есть нечто особенное. Как бы это объяснить? Он хорош в постели — но это само собой разумеется. И у него изумительные руки, каждое его прикосновение — это нечто необыкновенное. И он замечательный слушатель — помнит все, что я ему говорила, и никогда меня не судит. И инстинктивно чувствует, когда что-то не так. Как сейчас.
— Кэт, ты чего? Ты к еде даже не притронулась.
Я с трудом одолевала следующую картофелину. К жареному пейзажу на тарелке я толком не прикасалась — просто перемешала его так, чтобы он казался поменьше.
— Я тревожусь за тебя, Стеф.
— Тревожишься? Почему?
— Кажется, на этот раз ты влип по уши. Мне бы не хотелось, чтобы это все кончилось тюрьмой.
— Ага, Кэт, радость моя. Буду сидеть дома как паинька и готовить цыпляток, да? — Ямочки исчезли. Стеф со стуком бросил вилку на пустую тарелку и отнес ее в мойку.
— Стеф, подумай как следует. Если этих испанцев поймают, они все повесят на тебя. Им же надо будет как-то отмазаться, верно? Сам посуди.
— Значит, мне нужно позаботиться, чтобы их не поймали. — Стеф взял со стола пачку сигарет. — Это все, что ты намерена съесть, после того как я столько времени потратил на готовку?
— Прости. — Я отложила вилку. — Кажется, у меня пропал аппетит.
Нас отвлекло шумное появление Джимми и Эдди: они ввалились с хохотом и пьяными шуточками, расцеловали меня в обе щеки, сграбастали в объятия Стефа и смели остатки цыпленка. Вскоре уже Эдди растягивал рот в заискивающей улыбке, демонстрируя мне золотые зубы, а Джимми требовал у Стефа подробности истории с вином и медленно тянул:
— Ты крут, Стеф, ну ты и крут.
Через час они дозрели: кто-то откупорил бутылку виски, появились карты. Обычно я покер люблю — но не сегодня.
— Извини, Кэт. — Стеф виновато пожал плечами. — Первый вечер после приезда, сама понимаешь. Не могу же я парней кинуть, верно?
— Не беспокойся. Я сама в раздрае. Увидимся попозже.
Стеф ущипнул меня за зад, когда я пробиралась мимо него, подмигнул — и вернулся к своим картам.
— Куколка ты у меня, Кэт, — заметил он. Да уж.
Цвет. Вокруг меня, рушится на меня, слепит меня. Я отбиваюсь, шарю руками, пытаюсь отыскать ту грань, где кончается цвет и начинается мир, — но нет начала, нет конца. Я не могу дышать — воздух насыщен цветом, вытесняющим кислород. Что это? Не твердь, не жидкость, не газ — просто цвет. Этого цвета не существует в спектре, его невозможно описать.
Я шатаюсь, спину скручивает судорога. Глаза широко распахиваются, я знаю, что не сплю, но вокруг только цвет, подстерегавший меня в темноте. Что за черт, где я?
— Кэт? Кэт, все в порядке. Все хорошо. Это Стеф, слышишь? Стеф.
Вспыхивает лампа, и цвет исчезает. Я вижу комнату Стефа: старая шляпа в углу, стереосистема с массивными черными динамиками, стол, компьютер, нераспакованный рюкзак, гора белья, грязных рубашек, пакетиков с презервативами. Стеф обхватывает меня руками, притягивает к груди. Золотистые волоски щекочут мне ноздри. От Стефа несет куревом, но табак не может заглушить запах свежих чернил.
Я вся в поту, сердце гулко колотится.
— Расслабься, детка, ты со мной. Все в порядке. Собравшись с силами, я заговорила:
— Опять этот сон, Стеф. Тот самый, я рассказывала. Цвет.
— Я знаю. — Его волшебные пальцы гладили меня по голове.
Мы полежали так некоторое время. Стеф успокаивал, поглаживал меня, и постепенно сердцебиение унялось. Меня отпускало.
— У меня тут подарок для тебя, — сказал Стеф, когда я приподнялась.
— Подарок?
Стеф встал и потащился к рюкзаку. Распустил завязки, залез внутрь, выбрасывая мятые майки и носки, — и вот наконец появилась небольшая коробка. Я волновалась как ребенок. Что же он мне привез?
Кукла. Пластмассовая кукла-цыганка, танцующая фламенко, в пышном красно-золотом платье. Кастаньеты в руках, гребень в волосах.
Я почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы.
— Ты помнил…
— Ну конечно. — Стеф ухмыльнулся; разметавшиеся волосы падали ему на глаза.
Я и забыла, что рассказывала ему об иностранных куклах, которых собирала в детстве. Стеклянная горка у меня в комнате была забита ими. Французские, немецкие, итальянские, бельгийские, югославские — какие угодно. Пластмассовые улыбающиеся личики и национальные костюмы. Не знаю, что сталось с моей коллекцией. Может, отец выбросил куколок, а может, они и сейчас в моей старой комнате — вместе с остальными игрушками.
Я открыла прозрачную коробку и вытащила куклу. В красных туфельках на высоких каблуках, она стояла на маленьком деревянном постаменте. Я приподняла юбочку, чтобы проверить, как всегда делала это в детстве, есть ли на кукле трусики. На ней оказалось маленькое белое бикини. Я обернулась, чтобы поцеловать Стефа.
— Спасибо!
— Да ради бога. Теперь залезай в постель и расслабься. Я там в Испании ухватил такое миндальное масло — это будет массаж всей твоей жизни.


