Читать онлайн Танцовщица, автора - Драммонд Эмма, Раздел - ГЛАВА ВОСЬМАЯ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Танцовщица - Драммонд Эмма бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.89 (Голосов: 9)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Танцовщица - Драммонд Эмма - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Танцовщица - Драммонд Эмма - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Драммонд Эмма

Танцовщица

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Апрель и май были самыми трудными месяцами в жизни Лейлы. Она едва ли осознавала, как прожила их. Вечера были заняты спектаклями, к тому же назначение в секстет поющих девушек загрузило ее работой до отказа. Но стоило ей подойти к двери служебного входа, как она вспоминала Рози. Хорошо, что «Веселая Мэй» был новым спектаклем, где ее подруга почти не успела поучаствовать.
Лейла снова чувствовала себя ужасно одинокой. На сцене она была охвачена волшебством, но, когда уходила за кулисы, оно тут же умирало. Она так же шутила с другими девушками, участвуя в веселых пикировках и нескончаемых театральных сплетнях, но память о Рози была всегда рядом с ней, наполняя ее сердце болью утраты.
Майлс Лемптон ухитрился помириться со своей невестой и в конце мая женился на ней. Лейла ощущала это как последнее предательство уже умершей девушки и разорвала газету со свадебными фотографиями. Скандал был забыт. Газеты захлебывались восторгами от состоятельной парочки. Рози была похоронена и всеми забыта.
Лейлу мучило то, что нельзя было ни похоронить, ни забыть. Предложение Вивиана о браке расстроило ее больше, чем предыдущее менее благородное предложение. Ее отчаянные протесты, что их брак не удастся, потому что они из разных слоев общества и ни его семья, ни друзья никогда не примут ее, легко опровергались Вивианом. Даже ее заверения, что женитьба на ней пошатнет не только его положение в обществе, но и поставит под угрозу военную карьеру, встречались возражением, что полк сочтет за честь принять в свои ряды девушку из Линдлей.
Вивиан продолжал приходить, а она не могла отказаться видеть его. Через несколько недель Лейла в отчаянии сама предложила стать его любовницей. Напротив, теперь Вивиан отказался от ее предложения. Стиснув зубы, он сказал, что не позволит, чтобы кто-нибудь называл ее «его юбкой», и согласится взять ее только в качестве жены. В отчаянии Лейла воскликнула, что тогда ничего не будет.
Его не было целую неделю, но однажды вечером он появился у служебного входа с охапкой цветов, и они вернулись к тому, с чего начинали.
Немало мук в этот ужасный период Лейле доставляли мысли о другой женщине, которая может стать его женой. Зная, что она никогда не сможет сказать ему о Френке Дункане, Лейла понимала, что их нынешним отношениям надо как-то положить конец. Они сделали друг друга невыносимо несчастными, и вина за это полностью лежала на ней. Она сгибалась под этой ношей, не в силах вынести мысли о том, что он найдет другую женщину, которой отдаст свою жизнь и любовь.
Джулия Марчбанкс выказывала к Вивиану постоянный интерес, несмотря на то, что должна была выйти замуж за кроткого Чарльза. Лейла не могла забыть, как она держала рапиру у его горла— несомненно, символический жест власти над ним. Если такая женщина, как Джулия, когда-нибудь завоюет его, ему придется отдать ей вместе с сердцем и душу.
От полного отчаяния ее спасали только уроки пения. Профессор Гольдштейн был маленький, неприметный мужчина, который верил лишь в упорный труд. И Лейла охотно трудилась. Наслаждение, которое она получала от звуков собственного голоса, было лучшей наградой за ее усилия. Она сама не верила, что это возможно. Ее диапазон расширялся с каждой неделей, и даже ее учитель, обычно скупой на комплименты, сказал, что за ее верещанием он начинает слышать настоящее сопрано.
Гольдштейн сказал, что ей нужно иметь дома пианино, чтобы заниматься каждый день. Когда она сказала об этом Вивиану, пианино было доставлено на следующий же день. Она приняла этот подарок, как принимала плату за уроки, поскольку считала, что это деньги от продажи серег Джулии. Эта мысль доставляла ей особое удовольствие. Вивиан сделал ей уже столько подарков, что она не могла позволить себе отказаться еще от одного.
Огромная популярность Франца Миттельхейтера, собирала аншлаги на «Веселую Мэй», а выдвижение в секстет добавляло Лейле все новых поклонников. Состоятельные повесы, восхищенные ее фигурой в обтягивающем мундире на сцене, были еще более восхищены ее женской версией, когда встречали у служебного входа. Драгоценности, цветы и другие экстравагантные подарки сыпались на нее дождем от толп почитателей. Она принимала их, считая частью своей роли, как требовал Летер Гилберт, и ей редко доводилось после окончания спектакля сразу возвращаться в свой подвал.
Ее появление в секстете означало и прибавку жалования, большую часть которого приходилось тратить на платья. Некоторые из ее кавалеров быстро исчезали, других она видела постоянно и получала удовольствие от их ума и веселого нрава. Ужины после спектаклей означали для нее только две вещи: хорошую еду, необходимую для здоровья, а теперь и для ее голоса, и возможность позже вернуться в свой подвал, где горестные воспоминания все еще властвовали над ней.
К ее ужасу, Вивиан проявлял дикую ревность по поводу каждого принятого ею предложения, каждого мужчины, с которым она встречалась, каждого полученного подарка. С приближением лета военные маневры и парады проводились все чаще. Кавалерийский полк постоянно вызывали для эскорта членов правительства, чей статус требовал проезда официальной процессией по улицам Лондона. Загруженный на службе, Вивиан виделся с Лейлой реже, чем раньше, и страшно переживал, что она проводит время с другими мужчинами. Обнаружив, что он одинаково страстен и в любви, и в гневе, Лейла не знала, чем успокоить его. Они часто ссорились, пока он однажды не обвинил ее в том, что она не способна на искреннее чувство.
— Чего ты хочешь от меня на самом деле? — требовательно спросил Вивиан, когда они как-то в воскресенье гуляли в парке. — Когда я собирался стать твоим любовником, ты впала в праведный гнев и выкинула меня из кеба. Теперь я хочу стать твоим мужем, а ты предлагаешь быть моей любовницей. Ты хочешь остаться свободной и играть роль любовницы, которую постоянно окружают мужчины? Ты недооцениваешь меня. Я никогда ни с кем не делю благосклонности женщины.
Его слова так ранили ее, что Лейла не смогла вымолвить ни слова. Вивиан смутился, увидев, что заставил ее страдать, и потащил в тень деревьев, крепко прижав к себе.
— Дорогая, ты же знаешь: мысль о том, что ты находишься с другим мужчиной, разрывает меня на части, — в отчаянии пробормотал он. — Ради Бога, стань моей женой. Давай положим этому конец.
Лейла сама была в отчаянии.
— Давай положим всему этому конец, во что бы то ни стало. Оставь меня, Вивиан, — прошептала она, уткнувшись ему в пальто.
Через два дня он ждал ее у служебного входа. Она сказала поклонникам, что плохо себя чувствует, и пошла в Вивианом. Встреча закончилась новой ссорой, и после этого она не видела его две недели. Лейла была в полном отчаянии, считая, что потеряла его навсегда, когда, выйдя однажды днем из дома профессора Гольдштейна, увидела его при всех регалиях верхом на Оскаре около ждущего ее кеба. Она была поражена несчастным выражением его глаз, в которых раньше танцевали очаровательные смешинки.
Вивиан сопровождал кеб до ее подвала, а она сочиняла суровую речь, которую произнесет ему по приезде. Вместо этого Лейла радостно нырнула в его объятия и с готовностью согласилась забыть все, что он сказал ей в пылу ревности. Они провели час за чашкой чая, затем ей пора было собираться в театр.
Он страстно поцеловал ее и признался, что уже давно должен быть на королевском приеме в саду.
