Читать онлайн Над бездной, автора - Делински Барбара, Раздел - ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Над бездной - Делински Барбара бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.18 (Голосов: 17)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Над бездной - Делински Барбара - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Над бездной - Делински Барбара - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Делински Барбара

Над бездной

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Питер склонился над тазиком с водой в кабинете «Д» и плескал холодной водой себе в лицо. Он смертельно устал, но вместе с тем испытывал чувство огромного удовлетворения от проделанной работы. Этого чувства он не испытывал уже давно. Никаких сомнений не было, что он оказался чрезвычайно полезным. Приняв на себя долю общего бремени, он работал вместе с другими и, казалось ему, упрочил репутацию настоящего профессионала, хотя среди его пациентов и было несколько по-настоящему сложных случаев.
Если бы он сейчас направил свои стопы в Таверну – чего, собственно, делать не собирался, поскольку часы показывали два часа дня, и ему хотелось только одного – поскорее добраться до дома и проспать не меньше суток, – так вот, если бы он пошел в Таверну, ему бы там устроили настоящую овацию. Так случилось, что он лечил и осматривал сыновей и дочек ближайших друзей своих братьев. По идее, они за это должны были выставлять ему пиво в течение нескольких лет кряду.
Мысль неплохая, только предварительно надо выспаться.
Он вытер лицо, отшвырнул прочь бумажное полотенце и вышел из кабинета, направляясь на автостоянку. Когда он завернул за угол, то чуть не налетел на каталку, которая стояла там всеми забытая. На ней, привязанная ремнями, лежала Кэт Энн Мерфи. Ее бледное, как бумага, лицо было одного цвета с простыней, которой женщину укрыли.
– Пожалуйста, помогите мне, – едва слышным голосом молила она. Рядом с ней на каталке лежала кислородная маска, а из вены на локтевом сгибе торчала игла капельницы. – Пожалуйста, помогите мне, пожалуйста, помогите мне, – монотонно продолжала шептать Кэт.
Голова, лишенная возможности двигаться, также, как и все тело, была обращена неподвижно вверх, так что видеть Питера она не могла. Видимо, все про нее забыли и не слышали ее тихих призывов о помощи. В обыденной жизни, признаться, ее тоже почти не замечали. Она была выраженным до крайности интровертом – тихое существо, у которого не хватало смелости протянуть руку и заполучить те прелести жизни, которыми обладали почти все вокруг, даже не прилагая особых усилий. А к прелестям относились такие необходимые для нормальной жизни человека компоненты, как дружба, обыкновенный комфорт и уважение окружающих.
Питер ничего не был должен этой даме, он даже не испытывал к ней элементарного сочувствия, хотя и сам пережил в детстве многое, как и Кэт Мерфи. Менее всего на свете он хотел, чтобы его имя и имя Кэт Мерфи упоминалось вместе в каком бы то ни было контексте.
Она была моложе Питера на семь лет и никогда не была замужем. Насколько Питер знал, она даже ни разу не ходила на свидание. Жила она в полном одиночестве в крошечном домике на окраине города. В этом доме все время происходили маленькие аварии и катастрофы: то в нем замерзали трубы, то протекала крыша, то в погребе объявлялись невесть откуда взявшиеся еноты. То же самое происходило и с автомобилем, на котором ездила Кэт: он постоянно ломался в самых неподходящих местах. Она зарабатывала на жизнь тем, что вела бухгалтерские книги у самых ничтожных из городских торговцев. Впрочем, никто из них этот факт особенно не афишировал. Они завозили книги и документы ей домой, а когда работа была сделана – забирали, причем, та и другая операция проделывалась обычно поздним вечером, в темноте, чтобы никто ничего не видел. Немало завсегдатаев Таверны строили по этому поводу всевозможные догадки – далеко не всегда приличные, – что же еще происходит в доме Кэт под покровом ночи в момент передачи бухгалтерских документов. Впрочем, этим досужим домыслам никто не верил. Кэт Энн была патологически застенчива, робка и совершенно лишена признаков пола. Короче, она была человеком, знакомством с которым вряд ли кто захотел похвастать.
Более всего Питера поразило то обстоятельство, что Кэт вообще потащилась на концерт.
– Пожалуйста, помогите, пожалуйста, помогите… Большего количества слов кряду она, пожалуй, в жизни не произносила.
– Кто-нибудь по-жа-л-у-й-с-т-а.
Слова прозвучали настолько отчаянно, в них было столько ужаса и боли, что Питер не мог повернуться и уйти. Ведь не из камня же он был в самом деле.
Он подошел к каталке и встал так, чтобы Кэт могла его видеть.
– Ну, что с нами случилось, Кэт Энн? – спросил он с теплыми интонациями в голосе.
Удовольствие, которое он получил от ночной работы, все еще не улетучилось. Он отдавал свое время несчастным людям. Вот Мара была бы довольна!
Кэт Энн посмотрела на него полными слез глазами.
– Я не могу двинуть ни рукой, ни ногой, – произнесла она настолько тихо, что Питер вряд ли разобрал бы сказанное, если бы не слышал этих слов слишком часто за последние несколько часов.
Он извлек карточку, прикрепленную к каталке, внимательно прочитал историю болезни и вопреки собственному желанию почувствовал симпатию к пострадавшей. Ему даже стало интересно, что несчастной Кэт Энн наговорил ее врач (по карте он именовался Дик Бруно), который вовсе не специализировался в области нейрохирургии.
– Вы не можете двигаться, – мягко сказал он, – потому что мы хотим, чтобы вы лежали спокойно. Вполне возможно, что у вас травма позвоночника. Сканирование показало, что в этой области у вас небольшая опухоль. Та пробирка, из которой вам сейчас делают вливание, содержит в себе солюмедрол, который препятствует распространению опухоли. Иммобилизация, которой вас подвергли, предназначена для того, чтобы не увеличивать причиненную вам травму и не мешать заживлению, которое уже, вероятно, началось.
– Но я ничего не чувствую, – прошептала она, глядя на Питера огромными и испуганными, как у ребенка, глазами.
Увидев ее глаза, Питер снова вспомнил годы учебы в медицинском институте, специализацию в области педиатрии и своего первого пациента. Боль, страх, абсолютную зависимость от врача, а потом, когда уменьшается боль, – истинное обожание. Вот что видел Питер в глазах детей и потому, возможно, выбрал педиатрию.
Кэт Энн Мерфи ребенком не была. Она не была и его пациенткой. И вообще не имела к нему ни малейшего отношения. Но как врач он испытывал выработанное годами чувство ответственности и поэтому сказал:
– Возможно, потеря чувствительности связана с последствиями перенесенной вами травмы, – что до определенной степени было правдой, но только до определенной степени.
Она ничего не ответила, а только продолжала пожирать его своими огромными детскими глазами. Ему показалось, что он сегодня говорил с ней так долго, как никто.
– Вам не сказали, когда вас отвезут в палату? – спросил Питер.
– Я спрашивала, но никто не сказал мне ничего определенного.
