Читать онлайн Зов любви, автора - Кар Ги Де, Раздел - 1 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Зов любви - Кар Ги Де бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.62 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Зов любви - Кар Ги Де - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Зов любви - Кар Ги Де - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Кар Ги Де

Зов любви

Читать онлайн

Аннотация

Ги де Кар – один из самых популярных писателей послевоенной Франции. Его героини молоды и обаятельны, но их чистота оказывается безоружной против темных сторон жизни огромного Парижа. Драматизм повествования достигается писателем соединением внешне динамичной фабулы и внутреннего психологического напряжения, борьбой противоположных сил: любви и самоотверженности с одной стороны и порока, переходящего в преступление,– с другой. Но моральная победа всегда за силами добра.


Следующая страница

1
ПОСЛЕДНЕЕ ШАМПАНСКОЕ

Мадам была раздосадована и виной тому был портье Владимир.
– Вот что, друг мой, объясните мне наконец, зачем вы покупаете периодически шампанское и храните в холодильнике целый день, тогда как мои клиенты его никогда не заказывают?
– Да простит меня мадам,– отвечал ей спокойно Владимир,– но, говоря «периодически», вы, мне кажется, несколько преувеличиваете. Это марочное шампанское «Перье-Жуэ» лишь раз в году имеет смысл ставить в холодильник, а именно пятого октября... пятого октября с двенадцати до двадцати четырех часов, для того, чтобы оно было достаточно охлаждено перед тем, как из него вылетит пробка ровно в двадцать четыре часа пятнадцать минут в четырнадцатом номере. Позволю себе обратить внимание мадам на тот факт, что это шампанское никогда еще не оставалось невостребованным! Ежегодно, в ночь с пятого на шестое октября его выпивают, предварительно оплатив в трехкратном размере его стоимость; иначе говоря, это еще и великолепная сделка, что хотелось бы наблюдать почаще во имя благополучия нашего заведения.
– И эта церемония происходит всегда в четырнадцатом номере?
– Да, мадам, всегда в «номере с глициниями»! Глицинии, сотнями размноженные на обоях этой комнаты, составляли ее главное украшение.
Воцарилось молчание: одна из тех тягостных пауз, которые часто возникали при разговоре с Владимиром, корни и славянский нрав которого выражались либо в неиссякаемых потоках красноречия, когда семидесятилетний старик изливал накопившиеся воспоминания изгнанника, либо минутами тоскливого молчания, когда он погружался в ностальгическое созерцание ушедшего счастья, которое к нему уже никогда не вернется...
Почти с первого дежурства, когда его наняли ночным портье, мадам оказалась в плену трепетного и сентиментального уважения к своему сотруднику очень достойного происхождения, с благообразным лицом, в ореоле седых волос. Досадно, но мадам взяла за привычку называть портье только по имени. Если бы она обращалась к нему «Месье Владимир», дистанция между хозяйкой и подчиненным казалась бы меньшей. Но мадам упрямо не принимала во внимание дворянские титулы, которые ее служащий имел законное право носить. Но разве она не объяснила ему это откровенно в первый день его службы?
– Это недопустимо, чтобы я к вам здесь обращалась «князь Владимир» или просто «князь»... Этому препятствуют несколько, я бы сказала, весьма, земные, обыденные заботы моего бизнеса: это вызвало бы удивление, улыбку и даже насмешки на лестницах, в переходах и коридорах надо мной и вами посмеивались бы. Это было бы неприлично для моего заведения, имеющего достойную, на хорошем уровне, репутацию, чему завидуют все близлежащие гостиницы. Понимаю: вы настоящий русский князь, возможно даже, один из самых высокородных дворян, какие еще остались во Франции, и я вовсе не сомневаюсь, что подлинное полное имя ваше – князь Владимир Дмитриевич Шергатов,– мне известно это из документов и отличных рекомендаций, предоставленных вами. Эти пышные славянские имена напоминают мне роскошную карету. В том-то и жалость, что у нас здесь не шикарные апартаменты, даже не полулюкс; стараемся обслуживать клиентов, как можем. Тем не менее, я буду называть вас Владимир, но без этого длинного «Дмитриевич»: это мне не нравится, это как-то по-югославски, а Шергатов – вроде что-то болгарское. Между прочим, с вашим предшественником пришлось расстаться, потому что он пил, как польский сапожник... Кстати, Россия не так уж далеко от Польши... Короче, Владимир, вы не пьете?
– Мадам, конечно, не ведает, что в царской России чай был основным напитком великорусской знати и заваривался он только в самоваре... Тем не менее, припоминаю, что в бытность мою кадетом Петербургского кавалерийского училища мы не отказывали себе в удовольствии выпить иногда вечером водки, когда мы забавлялись русской рулеткой...
– А что, она чем-то отличается от французской рулетки?
– Отличие состоит в небольшом предмете, который называется барабан револьвера... Но я объясню это как-нибудь позже и даже с показом, если мадам пожелает.
Возможно, именно в этот момент у мадам появилось глубокое уважение к новому сотруднику своего заведения, уважение, которое женщины испытывают к мужчине, способному поведать о вещах, недоступных женской логике.
Но не желая показать своего незнания русских обычаев, мадам подхватила с живостью:
– Я вам охотно верю, Владимир. О вашем предшественнике я вспомнила только потому, что его звали Пьер – удобное имя, и легко запоминающееся. Фамилия также соответствовала бесконечной суматохе в заведении: Дюбуа, Пьер, Дюбуа – это не аристократично, но очень по-нашему. А поскольку клиентура наша – люди с улицы...
Князь никогда больше не напоминал о своем титуле – он был психологом в какой-то мере; так же безропотно воспринял он лишения последних привилегий, полученных им при рождении. Все могло быть куда хуже, останься он в России, превратившейся в СССР, его называли бы там «товарищ». Эту фамильярность он не вынес бы. Он не мог быть товарищем кому попало, после того, как его настоящие товарищи юности были расстреляны или угнаны в Сибирь. Уж лучше быть во Франции просто Владимиром.
Прошло десять лет с тех пор, как Владимир начал служить в заведении. Десять лет без стычек с клиентами, без ссор и выяснений с хозяйкой. Десять лет, в течение которых он со служебной учтивостью обращался со всеми, на всех этажах, во всех номерах, что содействовало процветанию заведения, а это видно было по бюро на первом этаже.
Впрочем, бюро не имело ничего общего с директорским кабинетом. Это была скорее застекленная дежурка, перед которой клиенты старались проскользнуть побыстрее, без особого желания оставлять о себе сведения. Владимир понимал, что заполнять карточки и расписываться в них никому не хотелось, да и хозяйка советовала ему:
– Избегайте формальностей с картотекой. К нам заходят, чтобы, может, никогда больше сюда не возвращаться.
Расторопный Владимир приговаривал негромко, провожая клиентов:
– Это всего лишь на минутку, не так ли? Да, это всегда было на минутку...
На всех этажах заведения только и слышно было: «Владимир, где вы? Сюда, Владимир!.. Дорогой Владимир!.. Ах, этот Владимир! Где его носит?» Последнее восклицание позволяла себе только мадам.
Ах, мадам! Что за женщина! Одно из тех чудных созданий, полезную необходимость которых не признают чопорные моралисты, но которые так хорошо умеют угодить определенным человеческим слабостям. Фальшивые бриллианты на пухлых пальчиках, яркие губки в форме сердца, ярко-рыжие волосы,– трудно не заметить такую дамочку. В течение почти полувека вела она деликатное и небезопасное дельце, начав его еще юной особой: испытав и увидев многое, она мало-помалу набиралась опыта. Тот день, когда на нее снизошло озарение, стал для нее решающим. Отныне ею завладела одна мысль: восполнить горечь потерянных иллюзий ушедших лет и извлечь пользу из своей богатой практики.
Заведение переживало как удачные времена, так и неприятные. Чтобы находиться в тени, надо чтобы не мешали конкуренты. Но когда в картотеке полицейской префектуры появилась благосклонная запись о том, что девочки мадам проявляют добрую волю и горячее желание оказать услуги осведомительниц (конечно, в случае необходимости), вот тогда дела пошли лучше. Не так чтобы уж очень, но ровно настолько, чтобы не привлекать особого внимания.
Клиентура заведения имела ту особенность, что женский состав обновлялся не часто, по сравнению с мужским. Эти дамочки, собиравшиеся сюда со всех концов, выдавали себя за «старожилов квартала», тогда как мужчины, явившиеся невесть откуда, были всего лишь случайными посетителями. Правда, было несколько завсегдатаев, но они редко возвращались с одними и теми же представительницами прекрасного пола: однажды – высокая брюнетка, взявшая себе псевдоним Кора, знаменитая благодаря своим огромным искусственным ресницам, казавшимся свинцовыми от накопившейся туши; в другой раз – Кри-Кри, пухленькая куропаточка мягких диванов; затем, в один из вечеров этот же клиент является с дородной, крепкой Вероникой, топорщащийся, платиновый шиньон которой сцементирован лаком... Эти трое являются оплотом заведения, здесь у них были большие,– как, впрочем, и не очень большие,– удачи, каждая имела свои привычки и «методы работы», которые мадам, а особенно Владимир, знали наизусть с давних пор. По отношению к заведению они проявляли определенную честность, а посему пользовались исключительными привилегиями. Здесь появлялось еще много других девиц, практически все, промышлявшие в этом районе.