— Мне надо ехать туда, а то все решат, что я потерялся, — сказал он с улыбкой. — Но воскресенье все мое. Приезжай в Брайтон утренним поездом, а я найму карету, которая привезет тебя ко мне через фруктовый сад, который сейчас весь в цвету.
Он прижал обе ее руки к губам и многозначительно посмотрел на нее исподлобья.
— Я знаю гостиницу, где мы сможем остановиться на ночь, если застрянем или если будет плохая погода.
Отлично понимая, что это означает его капитуляцию и что он предлагает ей в этот уик-энд стать его любовницей, она не могла выдавить ни слова. Лейла была почти уверена, что он пользовался этой гостиницей раньше с другими женщинами. Ей стало неприятно, что Вивиан собирается привезти ее туда. С другой стороны, раз она сама отказывалась доставить ему удовольствие, то как может осуждать его за то, что он ездил туда с другими женщинами?
Лейла согласилась приехать. Он взял шлем и уже в дверях, обернувшись, небрежно спросил, ужинает ли она с кем-нибудь сегодня вечером? Она осторожно ответила, что ей назначил встречу Билли Мидлтон, один из ее постоянных поклонников.
— Что ж… желаю приятно провести вечер, — ответил он бесстрастно, что, однако, не скрыло его разочарования. — Ты всегда можешь поговорить с ним о Сириле Родсе.
Напоминание об этой давней шутке сильно покоробило ее.
— Я и сейчас думаю, что это имя ему подходит больше, чем Сесил — ответила Лейла спокойно.
Он многозначительно посмотрел на нее.
— Я уверен, он добровольно сменит имя, если ты скажешь ему об этом. По-видимому, ты можешь заставить мужчину сделать все, что захочешь.
На следующий день пришла Нелли. Лейла занималась пением, но была очень рада, что ее прервали. Вчерашний визит Вивиана не давал ей покоя, и ее очень беспокоило предстоящее воскресенье. Это не сделает их счастливыми, а возврата к старому уже не будет. Их желание броситься друг к другу в объятия больше невозможно сдерживать, а ее постоянные невнятные объяснения, почему она не может выйти за него замуж, могут быть истолкованы только одним способом. Став его любовницей, она могла бы удовлетворить его желание, но это, несомненно, усилило бы его ревность ко всем другим мужчинам, с которыми ей приходится встречаться. С такими мыслями в голове, пение не шло впрок, и она с радостью остановилась на середине гаммы, несмотря на просьбы Нелли спеть что-нибудь.
— Сейчас, когда ты так редко приходишь ко мне в гости? Это бы было ужасно грубо, — сказала Лейла с улыбкой, ополаскивая кипятком заварочный чайник.
Молодая служанка смотрела на нее во все глаза.
— Ты так шикарно выглядишь, Лили. И говоришь, как джентльмены, которые приходят к сэру Фредерику и хозяйке. А эти чашки! Настоящий китайский фарфор с рисунком. У тебя, наверное, сейчас много денег.
— Чайный сервиз подарил мне Вив… один друг.
— Джентльмен? — благоговейно спросила Нелли. Лейла налила чай.
— Да, Нелли, у меня теперь много друзей среди джентльменов, которые выражают мне свою благодарность за спектакль подарками. Они настолько состоятельны, что для них это то же самое, что чаевые извозчику или официанту.
— О, — не вполне понимая, пробормотала Нелли. — Но все-таки чайный сервиз. А ты не боишься разбить его?
Лейла вернулась к столу, поставив на него изящный чайничек из того же сервиза.
— Нет. Нужно обращаться с ним, как со старой, щербатой чашкой, и не будет никаких проблем. А если будешь очень осторожничать — обязательно разобьешь.
— О, — снова пробормотала Нелли, ошеломленная тем, что было выше ее понимания.
— Хочешь печенья… или у меня в буфетной есть пирог. Если хочешь, сейчас нарежу.
Краска залила бледное лицо Нелли.
— Не откажусь.
Лейла принесла пирог, отрезала большой кусок и положила на тарелку вместе с вилкой. Нелли с удивлением посмотрела на нее.
— А зачем вилка?
Теперь пришла очередь Лейлы слегка покраснеть. Она забыла, как жила Лили Лоув и ее прежние подруги.
— Я сейчас мелко нарежу, — сказала Лейла и взялась за пирог, прежде чем Нелли успела нырнуть в него всем лицом. Наливая чай, она слушала болтовню Нелли о том, что творится в доме Кливдонов. Для Лейлы это выглядело, как чужой мир, словно она никогда не была его частью. Затем она услышала последнюю новость о Джиме, который никак не может жениться на Нелли, потому что на пивзаводе его не переводят в контролеры. На вопрос, хорошо ли она себя с ним ведет, Нелли покраснела, из чего Лейла заключила, что Джим никогда не сделает ей предложения, ибо получил уже все, что хотел. Цепочка мыслей привела ее к предстоящему воскресенью и гостинице, в которой Вивиан собирался с ней остановиться; у Лейлы сразу испортилось настроение. Как ей узнать, останавливался ли Вивиан в этой гостинице до нее с бессчетным количеством других женщин? И чем все закончится, если она позволит ему достичь того, что он хочет?
— Будь осторожна, Нелли, — предостерегла она печально. — В этом мире для Джимов всегда все хорошо… как для майлсов лемптонов. Если у тебя возникнут трудности, он сразу скинет с себя всю ответственность.
— О, — взволнованно произнесла Нелли, больше восхищаясь красивыми словами Лейлы, чем их смыслом.
Съев еще один кусок пирога, Нелли достала из кармана письмо.
— Оно пришло две недели назад. Из какого-то другого места… Кухарка сказала, — добавила Нелли, потому что сама читать не умела.
Лейла с любопытством посмотрела на письмо. Оно было послано из места, под названием Хайдарабад, но почерк был не Френка, а на конверте стоял официальный штамп. Любопытство сменилось тяжелым предчувствием. С ним что-то случилось. Уверенный почерк на конверте и пересылка, оплаченная военным министерством. Кровь застучала у нее в висках. Она испугалась того, как радостно забилось ее сердце. О Господи, это значит, что больше нет препятствий и она может стать миссис Вейси-Хантер. И не нужна эта гостиница в воскресенье. Между ними больше не будет невыносимых ссор, непреодолимой ревности или лжи. Трясущимися руками Лейла разорвала конверт и прочитала:
Уважаемая мисс Лоув,
Я пишу вам по поручению одного из моих солдат, который не может написать сам. Я с сожалением вынужден сообщить вам, что военнослужащий Френк Дункан храбро участвовал в бою и получил ранение, потребовавшее ампутации правой руки. Ему была оказана медицинская помощь, и он отправляется в Лондон на корабле Марктаун, прибывающий в Тилбери 8-го июня. Он очень хотел, чтобы вам сообщили об этом. Насколько я понимаю, вы близкие друзья, а у него нет семьи, поэтому я очень сожалею, что мне приходится сообщать вам такую печальную весть.
Позвольте заверить вас в моем…
Строчки поплыли у нее перед глазами. Лейла бессмысленно смотрела на лист бумаги в руках, мгновенно забыв о Нелли и о Джиме.
Вместо прогулки по фруктовому саду Вивиан получил в уик-энд письмо от Лейлы. Его содержание ужасным образом подействовало на него и выбило из колеи на несколько дней. Каждое слово письма отпечаталось в его мозгу, каждая жестокая фраза преследовала его. Она писала ему, что ее карьера значит для нее больше чего бы то ни было. Что его постоянное надоедание и беспочвенная ревность не дают ей сосредоточиться на занятиях пением. Таким образом, он должен усвоить, что о проведении досуга с ним, сейчас или в будущем, не может быть и речи. Письмо заканчивалось словами, что она сама будет оплачивать уроки пения, продавая подарки, которые он ей подарил.