– Что ж, придется мне спросить вместо вас, – произнес Питер и, забыв об усталости, направился к больнице, чтобы переговорить с дежурными сестрами.
– Где история болезни Кэт Энн Мерфи? – спросил он старшую сестру, которая смотрела на него в упор.
– Кэт Энн?
– Ну да, Кэт Энн Мерфи. – Он кивком головы указал на ее каталку, видневшуюся из окна. Сестра в изумлении оглядела Питера, словно не понимая, из-за чего разгорелся весь сыр-бор. Да, Кэт Энн относилась к типу людей, которых мгновенно забываешь, а уж когда случается что-нибудь из ряда вон выходящее, о них просто не вспоминают. С последствиями бедствия в больнице уже почти справились, но у Кэт Энн было повреждение позвоночника, грозившее ей полным параличом. Она имела полное право быть напуганной до чертиков. И совершенно несправедливо, что именно о ней бессовестно забыли.
Тихим, но твердым голосом Питер сказал:
– Я хочу, чтобы ее немедленно поместили в стационар. Сестра указала на свой стол, доверху заваленный бумагами.
– Куда же мне ее поместить? Мы загружены под завязку.
– Я говорю о палате «3 – Б». Там обычно находятся спинальники.
– Она переполнена.
– Вот что я вам скажу, – заявил Питер, – я сам отвезу ее на лифте на нужный этаж, а вы пока позвоните и разузнайте, что к чему. Пусть они поищут, как следует. Какое-никакое местечко найдется всегда. Пусть они ее хоть в процедурный кабинет положат – мне все равно. Просто женщина серьезно ранена. Ее необходимо подключить к монитору. – Он посмотрел на часы. – В вашем распоряжении пять минут. За это время я как раз успею доехать до отделения спинальников.
Он вернулся к Кэт Энн, глаза которой молили о помощи.
– Я отвезу вас на каталке наверх. Вам тепло? – Питер коснулся руки женщины. Она была холодна, как лед. – Господи, Кэт Энн, что же вы молчите?
Он провез ее по коридору к кабинету, в котором хранились больничные простыни и одеяла. Забравшись внутрь, он появился в дверях сразу с тремя одеялами в руках. Два он набросил на нее, закрыв чуть не до подбородка, а третьим укутал ноги. Потом Питер покатил ее дальше.
Главная сестра в палате «3 – Б» выглядела чрезвычайно озабоченной.
– У нас совершенно нет мест. В комнатах на двоих лежат по трое.
– Нам нужен всего-навсего угол, – сказал Питер. Он только теперь до конца ощутил, насколько сильно устал, и вдруг неожиданно принялся шутить: – Держитесь, Кэт Энн. Я постараюсь раздобыть для вас местечко с лучшим видом на красоты нашего города.
Именно так он и поступил. Он обнаружил небольшое окно и свободный угол в палате на четверых, в которой уже лежали пятеро, но которая вполне могла вместить и шестого. Конечно, она не сможет выглядывать в окно, зато сможет ощутить тепло солнца на лице, когда проснется.
Когда он устроил больную и передал ее карту на столик дежурной сестры, то как бы между прочим заметил старшей сестре, что непременно вернется и проверит, как обстоят дела у больной. В его словах содержался намек – напоминание старшей сестре на то, чтобы она не забывала вновь поступившую больную. Потом он сел в лифт и поехал вниз. Он задержался у столика дежурной сестры, чтобы написать записку главному врачу нейрохирургического отделения, в которой он просил уделить Кэт Энн определенное внимание. Почувствовав, как усталость, словно глыба, снова навалилась на него, он, нигде больше не задерживаясь, направился к своей машине и покатил домой.
Уже много позже он понял, что ему не следовало бы подписывать записку нейрохирургу. Если хоть словечко просочится на божий свет, что он оказывает покровительство Кэт Энн Мерфи, заварится такая каша, которую ему будет весьма трудно расхлебать.
Пейдж вышла из больницы значительно позже Питера. Последний случай оказался самым тяжелым. Это был молодой человек, работавший дорожным строителем, – это само по себе тяжелый физический труд, но, к тому же, еще он был звездой местной баскетбольной лиги. Его придавило огромной грудой обломков рухнувшего балкона. Чтобы рабочие смогли освободить его из завала, пришлось ампутировать парню ногу.
Пейдж срочно затребовали в операционную ассистировать двум хирургам, а когда остальные врачи ушли, она еще какое-то время провела в больнице, беседуя с родными пострадавшего. Они разговаривали о реабилитационном лечении, которое должно было последовать вслед за хирургическим вмешательством, о занятиях лечебной физкультурой и о протезах. Члены семьи пострадавшего заговорили о возможном возвращении парня на старое место работы. О баскетболе, правда, говорить ни у кого не хватило духа.
Пейдж оставалась с ними до тех пор, пока не поняла, что еще немного, и она заснет прямо в кабинете. Тогда она поднялась по лестнице на второй этаж, прошла вдоль длинного коридора и открыла дверь палаты номер четыре, находившейся в самом его конце.
Она сразу же направилась к кровати, на которой лежала Джилл, и взяла ее руку в свои ладони. Потом она нагнулась к девушке поближе.
– Как дела, дружок? – спросила она.
Джилл медленно открыла глаза. Пейдж знала, что пройдет определенное время, прежде чем та стряхнет с себя наркотическое оцепенение. Под простынями ее тело было заковано в гипс – от талии и до колен. В голове кровати находился монитор, через равные промежутки времени подававший пикающие сигналы. Рядом с Джилл сидела на стуле ее мать, выглядевшая страшно усталой и подавленной.
– Я чувствую себя ужасно, – пролепетала Джилл.
– Это продлится какое-то время. Но вообще-то у тебя все более или менее в порядке.
– Мой ребенок… врачи ничего не могут сказать наверняка.
– Вот почему они и подключили тебя к монитору. Они хотят знать, каково состояние плода.
Мать Джилл, Джейн, поднялась со стула. Она стояла, глядя на Пейдж, и чувствовала, что ей ужасно неудобно говорить то, что не сказать было нельзя.
– Позволь мне поговорить с твоей мамой. Я хочу ее успокоить, – сказала Пейдж, обращаясь к Джилл. – Я еще вернусь к тебе.
Оказавшись в холле вне предела слышимости Джилл, Джейн сказала:
– Врачи подумывали, чтобы оперативным путем удалить плод, но потом решили, что он еще слишком мал. Они намерены все-таки сделать операцию, если возникнут какие-нибудь проблемы. Я надеюсь, что они все-таки сделают ей аборт. Чем раньше это произойдет, тем лучше, особенно теперь, когда дела приняли такой оборот. Ей просто нельзя иметь сейчас ребенка – какие уж тут дети, когда она вся закована в гипс.
– Нет, она еще может родить. Врачи подождут, когда плод сможет функционировать вне организма матери, и извлекут его с помощью кесарева сечения.