Несмотря на плотный график посещений, никогда не было суматохи. Хозяйка презирала суету и не любила наблюдать из своего застекленного, как аквариум, бюро сталкивающиеся пары,– это неуместно как для входящих, так и для выходящих. И если черная мраморная табличка при входе обещала «горячую воду и удобства на всех этажах», то она умалчивала о работе лифта, поскольку такового здесь вовсе и не было.
Дело было поставлено хорошо и велось скрытно, без шума...
Днем на троне царственно восседала мадам, приговаривая проходящим клиентам:
– Пожалуйте в восьмой на втором этаже... Семнадцатый тоже свободен, но придется подняться на третий этаж.
Всего было двадцать комнат, по четыре на этаже. Две горничные, не очень прилежные, но весьма разбитные, собирали плату с клиентов по прибытии в номер и сразу после ухода приводили комнату в порядок; делать это надо было быстро, как можно быстрее... Если простыни оставались хоть немного чистыми, можно было обойтись без смены белья: достаточно было растянуть их за углы, придав им немного невинности, и спрятать под покрывалами. Торопливым клиентам было не до изучения деталей интерьера. У хозяйки же были свои незыблемые принципы экономии.
– В нашем деле,– повторяла она привычно,– самое обременительное – это стирка белья.
В двадцать часов приходил Владимир, чтобы сменить на посту хозяйку, которая настолько доверяла старому обездоленному аристократу, что тотчас же поднималась к себе на седьмой этаж, закрытый для посторонних.
Очень скоро Владимир оказался замечательным дублером хозяйки. Зная обо всем, что происходило на всех этажах, князь мог проявить снисходительность к человеческим слабостям, а мог и продемонстрировать твердость, если какая-нибудь из девиц выбегала пожаловаться на неукротимого клиента.
– Мадам любит покой и требует скрытности,– отчитывал он вполголоса разбушевавшуюся фурию.
Он обладал также бесценным качеством быть точным, как старый хранитель провинциального музея. Точно в девятнадцать пятнадцать его высокий, слегка согбенный силуэт появлялся в проеме входной двери, в накидке, отороченной бархатом, свидетельнице непогод и долгих скитаний, накидке, в которой он, наверное, отправлялся на балы санкт-петербургской знати, и которую он сохранил, покидая Россию. Владимир помнил с отрочества, что благородный человек не ходит по улицам с непокрытой головой, посему у него имелась шляпа, и не какая-нибудь. Шляпы такого фасона исчезли с лица земли лет тридцать тому назад; она имела сложную форму и называлась кронштадтский цилиндр,– еще одно воспоминание о России; Владимир носил ее с редкой элегантностью. В руке он держал небольшой чемоданчик, который мог содержать в себе не иначе как сокровище: так бережно держал его князь... И вскрывал он его только после ухода мадам, оставшись хозяином положения в бюро.
Тогда одно за другим на свет извлекались его сокровища: пара тапочек, для ношения ночью, чтобы бесшумно проходить по лестницам и коридорам; термос с чаем, заваренным самим князем под вечер в своей скромной комнатушке, которую он в течение многих лет снимал на улице Вожирар; жестяную коробку с галетами, и, наконец, маленькую бутылку водки – без нее ночное дежурство было бы тягостным. Обставившись своими сокровищами и погрузившись в большое кресло, занимаемое днем хозяйкой, он покрывал ноги своей накидкой и, держа на коленях роман Толстого, перечитываемый им в тридцатый раз, князь Владимир Дмитриевич Шергатов чувствовал себя в готовности отдавать клиентам распоряжения, как это делала днем мадам:
– Пройдите в пятый, или в двенадцатый, если хотите... Сейчас я поднимусь...
Ночью горничных не было, их служба заканчивалась в восемь часов вечера, тогда, когда хозяйка уходила к себе, и Владимиру надо было принимать также оплату... Он занимался всем, кроме обмена белья. Потомок знатного рода, он не мог снизойти до столь никчемного занятия, даже у себя дома князь с презрением относился к уборке постели. Так что ночным посетителям приходилось довольствоваться тем, что им доставалось в номерах.
Впрочем, была одна пара, для которой Владимир был готов на любую услугу и любезность... Парочка, для которой он охлаждал бутылку шампанского «Перье-Жуэ», которую он сам покупал накануне, потому что мадам предпочитала игристые вина, а в дорогих шампанских вовсе не разбиралась. Пара избранных, которая позволяла себе воспользоваться услугами скромного заведения лишь раз в году: пятого октября... Пара, имевшая привилегии на комнату с глициниями,– в этот день Владимир отказывался впустить туда других клиентов, дабы сохранить нетронутым очень тонкое белье, которое князь скрытно брал из личного резерва хозяйки, как только она уходила к себе.
– Кажется, мадам весьма скептично относится к необходимости охладить бутылку шампанского, ведь сегодня пятое октября? Если мадам изволит подождать до без четверти полночь, то, наблюдая из-за стекла, сможет убедиться в крайней изысканности четы.
– Я вам охотно верю, друг мой, но поскольку они приходят лишь раз в год, для нас это редкость. И мне кажется, что вы чересчур для них стараетесь. Лично для меня и для бизнеса предпочтительнее клиенты, которые пусть и не заказывают шампанское, но приходят регулярно каждую неделю. Даже если вычесть четыре недели ежегодного отпуска, праздники Рождества и Нового года, Пасхи и бессчетных дней Освобождения, все равно нам остается сорок пять недель, а сорок пять посещений – это уже доход.
– Не думает ли мадам, что у заведения должна быть также и престижная клиентура?
Очумело мигая глазами, с перехваченным дыханием, хозяйка на какое-то время онемела, ошарашенная подобным замечанием. Престиж? До сегодняшнего вечера она никогда об этом не задумывалась. Наконец, она решилась промолвить:
– Вы вконец заинтриговали меня этими вашими клиентами! Что в них такого необычного?
– У них то, мадам, что они очень порядочные, а это в наше время встречается все реже и реже, тогда как распространение разнузданности вызывает тревогу.
– Если они так порядочны, как вы утверждаете, то, спрашивается – чего они сюда приходят, пусть и раз в году.
– В этом-то, мадам, и кроется вся тайна... Я об этом знаю не больше, чем вы, мадам. С минуты на минуту они посетят нас в четвертый раз.
– А вы все-таки уверены, что они придут?
– Никаких сомнений: каждый раз, рано утром, проходя мимо, господин говорит мне: «Отдыхайте от клиентов, и до скорого!» Это «до скорого» означает, что в следующем году, пятого октября, они будут здесь.
– И как вам удалось запомнить это число?
– Благодаря шампанскому, мадам. В расходной книге я записываю все, что заказывают в номера: заказов не так уж много. А шампанское никогда раньше не отмечалось, оно меня и удивило с первого раза.
– Но тогда его не было и в холодильнике?
– Нет, мадам, была бутылка, которую вы сами купили незадолго до того. Вы его держали, чтобы выпить, я полагаю, с одной из ваших подруг...
– Точно, мы с Маргаритой, моей давней подругой по бизнесу, хотели отметить ее день рождения.
– И когда господин распорядился: «Принесите шампанского», я исполнил заказ... Конечно, шампанское было не самое изысканное, но все же лучше, чем ничего, и было видно, что в заведении налажен сервис. Увидев бутылку, господин поморщился, вопрошая: «Это все, что вы можете мне предложить?» Пришлось признаться в недостатке напитков подобного рода, и я поспешил заверить: «Если месье угодно назвать шампанское, которое он предпочитает, можете быть уверенным – вы найдете его, когда доставите удовольствие посетить нас снова».
– Должна признать вашу реплику очень уместной: я всегда считала, что у вас, Владимир, обостренное коммерческое чутье.
– О, мадам, вы мне льстите... Скажем, есть немного, совсем немножко коммерции! Между тем, мои слова заставили улыбнуться господина и он промолвил: «Что ж, хорошо, впредь вы всегда держите для нас бутылку «Перье-Жуэ» пятьдесят второго, на худой конец, года». С тех пор шампанское всегда ждет...
– Но не может шампанское ждать год в холодильнике?
– Понимаете ли, мадам, назавтра шампанское было приготовлено, но они не явились. Послезавтра тоже. Прошла неделя – нет. Я был в крайнем замешательстве... В итоге эта бутылка досталась мадам и ее подруге Маргарите...
– А, теперь припоминаю: я была не в восторге.
– У каждого свой вкус! Мадам предпочитает сладкое вино... Я был весьма огорчен тем, что мои клиенты не возвращаются, и выжидал, прежде, чем покупать снова шампанское. Истекло шесть месяцев: мне казалось – они больше не придут. Но в один из вечеров, сверяя записи в расходной книге, волшебное слово «шампанское» попадается мне на глаза рядом с числом «пятое октября». Меня осенило: они придут снова пятого октября. Великолепно! Это число, наверное, знаменательно для них, может быть, годовщина какая-нибудь, как, например, у Маргариты. Я ждал пятое октября, чтобы приготовить вторую бутылку шампанского «Перье-Жуэ»... И вот, пятого октября они приходят! Точно в четверть первого ночи я вижу из-за своего стекла, как они входят... Я был изумлен и обрадован одновременно; изумлен тем, что моя догадка была верна, и обрадован возможностью сказать им, улыбаясь: «Ваше любимое шампанское ждет вас». На сей раз месье улыбнулся и, повернувшись к даме, произнес: «Вот это, я понимаю, хорошее заведение!» Затем он спросил: «Вы нам, конечно, предоставите тот же номер?» Мадам знает, что у меня на этот счет, как и у вас, отличная память: я хорошо помнил, что первый раз они были препровождены в комнату с глициниями, и удача распорядилась так, что в этот вечер четырнадцатый номер был свободен: после ухода горничных номер был чист и я мог предложить, улыбаясь в свою очередь: «Ваш номер, как и шампанское, ждет вас. Извольте подняться в четырнадцатый номер, я принесу охлажденное шампанское».
