Читать онлайн Прозрение, автора - Драммонд Эмма, Раздел - ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Прозрение - Драммонд Эмма бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.71 (Голосов: 7)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Прозрение - Драммонд Эмма - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Прозрение - Драммонд Эмма - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Драммонд Эмма

Прозрение

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В течение целой недели две англичанки, которые жили на окраине Ледисмита в маленьком белом бунгало, убеждали друг друга, что ничего на свете не сможет заставить их есть конину. К концу недели обе сдались. Странно, что ежедневно перенося муки голода, видя смерть и болезни, терпя жару и разруху, Джудит не пролила ни слезинки до того самого дня, когда ей все-таки пришлось попробовать конину. Она заперлась в своей комнате и дала волю безудержным рыданиям. Ей казалось верхом падения то, что она вынуждена питаться мясом этих прекрасных созданий, которых отстреливали теперь каждый день. Но перед лицом голода выбора не было.
Самых крепких кавалерийских лошадей берегли до последнего, но в гарнизоне совсем не было для них корма, и лошадей ждала та же участь, что и людей, – смерть от истощения. Тем не менее какая-то трава все же оставалась на пригородных пастбищах, и лошадки свободно паслись на этой жалкой траве, подъедая все, что могли найти.
Бедные животные понуро стояли группами, не понимая, почему с ними стали так плохо обращаться. Они неприкаянно бродили по окрестностям и после того, как местные жители прогоняли их от своих ворот, возвращались в сумерках к запертым воротам родного стойла в поисках привычного корма и ласки, которую привыкли получать от заботливых конюхов. Кавалеристы, высокие и сильные мужчины, часто не могли сдержать слез, когда им приходилось отмахиваться от печально ржущей лошадиной морды. Но они не могли ничего объяснить этим своим старым и преданным друзьям. А лошади, которые служили человеку всю жизнь, на этот раз спасали множество человеческих жизней в Ледисмите. Один молодой и изобретательный лейтенант сконструировал в железнодорожном депо аппарат, который молол лошадиное мясо, превращая его во вкусный и питательный экстракт, немедленно получивший название «Кервель». И только этот продукт был единственным спасением весь тот жуткий февраль, когда казалось, что уже не осталось никакой надежды.
Восьмого февраля на солнце блеснул сигнал гелиографа, несущий весть об освобождении Мейфикинга, а через восемь дней поступило ликующее сообщение о том, что прорвана осада Кимберли. Вся Британия ликовала, но для жителей осажденного Ледисмита это было последним доказательством того, что о них забыли. О подкреплении Баллера старались не упоминать, эта тема была под запретом, так же как и разговоры о любой еде, кроме конины. Если кто-нибудь из военных заговаривал о разнообразных блюдах или о какой-либо выпивке, кроме воды из реки Клип-Ривер, его немедленно выбрасывали из палатки, заставив перед этим заплатить штраф в общую копилку. Впрочем, в палатках было не лучше, чем снаружи, из-за жары, которая была еще более мучительной и душной под парусиной палатки, а мухи кишели всюду. Но чувство вины было мучительнее жары и заставляло провинившегося сожалеть о своем проступке. Упоминание о бутерброде с мясом и о стакане холодного пива среди голодающих мужчин было равносильно предательству.
Все больше в мыслях осажденных зрела перспектива сдачи города. Лошади будут съедены, кончатся и боеприпасы, износится амуниция. Мулы и быки, на которых возили поклажу, падали замертво прямо посреди улицы от голода и изнеможения.
Солдаты ходили в рваной униформе и дырявых сапогах, которые падали с ног. Запасов медикаментов хватило бы еще только на две недели. Город приходил в запустение и упадок, его обитатели были похожи на привидения – отощавшие, с ввалившимися глазами. У всех было такое ощущение, что их предали.
Через некоторое время прошел слух, что Баллер переменил свои планы и повернул к Блумфонштейну, сочтя, что их город не стоит того, чтобы рисковать жизнью солдат.
Еще через некоторое время до горожан дошла весть о страшной битве при Спайонкопе, унесшей более тысячи жизней соотечественников. Но эта битва не дала англичанам никакого преимущества, и вся оставшаяся колонна отступила назад, за Тугелу.
Пятого февраля британская армия овладела соседней со Спайонкопом горой – Ваан Кранц. Но три дня спустя Баллеру снова пришлось отступить и опять переправлять своих людей назад, за Тугелу. И больше о них ничего не было слышно.
Джудит посмотрела на календарь. Все дни 1900 года были для нее похожи один на другой, но все же она считала их. Сегодня был сотый день осады. Сто дней прошло с тех пор, как последний поезд ушел на Дурбан и все контакты с остальным миром были прерваны. Но маленький мирок Ледисмита научил ее гораздо большему, чем весь остальной большой мир за всю ее предыдущую жизнь.
Иногда она выходила на улицу и стояла, смотря на высокие горы, которыми был со всех сторон окружен город. Она думала о том, как она будет жить, когда снова сможет перейти по ту сторону.
Все последние недели она только иногда вспоминала о матери. Если только… когда… она вернется в Англию, она вряд ли сможет жить под одной крышей с такой эгоистичной, пустой женщиной, какой была ее мать… Но что ей остается делать?
Незамужняя женщина не могла существовать самостоятельно, не боясь прослыть женщиной легкого поведения. Профессия сестры милосердия с недавних пор стала пользоваться уважением в обществе, но она считала себя непригодной для этого занятия.
Конечно, еще оставались уроки музыки. Она вполне могла бы зарабатывать ими на жизнь. Но ей не хотелось зависеть от жен влиятельных бизнесменов, которые приводили бы к ней своих тупых детей, требуя, чтобы она сделала из них гениев.
Кроме того, уроки музыки не давали ей того удовлетворения в жизни, какого она хотела. Они не могли помочь ей избавиться от тягостных мыслей о том, что она сама отказалась от самого дорогого, что было в ее жизни.
Она откинулась назад в кресле и закрыла глаза. Перед ее взором встала та сцена в библиотеке Холлворта. Алекс наклонился над ее рукой и посмотрел на нее таким взглядом, который она, по своей невинности, не смогла тогда понять.
Если бы он теперь снова посмотрел на нее так, о, она бы смогла понять, что означает этот взгляд!
Медленно протянув руку к кожаной шкатулке, которая стояла на столе, она открыла ее и взяла в руки лежавший на бархатной подушечке солитер. Ей нравилась его чистая красота, нравилась так же сильно, как и тогда, когда она выбирала это кольцо. Но это было всего-навсего кольцо – бездушный символ богатства.