– Но разве вы не видите, что в этом нет никакого смысла? С вами ей уже больше не жить. Нужен человек, который бы заботился о ней, но отец не больно хочет ее возвращения. Он делает вид, что у него просто-напросто нет дочери. Он еще более мерзок, чем обычно.
Как видно, мать Джилл не могла уже ничего скрывать. Пейдж хотелось кричать.
– Вам совершенно необязательно страдать из-за поведения мужа, Джейн. Я уже говорила вам об этом раньше. В конце концов, вам, вероятно, стоит поделиться своими проблемами с кем-нибудь еще.
Но Джейн только отрицательно замотала головой.
– Это только усугубит ситуацию. Он меня просто изобьет, если я расскажу хоть кому-нибудь.
– Но вы можете пожаловаться на его поведение в полицию, обратиться к властям.
– Но я не хочу этого. Мне совсем не нужно, чтобы его выгнали из дома или применили административные меры воздействия. Как-никак он мой муж.
Пейдж, конечно, знала, что есть женщины, которые предпочитают терпеть дурное обращение со стороны мужа, чем остаться в одиночестве. Как бы Пейдж ни злилась, изменить это она была не в силах. Она никогда не понимала такого рода отношений между мужем и женой, но, с другой стороны, она ведь никогда не была замужем. Кроме того, она никогда в жизни не любила по-настоящему ни одного мужчину, не говоря уже о том, чтобы любить мужчину с кучей проблем личного характера.
А вот Мара любила. Поэтому ей было бы в сто раз легче беседовать с такой женщиной, как Джейн Стикли.
Но Мары не было рядом, а совсем близко, за стеной, лежала в одиночестве Джилл. Пейдж взяла руку Джейн в свои и легонько погладила ее.
– Обдумайте мои слова. Я могу вам помочь, если вы согласитесь принять мою помощь. Сейчас следует как-то поддержать Джилл. Судьба еще не родившегося ребенка будет решена без всякого с нашей стороны участия.
Вместе с Джейн Пейдж вернулась в палату и какое-то время посидела рядом с Джилл. Когда Джилл снова заснула, Пейдж, очень удрученная, поехала наконец домой. Она подъехала к дому, припарковала машину рядом с автомобилем Нонни и вошла через переднюю дверь.
Нонни сидела в гостиной и играла с Сами в ладушки. И девочка, и котенок внимательно смотрели на старушку. Картина была такой мирной и настолько отличалась от того, на что Пейдж насмотрелась в больнице, что на душе у нее потеплело.
– О-о-о-о-о, – загугукала Сами и вытянула ручонки к Пейдж. Она подхватила ее на руки и отвесила ей дружеский шлепок.
– Ну, как поживает мамина девочка? – Пейдж принялась раскачивать ребенка из стороны в сторону. – Как хорошо снова видеть тебя, малышка. Вас двоих, – сказала она, обращаясь к Нонни. – Всех вас. – На этот раз Пейдж обращалась к Китти. – Мне показалось, что прошла целая вечность с тех пор, как я рассталась с вами.
Она рухнула на диван и свернулась в углу, не выпуская Сами из своих объятий. Китти вспрыгнула ей на колени.
– Ну как, ты обо всех больных успела позаботиться? – спросила Нонни.
– Пока что все затихло. Один раненый умер в Барлингтоне. Общее количество жертв – четыре. Более сотни распределены по разным больницам, включая нашу. Еще столько же получили медицинскую помощь и разъехались по домам. – Она закрыла глаза. – Черт бы побрал этот старый кинотеатр. Мара догадывалась, что он принесет беду. – Пейдж глубоко вздохнула. – Как хорошо пахнет наша малышка – чистотой и здоровьем, несмотря на бедствие, обрушившееся на город. Джилл в весьма тяжелом состоянии. У нее перелом тазовых костей. Рождение ребенка теперь под вопросом.
– О, Господи, какая жалость!
– Я тоже чрезвычайно горюю по этому поводу.
Эти слова она произнесла с усилием. Сами настолько хорошо приютилась у нее на руках, что она прижала девочку поближе. – Не бойся, малышка, я не придавлю тебя, – прошептала она едва ворочающимся языком. Из состояния забытья ее вывела Нонни, потрепав по плечу.
– Тебе пора отправляться спать, дорогая.
– Одну только минуточку, – прошептала Пейдж и снова задремала.
Но вскоре ее разбудила Сами. Когда Пейдж открыла глаза, девочка стояла на подушке кресла, и личико ее было всего на расстоянии нескольких сантиметров от глаз Пейдж.
– Она выбралась из твоих объятий полчаса назад, – объяснила Нонни. – Но ей не захотелось уходить от тебя далеко. Мне кажется, что она по тебе скучала.
Пейдж улыбнулась и осторожно коснулась пальцем ротика Сами.
– Ги-и-и-и, – сказала девочка, сморщила носик и улыбнулась Пейдж.
Пейдж поцеловала девочку в щечку.
– Какая у нас хорошая девочка. Но мамочка очень устала. Ей нужно немного поспать.
С усилием Пейдж поднялась.
– Я посплю только пару часов, – обратилась она к Нонни. – Ты можешь еще немного у меня побыть?
– Именно это я и намереваюсь сделать.
– Всего только пару часиков, – повторила Пейдж, но потом неожиданно вспомнила, что у нее больше нет сиделки.
– Я пробуду ровно столько, сколько ты будешь во мне нуждаться, – уверила ее Нонни. Она обняла Пейдж за талию и помогла ей пройти в спальню. – От тебя пахнет какой-то затхлостью.
– Затхлость – это запах кинотеатра. Он хуже запаха крови.
– Если я наполню тебе ванну, ты случайно в ней не заснешь?
– Обязательно в ванну, только позже. – Пейдж нетвердыми шагами прошла в спальню, но не легла сразу – после сладкого запаха, исходившего от Сами, она еще резче почувствовала собственную нечистоту и запах, от которого ее подташнивало. Она встала под душ и долго терла себя намыленной мочалкой. Потом смыла мыло, вытерлась досуха, легла в постель и тотчас заснула.


Ноа и Сара узнали о происшествии в Таккере только в воскресенье, когда отправились в город перекусить. Им не пришлось ни о чем выспрашивать. В кафе, куда они зашли, только об этом и говорили. Они сидели за столиком и слушали разговоры, которые велись вокруг.
– Парнишка Гораса тоже был там. Он сломал ногу. А у сына Портера сломаны обе руки.
– Да там полгорода было. Сломанные кости – это меньшее из зол.
– Балкон обрушился прямо на людей, сидевших в партере. Ужас, ужас!
– Этого следовало ожидать, уж слишком этот кинотеатр был старый.
– Да уж, совсем не то здание, где можно скакать и топать ногами, как обычно ведет себя молодежь на таких концертах.
– Адвокат говорил, что у Джейми могут быть большие неприятности.
– Может, это научит его чему-нибудь, старого скрягу.
– Надо его заставить пристроить новое крыло к городской больнице. Я слышал, что там все палаты переполнены.
– Там сейчас не только раненые, но и члены их семей – яблоку некуда упасть.
