Читать онлайн Математика любви, автора - Дарвин Эмма, Раздел - II в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Математика любви - Дарвин Эмма бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Математика любви - Дарвин Эмма - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Математика любви - Дарвин Эмма - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Дарвин Эмма

Математика любви

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

II

Вопрос о том, как мне увидеться с Каталиной и поговорить с ней, дабы не причинить ей боли и не поставить ее в неловкое положение, занимал меня с той самой поры, как я только покинул Керси. Но только увидев прошлой ночью Люси, сидящую у окна, я вдруг осознал, какую тяжкую и неудобную ношу я – пусть даже по ее настоянию – намереваюсь взвалить на ее плечи.
Утром мы встретились в кафе, и если даже она и спала не больше меня, то не призналась в этом. Но она явно оживилась, и у нее заблестели глаза при виде чашек с густым сладким шоколадом и корзиночкой с булочками и печеньем, которые обычно составляют испанский завтрак. Однако я не мог не обратить внимания на то, что ела она так же, как всегда, то есть почти ничего. Подобное поведение было мне знакомо, и я не приветствовал его. В течение некоторого времени за столом царило молчание, никто не нарушал тишины, и, когда она заговорила, я, хотя при этом и смотрел на нее, вздрогнул.
– Итак, что вы хотите, чтобы я сделала?
– Думаю, я должен написать ей, если вы будете так добры, что согласитесь это письмо доставить. И, если это возможно – опять же, если захотите, – вы можете передать мне ответ.
Она сделала вид, что целиком сосредоточилась на том, чтобы долить себе в чашку еще немного горячего шоколада, и я мог только строить догадки, о чем она думает. Я добавил:
– Но вы должны сказать, если вам не хочется принимать в этом участия. Я понимаю, что это… непростая задача.
– Разумеется, я хочу сделать это, – с готовностью откликнулась она, допивая шоколад и ставя чашку на стол. – И никому не скажу ни слова о письме, только ей. Так мы уменьшим опасность того, что меня попросят отдать его настоятельнице. – Она положила салфетку на стол и встала. – Я бы хотела осмотреть город, так что давайте встретимся, скажем, в полдень? К тому времени пребывание на улице станет невыносимым.
Она улыбнулась, прихватила альбом и шляпку и ушла, не говоря более ни слова. А мне оставалось только гадать, чем была вызвана подобная немногословность – то ли врожденным тактом, который говорил, что меня следует оставить одного, дабы я мог приступить к выполнению стоящей передо мной задачи, то ли скрытым отвращением к тому, что ей предстояло сделать.
Собственная задача не вызывала у меня неприязни или иных негативных чувств, но и приятной назвать ее было нельзя. Я с трудом поднялся по лестнице в свою комнату и уселся за стол у окна. Я писал по-испански, но стремление облегчить Каталине прочтение письма, в свою очередь, усложнило для меня его написание. Я проклинал шуршание метел снаружи и грохот бочек внутри, которые мешали связно мыслить, при этом ничуть не облегчая мои молчаливые, но от этого не менее гнетущие воспоминания. Я исписал несколько страниц, повествуя о своей скорби и потере, но потом разорвал их, потому что разве не за тем я приехал в Испанию, чтобы только лишь обеспечить Идое надлежащий уход? Я полагал своей обязанностью рассказать Каталине о том, что намереваюсь предпринять, но для этого вполне хватило бы нескольких строк, поскольку я опасался, что ненужные подробности доставят моей любимой лишние треволнения.
Но сидя у окна и вслушиваясь в звуки и запахи Сан-Себастьяна, вливавшиеся в раскрытое окно, я вдруг поразился тому, как мог обманывать себя или, точнее, как отказывался признать, что возвращение сюда вновь пробудит к жизни все те чувства, которые, как я наивно полагал, давно умерли во мне. То, что я до сих пор люблю Каталину, для меня не подлежало сомнению, оставалось своеобразным догматом веры, но теперь, когда я оказался так близко от нее, когда мне предстояло облечь свои намерения в слова, я вдруг растерялся. Я никак не мог взять в толк, как мне удалось проделать такой путь в столь расстроенных чувствах, и неверно оценивал причины, которые побудили меня в него отправиться. Такое впечатление, что я начал военную кампанию, не имея в своем распоряжении ничего, кроме простейших директив. Разумеется, моя забота о ребенке, хотя и вполне реальная, все-таки являла собой второстепенный мотив и задачу, для решения которой не требовалось особенных сил и умений. Какой же силой, в таком случае, обладали эти запечатанные приказы, тайные и неведомые, что я даже не подозревал об их существовании, и в то же время столь значимые, что только сейчас они открылись мне?
Или все-таки Мерседес оказалась права? Неужели, не признаваясь в этом самому себе, я втайне питал надежду на то, что мне удастся воссоединиться с Каталиной вопреки церковным обетам, которые она принесла? Или я искал у нее прощения, и если да, то за что? И как быть с тем, что случилось во время шторма? Я опустил взгляд на бумагу, лежавшую передо мной на столе. Вскоре эти листы будут держать ее маленькие смуглые руки. Отчаяние и смятение, охватившие меня при этой мысли, в сравнении с теми простыми желаниями, которые я питал ранее, придавали словам, которые я мог бы написать, несвойственное мне лицемерие и скрытый смысл.