– А потом?
– Когда они покидали гостиницу, опять на рассвете, господин снова сказал мне: «Отдыхайте от клиентов, и до скорого!». На этот раз я понял... Они вернулись в ночь того же числа через год. Этой ночью они будут здесь, и я вчера уже приготовил шампанское...
– Они что, никогда не заказывают две бутылки?
– Мадам права, заботясь о доходе. Я тоже об этом вначале подумал, но, поразмыслив, понял: эти люди скромны. Проверяя по привычке номер после клиентов: ничего ли не забыто или не унесено, я заметил, что они никогда не допивают бутылку.
– И вы ее допивали за их здоровье?
– Коль скоро она оплачена, для заведения нет никакого убытка. Открыв бутылку – ее выпивают. Шампанское, когда выдыхается, неприятно на вкус; вообще, я не любитель шампанского... Тем не менее, потягивая медленно этот нектар, я предаюсь мечтам: каждый раз я размышляю об этой необычной паре, о том, что ежегодно они проводят эту ночь среди глициний... Я нахожу это очень трогательным и, возможно, за этим кроется необыкновенная любовь...
– Как все славяне, вы, Владимир, романтик от рождения!
– Я – романтик... Считаю, что я поведал мадам подлинный рассказ о том, что происходит каждого пятого октября с приходом этих замечательных посетителей.
Какое-то время мадам пребывала в размышлениях, прежде чем призналась:
– Вы меня прямо-таки заинтриговали. Мне тоже захотелось их увидеть.
– Это возможно, но позвольте мне, мадам, посоветовать вам действовать весьма скрытно. Боюсь, как бы они не оробели, увидев много людей в бюро. Мне не хотелось бы, чтобы они ушли!
– Останется неоплаченным шампанское...
– Мадам может быть спокойна: для меня это было бы очень досадно, и в таком случае – я обязуюсь возместить убыток.
– И сами выпьете бутылку?
– Нет, мадам. Поставлю у себя на этажерке и буду созерцать. Я к ней никогда не дотронусь!
– Вы определенно очень интересный человек...
– Я испытываю ностальгическую тоску по благородству...
– Знаю... Но вы правы, не надо, чтобы они меня видели. Как только они переступят порог вестибюля, я отойду за этот шкаф, где меня не видно будет.
– Видите ли, мадам, вы должны понять, что за эти четыре года они уже привыкли к старику...
– Иначе говоря, если вы их не встретите, они могут уйти?
– У меня есть основания опасаться этого... Впрочем, еще только полдевятого; мадам будет ждать до полуночи?
– Вы не думаете, что они могут прийти раньше?
– Не может быть и речи! По моему убеждению, эта ночь пятого октября для господина и его спутницы являет собой какой-то незыблемый ритуал...
– Тогда в оставшееся время я пойду посмотрю фильм, мне столько о нем говорили: какая-то красивая любовная история.
– И тогда, вернувшись сюда к полуночи, мадам, смею надеяться, будет в состоянии духа, готовом понять наших ежегодно появляющихся влюбленных...
– До скорого, Владимир.
– Ответив мадам словами господина, боюсь не увидеть вас раньше, чем пройдет триста шестьдесят пять ночей... Желаю мадам провести приятно вечер.
Как только хозяйка удалилась, Владимир поспешил взять из «резерва» самое красивое, какое мог найти, белье, затем поднялся в четырнадцатый номер.
Тщательно осмотрев комнату с глициниями, он нашел ее довольно чистой. Перестелив постель, он на какое-то время задержался в комнате, чтобы представить себе, нет, не то, что здесь произойдет, но повод, мотив, который толкает эту красивую пару встречаться в столь убогом месте, контрастирующем гармонии большой любви. Бросалось в глаза такое вопиющее несоответствие между убранством комнаты и благородством бывавших здесь раз в году людей, что возникало подозрение в извращенном вкусе странной пары, которая, возможно, иногда шляется по дурным местам. Мебель была примитивна, занавески и коврик блеклые, освещение тусклое; о каком вдохновенном чувстве можно было здесь мечтать, обстановка даже не пробуждала никаких желаний... Ну, что называется, ничего! Портье Владимир одновременно и удручен, и озадачен. Ведь пара была великолепная, элегантная, благородная, очень прилично одетая: одна из тех редких пар, которые вызывают зависть.
Старый портье возвратился в бюро, чтобы продолжать «вести дело», заключающееся все в тех же, вечно повторяющихся указаниях:
– Пройдите в седьмой номер... Девятый тоже свободен... О нет, четырнадцатый забронирован, на всю ночь.
Девицы ошеломленно таращили глаза: «На всю ночь?» Самая наглая из них, Кри-Кри, даже высказалась:
– Ты гляди какая новость! Здесь теперь можно бронировать?
– Не всем,– как всегда вежливо ответил Владимир.
– А если я пожелаю номер с глициниями?
– Завтра вы его получите...
– А если я сюда больше не приду?
– Меня бы это удивило... Пройдите в семнадцатый. Несколько задетая, рыжая девица потащила за собой по лестнице клиента, бормоча недовольно:
– Ну и лавочка!
По мере приближения к полуночи, Владимир все больше нервничал: а что, если пророчество хозяйки сбудется, и «они» действительно не придут. Для него это было бы ужасно, ведь он до сих пор не мог никак сложить в своей голове историю этой четы, не мог же этот роман вот так резко оборваться для него, тайного поверенного и наблюдателя... Этот роман представлял для него спасательный круг в море отчаяния и скуки, игру фантазии в обыденной, бесцветной гостиничной службе, бегство в мир чистых, светлых чувств... роман, который для него расцветал раз в году, и овевал жизнь одинокого старика запахом чудесного бальзама. Во все остальные ночи перед стеклом его кабинки проплывали силуэты случайных пар, фальшивых любовников, встретившихся случайно на одну ночь, по доброй или злой иронии судьбы, пар ложных партнеров... Тогда как «его» пара пятого октября была настоящая пара влюбленных, и он был в этом уверен!
К полуночи появилась хозяйка, в восторге от просмотренного фильма:
– Владимир, вы мне, может, даже не поверите, но я плакала. Со мной этого давно не было. Я знаю, это нелепо плакать в кино...
– Вовсе нет, мадам. Я сам обливался слезами, когда смотрел игру Греты Гарбо в «Анне Карениной» и в «Даме с камелиями». Это говорит о том, что мы с вами, мадам, чувствительные натуры.
– Ну, а «они» еще не пришли, надеюсь?
– Раньше четверти первого их не будет...
Последние пятнадцать минут для Владимира были очень тягостны. Это усиливалось еще и молчаливым присутствием мадам, которая, ожидая, поглядывала исподтишка на портье: уж не насмехается ли он над ней, рассказав эту невероятную историю... Мадам уже и так склонялась к мысли, что Владимир слишком уж мечтателен с этой своей славянской восторженностью. В пять минут первого прозвенел автоматический звоночек, который откликался всякий раз, как открывалась входная дверь... Сердце Владимира забилось сильнее, но тревога оказалась ложной: это была очередная проститутка с каким-то типом... В десять минут первого снова прозвенел звоночек, на этот раз появилась Кора, которая, проходя, удостоила портье таким церемонным «Добрый вечер», как будто бы ее здесь уже ждали вечность, хотя с полудня она успела посетить заведение с клиентами уже раз двенадцать. Неукротимая Кора несла свою вахту бессменно и столь усердно, что подружки по панели назвали ее «Вечный двигатель». В двенадцать тринадцать звонок известил о появлении новой пары: сердце Владимира, а заодно и мадам, забилось учащенно: это уж они... Но нет, это снова была какая-то неизвестная, суетливая пара.
– Пройдите в третий... второй этаж! – бросил им Владимир, чтобы поскорее избавиться от их присутствия. Не хватало еще, чтобы «его» пара, которую он так ждал, встретилась с ними, на входе, а то и еще хуже: шла бы по лестницам за ними – это было бы нелепо.
И вот четверть часа после полуночи истекла, и часы показали 16 минут первого. Потянулись минуты – семнадцать, восемнадцать, девятнадцать. Три жутких минуты, которые привели Владимира в смятение. В двадцать минут первого, наконец, раздался звонок, и Владимир, наблюдавший через стекло, воскликнул:
– Вот они!
Мадам исчезла за шкафом, а Владимир воспрянул духом и уже открывал дверь бюро, чтобы встретить посетителей возле лестницы, приговаривая, радушно улыбаясь:
– Добрый вечер, мадам, добрый вечер, месье... Вас ждет ваше шампанское, номер тоже приготовлен... Сию минуту я доставлю шампанское.
Неторопливо они проследовали перед застекленной дверью: мадам имела достаточно времени, чтобы хорошо их рассмотреть. Вот теперь она убедилась, что Владимир ничуть не присочинил: это была превосходная пара!
Вынимая шампанское из холодильника и помещая его в единственное в заведении ведро для льда, Владимир, сияющий от восторга, тихо спросил:
– Что скажете, мадам?
Сдавленным от волнения голосом, хозяйка промолвила:
– Я думаю – это действительно необыкновенный случай! И вы большой психолог, Владимир!
– Не находит ли мадам, что они – чудная пара?
– Более того, друг мой! И с каким благородством они держатся...
И между тем, как Владимир поднимался по лестнице, унося поднос, мадам, в свою очередь, принялась мечтать в своем бюро-аквариуме...