Как могла она оказаться настолько бесчувственной, чтобы не понять, что у нее нет никаких прав на этого человека, – на человека, который находился под постоянным бременем своего происхождения, чести и долга? Как могла она быть такой себялюбивой и инфантильной?
Когда сэр Четсворт пришел тогда к ней, предлагая в мужья своего сына, как она не могла понять и распознать унижения, которое содержалось в этом предложении?
Сейчас ей казалось, что она знает гораздо больше о человеческой гордости, страсти и страдании. Она стала понимать, что наделала тогда своим согласием.
Все эти дни она постоянно мучила себя бесконечными воспоминаниями. Она жила в страхе перед мыслью о том, что все может оказаться слишком поздно.
С тех пор, когда тем вечером Нейл сказал ей, что Алекс бежал из плена и присоединился к армии Баллера, она жила в страхе за него, понимая, что он в любую минуту может быть убит. С тех пор, как узнала об этом, Джудит с особенным вниманием прислушивалась к каждому сообщению о происходящих сражениях.
За это время произошло несколько страшных, кровавых боев и в любом из этих сражений Алекс мог найти свою смерть. Эта мысль была ужасна, невыносима для Джудит.
Она узнала, что недавно произошла страшная битва при Спайонкопе. Это было до того, как Баллер с армией вынужден был отступить назад за Тугелу. Неужели Алекс попал в число погибших?
Но узнать об этом здесь не было никакой возможности. Список погибших отсылался в Англию, он не попадал в осажденные города. Он мог быть убит уже несколько недель назад, его могла убить пуля или разорвать на куски снаряд, в то время как она играла на фортепьяно какую-нибудь сонату… И одиночество, наверное, поселилось в нем навечно. На какое-то время он нашел утешение у маленькой девушки с темными косами, но превратности войны положили конец их любви. Она уронила кольцо на стол и вышла на веранду. Она стала вглядываться в холмы, занятые бурами, ожидая увидеть какие-либо признаки движения. Так много раз за день делали все горожане. Потому что освобождение, если оно придет, должно было прийти с этих холмов.
Сегодня не было заметно ничего необычного. По-прежнему время от времени появлялись дымки от выстрелов, но уже не такие частые, как раньше, – буры были уверены, что гарнизон англичан и так погибнет от голода, – и иногда бунгало зловеще сотрясалось от падения случайного снаряда.
Она отогнала рукой надоедливых мух и отвернулась. Если бы Богу было угодно, чтобы она сейчас снова встретилась с Алексом, то она бы повела себя совсем по-другому. Где бы она ни встретила его, и что бы ни произошло, она молила только об одном – чтобы Господь послал ей случай протянуть Алексу руку помощи.
Конечно, надежда на то, что он примет эту помощь, была безнадежно мала, но тогда она хотя бы смогла сказать ему «прощай» и тем самым облегчить свою совесть. Но если он никогда не вернется, если то их прощание было последним, как сможет она жить в мире с самой собой?
В течение последующих трех дней Джудит обнаружила какое-то оживление на холмах, хотя никто в Ледисмите не смел поверить своим глазам и ушам. С аванпостов докладывали о движении в лагерях буров и о концентрации войск на холмах у Тугелы. Может быть, Баллер со своей колонной пытается прорваться снова! Да, похоже, Баллер снова форсировал реку. Об этом свидетельствовали и треск ружейной стрельбы, и клубы дыма над холмами.
Атмосфера в самом городе в этот день была накаленной. Оптимизм стал гораздо сдержаннее, хотя все взоры по-прежнему были прикованы к долине, где должны были вот-вот появиться освободительные войска. Люди боялись сказать что-нибудь лишнее из страха прогневать провидение неосторожно брошенным словом.
Никто не заикался даже о том, что в этот день на Ледисмит не обрушилось ни одного снаряда. Уж не летели ли эти снаряды в британских солдат по ту сторону гор?
Об этом думали все, но никто вслух не задавал этого вопроса. Но подспудно зрело убеждение, что, если освобождение не придет сейчас, оно не наступит никогда. Все в Ледисмите втайне лелеяли надежду, которая так часто разбивалась прежде. Если Баллер не придет, или если он придет сюда, но его войска будут разгромлены снова, или если буры предпримут попытку занять город до его прихода – всему конец. Не будем говорить об этом, не будем искать взглядом марширующие войска освободителей, не позволим себе расслабиться ни на одну минуту! Нужно лишь молиться, чтобы этого не произошло.
Джудит сидела на веранде в тщетной надежде дождаться хоть какого-либо ветерка со стороны гор, когда кто-то высокий вошел в калитку и направился по тропинке к дому. Она обернулась и невольно удивилась, увидев рядом с собой полковника Роулингса-Тернера. Она все никак не могла привыкнуть к тому, что теперь он не ездит на лошади, а ходит пешком.
Он выглядел похудевшим и измученным, как большинство осажденных. Но по-прежнему был подтянут, не теряя своей военной выправки, которая делала его таким заметным среди гражданских обитателей Ледисмита.
– Пожалуйста, не беспокойтесь, мисс Берли, – сказал он, заметив, что она встает ему навстречу. – Я просто проходил мимо и решил осведомиться, как себя чувствует ваша тетушка.
– Спасибо, полковник, – ответила Джудит. – Это очень любезно с вашей стороны.
Она все же встала и машинально поправила прядь волос, как всегда это делала во время разговора.
– Идти куда-то в такую жару – это уже подвиг, – сказала она, улыбнувшись. – Тете Пэн будет очень приятна ваша забота и внимание.
Он снял тропический шлем и бережно зажал его под мышкой. Джудит заметила капли пота, стекавшие у него по лбу, перерезанному покрасневшей от плотного шлема морщиной. Это придавало ему неожиданно беззащитный вид, и Джудит тепло улыбнулась.
– Вы так были заботливы к нам все то время, что мы находимся в Южной Африке. Я никогда не смогу вас отблагодарить за вашу заботу, – сказала она.
Он пригладил усы двумя быстрыми движениями пальцев. Эту привычку она и раньше замечала у него.
– Моя дорогая леди, любой бы на моем месте поступил точно так же. И вы это прекрасно знаете. Я ничего такого особенного для вас не сделал. – Он прокашлялся и продолжил: – Мне представляется, что, напротив, мы все должны благодарить именно вас за то, что вы в такое трудное время поддерживали наш дух. Я уверен, что ваш талант пианистки оказался как нельзя более кстати.
Он слегка замялся.
– Единственно, чего я боюсь, – продолжил он спустя несколько секунд, – так это того, что это подорвало ваши силы. Вы выглядите совсем неважно, дорогая моя. Наверно, вам надо бы отдохнуть…
Она покачала головой.