– Все стараются помочь, кто чем сможет. Ведь у нас не хватает сестер. Говорят, несколько человек медперсонала привезли из Хановера.
– А из Абботовиля привезли врачей. Все наши местные работали без сна дни напролет.
Сара нагнулась к отцу.
– Как ты думаешь, доктор Пфейффер там?
– Вполне возможно, – ответил Ноа. – Кто-нибудь из сотрудников обязательно ее вызвал.
– Девушка, которая ухаживала за ребенком, тоже пошла на этот концерт. Я все думаю, пострадала она или нет.
Ноа пожал плечами. Откуда ему знать? Он не переставая думал о происшедших событиях и, разумеется, о Пейдж, когда они с Сарой несколько позже вернулись домой и начали клеить новые обои в ванной комнате. Узор на обоях был довольно сложным, и подобрать рулоны так, чтобы рисунок не сместился, оказалось весьма утомительно. Он все ждал, что Сара вот-вот начнет жаловаться, но так и не дождался. Почувствовав, что от обоев у него начинает рябить в глазах, Ноа захотел сделать перерыв.
Ноа решил заехать к Пейдж под тем предлогом, что ему хочется, прежде всего, узнать, дома ли она, а во-вторых, узнать новости из первых рук.
– О, у нее как видно, кто-то есть, – произнесла Сара, – заметив что у дома Пейдж стоят две машины.
– Ну и пусть. Мы долго не задержимся. Если она дома, то, наверное, слишком устала, чтобы принимать гостей.
– Спит, как мертвая, – сказала старушка, открывшая им дверь и отрекомендовавшаяся как Нонни. Она вела себя настолько доброжелательно, что казалось, она знакома с ними целую вечность. – Но вы можете пройти и поболтать со мной и Сами. Мы очень любим гостей.
Ноа вопросительно посмотрел на дочь. Та пожала плечами и сказала:
– Мне тоже очень нравится Сами.
Итак, Ноа и Сара решили пройти внутрь. Сара спросила Нонни о Джилл и расстроилась, когда та сообщила ей, что произошло с девушкой.
– Она долго пробудет в госпитале?
– Какое-то время, разумеется, пробудет.
– Кто-нибудь из членов ее семьи с ней?
– Уверена, что да.
– А кто же будет сидеть с Сами, когда доктор Пфейффер пойдет на работу?
Нонни потрогала себя за подбородок.
– По-видимому, я. Правда, Пейдж еще об этом не знает, но скоро узнает. Я – самая лучшая нянька, которую можно сыскать.
– Я могу сидеть с ребенком, – предложила свои услуги Сара. Она присела на пол рядом с Сами, и они вместе начали катать мячик.
Ноа подумал, что его дочь чувствует себя в этом доме вполне сносно, если не сказать больше. Даже в ее голосе появилась неизвестная доселе Ноа раскованность, чему она, скорее всего, была обязана общением с Пейдж и пребыванием в этих стенах. А может быть, этим она обязана присутствием Нонни, весьма пикантной старушки, одетой в красные легинсы и просторный красный свитер.
Впрочем, и речи быть не могло, чтобы Сара стала сиделкой у крохотной индианки.
Слава Богу, что Нонни тоже это сразу поняла и сказала:
– Вряд ли у тебя получится, Сара. Тебе необходимо ходить в школу. Для тебя школа сейчас – самое важное. А кроме того, мне просто необходимо ухаживать за детьми. Чем старше я становлюсь, тем более чувствую себя ненужной. Уход за ребенком даст мне возможность ощутить собственную полезность.
Сара продолжала играть в мячик с Сами.
– Доктор Пфейффер говорила, что все свое детство провела с вами. Это правда?
Ноа внимательно прислушивался к их разговору.
– Действительно, так оно и было, – сказала Нонни. – Моя дочь – мать Пейдж – совершенно очаровательная женщина, но просто она так устроена, что быть матерью для нее обуза. Так бывает с некоторыми женщинами. Конечно, им лучше бы понять это до того, как заводить детей, но в данном случае она поняла это только после рождения дочери. Конечно, Пейдж по мере возможностей протестовала – ведь в самом деле ребенку нужны и отец, и мать. Она до сих пор скучает иногда по родительской ласке.
– А где ее родители сейчас? – спросил Ноа. Нонни изобразила на лице маленькую гримаску и возвела глаза к потолку.
– На Капри, кажется? Нет, в Сиене. Да, именно там, в Сиене.
– А что они там делают? – спросила Сара.
– Не могу сказать, что они особенно обременены делами, – ответила Нонни и беспомощно всплеснула руками. – Моя дочь вышла замуж за очень богатого человека. Они познакомились во время игры в теннис и до сих пор еще играют. Никак не вырастут. Поэтому всякая ответственность им в тягость.
– Но у них есть дочь, – наставительно сказал Ноа, – а дети – это всегда ответственность.
Нонни с притворной застенчивостью ответила:
– Боюсь, что именно я с самого начала переложила всю ответственность на собственные плечи. Пейдж всегда считалась моей дочерью в большей степени, чем внучкой. Она всегда была ласковой девочкой, какой ее мать никогда не была, и мне это нравилось. Я с удовольствием позволяла дочери и своему зятю жить, где им угодно, будь то вилла где-нибудь, шале или дача. Мне нравилось, что Пейдж всегда в моей неразделенной собственности. – Тут Нонни ухмыльнулась. – А вот теперь у меня есть Сами. – Улыбка была настолько широкой и веселой, что Ноа едва не рассмеялся, глядя на старую женщину. – А сейчас у меня появилось еще вас двое. До чего приятно принимать гостей! – Улыбка пропала, сменившись выражением искренней заинтересованности. – Надеюсь, вы останетесь пообедать с нами?
Ноа не знал, что и ответить. Честно говоря, ему не очень хотелось разочаровывать старушку отказом, но не хотелось также и возвращаться домой к недоклеенным обоям в ванной комнате.
– Как-то неудобно так утруждать вас, – сказал он.
– О чем вы говорите?! – воскликнула Нонни. Ноа ожидал от нее именно такой реакции. Глаза старушки засверкали. – Я только что собиралась сделать заказ по телефону. Так я закажу больше еды, вот и все. – Обратившись к Саре, она спросила: – Ты любишь мексиканскую кухню?
Сара утвердительно кивнула.
– А мой отец – не очень. Мексиканская пища вызывает у него расстройство желудка. Когда он приезжал навестить меня в Калифорнию, у нас всегда возникали по этому поводу проблемы. Он спрашивал меня, где мне хочется обедать, и я чаще всего выбирала мексиканский ресторан. Рестораны, где бы хотелось пообедать ему, всегда казались мне такими скучными…
– Что ж, тогда мы приготовим ему хороший куриный супчик. Что касается меня, – тут Нонни потерла ладонь о ладонь, – я сейчас с удовольствием поела бы чего-нибудь острого. Чего-нибудь приправленного чили. Или мексиканские лепешки с перечным сыром.
Неожиданно личико Сами покраснело. Нонни погладила ее по головке.