В конце концов страх причинить Люси незаслуженные неудобства, равно как и чрезвычайная трудность задачи остаться верным своей любви и быть честным с самим собой побудили меня швырнуть все в печь и написать лишь несколько строчек, не допускавших двойного толкования.
Mi corazon!
type="note" l:href="#n_52">[52]
Мой друг мисс Дурвард согласилась доставить тебе это письмо. Ты можешь быть с ней откровенна, если захочешь. Я ей полностью доверяю.
Умоляю простить меня за то, что нарушаю спокойствие, в котором, как я надеюсь, ты ныне пребываешь. Но когда я услышал, что тем, кто попечительствует сейчас Идое, требуются денежные средства, то почувствовал себя обязанным приехать в Испанию, чтобы лично убедиться в ее благополучии.
Наверное, ты не знаешь, что после войны, – так скоро, как только смог – я вернулся в Бера. Тамошний священник рассказал мне о том, что ты удалилась в монастырь Сан-Тельмо, как и о том, что ты была беременна. Получив эти известия, я приехал в Сан-Себастьян и провел здесь много месяцев, но не стремился сообщить тебе, что нахожусь здесь, равно как и не искал Идою. Любовь моя, сможешь ли ты простить меня? И правильно ли я поступил, сделал ли то, что должен был сделать? С тех пор мне не дает покоя мысль, что ты могла бы желать узнать, что я, по крайней мере, старался найти тебя. Но твое спокойствие было для меня превыше всего, и, зная о том, какую судьбу ты избрала для себя, я не рискнул пробудить в тебе печали и сомнения, которые, как я надеялся, остались в прошлом. Когда стало известно, что я унаследовал поместье в Англии, я был принужден вернуться туда, но ничто не могло стереть память о тебе из моего сердца.
Любимая, я не настолько эгоистичен и себялюбив, чтобы полагать, будто занимаю в твоем сердце прежнее – и в такой же мере печальное – место. Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня? Молю тебя и от всего сердца надеюсь на это, поскольку прошу твоего согласия на мою поездку в Санта-Агуеду. Я должен увидеть Идою, должен знать, что с ней все в порядке, поскольку она – все, что осталось у меня после тебя в этом мире. Но если по какой-либо причине ты не хочешь, чтобы я ехал туда, тебе достаточно сказать мне об этом.
Каталина, прошедшие годы не остудили мою любовь к тебе. Все, о чем я прошу, – это знать, что ты счастлива. Ты не можешь завоевать мое сердце, поскольку оно и так безраздельно принадлежит тебе.
Стивен
Я поднял голову и увидел, что солнце стоит в зените и на улице царит настоящее пекло. Изумился я и тому, что результатом моих мучений и усилий стало столь лаконичное послание. И хотя я опустил многое, все-таки, перечитывая свое письмо, чувствовал, что все эти слова сохранились между написанных строк.
Я снова принялся читать то, что написал, когда раздался стук в дверь. Это была Люси. Шляпка сидела у нее на голове слегка набекрень, а лицо разрумянилось и даже загорело от солнца.
– Я вам не помешаю?
– Нет, – отозвался я, вставая из-за стола, – я только что закончил. Как вам понравился Сан-Себастьян?
– Очаровательный городок, хотя я удивлена таким количеством как новых, так и разрушенных домов. Мне казалось, он отстраивался заново.
Я запечатал письмо.
– После того как мы изгнали отсюда французов, город был почти полностью уничтожен. Я писал вам о Бадахосе, так что вы вполне можете представить, что здесь творилось.
Она кивнула и помолчала, думая о чем-то своем. Потом взглянула на меня и сказала:
– Пожалуй, нам пора идти.
Я не двинулся с места, потому что, отвернувшись от письменного стола и направившись к двери, я должен был перейти Рубикон. Столь важным и значительным, во всяком случае, представился мне этот обыденный, в общем-то, шаг.
– Или вы предпочитаете подождать какое-то время? – спросила она.
– Нет. Это всего лишь… вполне естественное волнение.
Она подошла и заглянула мне в глаза.
– Разумеется.
Но оттого, что я выразил свои опасения вслух, они ослабели. Я взял со стола письмо.
– Привратница в монастыре поймет, о ком речь, если вы назовете Каталину сестрой Андони. – Люси взяла у меня письмо. – Сможете ли вы отдать его Каталине в собственные руки? Она говорит по-английски. По крайней мере, раньше говорила. Объясните ей цель своего прихода, остальное она найдет в письме. И еще я написал, что вы мой друг, которому я полностью доверяю.
Она положила письмо в ридикюль и сказала, не поднимая глаз:
– Я понимаю. Благодарю вас.
Мы шли по узеньким улицам, вдоль которых теснились столь высокие дома, что создавалось впечатление, будто мы идем по дну ущелья, и она с интересом оглядывалась по сторонам. А вокруг царила суматоха. Мужчины и женщины несли дрова для печей и еду, а по мостовой степенно вышагивали мулы, нагруженные тяжелыми корзинами с рыбой и зерном. Люси рассматривала высокие окна со ставнями, готовыми в любой момент закрыться в случае жары или бури, вглядывалась в полумрак лавок, торгующих хлебом, гончарными и скобяными изделиями, гравюрами и эстампами, тканями, статуэтками святых, вином.
– Почему-то войну представить легче, когда идешь по улице, а не стоишь в чистом поле, – внезапно заметила она. – Может быть, это оттого, что города – тоже дело рук человеческих. Вы были здесь? Во время осады, я имею в виду?
– Нет, здесь стояла дивизия Грэхема. Мы были в Бера.