6


Пятница, утро. Основательная тренировка в спортзале. Немудрено, что после всего съеденного меня мучили кошмары! Я собралась было с утра пораньше зарулить к Джонни и уже подъезжала к «Слону», но поняла, что для полного счастья мне недоставало именно этого. И свернула к Бэлхему. И правильно сделала, хотя и пришлось турнуть какого-то хмыря — табличка над тренажером предупреждала, что нагружать сердечно-сосудистую систему можно не более двадцати минут, а этот пройдоха резвился все сорок. Делал вид, будто в надпись не врубается, но со мной такой номер не пройдет.
Когда наклон уменьшился до нуля, я позволила мыслям вновь сосредоточиться на Стефе — на его шелковистой спине, на плечах, прямых, будто вешалка, на его нежных щеках. В одно прекрасное утро этот маленький засранец проснется в горе такого дерьма, что на одном мальчишеском обаянии вылезти оттуда будет трудновато. И не хотелось бы мне это увидеть. Я слишком его люблю.
Да я их всех люблю. В этом-то и беда. Жизнерадостность Стефа, его волшебные руки; нежные губы и трогательная беспомощность Джоэла; гремучая смесь из привязанности и непредсказуемости Эми; спокойная твердость и самоотверженность Ричарда, а что до Джонни… его трагедия, надо полагать. Вот поэтому я и держу зубные щетки в шести ванных комнатах по всему Лондону. Поэтому у меня пять мобильников, мешки под глазами и несоразмерные траты. Поэтому я и просыпаюсь каждое утро в полном раздрае, совершенно сбитая с толку. Никогда не помню, где я, — знаю лишь, что не дома.
К себе я заскочила только принять душ и переодеться. Оставаться в здравом рассудке среди гор этих чертовых коробок просто невозможно. Бублики. Хорошие бублики из хорошей пекарни возле дома Стефа. Я ухватила их по дороге домой и теперь поставила подогреваться в сливочном сыре. А сама проверила сообщения на мобильниках.


Розовый — Эми: «Кэти, нам нужно поговорить. Что с тобой творится? Перезвони мне».

Голубой — Джоэл: «Привет, Кот. Был сегодня на новой работе. Вообще неплохо, только у одной девчонки оказались вши. Когда заедешь?»

Желтый — Стеф: «Сахарочек-пирожок, булочка медовая».

Красный — Джонни: ничего.

Зеленый — Ричард: «Привет, Китти. Тут кое-кто хочет с тобой поговорить».

Дотти: «Китс, ты к нам приедешь? Пока».

Мы с Ричардом и Дотти сидели в цирке-шапито «Зиппо» и дожидались начала представления. Это был первый день выступлений в парке Финсбери, и помещение постепенно заполнялось народом. У нас были лучшие места.
В проходе клоун бросал на палочки пластмассовые кольца, и Дотти захотела одно из них. Но вместо кольца получила мороженое в пластмассовом стаканчике.
— Ложку, пап! Я хочу ложку.
— Волшебное слово, Дотти, — подсказал Ричард.
— Абракадабра, — моментально откликнулась она.
Мы захихикали, и Дотти приосанилась. Уж она-то всегда знает, что делает.
Я засунула руки в карманы и в правом обнаружила какой-то листок бумаги. Это что такое? А, письмо от отца.
Мимо пробиралась крупная негритянка с тремя детьми, и мы отступили в проход, давая ей дорогу. Я держала мороженое Дотти. Мы с Ричардом встретились глазами, и я покраснела, чего со мной обычно не случается. И зарделась еще больше, когда Ричард улыбнулся.
— Китс, а можно мне шляпу?
Глаза у Дотти карие. Совсем как у отца, только еще больше. Нос тоже отцовский, чуть-чуть вздернутый. А темные кудри, должно быть, от матери. Вообще-то волосы Дотти напоминают мои. Господи, все вокруг, наверное, думают, что она МОЯ.
Мы снова сели. Ряды стояли тесно — пришлось устраиваться боком. Дотти болтала ногами. Ее любимые лакированные туфельки были запачканы грязью.
— Веди себя пристойно, Дотти, — одернул ее Ричард.
Пристойно! Ну откуда он такой взялся? Ей же скучно, она ждет, когда наконец начнется представление. Ей хочется увидеть акробатов, лошадок, дрессировщиков. И мне тоже хочется.
— Ну так как? — спросил Ричард.
— Никак!
Ричард даже подскочил, и до меня с опозданием дошло, что он просто пытался завязать беседу.
— Рулю понемногу. Работаю.
— А-а. Ясно.
— Пап! Шляпа!
Слава богу, здесь Дотти. Напряжение было такое — хоть ножом прорубайся. Дотти сидела между нами, и Ричард не мог обратиться ко мне шепотом. Значит, не будет изводить меня разговорами о той перепалке — хотя, судя по всему, воспоминания о ней до сих пор не давали ему покоя. Ричард тер лоб и сжимал виски — словно головная боль гнездилась именно там, где начинали редеть его песочные волосы.
Торговец шляпами и светящимися жезлами стоял теперь прямо перед нами, и мы уже не могли делать вид, будто не замечаем его.
— Ты не против, если я… — обратилась я к Ричарду, залезая в карман куртки за бумажником.
Он махнул рукой, соглашаясь, а Дотти восторженно захлопала в ладоши. Я расплатилась и вложила покупки в ее липкие цепкие пальчики. Не помню, ходила ли я в цирк с родителями. Вряд ли отцу понравилась бы такая затея. Для него это бессмысленные забавы — ни тебе гимнов, ни церемоний, ни затхлого, спертого воздуха, как в школьном коридоре. — А?
Ричард говорил что-то, но я пропустила его слова мимо ушей.
— Я сказал, вчера звонила Джемайма.
Вот тут я встрепенулась. Джемайма — мать Дотти.
— Что ей понадобилось?
— Просто узнать, как Дотти. — Но вид у Ричарда был не слишком уверенный.
— Если не ошибаюсь, раньше Дотти ее не особенно интересовала.
Ричард перевел взгляд на малышку. Та помахивала жезлом и смеялась. — Нет, — проговорил он. — Не интересовала. Не могу отделаться от ощущения, что она что-то затевает.
— Ты же не думаешь, что она хочет забрать девочку?
Ричард помотал головой, но было заметно, что он полон сомнений. Три года из почти четырехлетней жизни Дотти ее мать провела в Париже, с другим человеком, и за это время ни разу не видела дочь, да и не выражала желания увидеть. Но на лице Ричарда читался страх — мышцы у рта напряглись, он нервно растирал лоб. Этот страх, наверное, не отпускал его с того самого дня, как Джемайма ушла, а теперь только усилился. Ричард неожиданно показался каким-то маленьким; он съежился в своей куртке, пристроился поближе к дочери, нахохлился над ней с обычной своей суетливой заботливостью. Я протянула руку и погладила его по теплой щеке. В ответ Ричард улыбнулся.
Раскатилась барабанная дробь, оркестр заиграл беззаботную, веселую мелодию, и на арену выбежал дрессировщик в черно-белом костюме Пьеро; на щеке серебром поблескивала огромная слеза. Прожектор, словно лунный луч, скользнул по лицам зрителей — и я вздрогнула, охваченная паникой. По ту сторону арены мелькнуло знакомое лицо. Оно тут же затерялось среди множества других лиц, но я отчетливо видела… ведь видела же?.. Луч осветил это лицо лишь на мгновение, так что ничего не стоило ошибиться, и все же я сидела как на иголках, когда появилась девушка в желтом, усыпанном блестками наряде и принялась танцевать с веревкой из шелковых платков, крутясь и кувыркаясь; ослепительная улыбка ни на миг не покидала ее лица.