– Да нет, не сейчас, – ответила она. – В моей комнате слишком жарко. А здесь, может быть, я дождусь какого-нибудь ветерка.
Он кивнул.
– Так как же миссис Девенпорт? – после паузы повторил свой вопрос полковник.
– Ей значительно лучше, – с готовностью ответила Джудит. – Странная штука – жизнь, правда? Отсутствие пищи, которое всех нас так ослабляет, пошло ей на пользу.
– Каким же образом? – удивился полковник.
– А она стала больше отдыхать, – пояснила Джудит. – Поскольку сил для передвижений у нее нет, еды мало, ей приходится больше лежать. И в результате ей стало значительно лучше. Сегодня она смогла пройти из одного угла комнаты в другой без моей помощи.
– Поразительно! – воскликнул полковник и закрутил оба уса.
– Да, – улыбнулась Джудит. Какое-то время они молчали, а потом Джудит решилась задать ему главный вопрос:
– Есть ли какая-либо вероятность того, что осада будет прорвана? Боюсь, что это улучшение в ее здоровье ненадолго, она может очень ослабеть.
Неожиданно он отечески погладил ее по плечу.
– Так вот, – улыбаясь, сказал он. – Главная причина моего визита как раз в этом и состоит. Мы получили хорошие вести по гелиографу. Очень хорошие вести. Завтра здесь будет армия Баллера.
– Когда? – не веря своим ушам, переспросила Джудит. – Повторите, пожалуйста.
– Завтра вечером.
От волнения у нее перехватило дыхание. Завтра вечером! Ее руки нервно теребили ткань юбки.
Что, если завтра, когда колонна Баллера войдет в город, Алекса не будет вместе с ними? Как она сможет пережить эту потерю, это состояние постоянной пустоты вокруг себя?
Мечты о свободе, которую сулит прорыв блокады, и о всех тех прекрасных вещах, которые придут вместе с ней: о хорошей еде и питье, о свежей одежде и ароматном мыле—померкли при мысли о том, что Алекс, может быть, лежит в земле где-то далеко в горах…
К горлу подступил комок.
– А это… точно? – спросила она. – Ведь столько раз уже говорили…
– Они находятся менее чем в десяти милях отсюда, – ответил полковник. – Они наконец взяли под контроль горы за Тугелой. На этот раз сомнений быть не может – завтра они будут здесь.
Когда он зашел внутрь для того, чтобы сообщить новости миссис Девенпорт, Джудит не пошла за ним в бунгало. Она осталась сидеть на веранде. Ей необходимо было некоторое время побыть одной, чтобы собраться с мыслями. Завтра вечером! Уже завтра вечером! Казалось, что ждать этого момента придется еще целую вечность!
Она подошла к краю веранды, чтобы взглянуть на главную улицу. Она ехала на лошади рядом с ним по этой улице, и тогда она была его невестой. Сейчас она не имела никаких прав на него. Что же такое произошло с ней за это время? Почему она так изменилась? Любая другая молодая женщина была бы счастлива иметь такого преданного друга, как Нейл Форрестер, а она… А она не могла забыть тот вечер в розовом саду в Холлворте; и его каштановые волосы в лучах солнца; и то, как он преследовал ее на лестнице; и его поцелуи, больше похожие на месть, чем на ласку…
Уму непостижимо, почему в то время, как один предлагает ей свою заботу и нежную улыбку, от которой может взволнованно забиться не одно девичье сердце, ее неудержимо тянет к другому, и она не может забыть эти зеленые глаза, глядящие на нее с таким презрением, и рот, который никогда не улыбнется ей, и силу, направленную лишь на то, чтобы побольнее ударить ее? Почему даже после того, как он ясно дал ей понять, какого он мнения о ней, она не может выбросить его из своего сердца?
Она закрыла глаза, чтобы сдержать непрошеные слезы, и тут снова услышала голос полковника: «Они находятся менее чем в десяти милях отсюда».
Было бесполезно отрицать это: когда колонна войдет в город, она будет искать в ее рядах только одно лицо. И если не найдет его, то для нее эта осада будет продолжаться вечно.
Немного успокоившись, Джудит направилась в гостиную. Дверь была приоткрыта. То, что она увидела, заставило ее замереть в удивлении на пороге: полковник Роулингс-Тернер стоял рядом с креслом тети Пэн и поглаживал ее руку. В его глазах было нечто большее, чем просто забота джентльмена о немолодой леди.
– Успокойтесь же, успокойтесь, моя дорогая леди, – огорченным тоном говорил полковник. – Если бы я знал, что вас это известие так расстроит, то, поверьте, я бы никогда вам его не сообщил. Но все равно оно быстро облетит город, поэтому я и решил вам сообщить…
Миссис Девенпорт подняла глаза, полные слез, и посмотрела на него.
– Простите меня, – сказала она. – Я не настолько глупа. Я просто не смогла поверить, что завтра этот кошмар кончится. Так много людей погибло, столько несчастных солдат и офицеров…
Она замолчала, вытирая платком лицо.
– Вы все – такие… такие герои, – сдерживая рыдание, произнесла она. – Я даже не понимаю, как вам удавалось поддерживать наш дух в течение этих долгих ужасных недель. Не представляю…
Полковник издал горловой звук, нечто среднее между кашлем и смехом.
– Да нет же, – сказал он. – Совсем нет, что вы такое говорите… Я боюсь, что бывал с вами резок… Я бывал иногда несдержан. С моей стороны это просто непростительно. Да, просто непростительно!
Миссис Девенпорт улыбнулась сквозь слезы.
– Ерунда! – сказала она. – Я прекрасно понимаю ваши трудности и рада, что могла хоть немного облегчить вашу жизнь, помогая разрешить какие-то проблемы. Мы же все должны помогать друг другу. Она вытерла слезы и, спрятав носовой платок в рукав, продолжила: – А я не знаю, что бы я делала без ваших визитов. Тому, кто привык все делать сам, очень трудно отвыкать от этой привычки и полагаться на помощь других.
Прежде чем изумленная Джудит смогла прийти в себя, бравый полковник горячо схватил тетю за руку и нежно положил ее руку в свою ладонь. Затем он осторожно опустился в кресло рядом с ней.
– Простите мне, что я говорю это, – прерывающимся от волнения голосом начал он. – Но мне часто казалось, что вам не следует все делать самой. Любой женщине нужен кто-то, на кого она может положиться, на чьи плечи она может возложить заботу о себе, кто-то, кто может защитить ее. Миссис Девенпорт… Пэнси… Вы были одинокой слишком долго.