То, что она успела рассмотреть, поразило ее, а она-то уж повидала разных пар на своем веку хозяйки дома свиданий! Принадлежащее ей заведение котировалось не очень высоко среди ему подобных, а прежде, чем открыть его, мадам набиралась опыта в шикарных борделях богатых кварталов, вначале администраторшей, затем управляющей. В подобных заведениях перед ней прошло столько шикарной клиентуры, ко никогда, ни разу на ее памяти,– которую восхвалял даже Владимир,– не было столь великолепной пары...
Мужчина был гораздо выше среднего роста, при этом правильно сложен и никак нельзя было сказать, что он длинный,– он был стройный. На миловидном лице прямой, слегка вздернутый нос, волосы светлые и ясный взгляд, но вот цвет глаз, несмотря на свою наблюдательность, мадам не смогла определить, то ли голубые, то ли серые. Он носил одежду отличного покроя, элегантный, неяркий галстук. Весь его облик напоминал чем-то нордического атлета, но он не был прилизанным блондином, как эти скандинавы. Он мог сойти за симпатичного немца или австрийца. Кожа лица не была ни сильно загорелой, ни красноватой: на англичанина он не смахивал, либо же очень хорошо умел это скрыть. Но прибывший из Великобритании не смог бы скрыть от Владимира акцент, да к тому же сыновья туманного Альбиона не слишком сведущи в шампанском.
Женщина была небольшого роста, стройная, очень изящная. Ее тяжелые, цвета эбенового дерева волосы, были перевязаны лентой, маленький нос у основания был самую малость приплюснутый, что позволяло красиво очерченным ноздрям источать всю чувственность мира, припухлые, тонко очерченные губы иногда позволяли блеснуть ослепительно белым зубам. В норковом, цвета платины манто, обнимавшем ее фигуру, она являла собой идеал женственности... Вначале мадам подумала, что эта юная особа – креолка с примесью европейской крови и что она прибыла с беспечных Антильских островов, возможно даже из Африки, но это менее вероятно. Хотя она вполне могла быть и представительницей солнечного Средиземноморья: египтянка? – возможно... Турчанка? – Тоже вероятно... Ливанка? – А почему бы и кет... Израильтянка? – Тоже может быть... Она могла прибыть и из гораздо отдаленных краев: Ирана, Индии, Индонезии. А может она евразийка? Действительно, было затруднительно определить с первого взгляда происхождение или национальность девушки. Но что точно, так это то, что любой повстречавший ее первый раз мог сразу сказать, что она не европейка. Она могла быть также с другой стороны Атлантики: она напоминала чем-то невесту вождя краснокожих индейцев, какими их привыкли видеть в вестернах. Хотя в то же время ее можно было принять и за южно-американку, красавицу из Бразилии со смесью испанской и латиноамериканской крови... Но почему она не могла происходить из Европы? Она могла быть вполне южанкой Испании или Португалии... Женщина, происхождение которой трудно определить, несет в себе какую-то тайну, а тайна, как известно, притягательнейшая вещь.
В любом случае, какими бы ни были корни происхождения красавицы и ее компаньона, контраст их внешности только усиливал впечатление. Мадам снова и снова вопрошала себя, что же могло привести столь блистательную пару в ее гостиницу случайных встреч. Для практичной женщины, которой была хозяйка, во всем этом была какая-то нездоровая странность.