Было еще светло, когда мы шагали по траве к машине; в воздухе висел тяжелый запах хот-догов. Ричард обнимал меня, Дотти чирикала без умолку. Ей больше всего понравилась собачка — нет, канатоходцы, или нет, клоуны, которые поливали друг друга водой. Я старалась скрыть разочарование: не было ни львов, ни слонов, ни обезьян. Казалось бы, радоваться надо, что в этом цирке не держат в клетках и не морят препаратами диких животных, но я эгоистично мечтала о куда более опасном зрелище: щелкает бич, сверкают белые клыки, разверзаются пасти-пещеры. Наконец Дотти вынесла вердикт: лучше всего было, когда на арену вытащили ее папу и заставили вместе с тремя другими папами биться с клоунами. Папа стал гвоздем программы. Как всегда.
Рука Ричарда еще крепче обвила мою талию. Я обняла его в ответ.
— Как насчет китайского ресторана? — осведомился он.
— «Макдоналдс», «Макдоналдс», — запищала Дотти. Быстро схватывает.
И тут… Господи, опять она? В нескольких шагах впереди нас. В пятнистой, а-ля далматинец куртке и джинсах от Пола Смита. Вот обернется сейчас и узрит идиллию: я топаю с незнакомым мужчиной и с ребенком. — Вот черт. — Я резко остановилась.
— Китти, что-нибудь не так?
Ни одной мысли в голове. Мои миры столкнулись.
— Китти?
А что это за девица? С кем это Эми вышагивает под ручку? Они уходили все дальше, к деревьям. Кажется, смеются… Короткие волосы, хлопчатобумажная куртка — уж не Черил ли? Нет, на Черил не похожа. Ох, не стоит мне так на них пялиться. Вдруг она почувствует…
— Китти, что с тобой? — Обняв меня за плечи обеими руками, Ричард заглядывал мне в лицо. Дотти скакала вокруг нас и читала заклинания.
Надо что-то сказать. Что угодно.
— Ключи. Я потеряла ключи от машины. Наверное, уронила в шатре.
— Я вернусь, посмотрю, — вызвался Ричард, галантный он мой. — Постой тут с Дотти.
— Не надо, я сама схожу. — И я припустила обратно к шапито. Проскочила.
Раньше таких накладок не случалось. Не нравится мне это.