– Да, – ответила она тихо. – Да, это так. Полковник легко обнял ее за плечи, и она положила голову ему на плечо.
– Дорогая моя, – тихо продолжал полковник. – Мы оба пережили своих спутников жизни. А наши дети уже давно вылетели из гнезда. Мы остались одни.
Он вздохнул.
– Моя дорогая бедная жена так часто на долгое время оставалась одна, пока я служил в разных отдаленных гарнизонах, – продолжал он. – Я ее очень любил, и с тех пор, как она покинула этот мир, мне очень одиноко. Я думаю, что после того, как эта заваруха кончится, мне перед отставкой предоставят какую-нибудь спокойную бумажную работу, а потом я уйду в отставку. – Он внимательно посмотрел на миссис Девенпорт и проникновенно произнес:
– Я вам обещаю, у нас не будет долгих разлук. А мой дом в Котсуолде удивительно удобен, поверьте, Пэнси… Я всегда мечтал заняться там разведением овец. – Он снова погладил ее по руке и спросил: – Как вы на это смотрите?
Миссис Девенпорт слегка прищурилась.
– Реджинальд, вы что, просите меня, чтобы я взяла свои деньги, которые я вложила в золотые прииски на Трансваале и вложила их в ваших овец? – улыбаясь, спросила она.
Он откашлялся.
– Нет, это все ерунда, – взволнованно сказал он. – Нет, я вас прошу выйти за меня замуж.
И в этот момент Джудит заметила, как в голубых глазах тети блеснул тот прежний озорной огонек, какой часто вспыхивал в них до ее болезни.
– Если так, – бодро ответила она, – мой ответ – «да».
Удивленная и обрадованная, Джудит вернулась к себе в комнату.
«Я сейчас уже не нужна тетушке, – подумала Джудит. – Да и вряд ли понадоблюсь ей в будущем. Значит, когда вернусь в Ричмонд, мне придется жить вдвоем с матерью».


Но двадцать второго февраля армия Баллера, как планировалось, не вошла в осажденный город. Британские войска отчаянно пробирались по горам, окружавшим город, отстреливаясь от засевших там буров.
Это была все та же старая история – тысячи военных и вооруженных британцев были дезорганизованы горсткой фермеров, засевшей в горах. Англичане не знали эту страну, у них не было ни карт, ни малейшего представления о рельефе этой местности. Единственное, что они могли делать, – это брать приступом каждую гору, каждый холм, который вставал на их пути – изматывающее, кровопролитное занятие для усталых и деморализованных мужчин.
Прошло не менее шести дней, прежде чем буры, засевшие в горах и вокруг Ледисмита, поняли, что на этот раз они проиграли и им придется снять осаду и отступить. С самого раннего утра вокруг Ледисмита слышался скрип повозок и шум голосов. Голландцы двинулись на север, как когда-то уходили от англичан и их предки.
Но разочарование, постигшее жителей города на этой неделе, вымотало их нервы до предела. Люди уже не знали, что и подумать. А офицер, отвечавший за снабжение, уже стал рассчитывать паек на март, еще более скудный, чем в предыдущем месяце. Под этим он подвел черту в своем графике. В начале апреля, если не придет освобождение, они должны будут сдаться.
Передовой отряд кавалерии, появившийся в Ледисмите, был остановлен часовыми на окраине города:
– Стой, кто идет?
– Колонна генерала Баллера, – последовал ответ.
– Добро пожаловать, – с облегчением ответил часовой. – Мы никогда в жизни еще не были так чертовски обрадованы!
Кавалеристы генерала Баллера были поражены тем, что открылось их взору: притихшие, молчаливые, изможденные люди в изодранной одежде; опустевший город с заросшими бурьяном улицами, полуразрушенный и грязный; животные, скорее похожие на скелеты, обтянутые кожей, чем на живых существ…
Им пришлось отвечать отказом на просьбы о еде, обещая, что помощь уже в пути, тем не менее те небольшие запасы шоколада, бисквитов и табака, что были у них в походных сумках, они сразу же раздали немногим счастливчикам, попавшимся на пути.
Но большинство обитателей Ледисмита не скрывали своего разочарования в связи с прибытием этого крошечного передового отряда.
Горожане с интересом смотрели на новенькие военные формы передовых офицеров и на статных кавалерийских коней. Один, диковатого вида человек, жадными глазами посмотрел на коня, который шел во главе колонны, и громко сказал:
– На прошлой неделе такой был бы кстати!
Эти слова отражали общее настроение. Вновь прибывшие казались жителям города всего-навсего лишними ртами. Они не привезли с собой ничего, что могло бы утолить голод или успокоить боль, и кто мог поручиться, что Баллер действительно идет следом? Уже столько раз их надежды были разбиты, столько раз они напрасно ждали прихода освободителей, одетых в хаки, они столько всего пережили, что не могли радоваться из страха, что освободительная армия не придет вслед за передовым отрядом.
Но она пришла. Через пару дней в город стали поступать запасы продовольствия и медикаментов. Баллер не обманул их ожиданий. И когда на третий день он пышно въехал в город, Ледисмит уже нельзя было узнать, настолько он изменился за эти дни.
Генерал Баллер въехал в город последним, и весь город высыпал на улицы, чтобы приветствовать своего благородного освободителя. Тут-то и началось настоящее ликование. Казалось, люди забыли, что освобождение города заняло более трех месяцев и унесло с собой тысячи человеческих жизней.
Местный гарнизон в полном составе выстроился на главной улице, по которой должна была пройти армия Баллера. И хотя униформы солдат и офицеров были порваны, а у некоторых на ногах даже не было ботинок и лица были желтыми от недавно перенесенной лихорадки, они стояли, вытянувшись по струнке, как гвардейцы на традиционном параде в день рождения королевы.
Солнце сверкало на шлемах солдат, выстроившихся по обеим сторонам дороги. Оркестр был наготове: инструменты сверкали на солнце, готовые играть изо всех своих сил в честь товарищей по оружию, которые прорвались сквозь осаду врага, чтобы спасти город от гибели.
Горожане, которые все еще никак не могли привыкнуть к жизни в настоящих домах после того, как им приходилось прятаться от обстрелов в норах на берегу реки, собрались поглазеть на процессию, поднимая детей на плечи со словами: «Смотрите, это дядя Баллер, который привез нам столько вкусных вещей». У многих детей из-за непривычного обилия продуктов уже начались проблемы с пищеварением.
Женщины плакали, не скрывая слез радости, мужчины прятали слезы радости, как бы ненароком утираясь платками, а военные ледисмитского гарнизона не отрывали глаз от кавалеристов, втайне завидуя их бравому виду.