– Я никогда не забуду того, что вы написали о Бадахосе. – Она заколебалась. – Или, скорее, того, о чем вы не написали, но что я живо себе представила.
– В самом деле? Или я должен надеяться, что ваше воображение оказалось бессильным?
– Быть гражданским лицом – женщиной, ребенком – в таком месте… Всегда следует помнить, что все мы тоже участвуем в войне, пусть по-своему. Никто не может чувствовать себя в безопасности. И слишком часто нам некуда бежать от нее.
– Понимаю, – отозвался я. – То, что мне довелось повидать…
Но даже ради Люси я бы не рискнул облечь свои воспоминания в слова. Пройдя еще несколько ярдов, мы оказались на широкой площади, где и располагался монастырь Сан-Тельмо. Люси замерла, прижав к груди ридикюль.
Я слишком хорошо знал это место. Камни мостовой будили в моей душе многочисленные воспоминания, так что я даже не подумал о том, какое впечатление должны произвести на нее мрачные высокие стены и тяжелая дверь женского монастыря. Внезапно перед глазами у меня отчетливо встало видение – Люси, сидящая у окна прошлой ночью. Что это было? Мысли о предстоящей миссии не давали ей уснуть? Или шторм повлиял на ее желание помочь мне связаться с Каталиной?
– Вы не должны этого делать, – сказал я. – Я не могу просить вас об этом.
– А вы и не просили, – отрезала она. – Я сама вызвалась. Мои воспоминания о том, что случилось во время шторма, придали ее словам смысл, которого она в них не вкладывала, и, охваченный противоречивыми чувствами, я взял ее под руку, намереваясь развернуться и уйти.
– Нет, я отправлю письмо почтой. У меня нет никакого права…
Она отказалась последовать за мной.
– Да, вы не имеете никаких прав на меня. Но я намерена помочь вам, если вы только дадите мне такую возможность. Стивен, давайте встретимся с вами, – она посмотрела на угол площади, – вон в той кофейне.
Именно там, чего она, естественно, не знала и знать не могла, я впервые встретил Мерседес. Она сжала мою руку.
– Прошу вас, не волнуйтесь, если я несколько задержусь. Я ведь должна буду сделать так, чтобы меня поняли и удовлетворили мою просьбу. Но может пройти еще какое-то время, прежде чем она освободится, чтобы поговорить со мной.
Внезапно я понял, откуда она черпает силу духа и мужество, необходимые для выполнения этой задачи. Но это понимание отнюдь не вызвало во мне удивления: я слишком хорошо знал ее. Или, точнее, я осознал умом те чувства, которые давно уже зрели в моем сердце.
Я молча пожал ей руку. Она ответила мне тем же, но тут же отняла руку, подошла к тяжелой двери и позвонила в колокольчик.
Эхо его робко донеслось из-за высоких стен, и прошло несколько томительных минут, прежде в двери отворилось окошечко. Люси сказала несколько слов, выслушала ответ, заговорила снова. Потом в большой двери открылась узенькая дверца. Я успел заметить зелень, беленные известкой каменные стены и черную сутану. Потом Люси перешагнула порог, и дверь закрылась за ней.
Итак, мне ничего не оставалось, кроме как ждать ее возвращения. Несмотря на все старания сохранять спокойствие, я не мог не думать о том, что происходит сейчас в стенах монастыря, и сердце мое сжималось от страха, порожденного неуверенностью. Я вошел в кофейню. В ней тоже ничего не изменилось. После яркого света снаружи мне показалось, что внутри царит полумрак. Посыпанный песком пол скрипел у меня под ногами. Я заказал бокал бренди, уселся за обшарпанный столик у окна и принялся ждать.
Что подумает Каталина? Навестить ее пришла незнакомая англичанка, на полузабытом языке говорящая о ее прошлом, которое причинило ей такую боль и которое она наверняка предпочла забыть и сохранить в тайне. Не подумает ли она… Господи Иисусе! Даже Каталина вполне может решить, что Люси – моя любовница. Если бы это было правдой, я при всем желании не смог бы нанести ей более тяжкого оскорбления. Но даже при том, что все обстояло совсем не так, Люси слишком легко могла стать жертвой насмешек и презрения.
– Сеньор? – обратилась ко мне девушка, обслуживающая клиентов. Избегая смотреть ей в глаза, я распорядился принести еще бренди.
Правда заключалась в том, что я не мог знать, о чем подумает Каталина. Столько долгих лет мне чудился ее голос, пусть даже она не произносила ни слова, я видел слезы в ее глазах, пусть даже не мог разобрать черт ее лица, но даже и это было лишь сладкими образами, которые я носил в своем сердце. Когда-то я мог представить, что она здесь, рядом со мной, что я слышу ее негромкий глубокий голос, но теперь я ощущал лишь ее незримое присутствие, поскольку милый образ потускнел и стерся от времени.
Я знал, что Люси будет говорить очень осторожно, подбирая слова, вглядываясь в лицо Каталины и ища признаки того, что она ее понимает. Я представил себе ее тоненькую, напряженную фигурку, глядящую на мою любовь, на то, как свет падает на ее лицо, как глаза ее светятся печалью или счастьем. Вот это я мог представить себе вполне отчетливо. Но лица Каталины вообразить не мог, как ни старался. Она явилась ко мне словно бы во сне: я знал, что это она, но не видел ее.