Мы уложили Дотти в постель, и теперь я пила чай у Ричарда на кухне, за уютным стареньким столом. Сам Ричард разгружал посудомоечную машину. «Биг-Мак» покоился у меня в животе как глыба гранита. Я все время думала о парке Финсбери. Больше не следует ходить туда с Ричардом. Или с Эми.
— Я словно вернулся в прошлое, — говорил Ричард, гремя тарелками. — Этот запах смолы и навоза… Леденцы, пластмассовые сиденья… А вот масштабы не те. Цирк тогда казался огромным, и канатоходцы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО балансировали под самыми небесами. А теперь все какое-то маленькое, ты согласна? Хорошо бы взглянуть на все глазами Дотти и увидеть так, как видит она. Как бы я хотел снова стать ребенком… А ты?
— Боже упаси.
Самое неприятное в парке Финсбери — то, что находится он на полпути от Ислингтона до Крауч-Энда, ничейная земля между Эми и Ричардом.
— Значит, ты была несчастна в детстве?
— Как и все. Ты же не будешь утверждать, что блаженствовал с самого рождения и до того дня, когда пришлось задуть восемнадцать свечек?
— Ты знаешь, о чем я.
А ведь в Лондоне полно таких ничейных территорий. Я запросто могу налететь на Джонни, выходя из метро на Лондон-Бридж вместе со Стефом. Буду прогуливаться воскресным утром вдоль Большого канала с Эми, а Стеф проедет мимо на велосипеде. Опасность может подстерегать вовсе не только у их домов. Вдруг Джоэл отправится после танцев на прогулку в Ковент-Гарден, Эми заскочит в бар по соседству за джином с тоником, Ричард с Дотти завернут в молочную «Нилз Ярд» за натуральным сыром, Стеф вывалится из «Белго», нагрузившись пивом и колбасой из оленины, а пьяный Джонни, шатаясь, попытается ему наподдать с размаху и вырубится прямо посреди тротуара. По выложенному плиткой полу скрипнули ножки стула, Ричард сел рядом со мной и взял меня за руку.
— Китти, ты за много-много миль отсюда. Ты весь день такая.
— Извини. — Я попыталась улыбнуться. — Мне действительно понравилось. Я про цирк.
— Останешься на ночь?
Я высвободила руку и потянулась к кружке. Чай остыл.
— Я бы хотел, чтобы ты осталась.
— А раньше ты что говорил?
— Забудь. Я хочу, чтобы ты осталась. — Глаза у Ричарда были печальные. Он смотрел в окно взглядом, полным тоски.
— Не могу. Надо работать. Эту ночь пропускать нельзя.
Ричард вздохнул и вернулся к посудомоечной машине.
— Не сердись.
— Да я и не думал! — И грохнул дверцей буфета.
— К таким обязательствам я не готова, Ричард. Хотелось бы мне сказать «да», но — нет. Если я и перееду сюда, ничего хорошего из этого не выйдет, я же знаю. Слишком рано… Это будет нечестно по отношению к тебе. Да и к Дотти, если уж на то пошло.
— Ха, взгляни-ка! — Ричард крутил длинную деревянную ложку, как завзятый жонглер. Но тут же сбился, и ложка упала. А когда Ричард поднял ее, лицо у него снова было серьезное. — Не беспокойся, Китти. К этому разговору мы больше не вернемся. Я все понял. Мне это не нравится, но я все принял к сведению. Больше я на тебя наседать не стану.
И что прикажете думать? Совсем недавно Ричард заявил мне, что не следует оставаться здесь на ночь, если я не собираюсь окончательно переехать к нему. Мол, с тем же успехом можно предлагать изголодавшемуся человеку крошки вместо пирога. Я ответила, что пирог можно или сберечь, или слопать, — думала, что Ричарда это рассмешит. Не рассмешило.
— Ну, мне, пожалуй, пора. — Я неохотно поднялась на ноги. Эта кухня, наверное, моя любимая комната в мире.
Ричард приблизился, я ощутила его горячее дыхание на своей шее, и уже через минуту я укладываюсь на спину на своем любимом столе и расстегиваю одежду, а Ричард взбирается сверху, вытаскивая из штанов свой член. Вот что я еще в нем ценю. Член у него большой, и он умеет им пользоваться.


7


Красный мобильник. Джонни.
— Кэйти?
— Джонни, куда ты запропастился? Хрен знает сколько дней тебя не было!
— Не заводись. И так голова лопается. — Слушай, я сейчас за рулем. Я перезвоню, хорошо? Только не пропадай больше. — Я действительно катила по Вуд-лейн с двумя поддатыми девицами из Би-би-си на заднем сиденье.
— Заезжай, Кэйти. Повидаемся.
На часах только половина десятого, и мне предстояло вкалывать целую ночь. Кроме того, на моей коже еще сохранился запах Ричарда. Умеет же мальчик выбрать момент.
— Кэйти?
— Сейчас не могу, Джонни. Слушай, я скоро перезвоню, ладно? Я людей везу.
— Ты должна приехать. ПОЖАЛУЙСТА, приходи. — Этот его жалобный и вкрадчивый тон… Пятилетка к мамочке просится.
Одна из девиц говорила, что увидеть Джереми Паксмена — не такая уж редкость, да и Френча и Сондерса тоже, а вообще ей уже осточертело натыкаться на всяких звезд в баре телецентра. И обронила между прочим, что как-то повстречала в коридоре Майкла Кейна.
— Кэйти, у меня снова эта мигрень. Сил нет терпеть.
— Джонни, я же сказала, что перезвоню. Я на работе.
Я выключила мобильник. Мы были на Уэствей — моей самой ненавистной дороге во всем Лондоне. Когда я только готовилась получить значок, мне являлись в кошмарах серые ленты, перехлестывающиеся, пересекающиеся друг с другом, ленты без начала и конца. И в самом сердце этих снов таился Уэствей. До тех пор, пока мне не начал сниться цвет, это был самый мучительный из всех кошмаров.
— Я ему так сразу и сказала: со мной, мол, этот номер не пройдет, — говорила одна из девушек. — Пока он с НЕЙ — никаких. За кого он меня принял?
— Ну а потом что?
— Как — что? Да отымела его!
Обе так и закатились, разбрызгивая во все стороны слюну. Девица, которая кого-то отымела, потеряла равновесие и чуть не съехала на пол, что вызвало новый взрыв смеха. У ее подружки тушь растеклась по щеке. И вдруг она перестала хихикать; при напускной веселости глаза у нее оставались грустными. Я вспомнила дрессировщика в костюме Пьеро.
— Но больше я с ним не сплю. А то возомнил, ублюдок, будто ему все позволено.
Тут девчонка перехватила в зеркале мой взгляд, и я, смутившись, отвернулась. Нечего подслушивать — надо приводить в порядок собственные амурные дела.
Джонни…