Несмотря на протесты тети Пэн, Джудит все же пошла посмотреть на парад. Она ждала этого момента так долго! И даже приступ лихорадки, который свалил ее на несколько дней в постель, не смог удержать ее дома.
Нейл тоже принимал участие в параде, но он нашел для нее место под навесом в тени, прежде чем парад начался, и, устроив ее поудобнее, пошел к своим товарищам по гарнизону. Он также был против ее присутствия здесь, но она догадывалась, что он понимал, почему она ни за что не хочет остаться дома в этот день.
Послышалась дробь большого барабана, протрубили горны, и по пыльной мостовой зашагали первые ряды освободителей, встреченные рукоплесканиями и радостными возгласами толпы.
Вслед за ними потянулись другие отряды: они шли и шли – бесконечные ряды молодцеватых, в аккуратной форме мужчин, мерно печатающих шаг, с едва заметным выражением превосходства на лицах. Ружья болтались у них за плечами. Они шли – полк за полком – и все они были овеяны прежней славой, воспоминания о которой вставали в памяти, когда люди узнавали название очередного полка. И ледисмитский гарнизон салютовал каждому из них. Пыль поднялась столбом, и в этой пыли их появление казалось миражом, столько раз обманывавшим их в прошлом. Но Джудит, прижав носовой платок к губам, стояла неподвижно, высматривая кавалериста со значком Даунширского полка на шлеме.
Несмотря на то что она пришла сюда по личным соображениям, пока она стояла, всматриваясь в проходящие мимо нее части, ее сердце наполнялось гордостью за свою страну, за ее славную армию, за благородных офицеров Ее Величества. Они казались ей воплощением силы и непоколебимой солидарности, и слезы гордости за них застилали ей глаза.
Вот колонна и вошла на площадь. Одним из последних на площадь въехал сам генерал Баллер, который должен был принимать смотр вверенных ему частей. Он подъехал к генералу Уайту, восседавшему на коне в ожидании генерала-освободителя. Оба генерала съехались поближе и пожали друг другу руки. Штабной офицер скомандовал троекратное «ура» в честь сэра Рэдверса Баллера. В воздух взлетели подброшенные вверх шлемы: Ура! Ура! Ура! Ледисмит официально объявлен освобожденным.
Толпа стала понемногу рассеиваться, но Джудит оставалась на своем месте. Она все еще надеялась увидеть его. Она уговаривала себя, что за поднявшейся пылью могла и не заметить, не разглядеть его лица, тем более что приветственно машущая руками толпа иногда совершенно закрывала от нее движущуюся колонну. И все-таки она еще надеялась.
Ведь парад еще не закончился: марширующие колонны все тянулись одна за другой, проходя мимо того места, где она сидела.
Как только основная часть парада закончилась, Нейл распустил свою роту и подошел к тому месту, где он оставил Джудит. Он предложил ей опереться на его руку. Она взяла его под руку, и они пошли по улице, которая только несколько минут назад была заполнена воинами-освободителями.
Она внезапно почувствовала слабость в ногах, и день для нее неожиданно померк, как будто она очутилась зимой в Англии.
Вокруг толпились люди, старающиеся увидеть каждое мгновение этого знаменательного дня. Джудит пересекла запруженную народом улицу, Нейл вышагивал рядом с ней. И вдруг она краем уха услышала, как какой-то солдат негромко произнес:
– Ба! Уж не старина ли Рассел въезжает со своими фургонами? Ничего себе, парни, – да у него, видно, десять жизней, не меньше!
Сердце замерло в груди у Джудит, но она никак не могла заставить себя повернуться и посмотреть в ту сторону, куда указывал солдат. Нейл сделал это за нее.
– Да, они правы, – выдохнул он, спустя мгновение. – Это он.
Крепко сжав его руку, Джудит обернулась и посмотрела в ту сторону, куда только что показывал старый солдат. И она увидела его.
Алекс помахал рукой тем, кто оставался в повозке, и направился, ведя свою лошадь на поводу, к своей роте. Он с улыбкой выслушивал их приветствия, шутливо предупреждая, что теперь с его возвращением им придется подтянуться, потому что он не позволит распускаться. И тут, обернувшись, он заметил Нейла.
С появлением Алекса Джудит почувствовала, как многомесячная усталость и тревога уходят от нее. Она забыла про все на свете – про свое старое изношенное платье, про бледное лицо со впалыми щеками, про исхудавшие руки. Она забыла про волосы, которые потускнели и спутались, про плечи, которые были опущены, как у старухи, про бескровные запекшиеся губы.
Ей показалось, что она в Холлворте, где когда-то он с вызовом смотрел на нее из-под своих густых ресниц тем взглядом, которому она не могла противиться.
Алекс с трудом слез с коня – было заметно, что одна нога у него не сгибается, и тепло пожал руку Нейла со словами о том, что рад вернуться в свой родной полк.
Джудит не отрываясь смотрела на него. Сердце ее билось так сильно, что его стук отдавался в ушах.
Его потемневшее от загара лицо приняло какое-то незнакомое для Джудит выражение, которого она никогда не видела у него прежде. Его зеленые глаза глубоко запали, и хотя они и светились сейчас радостью, казалось, что им была открыта какая-то ужасная тайна.
Его голос стал мягче. Джудит обратила внимание на то, что в нем сейчас не было и тени той насмешливости, с которой он раньше держался.
Она так долго жила в разлуке с ним, они так много наговорили раньше друг другу в порыве гнева! Но она снова поняла, что в ее жизни никогда не было и не будет мужчины, который бы значил для нее так много, как этот человек, стоящий перед ней.
Он закончил начатую фразу и слегка повернулся в ту сторону, где стояла она. Его взгляд упал на нее, и он вежливо поклонился.
– Привет, Алекс, – тихо произнесла она.
Он, казалось, удивился, потом его взгляд стал пристальнее.
– Мисс Берли была больна, – неуклюже пояснил Нейл.
Изумление, смешанное с ужасом, отразилось на лице Алекса.
– Джудит! Это ты?! – воскликнул он, поднося руки к лицу. – Боже мой! Неужели же ты прошла через все это? А я-то думал, что ты – в Англии…
– А я думала, что ты…
Улица, люди на ней, лошади – все поплыло у нее перед глазами, а затем наступила темнота. Алекс успел подхватить Джудит перед тем, как она стала валиться на мостовую.


В тот день на всем, что окружало ферму Майбургов, лежал отблеск величественной красоты осени. Хетта остановилась, зачарованная видом полей, на которых уже созрел урожай.