Не в состоянии смириться с таким внезапным разрывом, он проводил все внеслужебное время, крепко напиваясь, или скакал на Оскаре, пытаясь изгнать демонов, овладевших им. Вивиан никому не смог бы признаться, что его сердце разбито на части любовью к женщине, которая его отвергла. О нем всегда говорили, что он флиртует с теми, чья честь давно забыта, или с теми, кто не особо будет жалеть о чести, лишившись ее из-за него. Он всегда считал себя мужчиной с нормальным соотношением добродетелей и пороков и полагал, что в компенсацию за одинокое детство волен отдавать кусочки себя такому количеству подруг, какому пожелает. Затем он столкнулся с загадочной девушкой, которая вдребезги разбила все его представления о прекрасном поле и поймала в ловушку, из которой он не может выбраться.
Лейла открыла ему глаза, показав другую сторону отношений Лемптона и Рози Хейвуд; она продемонстрировала удивительное чувство чести, основанное на личной гордости, а не на гордости за свое происхождение или социальное положение. Благодаря ей он понял, что такое решимость в достижении успеха. Она часто унижала его, почти всегда неосознанно, и он обнаружил, что этот опыт не так уж неприятен ему. Он помнил, как постоянно менялось ее настроение, помнил восхитительное смущение, когда он поддразнивал ее, звук ее голоса.
Ночь за ночью он мучился ревностью, представляя ее у Романо в украшениях, подаренных другим мужчиной, рассказывающей этому ухажеру о спектакле или о последних задумках Лестера Гилберта. Что еще хуже, он представлял, как Лейла рассказывает о своем визите в «особняк лорда», где предыдущий поклонник гонялся по лугам за черным ягненком для нее. И, что было хуже всего, Вивиан знал, что снова сделает это, если только она позволит ему.
Каждую ночь он приходил к выводу, что она бросила ему вызов способом, далеко превосходящим все, что смогла изобрести Джулия. Лейла, по-видимому, больше наслаждалась его слабостью, чем его силой. Она вела тонкую игру с того самого вечера, когда в праведном гневе выкинула его из кеба: Лейла вынудила его общаться с ней только по-дружески, потом эти уроки пения и серьги; а он был настолько очарован ею, что привез в свой дом, заставил Чарльза и Джулию развлекать ее, защищал от их презрения и нападок деда.
Лейла играла с ним в кошки-мышки до тех пор, пока он не созрел для того, чтобы сделать все, что она ни попросит. Эта безвестная девчонка из кордебалета, поставила его на колени.
Несколько недель он был словно обезумевший: ссорился с друзьями, рычал на подчиненных и стегал лошадей. Командир как-то отозвал его в сторонку для мужского разговора, но из этого ничего не вышло. Офицеры его полка, как обычно, разделились на два лагеря. Друзья Вивиана по-мужски оправдывали его, те же, кто всегда считал его джентльменом второго сорта, расценивали такое поведение как извращенную форму мести.
Лидер группы офицеров голубых кровей майор Теодор Мауль Редферн Феннимор никогда не благоволил к нему, называя не иначе как «Вейси-Хантер Внебрачный», и позволял обменяться с ним лишь парой слов, и то если этого требовала служба. Хвастаясь личным знакомством с принцем Уэлльским и тем, что его родословная восходит к первому королю Англии Тюдору, Тео Феннимор считал себя гордостью полка. Его закадычные друзья были склонны согласиться с ним, но избегали Вивиана больше из солидарности со своим героем, чем из-за его статуса незаконнорожденного. Хотя иногда и возникали маленькие трения, это не причиняло Вивиану серьезных неприятностей до тех пор, пока через несколько недель после получения письма от Лейлы не случилась одна из них.
Как-то в середине лета, в субботу, полк проводил парад для населения. В этот день столбики термометров поднялись до рекордных отметок. Жара мучила и людей и животных, которым пришлось демонстрировать искусство верховой езды, полковые построения и все, чем славится кавалерия. Детей сажали на самых спокойных, старых, отслуживших боевых лошадей, молодые женщины трепетали от вида загорелых солдат, которые норовили подмигнуть девушкам, когда старшего офицера не было поблизости. Безукоризненные мундиры особенно подчеркивали их мужественность. Пожилые пары наполнялись верой в могущество нации, когда видели сверкающие копья и красивые лица солдат. Военная часть праздника была короткой и сменилась спортивными состязаниями. Команда, ставившая палатки, куда входил Вивиан, демонстрировала, что копья — это не только смертельное оружие, а матч в крикет между одиннадцатью солдатами полка и джентльменами Сассекса был призван показать, что уланы— молодые, мужественные ребята, которые проявят на войне такой же высокий боевой дух, как и в крикете.
Кульминацией дня, во всяком случае для офицеров, был визит Эдварда, принца Уэлльского, который, согласно плану, должен был вручить им кубок в знак признания успехов в Ашанти. Церемония должна была состояться во время легкого чая, который готовили к четырем часам. Поэтому в три тридцать все офицеры, кроме тех, кто был на дежурстве, собрались при всех регалиях в зале в ожидании чая, который им не позволяли пить до появления «Тедди». Сообщение о том, что королевская особа задерживается и прибудет почти на час позже, было встречено многозначительными взглядами: выражать протест ворчанием у офицеров и джентльменов считалось плохом тоном. Однако поскольку сам командир умирал от жажды, он приказал обслуге принести подчиненным, затянутым в парадную форму, стаканы и холодный лимонад.
Разговоры вертелись вокруг одной темы: комиссии по расследованию неудачного рейда Джеймсона полтора года назад, в результате которого Британия потеряла контроль над провинцией Трансвааль и ее золотыми приисками. Операция вызвала протесты, руководители восставшей армии были посажены в тюрьму, а Сесил Роде, хоть и с опозданием, был вызван в Лондон, чтобы объяснить свое участие в этих почти военных действиях, а главное, подтвердить непричастность правительства. Результаты расследования были обнародованы сегодня утром, и все, кто находился в оппозиции к правительству, назвали их «шпиком». Враги Сесила Родса, которых у него было много, негодовали, потому что он не понес никакого наказания, несмотря на то, что его признали тайным организатором нападения.
Вивиан стоял среди своих друзей, но мысли его витали далеко. После очередной бессонной ночи у него стучало в голове, и он был в ужасном расположении духа. В результате показательная установка палатки выглядела весьма плачевно. Он грубо обругал капрала, который ставил копья, оборвал его товарищей, попытавшихся вступиться за него, спрыгнул со своего боевого коня Мерлина и без слов передал его своему конюху. Он весь кипел от злости. Эта неудача только усилила его отвращение к себе и окончательно испортила настроение. Сколько еще он будет мучиться из-за ее унизительного письма? Сколько должно пройти времени, прежде чем он почувствует себя свободным и снова обретет уверенность?
— Некоторые из твоих людей были там, так ведь, Вивиан? — раздался рядом с ним голос, вернувший его к действительности.
— Где? — спросил он, не понимая, о чем идет речь.
— В Трансваале.
Он, нахмурившись, посмотрел на Джона Кинсона, своего близкого друга, и попытался собраться с мыслями.
— Ну, старина, держи себя в руках, — дружелюбно произнес Джеральд Пайпер. — У нас у всех бывают плохие дни. Я однажды тоже воткнул не туда все колья.
— Ты всегда втыкаешь колья не туда, — отозвался Джон и вновь повернулся к Вивиану. — Я помню, ты говорил, что какие-то рудокопы Бранклиффа ушли на золотые прииски, когда спрос на олово упал.
Мысли Вивиана понемногу пришли в порядок.
— Да, многие мужчины из Корнуолла отправились в Африку искать счастье. Я сомневаюсь, что кто-нибудь из них добился успеха, потому что Крюгер просто задушил их налогами и пошлинами.
— Вот и я так думаю, — с жаром добавил Джон, окидывая взглядом стоящих вокруг. — Роде был прав, организовывая рейд. Он заслуживает нашего восхищения хотя бы за то, что пытается улучшить жизнь соотечественников.
— Я не могу с этим согласиться, — возразил молодой лейтенант, по имени Джеффрис. — Он мог развязать новую войну с бурами. После унизительного поражения, которое они недавно нанесли нам, я, например, не хотел бы ввязаться в длительную кампанию в Южной Африке. С меня хватит Ашанти. Я буду рад на несколько лет остаться здесь для мирной службы в гарнизоне.