Портье Владимир постучал негромко в дверь четырнадцатого номера, и открывая ему, господин, улыбаясь, произнес:
– А мы вас ждем...
По обычаю предшествующих ночей с пятого на шестое октября Владимир поставил поднос на круглый столик, воплощение мавританского базарного стиля, одиноко стоящий в центре комнаты. Открыв бесшумно бутылку, он направился к двери, учтиво заметив:
– Насколько я знаю, месье сам любит обслуживать свою даму...
– О, да вы уже изучили мои привычки?
– У меня большой опыт, месье...
– И как давно вы здесь служите?
– Я уж и не помню, ну, а если и вспомнить, то особенно хвалиться нечем. Это, конечно, неплохое заведение, но, к сожалению, мы не имеем удовольствия видеть здесь часто таких клиентов, как мадам и месье... Обыденность службы делает ее монотонной.
Господин сунул Владимиру в руку сто франков, промолвив:
– Сдачи не надо.
– Вы очень любезны, месье... Позвольте мне пожелать мадам и месье приятной ночи.
Портье ушел тихо, неслышно притворив за собой дверь. Мужчина запер за ним дверь и обратился к своей спутнице, которая оставалась стоять, кутаясь в меха:
– Ну вот, дорогая, теперь мы сами...


Спустившись вниз, Владимир нашел хозяйку, погруженную в мечтания, которая по обыкновению спросила:
– Все хорошо?
– Хорошо, как всегда с ними...
И, показав банкноту, заметил:
– В кассу я должен семьдесят франков: десять за комнату и шестьдесят за шампанское.
Мадам, распознававшая достоинство банкноты с любого расстояния, не преминула сделать заключение:
– Это серьезные клиенты... Если бы все были, как они, то вы, Владимир, могли бы уже скопить достаточно, чтобы оставить наше заведение.
– Вы огорчаете меня, мадам, говоря подобные вещи! Я настолько привык к гостинице, что уже не представляю себя без нее... А сегодня, к примеру, я не уступил бы никому своего места, даже за все золото мира. Минуты, что мы только что пережили, случаются в нашем деле очень редко... Но мадам права: этот господин очень великодушен. И дело не в размере чаевых, а скорее в манере, как он это просто делает, произнеся учтиво: «Сдачи не надо». Сейчас редко встретишь человека, который к деньгам относится спокойно, без алчности. Большинство наших клиентов переспрашивают, даже приходя в третий раз за неделю: «А сколько я вам должен?» Меня так и подмывает ответить им: «С позавчерашнего дня цены на номера еще не поднимались!» Мадам может быть спокойна: я такого никогда не скажу – этого требуют правила нашего заведения.
– До которого часа они у нас будут?
– О, мадам может идти отдыхать... Как я уже говорил, они никогда не уходят до рассвета. Они не из тех клиентов, которые спешат. Да и стоимость шампанского, которую они нам платят, не дает ли она право спокойно пользоваться номером?
– Доброй ночи, Владимир...
– Приятного отдыха, мадам!
Владимир едва успел устроиться в кресле, еще только накрывал ноги своей накидкой, как звоночек раздался снова: Кора, Вечный двигатель, появилась со своим тринадцатым клиентом, объявляя на ходу:
– Мне четырнадцатый.
– Нет! – прохрипел Владимир, покидая уютное теплое кресло.– Я вам уже сказал – номер с глициниями забронирован на всю ночь.
– Сказали, что забронирован, но клиенты могли и не прийти.
– Они здесь.
– Серьезно?
Девица повернулась к своему клиенту и начала ему втолковывать:
– Вот видишь, мой зайчик, в следующую нашу встречу мне было бы приятно, если бы ты забронировал номер на двадцать четыре часа... Ну ладно, Владимир, а нам куда идти?
Князь не сдержался и решил дать хороший урок:
– В седьмой... В номере никто не успел побывать с того момента, как вы обслужили предыдущего клиента.
В комнате с глициниями белокурый атлет разговаривал со своей смуглой спутницей:
– Не хочешь ли ты снять манто или тебе все еще холодно?
– Я до сих пор мерзну...
– Что с тобой, милая? Ведь здесь натоплено, мне даже душновато.
– Мне тоже... Я не согреваюсь и в то же время как будто задыхаюсь... Я чувствую себя здесь не так, как ты. Скажи, ты счастлив, что мы снова здесь?
– Не более, чем ты... Не могли мы эту ночь провести в другом месте: разве нынче не наша годовщина?
– А ты не думаешь, что эта комедия, которую мы разыгрываем уже три года, может неожиданно закончиться сегодня? Обычно пьесы состоят из трех актов... Близится к завершению третье действие и с его завершением занавес может опуститься окончательно.
– Что это с тобой сегодня?
– Мне как-то тревожно...
– Выпей шампанского: это тебя согреет. Наполнив один бокал, он протянул его девушке:
– Согласно нашему обычаю: из одного бокала... Пей первой: я прочитаю твои темные мысли и разгоню их!
Она медленно отпила и передала бокал, который он допил, и воскликнул, ставя бокал на столик:
– До дна!.. А знаешь, твои мысли не столь темны, как тебе кажется?
Девушка улыбнулась, он подошел к ней и крепко обнял.
– Ален, мне больно!
– Обожаю, как ты говоришь это с акцентом.
– Тебе это нравится?
– Ну, конечно! Без этого чуть заметного акцента ты не была бы моей Хадиджой, а обычной европейской женщиной... Тебе лучше?
– Кажется, да...
Он помог ей снять манто и наполнил второй бокал:
– Выпьем еще?
– Я опьянею. Ты забыл,– я не ужинала.
– Я тоже. Разве мы ужинаем в этот вечер? Все будет, как первый раз и все предшествующие ночи, что мы здесь провели: поедим на рассвете...
Установилось молчание, неожиданное и неловкое для двоих, но которое, как бы тягостно не было, трудно разорвать. Наконец, он нашел повод для продолжения разговора, хотя тему он выбрал совсем неожиданную:
– Ты не находишь интересной эту комнату с ее неизменными еще с нашей первой встречи обоями? Эти глицинии кажутся увеличенной до бесконечности переводной картинкой. И эта кровать, на которой нельзя пошевелиться без скрипа... Послушай...
Подойдя к главному предмету меблировки номера, он дотронулся к кровати и сделал толчок, словно на батуте: комната наполнилась громким, до смешного ритмичным скрипом. Девушка не смогла сдержать улыбку.
– Ну, наконец,– сказал он.– Тебе уже лучше! А теперь, любовь моя, позволь мне отнести тебя на ложе, которое с момента твоего прикосновения к нему превратится в волшебный диван, источник вожделенной неги и сладостных мечтаний...
Он легко поднял ее и бережно отнес на кровать.
– Из номера заурядной ночлежки ты переносишься на роскошные, шитые золотом подушки дворца вечных услад, и для настоящей принцессы, которой ты являешься, будут петь невидимые музыканты в сопровождении магической лютни... Я понимаю, что необходимо незаурядное воображение, чтобы отвлечься от этих глициний на обоях, но ведь у нас с тобой, Хадиджа, фантазии больше, чем у кого-либо... И ты мне сейчас расскажешь одну из волшебных сказок твоей родины, как ты это всегда делала с того вечера, когда мы полюбили здесь друг друга... Видишь, я уже у твоих ног на диване... Я умолкаю и слушаю тебя. Прошу тебя, любовь моя, рассказывай...
– Ты так на этом настаиваешь? А ты не думаешь, что после этих трех лет, все это может оказаться ненастоящим? Ты настаиваешь... Ну, что же, слушай: моя сегодняшняя история коротка... «Однажды Аллах – да будет благословенно имя его! – встретил дьявола, который вел четырех верблюдов, груженых товаром...
– Что ты там везешь? – спросил Аллах.
– Я занимаюсь торговлей, ищу покупателей...
– А что у тебя есть на продажу?
– Прежде всего несправедливость...
– И кому же ты ее предложишь?
– Властителям...
– А какой товар идет вторым?
– Зависть.
– Кому ты ее продашь?
– Богословам...
– А третий?
– Обман...
– Кто может его покупать?
– Все, но прежде всего торговцы...
– И что за товар везет твой четвертый верблюд?
– Коварство.
– Кто его купит?
– Женщины, вне всякого сомнения».
– И это все? – спросил Ален.– Мне совсем не понравилась эта притча – она слишком коротка. Я, как ребенок, люблю бесконечные сказки. А почему ты выбрала именно эту притчу?
– Не знаю,– ответила она уклончиво.
– Уверяю тебя, твое поведение не такое, как во время наших прежних встреч здесь.
– И твое тоже...
– Не думаю, поскольку я очень рад оказаться снова в этой комнате!
– Я тоже, Ален... Но меньше, чем прежде, и это ужасно – мне трудно понять, отчего мне сегодня менее радостно... Хотя этому могут быть причиной тысяча и одна причина.
– Прогони печальные мысли и расскажи мне другую историю.
– Да, ты ненасытен! Ну так вот еще одна, она короче чем первая... «Одному арабскому кочевнику довелось однажды оказаться за столом калифа, трапезу которого составлял зажаренный козленок. Голодный путник с жадностью набросился на мясо, глотая его целыми кусками. Глядя на это, калиф заметил:
– С таким остервенением набрасываться на эту пищу... Не иначе, как мать этого козленка сильно бодала тебя рогами?
– А ты так трепетно заботишься о ней,– заметил кочевник,– что возникает вопрос: не вскормлен ли ты молоком этой козы?»
– Это все, дорогая?
– Да.
– Ты мне не скажешь, отчего это начало иссякать твое вдохновение рассказчицы? Прежде, в этой гостинице ты мне сочиняла такие волшебные сказки! Можно подумать, что ты решила прекратить наше ночное паломничество на место нашей первой встречи, где мы стали возлюбленными.
– Я отвечу тебе небольшим стихотворением, которое я запомнила еще у себя на родине:
Над пустотой моей души я плачу —Хочу стать доброй, искренной, другой...Пусть все ко мне относятся иначе,Не стану я к чужой беде глухой.
Помолчав, Ален задал новый вопрос:
– Ты знаешь, что ты еще никогда не была так прекрасна?
– И что ты никогда раньше не был так красиво мужественен?.. Что ж, в таком случае самым разумным, наверное, было бы распрощаться в тот момент, когда наши чувства достигли предела?
– Что за глупости ты говоришь? Между нами не может быть никакого предела.
– И все же он есть: я его ощущаю, как будто между нами возникает непреодолимая, тяжестью нависающая стена, страшная своей громадой!
– Прекрати! Ты мне рассказала столько прекрасных историй, ты с блеском исполнила роль прекрасной Шахерезады, которая соблазняла калифа Харуна ар-Рашида на протяжении тысячи и одной ночи... А теперь не позволишь ли ты мне выполнить то, что делал халиф: позволь мне обладать тобой...
...Они оба ощутили, что в этот вечер их страсть не пылала с той силой, что прежде. Насколько были чудесны их объятия предыдущих ночей в этой комнате, настолько они почувствовали опустошение после близости этой ночи. Как будто тень отчуждения упала вдруг на светлые чувства, чтобы погрузить их в темноту, а может и вовсе запрятать их счастье. В одно мгновение между ними возникло это проклятие, этот призрак, витающий над альковами стольких пар – пресыщенность. Обоим вдруг стало ясно, что это появилось гораздо раньше, чем они его заметили.