Заплачет ли она или, наоборот, придет в ярость оттого, что я так долго пробыл совсем рядом с ней? Останется ли равнодушной? Нет, Боже милостивый, только не это! Для этого мы слишком сильно любили друг друга. И у нас родился ребенок.
«Быть женщиной – в таком месте… Всегда следует помнить о том, что все мы тоже участвуем в войне, пусть и по-своему. Никто не может чувствовать себя в безопасности. И слишком часто нам некуда бежать от нее». Так сказала Люси. И вдруг сердце мое сжалось от страха, потому что я понял – или решил, что понял, – что она имеет в виду. Каталина искала покоя, убежища от мира и его войн. Но где-то, в Бера или по дороге сюда, в сожженный и разрушенный Сан-Себастьян, не успевший оправиться от ужасов войны, которая прокатилась через него всего несколько недель назад, она, как и многие другие женщины, могла подвергнуться насилию солдат или негодяев, которые всегда идут вслед за армией. Ведь какой-нибудь мужчина мог… О Боже!.. Я своими глазами наблюдал слишком много подобных сцен.
С мыслью о том, что над ней могли надругаться, я с трудом поднялся из-за стола и заковылял к выходу. А потом, когда меня стошнило в сточную канаву, вдруг подумал, что Идоя может быть вовсе не моим ребенком. Быть может, она стала не плодом любви, а семенем насилия, результатом боли, ужаса и позора Каталины. «Если так, – думал я, прижавшись лбом к стене кофейни, – тогда для всех было бы лучше, если бы Идоя умерла».
Наверное, мне нужно было оставить все как есть, потому что, приехав сюда, я подверг опасности чувства, которые поддерживали меня столь долго.
Я не помнил, сколько времени простоял вот так, прижавшись лбом к стене. Кто-то тронул меня за плечо, я резко развернулся и рука моя потянулась к поясу, где когда-то лежал в кобуре пистолет. Деревянный протез угодил в щель между камнями, и культю пронзила такая резкая боль, что я не выдержал и громко вскрикнул.
– Сеньор, вам плохо? – спросила девушка из кофейни.
Я позволил ей увести себя внутрь, напоить кофе и принести стакан воды, поскольку пить бренди у меня более не было желания, даже для того, чтобы притупить боль в ампутированной ноге. Но мысли оставались столь горькими и болезненными, что, увидев, как отворяется дверь монастыря и Люси выходит на улицу, я страстно возжелал, чтобы мы более никогда не возвращались к этой теме.
Когда она подошла ко мне настолько близко, что я смог разобрать выражение ее лица, то увидел, что она улыбается, хотя глаза у нее покраснели и были полны слез.
Я поднялся и подошел к ней.
– Вы видели ее?
– Да, – ответила она, – я виделась с ней. Я вернулась бы быстрее, но она захотела написать вам.
Она порылась в ридикюле, достала альбом, смущенно улыбнулась и наконец нашла письмо.
Оно было сложено, а не запечатано, и спустя мгновение я понял, что письмо написано на страницах, вырванных из альбома Люси.
– У нас не было бумаги, поскольку мы сидели в монастырском саду, а она не… она не захотела отправляться на поиски.
– Как она повела себя? – нетерпеливо принялся расспрашивать я. – Она… она поняла, в чем цель вашего прихода? Я боялся…
– Разумеется, она поняла, – ответила Люси. – А теперь, полагаю, мне лучше уйти, чтобы вы без помехи прочли письмо.
Я ждал известий от Каталины долгие годы, но мысли мои все еще пребывали в беспорядке, и я понял, что не смогу прочитать письмо здесь, в непосредственной близости от монастыря, посреди городского шума, суеты и воспоминаний об огне, пожаре и пролитой крови. По моей просьбе Люси пошла со мной. Мы вышли через портовые ворота, удаляясь от причалов туда, где океанские волны набегают на песчаные пляжи Монте-Ургулла. Мы отошли на некоторое расстояние от городка в направлении Монте-Игуельдо, где в море виднелись две покрытые зеленым мохом скалы, держащие, как две гигантские руки, в пальцах островок Санта-Клара.
Золотистый песок был мелким и сухим, и идти по нему было очень трудно. Пройдя несколько ярдов, я с облегчением уселся на прибрежный валун. Люси прошла чуть дальше и, подобрав юбки, опустилась прямо на песок, после чего взялась за альбом для рисования. Я невольно улыбнулся, осознав, что эти два движения стали для нее единым целым. Потом я опустил взгляд на письмо Каталины.
На обороте она написала одно лишь слово: «Стивену». Я развернул письмо. Мне оставалось только прочесть его. Все равно оно не могло оказаться хуже моих мечтаний, грез и опасений. Разве не этого я желал, разве не об этом мечтал так долго?
Я вновь поднял голову, чтобы убедиться, что Люси устроилась вполне удобно. Глядя на нее, я вдруг подумал, что наклон ее головы, когда она переводила взгляд с предмета, привлекшего ее внимание, на лист бумаги перед собой, столь же знаком и привычен для меня, как ее улыбка, или как ее перепачканные красками тоненькие пальцы, или прикосновение ее руки к моей. Она оставила меня одного, чтобы я наконец прочел письмо Каталины. И еще я понял, что она будет ждать меня так долго, сколько понадобится.
Querido!
type="note" l:href="#n_53">[53]
Меня переполняет радость оттого, что ты жив. Я едва могу писать. Я так боялась, что тебя убьют под Ватерлоо или еще раньше, а теперь ты здесь!