— Южную Африку нельзя сравнивать с Ашанти, — сказал кто-то из офицеров. — Моя сестра с мужем переехали туда и пишут, что это великолепная, красивая страна.
— Вот почему Роде хочет ее всю, — назидательно заметил Джеральд Пайпер. — Черт возьми, буры — это же фермеры, которых мало волнует добыча золота. Почему мы им позволяем командовать нашими соотечественниками, которые хотят добывать его? Только подумайте, если бы рейд Джеймсона был удачным…
— Началась бы война, — перебил его юный Джеффрис.
— Это поставило бы правительство в неудобное положение, — вставил Вивиан, стараясь настроиться на эту тему. — Роде благородно взял на себя всю ответственность, и ему в награду было позволено вернуться в свой Кейптаун.
— Роде на этом не успокоится. Из-за этого золота мы скоро получим еще одну войну с бурами, — сказал Джеральд Пайпер. — Он может мирно набивать алмазами свои сундуки, но Паулус Крюгер полон решимости сражаться за Трансвааль. Мы все еще отправимся туда, помяните мое слово.
— Он не рискнет начать настоящую войну, — заметил Вивиан. Разговоры о Сесиле Родсе напомнили ему о голубоглазой девушке, которая никак не могла запомнить это имя. — Роде не разбирается в военной тактике. Это стало ясно после провала рейда.
— А как же история с матабеле? — спросил Джеральд Пайпер.
— А что это за история?
— Он же подавил восстание.
— Восстание подавили солдаты, — заявил Вивиан раздражаясь. — Оно бы не вспыхнуло, если бы Роде не забрал свои войска из Родезии на помощь Джеймсону. Я заезжал туда по пути из Ашанти и слышал о Родсе мнения людей, которые близко с ним связаны. Несомненно, это великий человек, но он никогда не станет генералом. Порывистый, целеустремленный, не желающий слушать ничьих советов.
Выплеснув из стакана остаток лимонного напитка, Вивиан поставил его на поднос, который держал официант.
— Даже его самые верные друзья признают, что Роде презирает солдат, которых использует для достижения своих целей, и отказывается понять, что безжалостные методы, которыми он идет к победе, недопустимы даже в войне.
— Значит, ты не из его поклонников, ВВХ? — спросил Джон.
— Совсем наоборот, — возразил Вивиан, желая в этот момент только того, чтобы у него перестало стучать в голове. — Моя мать сейчас живет в Родезии и хорошо его знает. Она очень высоко отзывается о его качествах, а я всегда уважал ее мнение. Роде — человек, не имеющий ни титула, ни влиятельных предков. Он обошел многих, имеющих и то, и другое, и доказал, что человек — это то, что он есть, а не то, кем делают его происхождение и счет в банке.
— Мы все с этим согласны, — поспешно вставил Джеффри.
— Господи, как бы я хотел, чтобы Его Королевское Высочество надел мундир, — произнес капитан по имени Кристиансон, пытаясь сменить тему разговора. — Запах копченого лосося и нарезанных огурцов мучит мой аппетит.
Джон Кинсон окинул взглядом комнату, где под сеткой от мух накрывали чай.
— Запах еды идет из окон дома напротив.
Все разом замолкли, проклиная задержку с чаем, и в наступившей тишине из соседней группы офицеров раздался громкий, неторопливый голос:
— А я говорю, что он отъявленный негодяй. Тиран, черт бы его побрал! За его показным патриотизмом скрываются личные амбиции. Его именем названа страна, он некоронованный король Кимберли, главный рантье. Он больше заботится о своей власти, чем о стране и народе.
— Ты упрощаешь, Тео, — запротестовал капитан, стоящий рядом с майором Феннимором. — Роде сильно раздвинул границы империи.
— Он ходил в какую-то дешевую школу, — вступил в разговор кто-то из старших офицеров. — Происходит из мелких фермеров. Создал себе репутацию с помощью сомнительных дел, предательства и подхалимства. Его Королевское Высочество терпит его только потому, что Ее Величество считает, что его деяния идут на пользу Британии. Королеве, конечно, приходится делать много неприятных вещей ради нации в целом, но есть множество глупых женщин, которые открыто боготворят Родса. Я не стану никого называть, но нельзя же считать авторитетным мнение окружающих его дам, отнюдь не блещущих умом.
Это замечание прозвучало в самый неподходящий момент и было хорошо слышно тем, кто стоял вокруг Вивиана и кому он только что сказал, что Маргарет Вейси-Хантер — одна из близких знакомых Родса. От мыслей о Лейле и ее Сириле Родсе Вивиан был и так накален до предела.
Повернувшись, он взбешенно потребовал:
— Если вы оскорбляете человека, которого здесь нет, то, я полагаю, вам стоит знать, что думают о нем те, кто его окружает.
В комнате воцарилось молчание, а Тео Феннимор водрузил на глаз монокль и взглянул на офицера, стоящего рядом.
— Кто-то что-то сказал, Майлс? — неспешно спросил он.
Неловко оглянувшись назад, Майлс Гостхорп пробормотал:
— Лучше оставь эту тему, Тео.
Вивиан был не в том настроении, чтобы стерпеть такое от человека, который уже несколько лет был его скрытым врагом.
— Зачем же оставлять? Как раз сейчас она становится интересной. Я жду объяснений от человека, который сам не более умен, чем те, кого он оскорбляет.
Вивиан замолчал, а Феннимор произнес, обращаясь к офицерам вокруг него:
— Комиссия по расследованию признала Родса виновным, но затем позволила беспрепятственно уйти. Эта практика последнее время встречается отвратительно часто, о чем мы в нашем полку хорошо знаем. В результате общество наводнили крикуны и выскочки, которые маскируются под джентльменов.
Явный намек на Вивиана заставил всех переглянуться. Для Вивиана это была спичка, от которой он вспыхнул. Оттолкнув друзей, попытавшихся удержать его, он подошел к Феннимору и процедил сквозь зубы:
— Ни один джентльмен не сказал бы того, что сказали вы, поэтому кто вы, Феннимор: крикун или выскочка?
В наступившей тишине можно было услышать звук упавшей на пол булавки.
Майор голубых кровей смерил Вивиана презрительным взглядом и, не собираясь отвечать, повернулся к нему спиной. Сердце Вивиана гулко забилось, он схватил противника за руку и повернул лицом к себе.
— Так кто же вы, Феннимор? Клянусь, я получу от вас ответ.
— Вы от меня ничего не получите, — ледяным тоном произнес Феннимор. — Я не имею дел с такими, как вы.
Зная, что он не может отпустить своего противника безнаказанным после того, как тот намекнул на события, которые были известны всем присутствующим, Вивиан прорычал:
— Сейчас вы будете иметь дело со мной, и я потружусь дать вам урок, который вы нескоро забудете.
Стряхнув с рукава руку Вивиана, Феннимор презрительно сказал:
— Нет ничего, чему бы мог научить меня ублюдок, кроме того как, стреляя во врагов, убить вместо этого двух моих людей.
Потеряв над собой контроль, Вивиан ударил его по лицу с такой силой, что на щеке Феннимора остался белый след, который медленно краснел, в то время как сам Феннимор стал мертвенно бледным. Все вокруг замерли в оцепенении.
— Вы пожалеете об этом, — выдавил из себя Феннимор. — Клянусь Богом, вы пожалеете об этом!
Все еще во власти эмоций, Вивиан был готов вцепиться ему в горло, если бы тот сделал хоть одно движение в его сторону. Несколько человек положили ему руки на плечи, но Вивиан одним недовольным движением скинул их. Он думал только о мести. Но Джон Кинсон решительно встал между ними.
— Ради Бога, ребята, он уже здесь, — прошипел он. — Держите себя в руках, здесь принц Уэлльский.