– Ты ведь тоже не хочешь острого? Обойдемся без чили?
– Перец может вызвать расстройство желудка у девочки, как вы думаете? – спросила Сара.
– В сущности, – сказала Нонни, поднимая Сами на руки, – в данный момент проблема в другом. – С очаровательной старомодной деликатностью она обратилась к Ноа: – Надеюсь, вы извините нас, если мы отправимся в дамскую комнату, чтобы слегка поправить наш туалет?
Ноа рассмеялся.
– Ну конечно же.
Сара тоже вскочила и. отправилась с Нонни, оставив отца в гостиной в одиночестве. Воспользовавшись этой ситуацией, Ноа направился в спальню Пейдж.
Сначала он ее не увидел. Она просто затерялась в груде всевозможных спальных принадлежностей, наваленных на кровати, – стеганом одеяле, куче всевозможных подушек и подушечек и простыней. Вся эта куча белья и была выдержана в теплых тонах коричневого, золотистого, зеленого и алого цветов; то, что он поначалу принял за прядь волос Пейдж, оказалось котенком, свернувшимся в калачик на одной из подушек.
Наконец он увидел и хозяйку спальни. Она лежала под одеялом, вытянувшись на кровати по диагонали, а ее волосы были разбросаны по вышитой подушке и очень гармонировали по цвету с наволочкой. Одеяло полностью закрывало ее вплоть до подбородка. Ноа не мог догадаться, надето что-нибудь на Пейдж, или она лежит под одеялом обнаженная.
Подобравшись поближе, он пристально всмотрелся в ее лицо. Оно было бледным и спокойным и, пожалуй, несколько беззащитным, каким бывает человек во время глубокого сна. Волосы Пейдж слегка вились, похоже, что, когда она легла, они были еще влажными. Локоны закрывали ее лицо. Ноа откинул несколько прядей со лба, чтобы видеть Пейдж, и, не удержавшись, провел рукой по гладкой щеке. Потом он пальцем провел по прямой линии ее носа, затем по губам. Дыхание женщины было спокойным и ровным. Веки Пейдж были плотно закрыты, ресницы не дрожали, что свидетельствовало о глубоком сне, в который она погружена.
Ноа присел на кровать рядом. Пейдж не проснулась.
Он подумал о том, сколько бессонных часов Пейдж провела в больнице, помогая пострадавшим, и невольно испытал огромное уважение к ней. Таким же чувством уважения он проникся к ее бабушке, Нонни, которая воспитала дочь безответственных родителей так, что чувство долга стало одним из самых главных в ее жизни.
Ноа почувствовал напряжение, которое постепенно накапливалось у него в паху. Желание было настолько сильным и острым, что, чем дольше он смотрел на Пейдж, тем больше оно нарастало. Те несколько минут, когда они были вместе на заднем дворе в доме Мары, теперь казались ему сном. Возможно, он слишком часто вспоминал о тех минутах, так что сама их близость превратилась в грезы, в сновидение.
Ноа поцеловал ее в висок и подождал некоторое время. Пейдж никак не отреагировала. Тогда он поцеловал ее в щеку, затем в глаз, приникнув к ней, чтобы насладиться свежим запахом ее кожи. Прядку за прядкой он откинул волосы от лица Пейдж и обнажил ушко. Касаясь кожи, он сантиметр за сантиметром проследил его линии, чуть ли не классические. Затем его рука скользнула под одеяло и окунулась в тепло шеи Пейдж.
Женщина тихонько застонала от удовольствия. Ноа продолжал гладить ее гладкую кожу.
Неожиданно ее глаза распахнулись. Сначала она смотрела на потолок, но потом ее взгляд сконцентрировался на Ноа. Казалось, что она еще не совсем пришла в себя и все еще находилась в объятиях сна, несмотря на то, что ее глаза были широко раскрыты. Но очень соблазнительно выглядели ее губы, мягкие и нежные, и он приблизил свое лицо к лицу Пейдж и поцеловал ее. Ласкающим движением он провел по ее губам языком. Слегка прикусив зубами нижнюю губу, он начал играть с ней, то покусывая ее, то нежно посасывая.
Пейдж снова застонала, но на этот раз ее стон был более громким и глубоким. Она закрыла глаза, но рот ее находился в его полном распоряжении, а он слишком хотел ее, чтобы прекратить ласки. Его поцелуи стали более жгучими и настойчивыми, он буквально пожирал теперь ее рот, радуясь его влажной податливости. Язык проник внутрь ее рта и принялся исследовать его глубины.
Пейдж неожиданно для Ноа стала отвечать на его ласки и стонала уже не урывками, а постоянно. Дыхание ее тоже постепенно становилось порывистым, а не размеренным, как раньше. Рот Пейдж тоже приник ко рту Ноа.
Ноа еще раз коснулся подбородка женщины, шеи, а затем его рука стала проникать глубже под покровом, которым она была закрыта. Она коснулась ее обнаженной плоти, шелковистой и мягкой, поднимавшейся и опадавшей в такт дыханию. Он нащупал грудь и стал гладить ее, крепко ухватив между пальцами сосок. Потом он сдвинул одеяло ровно настолько, чтобы припасть ртом к тому месту, где только что находилась его рука.
На этот раз Пейдж тихонько вскрикнула, но в ее тихом крике ощущалась пробуждающаяся страсть. Она выдохнула прямо в лицо Ноа его имя. Ее тело стало выгибаться под одеялом, стараясь прижаться как можно теснее к его телу. Она вновь вскрикнула, когда он глубоко втянул ее сосок себе в рот.
Оторвавшись от груди, Ноа прижался губами ко рту Пейдж. Ее щеки пылали, а губы увлажнялись. Пейдж снова открыла глаза, но на этот раз они были затуманены не сном, а страстью. Его рука скользнула под простыни, совершила путешествие по желобку между грудями, затем проследовала по возвышенности живота и оказалась там, куда Ноа ее нацеливал с самого начала.
Пейдж с шумом вытолкнула из груди воздух.
– Ш-ш-ш-ш, – прошептал Ноа и закрыл ей рот поцелуем. Потом он принялся покрывать ее губы поцелуями, стараясь попасть в ритм движениям руки, которой он ласкал ее внизу. Он поглощал своим ртом ее шумное дыхание, когда оно стало улучшаться, а затем крики наслаждения, постепенно обволакивавшего ее. Потом ее тело напряглось, вытянулось струной, и она задрожала, принимая шок оргазма и одновременно высвобождаясь от накопившейся страсти и расслабляясь.
Очень медленно Ноа начал вынимать сделавшую дело руку. Он не торопился и широко растопырил пальцы, чтобы при движении вверх, к подбородку, коснуться ее трепещущего тела и успеть захватить при этом как можно большую его часть. Он чувствовал, как затвердели и округлились ее груди и напряглись соски. Она прижимала под одеялом его руки к себе до тех пор, пока не осознала, что с ней только что произошло. Тогда она издала стон, в котором уже слышалось больше недовольства, чем нежности и страсти, и перекатилась на кровати подальше от него, натянув одеяло до самого носа.