Далеко вокруг простиралась их земля – дышащая миром и изобилием. Несмотря на дожди, повредившие молодые побеги, урожай был неплохим. Бог посылал им солнце вместе с бурями, – сочетание, делавшее Африку такой ужасной и в то же время такой привлекательной.
Она потянулась, выгнувшись дугой, закинув руки за спину – тоненькая фигурка на фоне широкого кукурузного поля. Этот мир принадлежал ей. Вокруг нее были лишь синее небо да золотящиеся под солнцем поля, пустынные до самого горизонта, лишь их дом и хозяйственные постройки – вот и все жилье на много миль вокруг, да лениво пасущийся скот…
В такие ясные дни, как этот, можно было увидеть фиолетовый дым над Ландердорпом, и она сейчас смотрела в ту сторону, отводя рукой со лба пряди волос, которые трепал ветер.
Он обещал прийти за ней, когда закончится война. Как ей теперь жить? Прошел почти год с того дня, когда она, сидя в своем фургоне, впервые увидела это сильное, чистое лицо и поймала выражение восхищения перед ней в его печальных глазах. Другая женщина была бы рада любому мужчине, лишь бы он оказался крепким хозяином, способным обеспечить свою жену, дать ей хороший дом и возможность воспитывать детей, цепляющихся за ее юбку. А она была похожа на свою мать. И только один человек на свете был ей нужен, а без него ее существование в этом мире было лишено всякого смысла.
В том году она поняла, что Алекс становится счастливее и сильнее рядом с ней. Она увидела, на что был похож тот мир, из которого он пришел, когда появилась та английская барышня, чтобы отнять его у нее.
Ее послали разведать, что с ним сделали ее соплеменники… Но больше всего ее мучило то, что она не могла пустить его в свой дом и вынуждена была позволить ему уйти в дикую безлюдную степь без всего того, что жизненно необходимо человеку в вельде. Она не могла забыть всего того, что происходило между ними.
Алекс был молодым и очень сильным, он был нежен с ней, и он любил ее страну, Южную Африку. Он был добрым, богобоязненным человеком, он любил и уважал ее. Такой человек мог бы стать ей прекрасным мужем и отцом ее детей. Упа и Франц были бы горды тем, что такой человек вошел в их семью; соседи уважали бы его и удивлялись: как этой маленькой Хетте Майбург удалось отхватить такого видного молодого человека…
Но он был чужим в ее мире, он был чужаком, и все остальное—не в счет. Достаточно было им просто взглянуть на его форму, услышать звук его голоса, и они убили бы его – застрелили бы у нее на глазах, даже если бы она закричала, что любит его. И это несмотря на то, что у него была такая же прекрасная душа, как и у многих из них. Почему ненависть так слепа?
Там, вдали, среди холмов, подернутых голубой дымкой, виднелся Чертов Прыжок. Она вспомнила, как однажды он поскакал на лошади ей навстречу, радостно улыбаясь. Потом она видела его там же грустным и подавленным. Что произошло между этими двумя встречами?
Хетта посмотрела на спелую кукурузу, которую она срезала. Стебли поднялись, плоды пожелтели и созрели, все в природе свидетельствовало о том, что время идет своим чередом.
В ее доме и на ее земле все было по-прежнему. Тишину нарушали лишь привычные сельскому жителю звуки: мычанье коровы, звяканье ведра, ритмический звук, похожий на свист, при косьбе, да шумная болтовня чернокожих.
Небо было таким чистым, грозы такими редкими, звезды так ярко сияли на призрачном ночном небе над вельдом, что, казалось, такого прекрасного времени еще не было.
Все, что она знала о событиях на войне, сводилось к внезапному прибытию команды из Ландердорпа и столь же внезапному ее отъезду. Они рассказывали о том, что люди погибают сотнями, о том, что женщины с детьми голодают в Ледисмите. Они говорили о пушках и снарядах, но главным образом о противнике. Они весело смеялись над англичанами и уверяли сами себя, что скоро избавятся от завоевателей.
Она медленно обернулась и окинула взглядом горизонт. С тех пор как ей исполнилось десять лет, она постоянно жила в этом доме с Упой.
Дом мало изменился с тех пор. Они возделывали землю и разводили скот. Они жили по законам Святого Писания так, как веками жили их предки. Разве они не были свободны? Разве кто-нибудь мог запретить им делать то, что они делали всю свою жизнь?
Она подумала о неграх. Им пришлось испытать неволю, у них отняли свободу. Затем она вспомнила скотный двор в Ландердорпе и людей в загонах для скота—белых людей. Что же это за война… и зачем она? Никто не мог ответить ей на этот вопрос, никто – даже Алекс.
Прошло уже четыре месяца с того дня, как она вошла в свой сарай и там обнаружила его.
Она ясно помнила, как в отсвете фонаря увидела его высокую фигуру, потемневшую от дождя гимнастерку, небритый подбородок, который придавал ему сходство с бурами. Боль от воспоминаний внезапно пронзила все ее существо, пронзила так, что она ощутила слабость во всем теле. Ее взгляд упал на стерню у ног. Срезанные стебли показались ей живыми существами, подрезанными в самом расцвете своей красоты. Символом. Внезапно она поняла, как она одинока. Одна на всем белом свете. Отчаяние, охватившее ее, было так ужасно, что она упала на колени, чувствуя, как покрывается холодной и липкой испариной.
– Алекс! – тихо позвала она его, прикрывая рот ладонью—Алекс!
Стерня больно резала колени, но она не замечала этого, целиком поглощенная своим чувством. Она протянула руки и, обхватив целую охапку высоких несрезанных стеблей кукурузы, прижала их к своей груди, так что их кивающие головы ласково коснулись ее лица и волос. Это напомнило ей нежное прикосновение его рук. Она вздохнула при этом воспоминании и медленно протянула руки, чтобы захватить еще больше стеблей. Такая охапка уже не была столь податливой. Хетта нетерпеливо притянула ее к себе.
Так она обняла его, когда он в припадке ревности гневно обрушил на нее свои упреки после того, как увидел ее с Питом. И она вспомнила сейчас радость, которая охватила ее тогда. Она запрокинула голову и шея ее затрепетала при воспоминании о его поцелуях. Не в силах вынести чувств, которые захлестнули ее, она выпустила стебли кукурузы из рук и опустилась на землю, опрокинувшись на спину с мучительным вздохом от мысли, что ничего этого больше не будет никогда.
Да, Пит был прав; огонь, горевший в ней, пожирал ее изнутри и что-то нашептывал ей о чистом и всепоглощающем восторге. Но это Алекс зажег его.
С тихим стоном Хетта заметалась из стороны в сторону, ища руками что-то у себя над головой, пока с цепкостью безумной не ухватилась за стебли кукурузы.