Даже в нынешнем своем состоянии Вивиан заметил, что центром внимания в комнате стал кто-то еще. Он повернул голову к главному входу и увидел рядом со старшими офицерами полка представительного человека средних лет, который должен был стать их следующим монархом.
Тео Феннимора приветствовали как друга королевской семьи. След от удара все еще алел на его щеке. Вивиан, конечно, не удостоился такого дружеского обращения и на протяжении всего визита боролся с чувством, что наказан и стоит с доской, привязанной к спине. Он знал, что разбудил сегодня опасного врага.
— Уходите, — сказал профессор Гольдштейн. — Вы просто тратите мое время и свои деньги. Уходите и возвращайтесь только тогда, когда решите, что вы действительно желаете учиться пению. То, что вы делаете сейчас… вы открываете и закрываете рот, как рыба в кастрюле, и производите на людей столько же впечатления.
Профессор нетерпеливо всплеснул руками.
— Уходите! Я не желаю, чтобы мое имя связывалось с такими звуками.
Лейла покорно покинула его дом. Она действительно пела плохо и невыразительно. Верхние ноты были слишком пронзительны.
Был ранний сентябрь. Лейла медленно брела по залитым солнцем улицам, пока не достигла парка Святого Джеймса, куда и свернула, погрузившись в успокаивающий мир роз, лужаек и прохладной воды. Позволив себе роскошь хоть на время выкинуть все мысли из головы, она прошла по узкой тропинке. Вокруг нее раздавался смех детей, играющих в мяч или плетущих венки, кряканье уток и всплески воды, когда эти неуклюжие птицы на своих перепончатых лапках выкарабкивались на берег. С эстрадной площадки вдалеке неслась музыка.
Она обожала розы: желтые, огненно-красные, белые, бархатно-малиновые. Ей попадались кусты, сплошь покрытые маленькими раскрывшимися цветками. На других были редкие крупные бутоны с плотно прижатыми лепестками.
Лейла смотрела, как утки ныряли в поисках пищи, затем снова появлялись на поверхности, сверкая каплями на оперении. Она с улыбкой наблюдала, как они выкарабкиваются на берег, чтобы в тени прибрежных ив почистить клювом перья. Лейла проходила мимо благородных дам в кружевах и шляпах, одетых в серые костюмы кавалеров, молоденьких девушек в муслиновых юбках, гувернанток в синих платьях и белых накрахмаленных передниках, толкающих коляски со следующим поколением английских пэров, мимо солдат в выходных мундирах, прогуливающихся со своими возлюбленными или в поисках оных. Мимо маленьких мальчиков в матросских костюмчиках и девочек в кружевных платьях, соломенных или льняных шляпках и с маленькими разноцветными зонтиками в руках. На длинном поводке прогуливалась собака; маленький мальчик вертел обруч, а девочка толкала деревянного цыпленка на палке, который, когда крутились большие колеса, кивал головой и хлопал крыльями. Затем появилась вторая собака, и между псами завязалась драка. Обруч задел седобородого джентльмена, сидевшего на скамейке. Цыпленок свалился. Раздался лай, строгие слова мальчику и плач по поводу цыпленка. Через некоторое время все пришло в порядок, и воцарился прежний покой.
Лейла шла походкой из «Прогулки», притягивая взгляды отдыхающих. Ее забавляло внимание, которое прохожие обращали на ее кисейную блузку с высоким воротником, строгую кремовую юбку с фиолетовым шелковым поясом и большой розой из газовой материи на талии слева, на огромную кремовую шляпу с фиолетовой вуалью. На короткое время она позволила себе стать тем, кем она хочет, и никто не мог разрушить ее иллюзий. Она представила себя партнершей Франца Миттельхейтера в самом знаменитом шоу театра Линдлей. Она, Лейла Дункан, знаменитое оперное сопрано. Затем эти мысли на несколько мгновений сменились другими: она — Лейла Вейси-Хантер, обожаемая жена мужчины, которого она не в силах забыть.
Переходя через мост, Лейла остановилась и посмотрела вниз на серебристую гладь озера, лишь кое-где нарушаемую рябью от проплывающих птиц. Она на мгновение дала свободу своим чувствам, но теперь возвращалась в суровую реальность. Элегантная женщина, на которую устремлены взгляды прохожих, — это Лили Дункан, жена однорукого, грубого солдата, не имеющего работы и, по-видимому, не собирающегося ее искать. Она была законная супруга несчастного, ревнивого человека, у которого индийские дикари и… горничная, ставшая актрисой, отняли гордость.
Френк был дома уже три месяца, превратив ее жизнь в кошмар своими гадкими разговорами и еще более гадкими мыслями. До последнего дня она надеялась, что он не приедет. Лейла поехала в Тилбери встречать пароход, потому что не могла допустить, чтобы он поехал к Кливдонам и стал требовать адрес своей жены. Еще больше она боялась, что он придет в театр.
Они встретились, как два чужих человека. Она узнала его, потому что он был единственный пассажир без руки, а он ее вообще не узнал. Ей было стыдно вспоминать о первых часах их встречи. У нее не было выбора, кроме как взять его в свой подвал. Тут-то и начался настоящий кошмар. Это было все равно что взять с улицы бродягу и быть вынужденной жить с ним. Это был ее дом, ее вещи, за которые она заплатила свои собственные деньги… и в этом доме была всего одна спальня. Френк был ошеломлен и взбешен. В первый же день она отвергла его, и в последующие месяцы ничего не изменилось.
Нахмурившись, она смотрела вниз, на воду под мостом. Когда она жила у мисс Бейтс, гувернантки на пенсии, ее брали в церковь каждое воскресенье и учили произносить целые куски из Библии. После отъезда мисс Бейтс она попала к священнику, и ее религиозное расписание неимоверно уплотнилось. Тем не менее Лейла никогда не молилась и не думала, что там есть кто-то, кто слышит ее слова. Единственное, что она вынесла из пребывания в доме священника, — совесть. Вот эта совесть теперь и губила ее жизнь.
Посторонний человек, деливший отныне с ней кров, был изгоем общества и не имел представления о том, что теперь делать. Когда-то он был крепкий, самоуверенный мужчина, живущий спартанской жизнью среди таких же, как он. Он был красивый, коренастый, здоровый и женился на хорошенькой горничной, которая отдалась ему. Затем он отплыл на четыре года, оставив ее с тридцатью шиллингами и адресом матери на случай, если она родит. Он видел чудеса и ужасы Индии, пошатался по борделям и питейным залам и приобретал опыт в жестокой войне. Затем ему дали хлороформ, а когда он проснулся, то обнаружил, что его правая рука лежит в ведре под столом, на котором его оперировали.
Армии он был больше не нужен и оказался дома с маленькой пенсией. Френк ожидал увидеть хорошенькую горничную, а вместо этого нашел актрису по имени Лейла, которая жила в квартире, где от него требовали снимать при входе ботики, есть с помощью полдюжины ножей и вилок, стряхивать пепел в китайскую пепельницу, говорить «извините», если рыгнет, и не показываться на глаза, если кто-нибудь приходил. Ему также воспрещалось сидеть в подтяжках, вытирать подливку в тарелке горбушкой хлеба, называть ее Лил, ругаться и раздеваться при ней. Кроме того, он не должен был подходить к ее кровати.
Совесть подсказывала Лейле, что Френку должно быть слишком плохо без всего этого, но она не могла выносить его грубых привычек и мерзкого языка. Ее бесило, когда он называл ее Лил, или делал вульгарные замечания о ее фигуре. И, конечно, она не могла и подумать о близости с ним. Она избегала всякого физического контакта с Френком, даже когда давала ему что-нибудь. Он думал, что это из-за его увечья, и это было ей неприятно: если бы он вернулся из Индии целым и невредимым, все было бы точно так же. Ее муж теперь был противен ей.