Ноа хотелось поговорить с ней. Он хотел ей сказать, чтобы она не испытывала недовольства и смущения, что удовольствие, которое она получила, в неменьшей степени и его тоже, а небольшое расслабление только пойдет ей на пользу. Ему хотелось дать ей большее – раздеться донага, нырнуть под простыни и прижаться к ее телу сильно-сильно, так, чтобы исчез окружающий мир, и они остались только двое. Двое на белом свете.
Но увы, окружающий мир властно требовал своего. Он тоже чувствовал, как реальность проникла сквозь стены спальни, и в голове его роем закружились мысли. Черт, стоило поблагодарить Нонни за то, что она ухитрилась занять Сару.
Поколебавшись с минуту, он встал с постели и выпрямился. Ноа был благодарен, что Пейдж лежала, зарывшись головой в подушки, и не могла видеть, какую форму приобрели его брюки в паху. Заглянув в ванную, он плеснул себе в лицо холодной воды, но напряжение в паху вернулось, когда он заметил там одежду Пейдж, ее нижнее белье, которое она сбросила перед тем, как принимать ванну, а также влажное полотенце и мыло, запах которого мгновенно напомнил ему о том, как пахла кожа Пейдж.
Вернувшись в спальню, он уставился в окно и стал обозревать задний двор. Теперь, когда облетели листья с кленов и берез, лучи заходящего солнца золотили лишь хвою вечнозеленых растений. Пройдет совсем немного времени, и солнечные лучи станут еще более холодными и тусклыми. Скоро ели, которые растут вокруг, покроет снег. Опекунский совет найдет для Маунт-Корта нового постоянного директора, и тогда прости-прощай Таккер.
Неожиданно ему пришло в голову, что городишко не так уж плох, как и школа, которой он временно заведовал. Впрочем, судьбы людей вершатся на небесах, а он, как предначертано его судьбой, должен будет возглавить куда более значительное учебное заведение, чем Маунт-Корт.
Взглянув через плечо, он увидел, что Пейдж все еще лежит под одеялом. Его внимание привлекли звуки, доносившиеся со второго этажа, и, поняв, что в спальне Пейдж ему делать больше нечего, он распахнул дверь и вышел из комнаты.
Пейдж часто снились настолько реальные сексуальные сны, пропитанные сладострастием, что она пробудилась вся в поту. В комнате было темно. Она была совсем одна. Прошла целая минута, прежде чем она вспомнила, что было причиной ее возбуждения и дрожи, от которой сотрясалось все ее тело. Она откинула волосы со лба и чуть слышно застонала.
Электронные часы, на которых высвечивались зеленоватые цифры, показывали десять двадцать две вечера. Она поняла, что проспала не менее семи часов, и могла бы проспать еще столько же, если бы не мысли о Джилл и других пациентах, которые получили ранения. Человеческая жизнь хрупка. Мы воспринимаем ее как данность. Родители Пейдж постоянно бросали вызов судьбе, летая во все концы света на самолетах. Но сколько людей ежедневно рискует потерять жизнь, просто прокатившись на автомобиле. Или гуляя по улице. Или сидя в театре и совершенно не думая о том, что есть здания, готовые в любую минуту рухнуть.
Она вспомнила, как вернулась домой сегодня в начале вечера к Нонни и Сами, затем шли отрывистые видения, в которых фигурировал Ноа, – был ли он у нее на самом деле, или ей это лишь пригрезилось? Несколько месяцев назад она совершенно спокойно могла обходиться без всего этого, но сейчас новые реалии ее жизни с пугающей легкостью вошли в ее существование.
Все на свете ужасно хрупко. И призрачно. Кажется, ты ухватил за хвост синюю птицу счастья, а потом, когда оно уходит, пытаешься в течение многих лет прийти в себя и разрываешь себе сердце воспоминаниями. Что лучше – любить и потерять или вовсе никогда не любить? Она не знала. Желание приобрести нечто, что вовсе тебе не положено, может свести с ума. Лучше всего изгнать подобные мысли из головы и притвориться, что желаний не существует.
Это по поводу снов. Реальность же игнорировать куда труднее. Реальность в настоящий момент такова: десятки пациентов, которым помогла Пейдж, но за которых она теперь не несет ответственности, тем не менее требовали к себе внимания. Их необходимо хотя бы навестить. Реальностью было их маленькое содружество из трех врачей, которые имели практику, рассчитанную на четверых, но без этого четвертого вынуждены были каждый день перерабатывать чуть ли не вдвое. Реальностью была Нонни, которой исполнилось семьдесят шесть, но которая вела себя так, словно ей пятьдесят, и Сами, которой шестнадцать месяцев, но все показатели на уровне годовалого ребенка. Реальность также – это ее команда по бегу, которую необходимо тренировать каждый вечер, это ее девушка-сиделка, которую необходимо поставить на ноги. Боже, как ей не хватает нескольких дополнительных часов в сутки!
Утомившись от таких невеселых мыслей, Пейдж снова заснула и спала до утра следующего дня. Когда она проснулась, то вспомнила, что сегодня ей предстоит беседа с четырьмя кандидатами на вакантную должность врача в их детском лечебном корпусе. Ей ужасно захотелось, чтобы хоть один из них оказался достойным ее.


Один – вернее, одна – действительно оказалась вполне приличным доктором. Ее звали Цинтия Уэллс. Закончив специализацию в качестве педиатра в институте, она отработала четыре года в детской клинике в Бостоне. Но ей не очень по нраву была жизнь в большом городе. Куда больше ее привлекали горы и реки. Ей хотелось получить практику, которая оставляла бы время побродить по полям и лесам и глубже проникнуться духом природы. Более того, она приехала на собеседование в самом начале двухнедельного отпуска, который получила в клинике Бостона, но готова была приступить к работе хоть сейчас.
Цинтия оказалась легким человеком в общении. Пейдж, уже получившая восторженные отзывы своих коллег о новенькой и чувствовавшая, сколько от нее исходит энергии, с самого начала просто в нее влюбилась. Равно как и Энджи, которой хотелось проводить побольше времени дома. Удивительно, что Питер, который все время ратовал за скорейшее заполнение вакансии, возникшей после смерти Мары, проявил колебания в этом вопросе.
– Что же все-таки тебя смущает? – недоумевала Пейдж.
Питер готов был смотреть куда угодно, но только не в глаза Пейдж.
– Не знаю, что и сказать, – неуверенно промямлил он.
– У нее прекрасные характеристики, – похвастала Пейдж. Она не думала, что Питер решил сыграть с ней в игру – «у меня столько же прав, сколько и у тебя». Он и в самом деле выглядел обеспокоенным.
– Что-то в ней есть непонятное, – постарался объяснить он свою точку зрения, и голос его при этом звучал виновато. – Черт, а может быть, я к ней несправедлив?
– Просто она – не Мара, и в этом все дело.
– Да уж, – согласился он, потрескивая костяшками пальцев. – Она не Мара – это точно.