Солнце палило нещадно, осушая слезы, текшие по ее вискам, а огонь, бушевавший у нее в груди, жег немилосердно.
Но ее мольба была обращена не к Богу, а к человеку, который покорил ее сердце, но никогда не обладал ею.
Она долго лежала так, мучаясь от охватившего ее всю, как тисками, желания, так знакомого всем тем, кто любил и терял любимого. Постепенно, по мере того как солнце опускалось все ниже, она становилась спокойнее.
Сумерки наступали рано и теперь они принесли с собой осенний холодок, но она чувствовала такую опустошенность и слабость, что не могла заняться работой в поле, чтобы согреться.
Солнце уже опустилось за горизонт, и в прозрачном свете сумерек очертания предметов приобрели отчетливость, позволяющую видеть далеко-далеко, до самого горизонта. И тут она заметила всадника, приближавшегося к ней по дороге, ведущей с юга… с юга, где был расположен Ледисмит.
Он приближался медленно, устало, как-то неуверенно, и ее охватила дрожь.
«Я вернусь за тобой», – вспомнила она его слова.
Неужели он выжил там, после всего что случилось… что он спасся на том велосипеде и с тем ничтожным запасом мяса, которое она дала ему, завернув в тряпицу? Неужели Бог помог ему, в то время как ему грозила неминуемая гибель? Неужели Бог вернул его ей?
Она бросилась бежать через поле, раздвигая высокую кукурузу на своем пути.
– Алекс! – шептала она, не сводя глаз с далекой фигуры, все убыстряя и убыстряя свой бег.
Все быстрее и быстрее несли ее ноги, она бежала широкими прыжками через море кукурузы. Желание вновь вспыхнуло в ней, когда она бежала к дому, высоко подобрав юбку, задыхаясь от рыданий и радостного смеха. Свежий ветер бил ей в лицо, спутывал волосы. Она откинула голову назад, упиваясь этим ветром.
Мимо дома, по вымощенному булыжником двору несли ее ноги – куры с кудахтаньем бросились врассыпную, когда она как ветер влетела во двор, – но она уже выбежала со двора на дорогу, неровную и затвердевшую под лучами солнца. Перепрыгивая через колдобины и неровности почвы, она неслась навстречу ему, пока с небольшого пригорка не увидела яснее того, кто ехал навстречу.
Ее бег перешел в шаг, а затем она совсем остановилась на травянистом пригорке, обхватив себя руками, содрогаясь от холода надвигающейся ночи, в ожидании, когда ее брат подъедет ближе. Они не обменялись ни единым словом, но в его глазах она прочла такое же разочарование и безнадежность, какое испытывала и она. Они отдалились друг от друга: она – из-за того, что должна была скрывать свою любовь к Алексу, а он, стыдясь того, чем его заставили заниматься.
Она пошла рядом с его лошадью, слишком опустошенная и разочарованная, чтобы спрашивать, почему он приехал один, или чтобы заметить его руки, сжимающие повод, дрожа от усталости.
Они вошли во двор, где старый Джонни уже засеменил навстречу, чтобы отвести лошадь молодого хозяина в стойло, и с улыбкой приветствовал его, говоря, что рад его возвращению в родное гнездо.
Франц молча положил руку на плечо чернокожего слуги и направился в кухню, где положил свое ружье на стол. Хетти последовала за ним, машинально направившись к очагу, чтобы разжечь огонь. Обернувшись, она увидела, что он растянулся в кресле, глядя на нее воспаленными глазами.
– Все кончено, сестра. Мы потеряли его. Она силилась понять, о чем он говорит.
– Что мы потеряли? – переспросила она.
– Ледисмит, – объяснил он устало. – Ледисмит освобожден, – продолжал он. – Они прорвались и идут на Трансвааль. Это конец. Эта война проиграна нами.
– Они заберут нашу ферму? – спросила она со страхом.
Он взглянул на нее, нахмурясь, пытаясь понять, что она имеет в виду:
– Нашу ферму?
– Отнимут они… англичане… у нас нашу ферму теперь?
– С чего это ты взяла? – удивился ее брат. – Да нет конечно. Мы все вернемся к своей работе, все будет по-старому. Земля и так пострадала достаточно от этой войны, теперь надо заняться делом. Вся эта война была безумной затеей таких людей, как Пит.
– А где Пит? – спросила Хетта.
– А кто его знает? – отозвался Франц, – он совершенно обезумел. Мне кажется, это уже не исправишь. Мы все вернулись на наши фермы, к нашим семьям. Но среди нас еще остались люди, которые не могут теперь жить без войны. Они твердят о Давиде и Голиафе, но на самом деле существует только одно чудовище, которое невозможно победить. А они не хотят понять этого.
Она смотрела на брата и понимала, что он видел такие вещи, стал участником таких событий, совершал такие поступки, которые она не сможет понять. Он говорил о чудовищах и безумии, он говорил о том, что им не грозит потеря фермы… Упа был на охоте. И сейчас наступил именно такой момент, когда она могла задать те вопросы, которые потом никогда не сможет задать. Если ей суждено повзрослеть, если ей суждено жить и в будущем, она должна узнать то, что узнал Франц… то, что знал и Алекс.
– Разве мы больше не будем свободны? – спросила она.
И когда брат удивленно взглянул на нее, она продолжила:
– Почему ты поднял оружие на белых людей? Ведь у тебя, как и у меня, были друзья в Ледисмите?
Он выглядел усталым и подавленным.
– Я не хотел воевать, ты же знаешь. Я фермер, и привык стрелять только в животных ради пропитания или для защиты своей жизни – вот и все, – ответил он с тяжелым вздохом. – Упа старик. Я обязан ему всем на свете. Его гордость была бы задета, если бы я отказался идти на эту войну. Для него это был бы конец. И это был мой долг – отомстить за смерть нашего отца. – Он опустил голову на руки, и добавил – Ну а теперь в Англии появятся сыновья, которые должны будут мстить за своих отцов. И этому не будет конца, скажу я тебе.
На какое-то мгновение вспыхнули забытые чувства. Наедине друг с другом в этой кухне брат и сестра ощутили прежнюю близость, как будто старые узы, связывающие их с детства, напомнили им о себе.
Хетта подошла и, опустившись возле него на колени, нежно накрыла его руку своей ладонью.
– Скажи, ты убивал англичан? – тихо спросила она.