От Вивиана всегда исходил душистый запах ароматного мыла, чистой одежды, свежевымытых волос и теплой, здоровой кожи. От Френка пахло потом, пивом и плохо переваренной пищей. У Вивиана были белые зубы, он постоянно весело улыбался. У Френка была злобная улыбка, обнажающая желтые зубы с дырками, оставшимися после походов к армейским дантистам. Вивиан всегда носил шелковые рубашки и накрахмаленное белье. На Френке была грубая фланель, которую он, казалось, носил всю жизнь. Манеры Вивиана могли превратить портниху в герцогиню. У Френка манер не было вообще. Речь Вивиана была утонченно изящной, а когда он произносил ее имя, то следил за каждым звуком. Френк говорил запинаясь, а когда он произносил «эй, Лил», она вскипала от бешенства.
Оправившись от шока, вызванного тем, как изменились ее обстоятельства, Френк попытался утвердиться, сказав, что она должна бросить театр. Лейла возразила, что эта работа дает ей деньги, на которые они живут. Он полагал, что его ультиматум станет более действенным, когда он сам пойдет работать. Но никто не хотел брать на работу однорукого солдата. Поэтому Лейла продолжала работать в Линдлей, догадываясь, что мужчине должно быть трудно смириться с жизнью на заработок жены. И еще труднее ему было смириться с тем, что у нее есть поклонники.
Они из-за этого часто ругались. Лейла настаивала, что это часть ее работы и что Лестер Гилберт разорвет с ней контракт, если она будет отказываться от приглашений. Френк угрожал пойти к «этому толстозадому Гилберту» и сказать, что миссис Дункан не красивая сука, а его жена. Испуганная и рассерженная, Лейла говорила, что ее тут же выгонят с работы, и предлагала ему найти работу, которая давала бы им столько же денег, как ее нынешняя. Френк однажды ударил ее по лицу, и она в отчаянии выбежала из подвала.
Приглашения на ужин продолжались, и Френк сильно запил. Однажды, приехав домой, она застала его пьяным, спящим на ее постели, и была вынуждена постелить себе на полу у плиты. Самый трудный вопрос в этой ситуации касался супружеских обязанностей. Лейла понимала, что Френк страдает. У нее разрывалось сердце за человека, потерявшего руку. Она понимала, как трудно ему, должно быть, жить рядом со зрелой молодой женщиной, на которую у него есть все законные права. Но Лейла не могла заставить себя выполнять супружеские обязанности. Теперь она все больше боялась, что Френк попытается взять ее силой, и старалась приходить в подвал как можно позже. Когда он был пьян, он мог сделать все, что угодно. В тот сентябрьский день дело шло именно к этому.
Много раз Лейла думала больше не возвращаться домой, но в этом подвале было все, что она имела, и, кроме того, она боялась, что Френк отправится в театр Линдлей, и это станет концом ее карьеры. Тогда не поможет даже смена имени и прослушивание в другом театре. Ее лицо было уже хорошо знакомо в театральных кругах, и многие менеджеры хотели, чтобы она значилась в афише именно как Лейла Дункан. Она пыталась найти различные выходы из этого положения, но ничего не получалось, а в ее памяти постоянно всплывали слова Френка, которые он сказал ей в Тилбери:
— Ну, Лил, когда ты была в беде, я протянул тебе руку помощи и женился на тебе. Теперь твоя очередь протянуть руку мне.
Она жалела его. Френк был в тяжелом положении, но и она тоже. Господи, как положить этому конец? Стоя на мосту в парке, она спрашивала себя, есть ли там действительно кто-то, кто слышит ее молитвы. Вивиан, наверное, знает это.
Лейла двинулась дальше, повторяя про себя его имя и умоляя простить ее за все, что она сделала ему в тот день. Если бы она не заставила его ненавидеть себя, он бы снова вернулся к ней. Стараясь сдержать слезы, она шла в тени деревьев, вспоминая каждую черточку его лица, его улыбку, смеющиеся глаза, его голос «такой, что девушка и глазом не моргнет, как окажется в постели у его обладателя».
«О, Рози! — воскликнула она про себя. — Если бы ты была здесь, ты бы подсказала мне, что делать. Три года назад, летом, я проявила слабость и разрушила жизнь сразу трех человек. Неужели единственный выход — это последовать твоему примеру?»
Ничего не видя от слез, она шла по парку. Лейла больше не могла ходить к профессору Гольдштейну. Он выгнал ее, и был совершенно прав. Человек должен посвятить пению все свои мысли и быть внутренне спокойным. Без этого нет смысла заниматься. С крахом любви рухнули и все ее честолюбивые планы. Впереди она представляла только неизбежную, постепенную деградацию и супружество с человеком, которого не любила. Как хорошо она теперь понимала, почему Рози сделала то, что сделала. Когда пришло время выбрать между медленной гибелью и мгновенным покоем, конечно, был только один ответ. Лестер Гилберт считал, что шоу нужно снимать прежде, чем интерес публики начнет падать. «Пусть они ждут большего», — вот его девиз. Но кто ждет большего от Лейлы Дункан? Френку без нее будет лучше. Для Вивиана найдется много заботливых рук. В ее жизни никого больше не было. Схватившись в отчаянии за перила, она посмотрела на спокойную холодную гладь озера, неудержимо манящую ее.
— С вами все в порядке, мэм? Могу я вам чем-нибудь помочь?
Испуганно обернувшись, Лейла увидела высокого худощавого человека, серьезно смотревшего на нее.
— Чем я могу помочь вам? — вежливо повторил он. — Похоже, вы чем-то расстроены. Может, вызвать вам кеб?
— Да… да, с вашей стороны это будет очень любезно, — выдавила она из себя и, взяв его под руку, которую он вежливо предложил, пошла к ближайшим воротам. — У меня неприятности.
— Как жаль. Тогда вам лучше поехать домой и отдохнуть, милая леди.
Ее вежливый спаситель взмахнул тростью, и кеб подъехал к тротуару. Она искренне поблагодарила его и села в кеб. Все происшедшее можно было бы сразу забыть, если бы не одно странное совпадение. Пожилым джентльменом был сэр Фредерик Кливдон, ее бывший хозяин. Она думала о его вежливости, изысканных манерах и, главное, о том, что он не узнал в ней бывшую горничную своей дочери. Ей показалось, что она слышит голос Рози: «О, Лей, ну и потеха!»
Ее собственный смех больше походил на плач, но этого никто не мог услышать.
Было уже два часа ночи, когда они вышли от Романо. Октябрьский туман, как вуалью, окутал улицы Лондона. Лейле хотелось, чтобы карета ехала быстрее. Билли Мидлтон все более распалялся, и она не была уверена, что он останется в рамках приличий. В любом случае, это будет их последняя встреча. Лейла была расстроена. Билли был веселым, легким в общении молодым человеком с мальчишеским энтузиазмом во всем, за что брался. И она полюбила его, слишком полюбила, чтобы расстаться, причинив ему боль. Своей любовью она уже причинила боль двум мужчинам, и ей не хотелось, чтобы на совести был еще один.
Как она и боялась, молодой человек достал огромную нитку с великолепным жемчугом, что стало прелюдией к объяснению в любви. Как можно мягче она отвергла и его подарок, и слова обожания, прежде чем он смог сделать ей предложение порядочного или непорядочного толка. Она сказала ему, что ставит свою театральную карьеру выше человеческих отношений, и так будет всегда. Это была тяжелая сцена, в конце которой она убежала в свой подвал, бормоча про себя, что молоденькая Нелли просто дура, что завидует ей. Красота — это оружие, от которого она с удовольствием бы избавилась.
Лейла вошла в дверь, и у нее упало сердце. Френк сидел на стуле около железного изголовья кровати и дожидался ее прихода. Он совсем не был пьян. На его лице читалось вполне определенное намерение. Гадая, какую тактику ей предпринять, Лейла задвинула дверной засов и подошла к плите, чтобы согреться после холода ночи. Френк не мог ее там видеть. Она стояла, пытаясь выиграть время. Сердце ее бешено колотилось.
— Поздновато, а? — донесся его раздраженный голос. — Неужели, чтобы съесть индюка и запить шампанским, нужно столько времени?
— На улице сильный туман. Пришлось ехать медленно.