Он появился в моем такси ненастной ноябрьской ночью, три года тому назад. Проезжая у Кингз-Кросс, я увидела высокий темный силуэт: полы пальто развеваются на ветру, лицо спрятано в воротник, отведенная в сторону рука торчит будто палка от метлы — он голосовал, заметив оранжевый огонек. Я подъехала, он попросил подвезти его к «Слону». Было уже около четырех, а может, и того позднее. Я жила в Пэкхеме, и «Слон» был как раз по пути. И я сказала, чтобы он залезал.
Он не пытался завести разговор. Просто сидел и смотрел в окно. Меня это устраивало. Мои мысли тогда были заняты совсем другими делами. До тех пор, пока уличные огни не осветили его лицо. Пока я не увидела шрамы.
Шрамы покрывали все лицо. Правая щека искромсана, кожа стянута так, что глаз почти закрыт. Куски пересаженной ткани. Длинные черные волосы зачесаны вперед, — наверное, чтобы хоть как-то замаскировать это зрелище. Левая сторона была немного получше.
Не повезло бедняге, подумала я. Интересно, где его так приложило.
Помню, как он перехватил мой взгляд. Лицо исказилось от злости. Я сделала вывод, что несчастный случай — или что там это было — произошел совсем недавно. Парень еще не привык к тому, что на него глазеют.
Воспоминания нахлынули внезапно. Только что я видела в зеркальце эти покрасневшие, полные муки глаза, а в следующее мгновение была уже совсем в другом месте. В школьном зале, среди визжащих девчонок, окруженная одноклассниками, я лезла из кожи вон, чтобы получше рассмотреть ребят на сцене. Проталкивалась, пробивалась как можно ближе к великолепному певцу.
Этого не может быть… Или может?
Они называли себя «Капоне». Четверо — как «Битлы». Ударник и три гитары. Солист играл на электрогитаре — подделке под «Стратокастер». Все держалось на нем, именно он обладал настоящим талантом. Репертуар был в основном чужой: «Дюран-Дюран», «Полис», «Клэш». Но были и их собственные песни: «Шоколадный», «Мадди», «Прошу вас, миссис Синклер» и моя любимая — «Плакучая ива». Они записали кассету на чьем-то магнитофоне и продавали копии школьникам. Свою кассету я загоняла до дыр, а потом купила новую.
Шестиклассники всегда ослепительны в глазах первачков. У них тела взрослых мужчин, они заманчиво недосягаемы — но в тех было и нечто большее. На переменах за ними бродили толпы девчонок, хихикающих и заливающихся краской, если их удостаивали улыбкой. Мы прокрадывалась в запретную комнату шестиклассников, чтобы подложить в их шкафчики любовные записки. Мы болтались за воротами, если они играли в футбол, и желали всевозможных страшных смертей их подружкам. Все они были героями, но главный герой — это, конечно, солист.
Это был он. Джонни Джордан, лидер «Капоне», парень, по которому я сохла и выла пятнадцать лет назад и для которого меня никогда не существовало. Он сидел в моем кебе, и его некогда ясный лик был изуродован и искромсан почти до неузнаваемости. Почти…
К глазам подступили слезы. Пришлось собрать все силы, чтобы справиться с рулем. Мы ехали по мосту Блэкфрайарз, по обе стороны от нас раскинулся Лондон — сияющий огнями, магический. В темной воде плясали мерцающие блики.
— Красиво, правда? — Голос у меня был взволнованный, срывающийся.
— Что?
— Мост. Река. Бывают моменты, когда я по-настоящему люблю свою работу.
— Куда ему до Бруклинского моста. — Его голос стал грубее. Жестче. — Вот Манхэттен в темноте… Сердце из груди выскакивает.
— Я в Нью-Йорке не была.
— Я жил там одно время.
— Понравилось?
Он слегка усмехнулся:
— Не стоило мне оттуда уезжать.
А у меня перед глазами стоял тот паренек Джонни, играющий на электрогитаре. Он хотел весь мир, он готов был открыть рот и проглотить его целиком. Но теперь, похоже, этот мир сожрал его. Точнее, пожевал как следует, выжал все сладкое и выплюнул кости да хрящи. Джонни откинул голову на сиденье. Я скользнула взглядом по его шее, по волосам, вьющимся у горловины футболки. И шея тоже в шрамах. Господи, да он что, весь такой?
Мы в молчании катили по Лондон-роуд, мимо бледно-розового «Слона» и торгового центра «Замок».
— Вам куда именно? — спросила я.
— Эпплтон-стрит.
Я свернула на Нью-Кент-роуд. Ветер опрокинул урны, и мусор рассыпался по дороге — теперь она казалась еще более запущенной, чем обычно. Ненавижу этот уголок Лондона — от него так и разит нищетой. Мы выехали на Эпплтон-стрит — кварталы приземистых домишек, узкие лестницы, крытые переходы, заколоченные окна.
— Здесь?
— Ага.
— Где остановить?
— Да где угодно. Можно прямо тут. — Джонни шмыгнул носом.
Я притормозила у обшарпанного белого фургона; руки точно налились свинцом. Я не хотела, чтобы он уходил, чтобы он снова исчез. Хотела расспросить его об этих шрамах, о музыке, о его жизни. Рассказать о невеселых своих школьных годах, о моей матери… Но я знала, что не смогу этого сделать. В нем чувствовалась какая-то неприступность. Истерзанное лицо словно предостерегало: никаких попыток к сближению. Подобраться к такому — это все равно что вить гнездышко из наждачной бумаги. Надо что-то придумать.
— Прошу прощения. — Джонни постучал по экрану, протягивая десятку и пятерку. — А мы так и будем здесь сидеть?
— Извините. Задумалась. — Я взяла деньги. Теперь он ждал, когда я открою дверцу, а я именно этого делать и не хотела. Прошло еще несколько мгновений.
— Послушайте, в чем дело? Собираетесь вы меня выпускать или нет?
Я обернулась и посмотрела на него. Воспаленные, полные ярости глаза, кожа словно опутана колючей проволокой.
— Я тут подумала… — начала я и умолкла.
— О чем?
А действительно — о чем?
— Я подумала… Может, вам отсосать?
— Мне — что?
Черт. Надо же такое брякнуть. Я развернулась обратно и отключила замок. Но он не двинулся с места.
— Вы проститутка? Это что, новый способ искать клиентов?
— Я не проститутка. Просто… нахожу вас привлекательным.
Он то ли хмыкнул, то ли искренне рассмеялся.
— Да у вас с головой не в порядке.
Это слишком — даже для меня. Лицо горело от унижения.
— Не в порядке так не в порядке. Выходите из моей машины.
Он молчал. Я чувствовала на себе его взгляд.
— Выходите из машины, говорю!
Я услышала, как открывается дверца, но не обернулась. Потом дверца захлопнулась. Удаляющиеся шаги… Я завела мотор.
В окошко слева постучали. Наклонившись, он разглядывал меня. Потом вопросительно вскинул бровь.
— А вы серьезно?
— Не знаю.
— На чашечку кофе зайдете?
— Да.