Конечно, их тела еще любили и желали друг друга, но в их душах поселилась сдержанность, подавляющая пыл страсти. Они еще оставались лежать бок о бок в постели, как вдруг у нее возникло навязчивое желание задать этот глупый вопрос, который раньше она никогда не смела задать:
– Что ты делал сегодня после обеда?
– Ничего особенного...
– Я была уверена, что ты так ответишь!
– Что за агрессивность? Ты что же, настаиваешь на подробном отчете? Если это тебя так интересует, я тебе его предоставлю... Дай только собраться с мыслями, чтобы ничего не упустить.
– Я тебя не контролирую. Впрочем, у меня на это нет права – мы ведь не женаты.
– Что ж, я начинаю излагать, но боюсь, что это не будет столь увлекательно, как твои сказки... Ты помнишь, когда я тебе утром сказал: «Хадиджа, сегодня наша годовщина» и ты улыбнулась? Этим я напомнил тебе, что, как и условлено было раньше, мы не увидимся в течение дня, с тем, чтобы острее ощутить радость нашего свидания там, где мы встретились впервые три года тому назад...
Он смолк, считая, что нет никакой необходимости высказывать словами то, что он делал и думал на протяжении этого дня их добровольной разлуки перед тем, как снова обрести друг друга в полночь. За несколько мгновений в его памяти промелькнул прошедший день.
Прежде всего он, как обычно, отправился в свой офис, но работа в этот день потеряла для него привлекательность: все время он только и думал о той минуте, когда встретится с Хадиджей там, на улице, посреди ночного города, где они увиделись первый раз... И несколько раз за день, время от времени его посещала навязчивая мысль: «А может лучше отказаться от этой нашей полуночной встречи?» Действительно, зачем оживлять то, что уже прожито? Не будет ли это свидание излишним? После трех лет совместного существования о чем они будут говорить: все уже сказано-пересказано... Казалось, что даже, очень богатое воображение Хадиджи начинало иссякать: какое-то время она уже не рассказывала ему ежевечерне одну из чудесных арабских сказок, как это было раньше. Иногда казалось, что она пресытилась своим счастливым существованием. И каждый боялся себе признаться в угасании чувств. Они могли разорвать их отношения уже несколько недель тому. Так почему не прекратить все этой ночью, просто-напросто отказавшись идти на эту встречу? Зачем совершать уже бесполезное паломничество бывших влюбленных: затухающее чувство, как дрожащее пламя, могло погаснуть в любую минуту.
И если все же оба решились пережить еще раз ночь влюбленных там, где родилась их любовь, то не потому ли, что они пытаются оживить притупившиеся чувства? И возможно ли вдохнуть жизнь в уже бездыханную любовь? Только эта четвертая ночь в гостинице может принести ответ: либо это будет возобновление отношений, дающее желание прожить вместе еще год в любви, либо окончательный разрыв, и тогда назавтра они расстанутся на рассвете навсегда.
Правда состояла в том, что их совместное существование становилось обыденностью, за исключением этой ночи в комнате с глициниями: все остальное время перестало быть для них любовным приключением и пылкие чувства уступали место монотонному сожительству. Конечно, они еще не дошли до той степени, когда ложатся в постель, чтобы выполнить супружеский долг, но тем не менее их любовные игры являлись скорее остывающей привычкой, чем жарким, трепетным желанием. А в таком случае постылая привычка быть вдвоем в постели с течением времени может перейти в неприятие, или что еще хуже – в безразличие.
Свою главную ошибку Ален видел в том, что в течение этих трех лет Хадиджа жила в его доме. Надо было видеться реже, чтобы предоставить возможность обоим переживать это сладостное чувство томления и ожидания. А Хадидже это позволило бы сберечь чарующую таинственность, исходящую от нее, и которая так его очаровала с первой встречи. Вина Алена состояла и в том, что он сразу же пожелал открыть ее тайну, а затем полностью проникнуть в нее. И вот настал день, когда он больше не находил в ней ничего таинственного, кроме того, что сам начал изобретать, требуя от любимой появляться в восточных нарядах и в сари, с замысловатыми прическами, подчеркивающими ее чувственность, завязывать причудливо ее красивые, длинные волосы, краситься так, как это делают лишь женщины Северной Африки и Среднего Востока; она и жила в интерьере, низкие столики и ковры которого составляли основу меблировки; пела она арабские песни, в которых ему нравилась их чувственная, терпковатая поэзия, хотя он не понимал их смысла, не зная ни слова по-арабски. Единственно, чего не надо было требовать, это то, чтобы она оставалась мусульманкой, рожденная ею, она не нуждалась в изменении религиозных чувств и навсегда останется мусульманкой... А все остальные аспекты ее таинственности он постарался воссоздать тщательно и терпеливо, забыв, что придет день, и гораздо раньше, чем он об этом догадывался, когда эта тайна, склеенная из отдельных фрагментов, рассыпется. И этот день пришел, сметая осколки желанного счастья. Теплилась одна только маленькая надежда, что ночное свидание у истоков рождения их любви снова заставит разгореться пламя их страсти, которой они так жаждали!
Эти мысли, промелькнувшие в его голове за несколько мгновений молчания, были так же быстры, как и ее размышления. Пользуясь нависшей тишиной, Хадиджа тоже переживала в своей памяти все то, что она передумала за этот день ожидания до той минуты, как она покинула дом, чтобы отправиться на их свидание.
Она тоже испытала чувство необходимости поставить точку. К чему привела ее их совместная жизнь? Вопреки всем ее ожиданиям она понимала, что не дождалась желанного настоящего счастья. И если первые два года прошли относительно быстро, то третий год тянулся для нее ужасно долго. Сегодня, перед этим традиционным свиданием в гостинице, она почувствовала себя чужой в этой стране, во Франции, и сама не зная почему, она начала ненавидеть Париж. Для нее он стал теперь чужим и нелюбимым, как любой другой город мира, кроме столицы ее родной страны. Это даже казалось нелепым: ведь когда-то она испытывала благодарность к Парижу, открывшему ей столько сторон жизни, которые остались бы для нее недоступными, останься она у себя на родине.
Родина? Она оттуда почти сбежала шесть лет назад, как только возраст позволил ей самой решать свою судьбу, и она устремилась во Францию, явившуюся для нее сказочной страной, давшей ей счастье свободной женщины. У нее на родине с женщиной не считаются или считаются очень мало!
Первые два года ее пребывания во Франции были для нее полны трудностей и неожиданностей, единственной пользой которых было приобретение жизненного опыта, которого до того у нее практически не было: у нее на родине девушки и женщины из порядочных семей жили взаперти и общались только между собой. Они практически не соприкасаются с традициями и обычаями других стран. Оказавшись в Европе, дышавшей смелой свободой и утонченным вольнолюбием, она с жадностью принялась изучать привычки и удовольствия новой, непривычной жизни, старалась полностью насладиться плодами западной цивилизации. Как большинство женщин ее национальности, Хадиджа возмещала определенную узость кругозора арабской женщины безошибочным, почти мистическим инстинктом, позволявшим в несколько мгновений учуять намерения и желания мужчин.
Сейчас ее беспокойство вращалось вокруг одного-единственного вопроса, она спрашивала себя, хватит ли ее чар для того, чтобы удержать возле себя этого мужчину другой расы, с которым она прожила три года. К ее чарам прежде всего надо отнести ее красоту, основной козырь, благодаря которому у мужчин возникает желание иметь возле себя красивую женщину в качестве жены или любовницы. Второй козырь, используемый виртуозно ею, это качество, присущее всем женщинам Востока – воображение, фантастическое воображение, позволявшее сочинять и рассказывать удивительные истории. Как она любила их рассказывать, не забывая, впрочем, что самые знаменитые куртизанки спасали свою жизнь именно благодаря сказкам, сочиняемым ими каждую ночь...
За три года жизни с Аленом количество этих историй давно уже перевалило за рубеж тысячи и одной ночи: не было ни одного вечера, особенно в первые месяцы их любви, когда она не рассказывала бы одной из этих чудесных историй, которые делали прекрасным и поэтичным каждый день жизни, каким бы обычным он поначалу не казался. Даже проявления любви в их интимной близости, которые сами по себе являются сладчайшими минутами счастья, благодаря ее неисчерпаемому, вдохновенному воображению достигали таких вершин экстаза, которые вряд ли какая другая женщина может дать ощутить своему возлюбленному. Это было ее самое сильное чарующее средство воздействия на этого француза, с которым ее связала судьба. Но в этом была и ее слабость: в тот день, когда она не могла сочинять прекрасных историй, или, особенно, если ей не хотелось их рассказывать этому мужчине, смуглая Хадиджа теряла добрую половину своих чар восточной женщины.
Уже в течение нескольких месяцев, сама не понимая причину этого, она не ощущала больше сильного желания развлекать того, кого она сумела сделать своим возлюбленным. Что это: чувства ли стали угасать? или необходимость ощутить новую любовь? А может между ними поселилась скука? Она сама не знала ответа и не могла ничего придумать... К счастью – думала она,– приближается время их свидания: в полночь она снова встретит Алена и они окажутся в пьянящей атмосфере их первой встречи, которая была наполнена ароматом случайного знакомства на углу улиц и почти немедленным ощущением прикосновения двух теплых человеческих тел в ближайшей гостинице. И может быть к ней тут же вернется способность и желание рассказать Алену чудесную сказку? И это романтическое обновление позволит возродиться их угасающим чувствам.
Обо всем этом думала Хадиджа в полном молчании. Но драма назревала: они понимали, что в этот раз они любили друг друга не так, как во время предшествующих встреч, и разве это не доказательство того, что эти ежегодные встречи в гостинице становятся бесполезными? Итак, вскоре настанет время окончательного расставания, и чем быстрее – тем лучше. И почему не распрощаться здесь, в этой комнате с глициниями, где они стали возлюбленными три года назад? Круг замкнется. Они покинут гостиницу вместе, как после их прежних встреч, но гораздо раньше, посреди ночи, пока еще рассвет не покроет розовым цветом крыши Парижа. Она даже не будет заходить в «их дом», который скоро станет «его домом». Выйдя из гостиницы, они вместе дойдут до угла, где он впервые с ней заговорил, и там они расстанутся как все те, кто заходит в эту гостиницу, чтобы испытать любовное приключение без всякого будущего. Он уедет на своей машине, а она погрузится в эту ночную тишину, предоставленная своей судьбе...