Пейдж была благодарна ему за это признание. Она не знала, что сохранилось в его памяти от их разговора в тот вечер, когда он был в стельку пьян, но с тех пор Питер значительно меньше критиковал покойную.
– Она не Мара, – еще раз повторила Пейдж. – Но вполне возможно, окажется прекрасным работником. Почему бы не дать ей возможность себя проявить? Ты же сам говорил, Питер, что мы должны двигаться вперед.
Питер встретился с Пейдж глазами и вздохнул.
– Ты права. Пусть будет так, как ты хочешь.


Жизнь сразу стала легче. Цинтия была полна энтузиазма; кроме того, ее неплохо приняли семьи будущих пациентов, с которыми она познакомилась. Знакомство предваряло сообщение членов группы о том, что Цинтия, по всей видимости, унаследует практику Мары.
Пейдж тоже стало легче дышать. Когда появился четвертый врач и работа в группе мало-мальски нормализовалась, она получила возможность забегать в больницу, где ее услуги ценили весьма высоко. Все кровати в палатах были заняты, и пришлось размещать дополнительные. Доктора требовались постоянно, так как местного обслуживающего персонала не хватало. Многих специалистов пришлось временно пригласить со стороны для лечения тех больных, первую помощь которым оказала Пейдж в ночь катастрофы. Но работа для нее находилась всегда. И кроме того, в больнице еще была Джилл, которая лежала, закованная в гипс, и слушала пиканье монитора. Джилл много думала о том, останется ее ребенок в живых или нет, и хочется ли ей того, чтобы он выжил. Отец ее полностью игнорировал, а мать, стремясь сохранить работу, посещала ее нерегулярно и украдкой из страха, что об этом узнает отец. Ее лучшая подруга была в больнице в Хановере, поэтому большую часть времени она проводила в одиночестве.
Пейдж была рада, когда зашла к Джилл ровно через неделю после катастрофы и обнаружила в ее палате Сару, стоявшую у изголовья больной.
– Какой приятный сюрприз, – произнесла она, обнимая девушку за талию. – Только не пытайся меня уверить, что ты ушла из школы, спросив разрешение.
– Но это именно так. Я приехала с отцом.
– Ах, так. Это уже лучше. – Пейдж почувствовала, как у нее екнуло сердце при упоминании о том, что Ноа где-то рядом.
– Вы мне не сказали, что Джилл беременна, – сказала Сара.
– Мне казалось, что это дело Джилл – рассказывать о своей беременности или нет.
– Она спросила меня, зачем подключен монитор, – объяснила Джилл, – ну я и сказала. Да и скрывать-то нечего, все об этом знают.
Пейдж улыбнулась храброму ответу девушки и мягко спросила:
– У тебя все нормально? – Перед тем как Пейдж вошла к Джилл, ее перехватила дежурная сестра и сообщила, что ночью ее состояние ухудшилось, и врачи уже стали подумывать, не пора ли прибегнуть к оперативному вмешательству. Но потом наступило улучшение.
– У меня все более или менее, – сказала Джилл. – Побаливает, конечно, немного. Они мне почти не дают обезболивающих.
– Они боятся повредить ребенку.
– Зато уж это ребенку никак не повредит, – воскликнула неожиданно Сара и сделала так, что зрачки ее глаз вдруг начали вращаться в противоположных направлениях.
– Бог мой, как ты это делаешь? – расхохотались Пейдж и Джилл. Она гордо выпятила живот и оглядела всех с неподдельным торжеством.
– Кто здесь еще способен на такое? – Потом уже нормальным голосом добавила: – Джилл сказала, что ее навестили музыканты из «Колеса Хендерсона».
Пейдж взглянула на Джилл.
– Это правда?
– Ага. Вчера вечером, после того, как вы ушли. Робби Хоув – спокойный такой парень, он у них ударник. Он просидел со мной десять минут и сказал, что остался бы еще, но ему и другим ребятам надо собираться и лететь в Нью-Джерси в очередное концертное турне.
– А о чем разговаривали? – спросила Сара.
– О музыке, естественно. О концерте. О том, где им еще приходилось выступать. Он сказал, что ничего подобного этой катастрофе им не приходилось переживать, а ведь Таккер – их родной город. Чувствуют они себя ужасно. Он пообещал, что, когда они вернутся с гастролей, обязательно придут нас навестить снова. Он сказал еще, что, если у меня есть какие-нибудь проблемы – нужны деньги и все такое, – я должна им обязательно сказать. Они готовы помочь.
– И мой отец тоже, – вставила Сара. – Он как раз сейчас разговаривает об этом с кем-то из больничного начальства. Он думает, что будет здорово, если ребята из Маунт-Корта смогут помочь пострадавшим. Я хочу сказать, что ученики, конечно же, не заменят врачей или медсестер, но могут навещать людей, у которых здесь нет родственников, или помогать ребятам, которые учатся в школе, но оказались здесь. Они помогут нагнать пропущенный материал.
– А они смогут, например, посидеть с детьми? – поинтересовалась Пейдж, вспомнив о Мэри О'Рейли. У ее мужа оказался перелом позвоночника, и ему придется провести на больничной койке несколько месяцев. Когда его привезут назад в Таккер, Мэри, естественно, захочет его навещать, но она сама еще не очень способна передвигаться. Пока что ей помогают родители мужа, но они оба работают.
– Мы будем сидеть с детьми, – с уверенностью сказала Сара.


Уход за детьми – это первое, о чем подумала Пейдж. На самом деле помогать и помимо детей было кому: раненым, лежавшим в больнице, и тем, кто зависел от них и находился на их иждивении. Она поделилась своими мыслями с Ноа, который очень хотел научить своих воспитанников помогать людям и привить им дух сотрудничества и взаимовыручки. Пока социальные службы городской больницы согласовывали с руководством Маунт-Корта программу помощи пострадавшим, в школе подходили к концу занятия летними видами спорта.
Несмотря на загруженность в больнице, Пейдж тщательно готовила свою команду к завтрашним забегам сезона. Несколько девушек значительно улучшили свои результаты и бегали как никогда хорошо. К их числу относились те, кто вместе с Ноа взбирался на гору и получил, таким образом, заряд уверенности в себе, покорив вершину. Одной из таких девушек была Сара. Ее результаты постоянно улучшались, равно как и степень раскованности. Этому в немалой степени способствовало и то, что большинство учеников уже знало о родственных отношениях между Сарой и директором школы, так что отягчающего ее душу секрета не существовало. Кроме того, по мнению Пейдж, уровень популярности Ноа среди учащихся стал расти, и он уже пользовался некоторым уважением, хотя вряд ли бы победил в конкурсе «Кого мы больше любим из наших преподавателей».
Что же касается лично Пейдж, то, когда Ноа остановился рядом с ней, чтобы понаблюдать за тренировкой, максимум, на что она была способна в тот момент, – не подать виду, как она взволнована. Ей по-прежнему казалось, что более красивого мужчины на свете не сыщешь. Что греха таить, он наконец-то стал нравиться ей по-настоящему. Кроме того, ее постоянно одолевали сны определенного свойства, где Ноа являлся главным действующим лицом.