Ты простишь меня за то, что я пишу по-испански, поскольку давно не практиковалась в английском языке, а я должна быть уверена, что ты поймешь то, что я расскажу тебе об Идое. Вскоре после того как ты оставил меня, я поняла, что беременна. Несмотря на радость, я не знала, что делать. То, что я носила твоего ребенка, никак нельзя было назвать позором или бесчестьем, но отец убил бы меня и моего ребенка, если бы узнал о нем. Господь смилостивился над нами: мой отец умер, не зная, что имя его обесчещено. Ты знаешь, что у нас не было друзей среди соседей. Мне пришлось обратиться к священнику, хотя я заранее знала, что он скажет. Я унаследовала от отца некоторую сумму. Она была недостаточной, чтобы на эти деньги можно было жить, но ее вполне хватало на то, чтобы стать монахиней. Священник устроил так, что до рождения ребенка я жила в доме неподалеку от Санта-Агуеда, а потом удалилась в монастырь Сан-Тельмо.
Она родилась шестнадцатого июня. Я молю Бога о том, чтобы не познать более сильного горя, чем то, которое я испытала, когда ее забрали у меня. Я проводила дни и ночи на коленях, умоляя небо даровать мне силы пережить это несчастье и не находя их. Если то, что мы с тобой совершили, было грехом, то я не могла быть наказана сильнее.
Остальное тебе известно. С тех самых пор я нахожусь здесь. Ты говоришь, что уже приезжал сюда раньше. Не знаю, что бы я сделала, если бы ты пришел ко мне тогда. Но я знаю, что попыталась бы увидеть тебя вопреки уставу нашего ордена. Теперь я вижу, что Господь мудрее нас, потому что если бы три года назад я узнала, что ты здесь, если бы мы встретились, то боюсь, что поддалась бы искушению нарушить свой обет. Но сейчас, став старше, я изведала счастье и силу, которую дарует жизнь в религии. Поэтому, несмотря на всю мою любовь к тебе, я не могу желать, чтобы все было по-иному. Я знаю, что в этой жизни мне была дарована радость, которая оказалась недоступной для многих моих сестер. Я счастлива тем, что храню в своих воспоминаниях подобные радости и горести, и намерена провести остаток дней своих здесь, в стенах монастыря Сан-Тельмо.
Умоляю тебя, поезжай к Идое. Я знаю, что бы ты ни сделал, это будет мудрый поступок. Твоя подруга рассказала мне немного о вашей встрече и о вашей дружбе, и я знаю, что она тебе поможет. Я дала ей письмо к матери Августине, настоятельнице приютного дома Санта-Агуеда, потому что, хотя я и не имею никаких прав на Идою, им известно, что ты ее отец, и я умоляю их позволить тебе сделать для девочки все, что ты сочтешь нужным.
Когда она родилась, мне разрешили дать ей имя. И по моей просьбе ее назвали в честь Девы Марии. Наша Спасительница явилась простым, смиренным людям несколько веков тому у озера высоко в горах, здесь, в стране басков, и приняла имя в честь этого источника – Идоя. Я знала, что если ты когда-нибудь услышишь о нашем ребенке, то поймешь, что это твоя дочь.
Querido, мы достаточно страдали, ты и я. Теперь мы должны принять милость, которую явил нам Господь. Здесь я обрела покой и, судя по тому, что рассказала мне твоя подруга, могу надеяться, что и ты обрел покой в этом мире. Я молюсь за тебя и за нашего ребенка каждый день, и всегда молилась. Теперь я до конца дней своих могу возносить Ему благодарность за то, что Он ответил мне.
Ad majorem Deigloriam
type="note" l:href="#n_54">[54]
. Сестра Андони
Я попытался еще раз прочесть письмо Каталины, но строчки расплывались у меня перед глазами. Прошло много лет с тех пор, как я плакал в последний раз, но сейчас, по прошествии столь долгого времени, я позволил печалям и горестям, прежним и новым, захлестнуть меня…
Я наконец оторвал голову от колен. Эмоции, охватившие меня, оказались настолько сильными, что я с удивлением убедился, что островок Санта-Клара по-прежнему виднеется в заливе, что волны все также накатывают на песок у моих ног и что скалы, как часовые, охраняют берег, на котором мы сидели. Ветер был свежим, но я не чувствовал холода, а лишь подставил ему щеку, как это делают моряки. Я явил свою печаль равнодушным небесам и морскому простору и обнаружил, что она уменьшилась, как будто время, свет и движение волн сгладили острые углы моей тоски, спрятав ее в самый дальний уголок моей души. Она не исчезла, просто замерла, и прикосновение к ней вызывало в моей душе не боль, а лишь воспоминания.
Когда я снова поднял голову, оказалось, что Люси уже не рисует, а смотрит на меня. Я встретился с ней взглядом. Она смущенно отвела глаза в сторону и снова взялась за карандаш, рисуя мула, запряженного в повозку. Я и не заметил, когда появились двое крестьян, которые загрузили в тележку плавник, прибитый к берегу. Спустя несколько мгновений Люси прекратила рисовать, поднялась и подошла ко мне.
– Стивен, дорогой! – Опустившись на песок рядом со мной, она продолжила, быстро и торопливо: – Я могу чем-нибудь помочь вам? Вы хотите, чтобы я вернулась обратно в гостиницу? Или даже в Англию?