– Ты не думаешь, что нам пора уходить? – спросила она тихо.
Он ничего не ответил: он тоже не мог больше молчаливо ждать. Зачем затягивать то, что обречено на разрыв?
– Ты права... Пора одеваться.
В каждое посещение этой комнаты он всегда сам раздевал ее со страстным вожделением, затем, на рассвете, он с нежной любовью помогал ей одеться. В эту ночь он не снимал с нее одежду, он не подошел помочь ей одеться.
Покидая комнату, она медленно оглядела ее последний раз перед тем, как произнести со вздохом, в котором не было горечи, но немного печали:
– Мне кажется, в этот раз не надо было нам сюда приходить... В эту ночь я впервые обнаружила, что мы находимся в жалком номере! Когда начинаешь замечать такие подробности, значит все уже далеко не так, как прежде.
– У меня такое ощущение, что никогда большей кашей ноги здесь не будет... Давай по последнему бокалу шампанского перед тем, как уйти?
– Прощальный тост? Это не для меня! Приходящие в номера этой гостиницы не могут говорить «Прощай», потому что они не надеются на долгое знакомство, входя сюда. Уходя, они обмениваются мимолетным поцелуем или легким рукопожатием, что означает «До скорого!», хотя они вовсе того не желают! Знаешь, попробуем не подражать им... Хотя, может быть, тебя мучает жажда?
– Жажда меня больше не будет мучить.
– Что ж, пойдем?