— Да? По просьбе твоего джентльмена, я полагаю. Достаточно медленно, чтобы успеть полапать тебя по дороге.
Лейла не отвечала, и через мгновение он громко спросил:
— Ты здесь, Лил?
— Да… и я очень устала.
— Тогда иди в кровать.
Сцепив руки, она стояла около плиты, полная дурных предчувствий и не зная, что делать. Даже если она убежит и поймает в этот час на Миртл-стрит кеб, то куда ей ехать?
— Только не говори мне, что ты уже слегка развлеклась по дороге домой, — снова донесся его голос. — Молодая здоровая баба вроде тебя вполне может трахнуться за ночь больше, чем один раз.
Лейла заткнула уши, чтобы не слышать, что он говорит. Но Френк был уже рядом с ней в длинных мешковатых подштанниках и фланелевой рубашке, правый рукав которой был завязан узлом. Ворот рубашки был расстегнут, и ей были видны темные волосы на его груди. Летним днем три года назад этот вид очень возбудил ее. Господи, как она изменилась!
— Я тебе уже говорила, что в моих встречах после спектакля нет ничего безнравственного, — сказала Лейла, пытаясь поставить между ними стул. — Меня приглашают джентльмены.
Френк хрипло засмеялся и сказал, что у джентльменов есть такой же орган, как и у обыкновенных мужчин, и они нуждаются в его использовании таким же способом и так же часто.
— И неважно, будет это в проклятом кебе или в подвале. У меня он не хуже, чем у любого джентльмена. Пришло время тебе в этом удостовериться, Лил.
Он направился к ней.
— Я не могу, Френк. Сегодня опасные дни.
— Врешь. — Его сильное лицо исказилось гневом. — Ты говорила, что уже последняя неделя.
— Я устала, и у меня ужасно болит голова. Он криво усмехнулся.
— Три года назад она у тебя не болела, Лил. Насколько я помню, ты сгорала от нетерпения. Если бы я лично не удостоверился, что это было в первый раз, то подумал бы, что ты занимаешься этим с малолетства.
У Лейлы взыграла гордость. Она попыталась объяснить ему и себе самой, как случилось то, что сегодня наполняло ее стыдом.
— Я была одинока… всю жизнь. Люди, воспитывавшие меня, делали это из благотворительности, а не из любви ко мне. Когда я встретила тебя, Френк, я почувствовала, что и у меня в жизни наконец появился кто-то родной. Я больше ничего и не хотела. Только чтобы я была интересна кому-то как человек. В тот день… за городом… я не собиралась. Ты же знаешь это. Ты знаешь, как я потом плакала. Это ты заставлял меня потом продолжать делать то, что я считала постыдным. Я боялась, что иначе ты уйдешь, и я останусь одна, как и прежде.
Лицо Френка не изменилось.
— Ты хочешь разжалобить меня, Лил. Не надо, девочка. Я заставлю тебя сделать это. Я отлично помню, как ты крутилась от удовольствия. Я знаю, когда шлюхи получают подо мной удовольствие. И ты его сейчас получишь, Лил.
Не в силах больше это слушать, Лейла попыталась проскочить в спальню, которая запиралась на ключ. Но он ждал это. Он резко схватил рукав ее вечернего голубого платья. Шелк треснул, обнажив плечо и кружевной лифчик. В тот же момент он сделал ей подножку, и она упала на пол лицом вниз. Он мгновенно оказался на ней, пригвоздив ее своим весом к ковру, так что она не могла пошевелиться.
Лейла рыдала, а он, сидя на ней, расстегивал застежки ее платья и лифчика, пока спина не оголилась. Затем он сорвал с нее юбку и попытался стащить шелковые панталоны, пока она не сообразила, что ему нелегко это сделать. Он передвинулся ниже, и как только тяжесть его веса ослабла, она сделала отчаянную попытку освободиться. Если он хоть раз возьмет ее, это будет началом конца. Лейла Дункан больше не будет существовать.
Она была молодая, физически крепкая и гораздо более сильная, чем можно было предположить по ее фигуре. Перевернувшись, Лейла начала без разбора бить и царапать его, не обращая внимания на то, что во время борьбы оказалась почти голой. Френк не был готов к такому яростному сопротивлению, главное препятствие заключалось в отсутствии руки. По-видимому, он, как и она, с отчаянием понимал, что исход их борьбы решит вопрос раз и навсегда. В результате Лейла уже была вся в синяках и царапинах. Наконец, вскочив на ноги, она, спотыкаясь, метнулась в спальню, захлопнула дверь и трясущимися руками с трудом повернула ключ. В изнеможении она опустилась на пол и прислонилась к стене. На ней была только изорванная в лохмотья нижняя юбка. Френк с сумасшедшей силой колотил в дверь, выкрикивая непристойности и проклятия, которые только мог изобрести.
Она сидела, прислонившись к стене, не в силах унять дрожь. За дверью, наконец, все стихло, а она все сидела на полу, пленница в собственном доме. Как она завтра наберется храбрости, чтобы отпереть дверь?
Уже начинало светать, когда Лейла наконец сомкнула глаза. Проснулась она в полдень и тихо лежала в кровати, пытаясь разобраться в произошедшем. Затем, одевшись в самую строгую блузку и юбку, она на цыпочках подошла к двери. Повернув ключ как можно тише, Лейла боязливо вошла в комнату.
Френк сидел в подтяжках с бутылкой пива в руке перед горой сэндвичей на столе. Несколько пустых пивных бутылок стояли на полу. Одеяло и подушки валялись в углу. Тревожно оглядываясь, она прошла мимо него, чтобы приготовить себе чай. Мысль о еде была противна ей, но она знала, что перед спектаклем надо перекусить. Поставив вариться яйцо, она тонко нарезала хлеб и намазала его маслом. Когда все было готово, Лейла положила завтрак на поднос, поставила на стол и села напротив мужа. Яйцо осталось нетронутым; она пила чай и обдумывала то, что должна ему сказать.
— У меня все тело в синяках, — тихо произнесла она.
— Ты сама в этом виновата, глупая сука, — последовал ответ.
Поднявшись со стула, она плотно сцепила руки.
— Этого больше никогда не будет, Френк. Лейла Дункан, или Лили Лоув, — не та женщина, чтобы с ней так обращались мужчины. Ты в трудном положении, я это понимаю. Но ведь и я тоже, чего ты не понимаешь. За три года я стала совершенно другим человеком, у меня другая шкала ценностей. Я научилась правильно говорить, носить элегантные платья и вошла в круг тех, у кого когда-то работала горничной. Я больше не Лили Лоув и не могу мириться с вещами, с которыми смирилась бы горничная. Я не могу и не хочу вновь становиться той девушкой. Я скорее умру.
Он не проявлял никакой агрессии, и Лейла подошла ближе.
— Ты часто повторяешь, что протянул мне руку помощи, и поэтому теперь моя очередь помочь тебе. Я тоже так считала, пока вчера, в этой спальне, не поразмыслила над этим. Три года назад я решила, что беременна, и испугалась. Но ты знаешь, Френк, это совсем не походило на руку помощи. Мы поженились. Во время брачной церемонии ты солгал священнику о своей профессии, затем ты, как холостяк, отправился на четыре года в Индию. Ты дал мне тридцать шиллингов и чей-то адрес в Шотландии, сказав, что это твоя мать. Но я должна была написать ей только в том случае, если родится ребенок и Кливдоны меня выгонят. Ты не сказал о своей женитьбе ни ей, ни в армии, а мне наказал сохранять ее в секрете от Кливдонов. Я должна была остаться у них, потому что ты не хотел посылать мне денег. Ты собирался копить их на нашу будущую жизнь. Таким образом, кроме свидетельства о браке, тридцати шиллингов и адреса посторонней женщины на другом конце страны я не получила ничего и должна была сама о себе заботиться. Вот как ты протянул мне «руку помощи», Френк. К счастью, я не была беременна, но Кливдоны выгнали меня по другой причине, которую я не могла предвидеть. Я потратила твои тридцать шиллингов, чтобы не умереть с голоду, когда бродила по улицам в поисках работы. Я не написала твоей матери в Шотландию и не обратилась за помощью к тебе, чтобы не тратить сбережения на наше будущее. Я держала свое замужество в секрете, чтобы получить работу в Линдлей, но я никогда не забывала, что замужем, и оставалась полностью верна тебе. Ты же, наоборот, после свадьбы чувствовал себя неплохо, потому что имел постоянную работу, еду, оплаченное жилье, множество друзей и путешествовал по чужой стране. Разве это тебя выгнали на улицу, заменив на какую-то опытную сиделку? Это ты в отчаянии мучился, пытаясь достать деньги на квартиру или еду? Ты оставался полностью верным Лили Лоув? И теперь, когда ты потерял руку и стал им не нужен, ты направился прямиком к жене, о которой хотел, чтобы никто не знал. Ты здесь уже четыре месяца, Френк. У тебя комфортабельная квартира, прекрасная еда, отопление, когда холодно, пиво и табак… и компаньонка, которая за все это платит.