Я ничего не ответил. Она заколебалась, но потом сказала, теребя в руках свой альбом:
– Я… Она сказала, что ничего не имеет против… Я подумала, что Идое понравится…
Она нарисовала Каталину.
Я лишь подивился тому, что не мог вспомнить лицо своей любимой. Даже в белом облачении, обрамлявшем ее лицо, даже с темной накидкой, скрывавшей ее роскошные черные волосы, я узнал бы ее среди тысячи других! Хотя понадобилось бы много слов, чтобы описать то, что я разглядел в ее портрете за долю секунды. Ее блестящие черные глаза и полные темные губы, которые я целовал, о которых мечтал и плакал. Но вокруг глаз и рта появились морщинки, которых я не помнил. Ее высокие, резко очерченные скулы стали заметнее на щеках, которые больше не были гладкими и пухлыми. Она выглядела старше, как и я, о чем мне говорило зеркало, когда я смотрелся в него, бреясь по утрам, и уже ничем не отличалась от настоящей монахини.
– Я могу сделать копию для Идои, если вы захотите оставить этот рисунок себе, – сказала Люси спустя долгое время, и мне почудился в ее голосе страх, как если бы ее предложение или мой ответ на него имели для нее очень большое значение.
– Нет, – прошептал я, – рисунок очень красив, и пусть он останется у Идои.
Мне показалось, что она испытала облегчение. Спустя мгновение она спросила:
– Итак, теперь все, что нам осталось, это съездить в Бильбао?
– Полагаю, вы правы. – Я поднялся. – Пусть даже я никогда более не увижу Каталину, но, по крайней мере, могу убедиться, что с ее дочерью все в порядке. Вы поедете со мной?
Она взяла меня за руку, встала, улыбнулась, и мы направились в город.
Тео тоже услышал Сесила. Он приподнял голову, прищурившись, огляделся по сторонам, словно никак не мог очнуться ото сна, откатился в сторону, и я села на постели, закрывая руками грудь.
– Что случилось, Сие? Тебе больно?
– Я не могу найти дядю Рея. Я проснулся. В микроавтобусе. У меня болит рука.
– Почему ты не пошел в дом?
Он покачал головой. Глаза на его лице выглядели огромными.
– Там может быть она. Я хотел найти тебя.
Я пошарила рукой вокруг себя, отыскивая топик. Тео сел и натянул брюки. Я почувствовала его запах, на себе и на нем, и ощутила, как по ногам у меня потекла его влага и моя тоже. Потом он подошел к выключателю и щелкнул им, но тот, разумеется, не работал. Тео негромко выругался на каком-то непонятном языке.
– Анна, хочешь, я пойду посмотрю, что там случилось? Судя по тому, как он это сказал, я вполне могла положиться на него. И все было бы в порядке. Пусть кто-нибудь другой занимается такими вещами. Но я не могла оставаться в стороне. Сесил был членом семьи, и я должна знать, что стряслось. И никто не мог сделать это вместо меня. Я присела рядом с ним на корточки.
– Сесил, можешь побыть здесь? Это дом Тео. Тео мой друг. Здесь ты будешь в безопасности.
Тео уже надевал туфли. Сесил снова покачал головой. Его трясло.
– Послушай, – уговаривала его я, – ты должен лежать в постели. – Я бросила взгляд на Тео, и тот кивнул. – Давай ты приляжешь здесь, а мы сходим туда и посмотрим, что случилось. Мы пойдем и разыщем дядю Рея. – Сесил нахмурился. Я протянула ему руку. – Пойдем, сам увидишь. Кровать большая и мягкая. Для тебя вполне хватит места.
После непродолжительных уговоров он позволил уложить себя в постель. Я подоткнула с боков одеяло, а он обнял мой свитер, словно мягкую игрушку. Я пообещала ему вернуться как можно скорее.
Даже снаружи воздух был спертым и душным, в нем ощущался едкий запах сожженной стерни. Мне показалось, что я слышу треск пламени, медлительный и неторопливый, как оно и бывает с таким огнем, как будто он не старается разгореться вовсю.
Когда мы подошли к Холлу, я увидела темно-золотистый луч света, падавший из открытых дверей, дрожавший на каменных ступенях портика и едва достигавший лужайки. Мы пошли к нему по траве, осторожно ступая и не разговаривая друг с другом. Луч фонаря Тео был ярким, острым и серебристым. Когда мы поднялись на первую ступеньку, он скрестился с золотистым лучиком, падавшим из дверей, и я увидела, как Тео положил пальцы на кнопку фонаря, но потом решил не выключать его.
Изнутри послышался шум падения. Золотой лучик рассеялся и погас.
Я вдруг оказалась прижатой к колонне. Я вдыхала резковатый запах старого камня. Затылком чувствовала жаркое дыхание Тео, и сердца наши бились громко и неровно, с перебоями, словно сталкиваясь друг с другом. Я ничего не видела, потому что Тео обхватил меня руками.
Он прошептал:
– Ты как, в порядке?
Я кивнула в ответ, оцарапав щеку о камень. Он оторвался от меня.
– Ш-ш! Оставайся на месте.
Но я не могла. Сердце замедлило свой бешеный ритм, я оттолкнулась от колонны и последовала за Тео. Я оказалась у него за плечом как раз в тот момент, когда он шагнул через порог.