Когда он поднял голову, она увидела перед собой не лицо, а мертвенную маску, которая потрясла и испугала ее. Но ее вопрос вызвал у него желание облегчить свою совесть. Он заговорил так, как будто был на исповеди, как будто его отделяла от нее занавеска, как в исповедальне в церкви:
– Взошло солнце, и мы увидали их внизу, под нами, на плато. Не знаю, сколько их там было, но было их очень много. Они не знали, что мы на горах над ними. Один за другим они падали на землю, но на их место вставали другие, и они падали вслед за теми, пока на земле не остались лежать штабеля тел, одетых в хаки. У них не было тени, чтобы укрыться от солнца, не было никакого прикрытия, не было больших орудий. Они попались в ловушку, как леопард попадает в вырытую охотником яму, в то время как охотник стреляет в него с утеса. Солнце жгло их, когда они лежали на голых скалах; они сходили с ума от жажды. Врачи не могли добраться до раненых, у водоносов опустели фляжки. Они кричали от боли, молили о капле воды, корчась под беспощадным солнцем… но они не уходили.
В глазах Франца появилось выражение ужаса, руки дрожали.
– Трупы громоздились один на другом, и раненые были погребены под мертвыми телами. Но они не уходили! Они терпели эти муки час за часом, и все новые приходили им на смену, чтобы погибнуть так же, как их товарищи. Это было безумие! Это было бесчеловечно!
Он смотрел на нее невидящим взглядом, голос его звучал все громче и громче:
– Это было все равно, что расстреливать из сотни ружей одну антилопу. Они падали один за другим, корчась в предсмертных муках. Но это были не антилопы, а люди. Я пытался остановить эту бойню, заставить их отступить. Если бы они отступили, мне бы не пришлось заниматься этим. Мне казалось, что они должны были понять, как все безнадежно. – Его рука медленно поднялась, как будто он держал в ней ружье. – Я выбираю цель, нажимаю на спусковой крючок, и человек мертв. Я думал, они обратятся в бегство, но, казалось, они сами ищут своей смерти. Это разозлило меня. Они ведь знали, что я должен нажимать на спусковой крючок. Да, они знали, что я вынужден был делать это, – с горячностью повторил он.
Хетта застыла рядом с братом. Его слова открыли перед ней бездну невероятной глубины. Ей было страшно заглянуть в нее.
Франц сжал ее запястье с необыкновенной силой и встряхнул ее руку.
– Что заставляет человека с такой легкостью отдавать свою жизнь, а? – сказал он, продолжая одной рукой сжимать ее запястье. Он поднял другую руку, указывая на Хетту дрожащим пальцем: – Ты ведь не знаешь ответа, да? Может быть, ты скажешь, что это глупо. Ты, может быть, скажешь, что они не знали, что делают. Ну да, и я говорил то же самое, я думал так же… они все говорили то же самое. – Он покачал головой.
– Мы все не правы. Для того чтобы человек делал то, что делали они, нужно, чтобы у него в душе было что-то такое, чего мы не можем понять. Те, кто слеп, видят в них только глупцов. Я не могу пока понять этого, но мне кажется, что это что-то такое огромное, что, может быть, станет доступно нашему пониманию только по прошествии времени.
Хетта не могла ничем помочь ему. Она только сжимала его руки в своих и слушала, надеясь найти что-то светлое в его рассказе, а он продолжал вспоминать:
– Весь день они стояли на том проклятом плато, что бы мы с ними ни делали. И наконец мы поняли, что ничего не можем с ними поделать. С наступлением темноты мы сошли с горы и отошли в долину, оставив тот холм противнику. – Он нахмурился и провел рукой по глазам, как бы отгоняя видение, все еще стоявшее перед его мысленным взором. – Некоторые из нас на рассвете вышли с белым флагом, чтобы подобрать наших раненых. Там… там не было никого. – Только мертвые и умирающие…
Хетте было страшно слушать дальше, но ему нужно было высказать все, что таилось в самой глубине его души, что рвалось наружу.
– Наверное, Бог Всемогущий плакал в тот день, как и многие из нас. Англичане пришли с белым флагом почти сразу же вслед за нами. И тут мы узнали правду. Оказалось, что пока мы отступали по одному склону горы, они отступали по другому склону. В тот момент, когда гора досталась им, они ушли, не зная, что одержали победу.
И все эти люди, которые полегли там, погибли ни за что, страдали целый день понапрасну. Их армия отступала через реку, оставив только санитарную команду, чтобы она подобрала оставшихся в живых там, наверху.
Он сжал ее пальцы.
– Итак, – продолжил он, – мы стали хоронить своих погибших, а англичане—своих. Они просто засыпали землей свои окопы. А потом они ушли за Тугелу, оставив Спайонкоп в наших руках. Этот день, всего один день кровавой бойни и всеобщего безумия останется со мной на всю жизнь. Отныне я никогда не смогу забыть, к чему может привести мщение. – Как бы очнувшись от глубокой задумчивости, он потерянно взглянул на нее: – Вернул ли этот день нам отца, которого мы никогда не знали? Добавил ли этот день чести Упе? Стал ли я более мужественным, чем был до него? Скажу тебе, что я гораздо более горд, более мужествен и гораздо ближе к Богу, когда я жну урожай, взращенный вот этими руками. Пусть Господь поразит меня, если я еще когда-нибудь подниму оружие против себе подобного. Я и так накликал на свою голову месть слишком многих чужих сыновей.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Прозрение - Драммонд Эмма



Прочитала за несколько часов! Мне очень понравилось,хотя конец очень печальный...
Прозрение - Драммонд Эммакатя
27.04.2013, 16.58





Очень хорошая книга! Совсем не похожа на банальные бульварные романы.Книга рассказывает о сломанных войной судьбах и о силе любви.Здесь главный герой совсем не мачо, а обычный человек, со своими страстями, проблемами. И главная героиня не прыгает в постель к герою на пятой странице.По большому счету, в книге нет постельных сцен, но от этого она только выиграла. В любом другом романе знаешь, что бы не происходило,будет heppy end, а тут до последнего не знала, что же произойдет.
Прозрение - Драммонд ЭммаОльга
20.06.2013, 21.51





Очень приятная ,но грустная книга. В итоге то он только и сказал ей ждать пока полюбит. Да и то по- моему потому что Хетта исчезла.
Прозрение - Драммонд ЭммаНаталья
22.06.2013, 3.19





Боже, как грустно! Но книга замечательная
Прозрение - Драммонд ЭммаРоза
22.06.2013, 7.15





Непонимание и гордость .ошибки ,которые меняют все .время,которое невозможно повернуть назад .грустный ,но поучительный. роман .
Прозрение - Драммонд Эммаамина
22.06.2013, 11.33








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100