Она взялась руками за спинку стула.
— Не говори мне больше про «руку помощи».
— Лил… я…
— Подожди, — резко оборвала она. — Я еще не закончила. Я готова давать тебе все это так долго, как будет необходимо. Все, что я хочу взамен, — чтобы ты вел себя порядочно и сохранял наш брак в тайне ради моей работы, которая важна для нас обоих. А то, что я не хочу жить с тобой как жена, не имеет никакого отношения к тому, что ты потерял руку. Если бы я любила тебя, это не имело бы никакого значения. Но я не люблю тебя, Френк. И никогда не любила. Я была одинока, а ты был слишком решителен. Но что было, то было. Через три года слишком поздно горевать об этом.
Он сделал неясное движение, и Лейла быстро повторила:
— Слишком поздно, Френк, и прошлая ночь была последней каплей. Если три года назад я была тебе что-то должна, я могу рассчитаться. Прежде чем уйти сегодня в театр, я дам тебе тридцать шиллингов и адрес благотворительной организации. Я уйду от тебя больше, чем на три года— на всю жизнь, но ты никому не должен говорить о нашем браке, чтобы я могла потом поделиться с тобой частью моих сбережений.
Она взяла в руки поднос.
— Утром я пришлю кого-нибудь за моими вещами. Квартира оплачена до субботы, ты можешь пока в ней остаться.
Потрясенный, он уставился на нее.
— Ты не можешь так поступить. Ты не бросишь меня, Лил!
В этот момент раздался стук в дверь, и Френк, громко чертыхаясь, встал, подошел к двери и распахнул ее.
— Ну?
Послышался тихий голос, и Френк, опершись рукой о косяк, преградил вход в квартиру.
— Она не мисс Дункан, а миссис. Чего ты хочешь от моей жены? Если ты из тех надушенных ублюдков, что таскают ее в этот поганый Савой, то можешь убираться. Хоть у тебя важный вид, я могу сделать из тебя рагу, и закон будет на моей стороне.
При звуке его голоса Лейле показалось, что земля уходит из-под ее ног. Она слишком хорошо знала этот голос, хоть не слышала уже пять месяцев. Не смея поверить, Лейла смотрела на Вивиана, сжимая в руках поднос, не в силах пошевелиться. Он, конечно, заметил синяки и царапины, оставшиеся от прошлой ночи. Ей казалось, что он видит Лили Лоув, лежащую под грузным солдатом на краю поля, видит испуганную, заплаканную девушку, благодарно отдавшую всю свою жизнь за тридцать шиллингов и адрес в Шотландии.
Боль и мука в глазах Вивиана ясно показали ей, что между ними все кончено навсегда. Ни он, ни она были не в силах произнести ни слова, а только смотрели друг на друга через голову Френка.
Наконец он тихо, запинаясь, произнес:
— Простите меня. Я… я сделал… ошибку. Огромную ошибку.
Он повернулся, поднялся по ступенькам и исчез из виду. Несколько мгновений Лейла слышала звук его шагов по тротуару. Все, что ей осталось, — это воспоминание о его красивом лице, искаженном страданием, сжатых в горькой усмешке губах и глазах, полных вопросов, на которые она сейчас не могла ответить.
Френк попытался взять у нее из рук поднос, но она крепко вцепилась в него. Если бы она не держалась за него, то, наверно бы, рассыпалась, как кучка пепла, как огонь, который никогда больше не загорится.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Танцовщица - Драммонд Эмма



ПО ЭТОЙ КНИГЕ МОЖНО СНИМАТЬ ФИЛЬМ!!!КЛЛАСС!!
Танцовщица - Драммонд ЭммаКИСКА
26.09.2011, 9.08





Никогда не оставляла комментариев на этом сайте, но книга Эммы Драммонд склонила меня к этому. Я прочитала львиную долю исторических романов, стремясь найти хоть что-то близкое к "Унесенным ветром". Все, что мне попадалось - банальные истории о гувернантках, совращенных богатыми щеголями. Или об обедневших наследницах титула, поднимающихся к вершинам аристократических кругов. Или о любви представителей Севера и Юга Америки, преодолевающие предубеждение свое и своего класса. И везде - таящие от неведомой раньше страсти девы, отвечающие на ласки мужчины с невесть откуда взявшейся опытностью и развратностью, сцены лишения девственности, или еще хуже - изнасилования, написанные по одному сценарию с тем же набором лексики. А "Танцовщица"... Замечательная книга! Никаких пошлостей, секса, вульгарных сцен, зато имеются оригинальные персонажи, сильные характеры, уйма подробностей из театрального мира, а также довольно качественное эпическое полотно. Немного наивно, но ведь это и не хроника! История о настоящей, всепоглощающей любви, которая сопровождала ГГ-ев годами...rnДля любителей романтичной розовой жидкости: половина книги не ответит вашим ожиданиям, если только вы не хотите узнать о военных действиях в Южной Африке. А зря. Очень интересно. Мотивирует характеры героев, оправдывает их поступки. Принципиально выдающийся персонаж для любовных романов - Джулия. Я восторгалась ею и ненавидела ее, хотя это и второстепенный персонаж. ГГ-ой, неоднозначный, борющийся со своими демонами человек, представляет из себя больше, чем кажется с первого взгляда. Глубокий и страдающий. ГГ-ня, которая никогда не забывала, кто она и откуда, даже в момент апогея славы или на самом дне отчаяния. Поразила сцена в духе "Малены".. Определенно и несомненно, этот роман содеоржит больше, чем другие, куда более пустые и бессмысленные романы с высшими оценками..
Танцовщица - Драммонд ЭммаЛилу
19.06.2013, 15.43





Подписываюсь под каждым словом "лилу". Вот это история, вот это роман, настоящий, не сопливый, не эротичный. История о настоящей, всепоглощающей любви, это точно. Ставлю 100.
Танцовщица - Драммонд Эммакамила
22.06.2013, 20.20





Подписываюсь под каждым словом "лилу". Вот это история, вот это роман, настоящий, не сопливый, не эротичный. История о настоящей, всепоглощающей любви, это точно. Ставлю 100.
Танцовщица - Драммонд Эммакамила
22.06.2013, 20.20





Лилу, Ваши комментарии изумительны. Снимаю шляпу.
Танцовщица - Драммонд ЭммаЭнди
22.06.2013, 20.29





Как говориться - Мужчина - он и в Африке мужчина! - вот каламбурчик то получился да девочки? Ему как надо было он так и сделал, а тут так в конце "свезло" и всё один к одному, что можно и о любви вспомнить...тем паче, что он теперь не так уж прекрасен наш принц...Судите сами.
Танцовщица - Драммонд ЭммаМазурка
22.06.2013, 22.21





Согласна с Мазуркой.
Танцовщица - Драммонд ЭммаО.
30.03.2016, 1.05








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100