Темные тени и золотистые лучи света перекрещивались на полу и метались по лестнице. На черно-белых мраморных квадратах у ее подножия лежала какая-то неряшливая груда, похожая на кляксу. Рядом валялась сломанная лампа, а по мраморному полу тянулся тоненький ручеек горящего масла. Несколько свечей на каминной полке по-прежнему горели ровным огнем. И тут я поняла, что неряшливая груда и есть Белль.
– Анна, стой здесь. – Тео двинулся вперед, ступая очень осторожно. – Ничего не трогай. – Он наклонился и прижал пальцы к ее шее, пробуя пульс.
Пламя мигнуло и погасло.
Вращающиеся двери с грохотом распахнулись, и в глаза мне ударил луч света.
– Анна? – На пороге стоял Рей. Он был пьян. – Что случилось? Что произошло? Я убирал комнату Сесила. Где Белль?
Тео встал и повернулся на голос. Луч его фонаря скрестился с фонариком Рея.
– Боюсь, она мертва. Мы можем попытаться привести ее в чувство, но… Думаю, у нас ничего не выйдет. Так что нам лучше оставить все как есть и вызвать «скорую помощь».
С глухим щелчком восстановилось электроснабжение. Мне показалось, что сработала вспышка, и окружающее отпечаталось у меня перед глазами. Цвета были яркими, но грязными, и рвота Сесила на полу у двери уже почти высохла. Все увиденное снова и снова проплывало передо мной: мертвые и черные тени, тусклые цвета, желтый, красный и коричневый, неопрятная куча, сначала Рей, а потом Тео, по очереди склоняющиеся над Белль и старающиеся оживить ее на ровных мраморных плитах пола. Мне было нечего делать, но и уйти я не могла, просто стояла и смотрела. Снова и снова я думала об одном и том же: сейчас она поднимется, включит свет, скажет что-нибудь и уйдет. Вот только мы знали, что ничего этого не будет, но они все пытались и пытались что-то сделать, пока их не сменила бригада медиков «скорой помощи». Я никак не могла забыть звук падения. Он преследовал меня, не давая сосредоточиться. Я почти видела, как и что случилось, но никак не могла сложить разрозненную мозаику воедино, чтобы получить полную и целостную картину.
Один из медиков протянул руку и закрыл ей глаза, потом выпрямился и отошел в сторону.
Я заметила, что нос у Белль заострился, а руки и ноги, разбросанные по мраморному полу, выглядели сломанными сухими веточками. Там, где должно было быть ее лицо, остались лишь кости и обвисшая кожа, смятая наподобие бумажного пакета. Глаза у нее были невидящими, слепыми, мертвыми. Кем она была, что она сделала с Сесилом, с Реем, с матерью – все это ушло, и не осталось ничего.
Один из санитаров начал было накрывать ее одеялом, но замер на мгновение, приподняв один край и глядя на нас. Рей шагнул вперед. Он долго стоял и смотрел на нее, но что он хотел при этом увидеть, я так и не поняла. Внезапно он заговорил:
– Однажды она сказала мне: «Мы были детьми. Мы должны были чувствовать себя в безопасности. Вдали от войны. Я еще даже не стала женщиной. Не до конца. Но я не была в безопасности. И мне некуда было идти». Это был единственный раз, когда она сказала что-то о…
Он покачал головой, как если бы это было выше его понимания, отвернулся, и санитар бережно опустил край одеяла, накрывая ее лицо.
К этому времени приехали полицейские в форме. Тео прошел в кабинет, откуда позвонил Пенни и просил ее приехать, чтобы побыть с Сесилом. Только сейчас я поняла, насколько Рей пьян. Разговаривал он ужасно, каким-то мертвым голосом, словно не верил в происходящее. Или как будто все это происходило не с ним, а с кем-то другим. Но ему удалось более-менее связно изложить суть событий, и один из полицейских принялся делать заметки.
– Сесил упал с дерева, большого, того, что растет возле конюшни. Ты видела его, Анна, – сказал Рей. – Я испугался, что он сломал руку. В отделении неотложной помощи нам пришлось подождать – это центральная больница Бери-Сент-Эдмундса, офицер, – а потом рентген тянулся целую вечность, а потом еще они накладывали гипс на его руку. Я думал, что мы можем уехать после этого, но врачи захотели еще раз осмотреть Сесила и сказали, что у него сотрясение мозга. И он был очень расстроен – тем, что попал в больницу. А потом они заявили, что уверены, что с ним все в порядке и что я могу отвезти его домой. При условии, что буду присматривать за ним. На обратном пути он заснул в микроавтобусе, и я не стал его будить. А потом мне пришлось убирать у него в комнате, раз уж я собирался спать вместе с ним. В последнее время… у меня не было для этого времени. Я понимаю, что это выглядит не очень… Во всяком случае, я регулярно заглядывал к нему. Я думал, что он может проснуться, но не ожидал, что он уйдет. Особенно в темноте.
Когда приехали сотрудники похоронного бюро – они были не в униформе, а в простых черных костюмах, но при этом почти невидимы и неслышимы, – я даже не стала смотреть, что они делают. Они вынесли Белль через переднюю дверь к своему фургону. На мраморном полу осталось лишь несколько маслянистых потеков черного цвета. Я про себя подивилась тому, как место может казаться таким пустым и заброшенным, стоит только покинуть его человеку, который перестал быть человеком.
Полиция разрешила Рею уехать вместе с Белль. Мне следовало разозлиться на него, потому что Сесил не падал с дерева, значит, Рей и его заставил солгать. Но я понимала, что говорить что-то нет никакого смысла, кроме того, полицейские начали допрашивать нас.