Поэтому она постаралась свести общение с Ноа лишь к обсуждению результатов тренировки, поскольку в сущности это было единственной официальной причиной ее пребывания на территории Маунт-Корта. Правда, ей было о чем поговорить, особенно принимая во внимание особу Джули Энджел.
Девушка была похожа на настоящую черную овцу среди начинающих светлеть овечек Маунт-Корта. Она ушла без разрешения с уроков и была наказана. Она сбежала из общежития после отбоя и тоже была наказана. Она курила в спальне и заработала несколько дней домашнего ареста. В то время как другие постепенно поддавались влиянию Ноа, она оставалась равнодушной к его усилиям. Более того, приключения на «Лезвии ножа», заставившие многих учеников уверовать в свои силы, вызвали у Джули не более как раздражение.
– Мне это было не по силам, – пожаловалась она Пейдж, когда та поинтересовалась, как прошел поход в горы.
– Но ты все-таки прошла по «Лезвию ножа», у тебя получилось.
– Лучше сказать, меня по нему протащили.
– Но ведь ты добралась до вершины, а это главное, Джули. Хватит уже говорить о наполовину полном стакане как о полупустом. Он наполовину полон – таковы факты, и от тебя зависит, будет ли заполнена вторая половина. Нужно только очень захотеть этого.
К сожалению, больше всего на свете Джули интересовали отношения с противоположным полом. Из всех девочек выпускного класса она единственная смотрела на себя как на уже состоявшуюся женщину.
Питер, к счастью, проявил тонкое понимание возникшей проблемы, и теперь, когда им звонили из больницы Маунт-Корта, посылал туда Цинтию, а сам не ездил. Когда обстановка в их лечебном корпусе нормализовалась, он, как и Пейдж, стал больше времени проводить в больнице Таккера, помогая пострадавшим в кинотеатре.
Пейдж была приятно удивлена и отметила этот его порыв к добрым делам. Раньше она думала о Питере не слишком хорошо. Когда в разговоре она обратила внимание на его неожиданную преданность долгу, он вдруг разразился весьма эмоциональной тирадой:
– Но это еще не все, что я мог бы для них сделать. Разве не так? Согласен, что пожара, о котором говорила Мара, не произошло, но Джимми Кокс не имел никакого права собирать такую кучу людей под крышей своего кинотеатра. Он ведь об этом знал лучше, чем кто-либо другой, и я знал об этом не хуже Мары, но из-за трусости и лени не довел дело до конца. Кто знает, если бы я начал баталию с Джимми Коксом, то катастрофы, возможно, и не случилось бы.
Пейдж почувствовала, что она вполне солидарна с Питером.
– Я виновата не меньше тебя. Я ведь тоже ничего не предпринимала.
– Да, конечно. Зато ты взяла на себя воспитание девочки, которую хотела удочерить Мара. А это непростое дело.
– Если ты думаешь, что ребенок меня обременяет, то это не так, – ответила его собеседница. – Бремя – это то, что давит и гнетет, а разве такое можно сказать о Сами?
– Неважно. Ребенку требуется уход и внимание. Это большая ответственность.
– Но никак не бремя. К тому же, ответственность эта временная.
Пейдж не уставала напоминать себе об этом. Временный статус пребывания Сами подчеркивал также еженедельные посещения чиновника агентства Джоан Феликс, а также встречи с семейными парами, готовыми взять в свой дом приемного ребенка. На этих встречах обсуждались проблемы усыновления, так сказать, в общих чертах, но особое внимание уделялось проблемам приемных детей, принадлежавших к иной, нежели приемные родители, расе. Такие встречи не слишком волновали Пейдж из-за ее временного родительского статуса, они скорее напоминали ей о реальном положении вещей. Без таких собраний у Пейдж могла возникнуть иллюзия, что Сами навсегда останется с ней.
Девчушка, впрочем, оказалась настоящим сокровищем, маленьким душистым цветком, запах которого будил Пейдж по утрам. Из-за нее она заезжала домой в течение дня, и с ней же садилась за ужин вечером. Как педиатр Пейдж прекрасно знала, насколько быстро развиваются и растут дети. Но одно дело наблюдать за их развитием у себя в офисе, и совсем другое – дома. Каждый день Сами демонстрировала что-нибудь новенькое, что приводило Пейдж в абсолютный восторг и вызывало чувство гордости. Ребенок и в самом деле развивался на диво быстро; Сами хорошо набирала вес и догоняла по своему физическому развитию своих сверстников. У Пейдж появилась уверенность, что, когда девочка пойдет в школу, она ничем не посрамит своей воспитательницы и даже окажется способнее многих.
Одно угнетало Пейдж – необходимость нанимать новую сиделку. Она знала, что сделать это необходимо, но всячески откладывала решение проблемы на потом. Она испытывала также чувство вины перед Нонни за то, что навалила на нее кучу обязанностей, и в то же время оправдывала себя, что не доверила бы никому на свете, как доверяла Нонни. Бабушка, исходя из практических соображений, теперь полностью перебралась жить к Пейдж. Она поселилась во второй спальне на втором этаже и привезла с собой массу всевозможных вещей, включая красный с белым ковер, огромное стеганое ватное одеяло и белое кресло-качалку. Она великолепно обжилась в комнате, которая стала почти полной копией ее собственной.
Так в доме Пейдж жила самая настоящая семья – Нонни, Сами и Пейдж. Они вместе ездили кататься на машине, ходили за покупками и делали визиты, что Пейдж чрезвычайно нравилось. В минуты, когда она испытывала ощущение вины за то, что слишком хорошо устроилась, она напоминала себе, что все это временное, и чувство вины уходило. То же самое происходило, когда их приглашал на обед Ноа. Он, как Нонни и Сами, был в Таккере всего лишь постояльцем, временным жильцом, а это тоже служило определенной гарантией душевного равновесия Пейдж.
Настолько отличной оказалась эта временная жизнь от того стабильного существования, которое Пейдж вела прежде, и так хорошо укрывала она ее от реальности, что, когда подоспел ноябрь, а вместе с ним и день рождения Пейдж, она решила – опять же временно – изменить традициям. Обычно этот день она старалась заполнить по возможности делами, чтобы вернуться домой как можно позже и сразу же лечь в постель, стараясь не думать ни о чем. На следующее утро она просыпалась и с удовлетворением сознавала, что самый дурной день в году кончился.
Сейчас она чувствовала себя куда храбрее.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Над бездной - Делински Барбара



Жизнь, жизнь, жизнь... конфликты, проблемы и любовь.
Над бездной - Делински Барбараиришка
2.07.2014, 0.13





Роман очень понравился. Жизнь как она есть. rnСоветую прочитать. И написан он хорошо, и не могла оторваться.
Над бездной - Делински Барбараинна
14.05.2016, 22.29








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100