Килберн. Или Хемпстед — если вы спросите мнение агента по недвижимости. Я высадила девчонок на Динхем-роуд возле высокого викторианского особняка с террасой. Похоже, там назревала вечеринка — трое парней тащили к дому хозяйственные сумки. Девицы с собой бутылочку не захватили — с них уже явно хватит. Я смотрела, как они устремились к дому, а сама нашаривала красный мобильник. На крыльце стояла дама в брючном костюме и рассылала всем воздушные поцелуи. Если не ошибаюсь, появление девиц ее в восторг не привело.
Я проверила сообщения на красном мобильнике. Джонни звонил дважды: первый раз — умолял прийти, второй — посылал на хрен.
Я не могла не работать этой ночью, но и махнуть рукой на Джонни было нельзя. Только не тогда, когда он в таком состоянии. Я завела мотор. Может, по дороге к нему еще кого-нибудь подвезу.
Джонни ехал на мотоцикле. Это и стало роковой ошибкой. Все остальные были в легковушках — кроме, разумеется, водителя грузовика. Все оказались в броне, в укрытии — и только Джонни остался совсем беззащитным. Не знаю всех подробностей — их так и не удалось из него выудить. Не думаю, что он мог бы рассказать все, даже если бы захотел. Джонни говорил, что ничего не помнит. Знаю только, что произошло все на М4 — а там несутся на больших скоростях. Столкнулось несколько автомобилей, и в самом центре этого месива оказался Джонни. Еще я знаю, что вспыхнул огонь.
Джонни был весь в кусках. Ожоги, осколки, переломанные кости, разорванное мясо. Он был без сознания, когда его везли в операционную, и потом еще долго не приходил в себя. Все готовились к худшему. Но произошло настоящее чудо: он открыл глаза, он помнил свое имя и имена родных, помнил свой возраст и размер обуви. Он мог сказать, сколько пальцев ему показывают, и прочитать «Отче наш». Он был все тем же Джонни Джорданом.
Только когда Джонни вернулся к матери для окончательного выздоровления, дали о себе знать более глубинные травмы. Джонни спал весь день, а проснувшись, сидел без дела в потемках. Обе его гитары покоились в своих футлярах, в недрах гардероба. Причина депрессии была очевидна. Вы бы не впали в депрессию, отними у вас кто-нибудь лицо, всучив взамен лоскутное одеяло? Но и это еще не все. С Джонни случались припадки бешенства, и тогда он орал всякие мерзости своей старенькой маме и швырял в нее костылями. На него накатывали такие приступы головной боли, что он выл и колотил сам себя кулаками. Миссис Джордан пришлось обращаться за помощью. Джонни отправили на обследование.
От головной боли ему прописали парамакс — сильнодействующую смесь парацетамола и кодеина. Его спрашивали, случаются ли у него провалы памяти. Джонни сказал, что не случаются, и все остались очень довольны. В конце концов он дошел до кабинета психолога — специалистки по черепно-мозговым травмам. Она посоветовала ему соблюдать режим — вставать в восемь утра и совершать прогулку. Сказала, что привыкать ко всему надо постепенно, шаг за шагом возвращаясь к прежней жизни. Он ненавидел эту самодовольную дамочку с ее маленькими чистенькими ручками, с ее опрятными шелковыми шарфиками — но сеансы начали приносить пользу. Джонни вернулся в свою старую квартиру возле «Слона». Он ел отварные овощи и ходил в бассейн. Он снова взял в руки гитару — не «Гибсон», заменивший на сцене тот псевдо-«Стратокастер», а старую бренчалку, которую купил еще в детстве. И снова начал играть. Это оказался самый трудный барьер — Джонни боялся, что играть больше не сможет. Но выяснилось, что у него только немного охрип голос — и все. Психолог объявила, что гордится им.
Какое-то время он не подходил к телефону. Не был готов к возвращению в музыкальный мир. Но когда звонить стали все реже и реже, Джонни понял, что в студии пора появиться — если, конечно, он намерен спасти свою карьеру. Ведь он был профи. Давно уже миновали времена «Капоне» и джаз-бэнда в Нью-Йорке, но он и теперь неплохо зарабатывал игрой на гитаре. У Джонни были и связи, и мастерство. Как правило, он работал в студии, но больше всего любил выступать, когда перед ним была толпа народу и ему подпевали сладкоголосые подростки в шортиках. Джонни нюхал кокаин, его окружали фаны — настоящая звезда рок-н-ролла.
В тот день, когда ему предстояло снова взяться за работу, Джонни будто вернулся в школьные годы, но быстро почувствовал, что что-то не так. В студии его чествовали как героя, но едва он выходил за дверь, как возникало навязчивое подозрение: наверняка все только его и обсуждают. Те две девчонки-аккомпаниаторши — о чем они шушукаются? Ясное дело, сплетничают о нем! Целое утро дымили сигаретами и гоняли кофе, но вот наконец все было готово. Джонни надел наушники, включили запись…
Откуда, черт побери, взялась эта дрожь? Джонни едва мог удержать медиатор — о том, чтобы попадать на нужные струны, и мечтать не приходилось. А этот пот? Он стекал по лицу прямо на золоченую поверхность «Гибсона». Его же и на сцене пот никогда не прошибал, не то что в студии! Тони сказал, чтобы он не волновался — пусть прервется минут на пятнадцать и глотнет свежего воздуха. Все прекрасно всё понимают.
От перерыва толку не оказалось. Только дрожь стала еще хуже. Джонни увидел свое отражение в стеклянной перегородке — клубок шрамов и полные ужаса глаза. Это испуганное животное… кто это? Неужели он?! Джонни перевел взгляд на Тони — и прочитал жалость на его лице. Тогда он вышел из кабины для прослушивания, отдал Тони гитару и ушел.