Наутро, в восемь часов хозяйка гостиницы спустилась, чтобы сменить в бюро Владимира, которого она застала не дремлющим в кресле, но уже на ногах, в своей накидке и «сокровища» – мягкие тапочки и роман Толстого – были уже спрятаны в саквояж.
– Что это вы сегодня такой ранний, Владимир? Неужто горничные уже пришли и вы можете покинуть пост?
– Нет, они начинают работу в восемь тридцать... Я ухожу раньше по другой причине. Дело в том, что я не сомкнул глаз за всю ночь...
– Что случилось? Неприятности с клиентами?
– Да нет, мадам! С клиентами все нормально. Что меня волнует, так это моя пара с шампанским...
– А я о них и забыла... Они ушли?
– Уже достаточно давно, мадам. И в этом источник моего беспокойства... В прежние посещения этот господин и его дама не уходили до рассвета, иначе говоря они покидали нас не раньше шести часов утра... А этой ночью я увидел, что они уходят, пробыв у нас едва ли два часа, это меня очень удивило. Вначале я подумал: может чем-то неудачен этот вечер для них, может что-то не понравилось. Но самое досадное в том, что, уходя, господин не сказал мне, как прежде, свое традиционное: «Отдыхайте от клиентов... До скорого». Не то, что он со мной не заговорил, он даже не взглянул в мою сторону, не махнул мне рукой. Как будто меня здесь не было! Между тем я вышел им навстречу, чтобы сказать «До свидания». Никто из них мне не ответил... Не знаю, осознает ли мадам все значение происшедшего?
– Не будем преувеличивать...
– После их ухода я поднялся в номер согласно заведенному правилу, проверить все ли в порядке: постель была разобрана... Но что касается шампанского, то оно было едва начато, выпито было меньше, чем обычно.
– Остаток вы выпили?
– Надо признаться, мадам, без особого желания... И пока я пил, меня не покидала мысль: что произошло, почему уединение этого господина и прекрасной дамы было столь коротким?
– Может быть кто-то из них чувствовал себя неважно?
– Не думаю. В таком случае, они бы меня вызвали звонком.
– А может они повздорили?
– Эти стены, мадам, служат скорее для примирения.
– Не всегда, Владимир... Особенно когда приходит время расчета!
– Не допускает же мадам, что этот господин – заурядный клиент, оплачивающий любовные услуги, а дама, сопровождающая его – профессиональная жрица любви?
– А что доказывает обратное?
– Да это же оскорбление по отношению к этим людям... Они любят во имя великой любви, как истинные аристократы...
– Ваши замечательные клиенты, может быть, не так уж и великолепны, Владимир! Для меня они не интересны с их шикарным видом... Я предпочитаю людей попроще, которые не создают вокруг себя таинственности и которые приходят не в точно установленный день и час, а почаще и попроще, и без этих фокусов с шампанским, до которого они еле-еле дотрагиваются. Уверяю вас, эти ваши господа не для нас! Они не наши клиенты!
– Как мадам позволяет себе говорить подобные вещи? Этот господин и его дама были единственными подлинными влюбленными, которые входили в наше заведение за последние десять лет, что я работаю здесь каждую ночь. Может быть, к нам заглядывают влюбленные днем, особенно в промежуток нежных встреч от пяти до семи часов, но ночью – никогда! Их ежегодное посещение в ночь с пятого на шестое октября освежало атмосферу нашего заведения... Только вот, в этот раз он не сказал мне «До скорого!» А это значит, что больше они к нам не придут... О! Мадам может быть уверена, что в следующем году в положенный день я буду ждать их прихода с хорошо охлажденным шампанским в холодильнике... Боюсь только,– все это будет напрасно!
– Зато у вас будет возможность отнести нетронутое шампанское и поставить его у себя на этажерке!
Князь Владимир предпочел не отвечать на эти слова, которые он счел проявлением сомнительного вкуса. Согласно своей давней привычке он вытянулся, щелкнул каблуками и произнес, как обычно:
– До вечера, мадам.
– Я тоже могу сказать вам: «Отдыхайте от клиентов...»
Старый аристократ пожал плечами, взял саквояж, водрузил на голову кронштадтский цилиндр и с достоинством неторопливо покинул вестибюль гостиницы.




Следующая страница

Читать онлайн любовный роман - Зов любви - Кар Ги Де

Разделы:
12345

Ваши комментарии
к роману Зов любви - Кар Ги Де



Своеобразный стиль. Конечно, не А.Куприн, не А.Толстой(имею в виду "Эмигрантов"/"Черное золото")- временами возникали ассоциации - тем не менее 10 баллов без сомнения.
Зов любви - Кар Ги ДеЕлена Арк.
21.09.2013, 14.17








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100