Я высадила старикашку с костылями и хозяйственной сумкой у станции «Ливерпуль-стрит». Шесть шестьдесят, без чаевых. Всего за ночь, стало быть, пятьдесят семь фунтов восемьдесят центов. И еще удивляюсь, что ничего не могу накопить. Я выключила оранжевый огонек и набрала номер.
— Джонни?
— Кэйти, ну когда ты появишься, а? — Голос как у умирающего.
— Минут через двадцать буду. Может, раньше.
Почему я позволяю так собой вертеть?
«Слон» и торговый центр «Замок» теперь были красные. Перекрасили разнообразия ради в прошлом году. Большой красный нос Южного Лондона. Слой, разумеется, нанесли только один, и теперь снова просвечивал розовый цвет. Неземной и неразрушимый.
Я свернула на Эпплтон-стрит и остановилась там же, где парковалась и в самую первую ночь с Джонни. Впереди стоял все тот же замызганный белый фургон. Не уверена, что он вообще двигался с места. Я оглядела бурую кирпичную стену дома: семь этажей, три окна. В окне Джонни горел свет. От волнения меня охватила какая-то слабость. Кажется, я вовсе не умираю от желания его увидеть — да и есть ли такое желание вообще?.. Как тонка и хрупка линия между двумя противоположностями.
Вытаскиваю сумку с деньгами из-под сиденья, запираю кеб, ключи заталкиваю поглубже в карман. Хрустит бумага — папино письмо. Я вхожу в дом и поднимаюсь вверх, плюнув на лифт и перескакивая через две ступеньки. Такое упражнение мне по силам.


Когда я встретила Джонни, он был исполосован шрамами, охвачен болью и яростью из-за всего, что потерял. Вопреки всякой логике, он сам осложнял себе все, что только мог. Однажды психолог спросила его, не станет ли он счастливее, если откажется от музыки и займется чем-нибудь другим — работой, скажем, или учебой, — и Джонни закричал:
— ДА НЕ ХОЧУ Я БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМ!
А когда она заикнулась, что на гитаре играть можно просто так, для себя, он вышел из ее кабинета и больше туда не возвращался.


Джонни стоял в дверях и смотрел на меня. Просто смотрел. Воспаленные глаза, засаленные волосы — нездоровый вид. Я ощутила запах сигарет и виски.
— Как голова?
— Плохо, — сообщил Джонни и тут же в подтверждение своих слов принялся растирать виски руками.
— Если уж засрал мне сегодня работу, может, хоть в дом пустишь?
Джонни развернулся и ушел в глубь квартиры. Я перешагнула порог и закрыла за собой дверь.
В углу мерцал телевизор; звук был выключен. Похоже, Джонни прибрался к моему приходу: залежи оберток, жестянок и перевернутых пепельниц исчезли. На кофейном столике лишь бутылка виски (полупустая), стакан, содержимого в котором оставалось еще пальца на два, пепельница (наполовину полная) и пачка «Мальборо». На кушетке лежала старенькая гитара. И еще Джонни накорябал что-то на листке бумаги.
Он стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на улицу.
— Что случилось? — спросила я.
— Сама знаешь. Голова.
Я углядела второй стакан на каминной полке, возле вороха нераспечатанных писем. Выходит, порядок наводили не для меня.
— Кто-то приходил?
— Джейсон Гривз.
Джейсон Гривз — басист из «Капоне», парень с нахальной ухмылкой… Он же столько лет Джонни не видел! Я едва не брякнула это вслух, но вовремя прикусила язык. Я ведь так и не сказана Джонни, что знаю его с давних времен. У него сложное отношение к прошлому. Я при первой же встрече догадалась, что ворошить былое — не лучшая идея. И сейчас спросила:
— А Джейсон Гривз — это кто?
— Знакомый гитарист. Играли с ним в школьной группе.
— Да-а? — Я отодвинула в сторону гитару, сбросила сумку и куртку и села на кушетку.
— Он теперь живет в Корнуолле. Женился, ребенка завел. Работает в Национальном тресте. — Джонни произносил эти слова так, будто они были из какого-то неведомого ему языка. А может, он их и в самом деле не понимал? От окна он так и не отклеился.
Я взяла стакан с виски и сделала глоток.
— Хорошо поговорили?
— Джем-сейшн устроили. — Джонни указал на гитару. — Пытались вспомнить песенки, которые играли в детстве. По-настоящему-то он больше не играет. Так, дурака валяет.
— Как и ты.
Джонни покосился на меня.
— Долго он у тебя был?
— Нет.
— Еще увидитесь?
— Нет.
Джонни наконец отошел от окна и убрал гитару с кушетки. Сел рядом со мной, а потом и улегся, положив голову мне на колени. Тяжелая голова, — впрочем, он весь такой. Я поняла намек и начала гладить его виски. Джонни застонал от удовольствия.
— Мне не хватало тебя, Кэйти…
— А мне — тебя. — И я отчетливо уловила запах Ричарда. Не думаю, чтобы его заметил и Джонни, но лучше бы я все-таки приняла душ. Эми бы этот запах с порога учуяла. Эми… С кем, черт побери, она была в этом «Зиппо»?
Джонни приподнялся, сжал мое лицо в ладонях, поцеловал. Медленно, глубоко. Кушетка превратилась в воду, и я соскальзывала, погружалась в нее. Остались только мои губы. Глаза закрыты, но стоит их открыть, как накатывает головокружение, и я зажмуриваюсь снова. Протягиваю руку, чтобы погладить его, — и касаюсь залатанной щеки.
Джонни отстранился. Лицо его скривилось, и он опять схватился за голову.
— Ты таблетки принимаешь?
— Дерьмо это все.
— Конечно, дерьмо, но ты их пьешь или нет?
Пошатываясь, Джонни ушел на кухню. Некоторое время я сидела в одиночестве. Снова приложилась к виски… Слышно было, как вода льется в стакан. Скрипнула дверца буфета, в стакан плюхнулись таблетки. Секунду спустя Джонни позвал:
— Кэйти…
— Что?
— Ничего.
Быть с Джонни все равно что стать зверем, угодившим лапой в ловушку, — так и ходишь, таская капкан за собой.
Я потянулась к исписанному листку бумаги. На обороте старого счета за газ я прочла:


Ты уплывешь —На попутной волне.Ну а мнеБрести по воде.Ива плакучаяНа берегу.Глаз от нееОтвести не могу:Там, за листвой, —Как листПарус твой.

На бумагу упала слеза. Листок выскользнул из рук; нахлынули воспоминания, переживания прошлых времен, но слез больше не было. Они уже иссякли. Я думала о маминой машине на утесе в Кенте — двигатель продолжает работать, мама лежит, привалившись к рулю, и резиновый шланг тянется от выхлопной трубы в кабину. На маме было новое платье, платье с ее дня рождения.
— Ты чего? — В дверях стоял Джонни со стаканом воды в руке.
— Постменструальный синдром. — Я-то знала, как его вырубить. — Идем в постель?
Он посмотрел на часы:
— Рановато еще…
— Пожалуйста.
Джонни сел рядом со мной, осушил стакан и потянулся за бутылкой виски.
— Выпей-ка еще.
— Давай лучше в постель.
Красный мобильник затрезвонил пронзительно и внезапно, разогнав нашу пьяную одурь.
— Кого еще… — пробормотал Джонни, обшаривая мою куртку и не обращая внимания на мое «ну его».
— Да пусть себе звонит, — скривилась я, но Джонни уже отыскал в моем кармане мобильник и нажал кнопку.
Послышался чей-то голос, но я не могла разобрать, чей именно. Лицо Джонни потемнело. Сверкнули воспаленные красные глаза.
— Секунду, — процедил он и резко ткнул мобильник мне в грудь. Я попыталась ухватить его, но не сумела; телефон упал на пол. Я полезла было за ним, но тут Джонни наступил мне на руку. Пальцы захрустели. Джонни сам подхватил мобильник и отключил его; нога по-прежнему придавливала мои пальцы к полу.
— Джонни… — Рука горела огнем.
— Что еще за Крэйг такой? — Он наконец убрал ногу, и я повалилась на пол, баюкая поврежденную руку. Джонни возвышался надо мной с искаженным от ярости лицом. — Я еще раз спрашиваю, что за долбаный хрен этот Крэйг?
— Просто парень, которого я подвозила.
— Просто парень, которого ты укатала, да?
— Господи, Джонни, он для меня действительно пустое место.
Джонни снова отошел к окну и встал, повернувшись ко мне спиной. Кажется, он просто не хотел меня видеть. Если бы видел, озверел бы еще больше.
— Если он — пустое место, с чего он тебе названивает? — Джонни старался сдерживаться, но бешенство прорывалось сквозь напускное спокойствие, как тускло-розовый цвет пробивался сквозь красную краску «Слона».
— Не знаю я.
Сами собой потекли слезы. Сил моих больше нету.
— Лжешь, Кэйти.
— Не лгу. Я не знаю, почему он мне названивает. Я ничего не сделала!
Поднявшись на ноги, я схватилась за куртку. Все, ухожу отсюда.
— Тогда откуда у него твой номер?
— Его другу стало плохо у меня в такси. Я помогла дотащить его до квартиры этого Крэйга. И забыла там телефон. Пришлось с ним поужинать, чтобы получить мобильник обратно.
— Это еще что за хрень? Пришлось с ним поужинать?
— Да, но ничего не было, Джонни. Клянусь тебе, ничего не было!
— Шлюха.
Левый глаз взорвался тысячами искр, боль была такая, что я даже перестала воспринимать ее. Меня швырнуло назад, и я приложилась затылком об угол кофейного столика еще до того, как коснулась пола. Наверное, на несколько секунд я вырубилась, потому что потом было такое ощущение, будто просыпаюсь, а левый глаз открыть не могу. В ноздри шибанул затхлый запах старого ковра, а где-то надо мной Джонни нянчил свой кулак, плакал и причитал:
— Вот дерьмо, что же я с тобой сделал? Кэйти, я ведь тебя люблю.
Под ногой у меня зашуршала бумага, и я сначала подумала, что это папино письмо, — но это был старый счет за газ, исписанный стихотворными строчками.


Ива плакучаяНа берегу.Глаз от нееОтвести не могу:Там, за листвой, —Как лист Парус твой.




загрузка...

Следующая страница

Читать онлайн любовный роман - Такси! - Дэвис Анна

Разделы:
Многогранная жизньЦвет сна«крокодил»Моргун, моргунМорская звезда

Ваши комментарии
к роману Такси! - Дэвис Анна



Начало не понравилось. История по похождениях таксистки и ее любовников -от юна до велика, и еще плюс девушка. дочитывать не хочется.
Такси! - Дэвис АннаЛена
22.01.2014, 23.45








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100