Отвечая на вопросы, Тео сидел совершенно неподвижно. Когда он разговаривал с полицейскими, лицо его ничего не выражало, но я видела, как дрожит его рука, в которой он держит сигарету. Внезапно я подумала: «А ведь он не любит полицию. Он боится их. Неужели он думает, что они обвинят в случившемся нас?» Или все это пришло к нему из прошлого, от нацистов из Восточной Германии? Или из тех времен, о которых сняты старые фильмы типа «Война в Зазеркалье»? Интересно, он был там?
Но эти полицейские не были грубыми. Они выглядели утомленными, и им явно было скучно. Они нетерпеливо выслушали меня, когда я объясняла, что меня зовут Анна, а не Анни, и что мое второе имя, Джоселин, пишется через «о». Да и вели они себя так, словно не подозревали меня или Тео в совершении чего-либо незаконного. Но в кабинете было полно мужчин в форме, и пахло здесь потом. Перед моими глазами по-прежнему стояла струйка масляного огня, Белль, скорчившаяся на полу, лицо Тео… Еще я думала, когда же нас отпустят и отпустят ли вообще. Мне известно кое-что о том, что может случиться в камере полицейского участка или в зарешеченной задней части фургона. А они спрашивали нас снова и снова о том, где мы провели день, кто и когда нас видел или мог видеть, где был Рей, и когда он повез Сесила в Бери, и слышали ли мы, как вернулся микроавтобус. Их интересовало, не выходили ли ночью Тео или я, и была ли я уверена в том, что знаю, где находился Рей, и какими они вообще были, Рей и Белль, и выпивали ли они, и когда я последний раз была в Холле? А где был Рей? А где были мы? А где находился Рей? Я все время повторяла, что мы с Тео разговаривали в конюшне, а потом к нам пришел Сесил, и они попросили Тео остаться в кабинете, а мне предложили показать им, что и где находится, где стоит микроавтобус, где расположена кухня и спальня Сесила. А потом полицейские заявили, что им нужно подняться наверх.
Внезапно вчерашний вечер раскололся на две части – выставка для попечителей, лицо Тео, когда я спустилась вниз, и ресторан, и машина, с ревом мчащаяся сквозь душную и пахнущую дымом ночь, – все то хорошее, что случилось со мной… Мне показалось, что все это вываляно в грязи и истоптано грубыми башмаками, и я заплакала, потому что очень устала и не могла больше сдерживаться.
Дверь с грохотом распахнулась. В коридор вошла Пенни. Она быстро огляделась и сказала, негромко, но очень отчетливо:
– Добрый вечер, офицеры. Я думаю, с Анны хватит на сегодня. Это было сказано тоном, который не допускал возражений и который вынуждает даже полицейских делать то, что им говорят. Впрочем, они попытались было сделать вид, что это их не касается, что они только делают свое дело, и попробовали возмутиться, когда она заявила, что сама покажет им Холл, а я могу вернуться к Сесилу, потому что он знает меня лучше. Но она лишь обронила:
– Все в порядке, Анна, ты можешь идти, – и я повернулась, спустилась по лестнице, вышла через переднюю дверь, и они не сделали попытки остановить меня.
Утро уже наступило, в тусклом сером свете Тео ждал меня на лужайке. Плечи у него поникли, в руке он держал сигарету. На обратном пути мы почти не разговаривали, и мне казалось, что он где-то далеко-далеко от меня.
Сесил еще спал, но когда я осторожно вошла в комнату, чтобы взглянуть на него, он пошевелился, заскулил, как маленький щенок, и открыл глаза.
– Анна?
– Ш-ш. Все в порядке, – сказала я, опускаясь на кровать, и взяла его ладошку в свои. Она была теплой и мягкой, совсем не горячей. – Я здесь.
Он снова закрыл глаза, но не отпустил мою руку. Глядя на него, меня вдруг тоже неудержимо потянуло в сон. Я забралась под одеяло, обняла Сесила, он прижался ко мне, и я уснула.
Я проснулась, но кошмар не уходил. Он остался со мной, стоял у меня перед глазами – желтый, красный и страшный. Я открыла глаза, чтобы стереть его, но оказалось, что рядом со мной тихонько посапывает Сесил, неловко положив руку в гипсе на грудь, и я сразу же вспомнила все, что случилось накануне.
Я выскользнула из-под одеяла. Юбка у меня помялась, ведь я даже не удосужилась раздеться. Происшедшее казалось странным и жутким, но ведь есть Тео, и он сделает так, что все будет хорошо. Я осторожно повернула ручку двери и выскользнула из спальни, направляясь в ванную. Из гостиной доносился запах кофе и горячего молока – так, как я люблю. На обратном пути я заметила, что в ярком солнечном свете протянулись длинные тени. Полдень уже миновал, время близилось к вечеру. И тут снаружи донесся голос Эвы:
– Ну и что же было дальше?
Она вернулась! Сердце замерло у меня в груди. Я на цыпочках подошла к окну и выглянула наружу. Тео отвечал ей. Я не слышала, что говорила она, но мне показалось, что они сидят на бревне у стены, и, вслушиваясь в его голос, я представила, как он смотрит на меня, как на лице его появляется улыбка и как его пальцы нежно касаются моей щеки. Всякий раз, стоило мне только увидеть, услышать или почувствовать его, мне казалось, что получается новый отпечаток с того крохотного прекрасного образа, который поселился у меня в душе.
Эва поинтересовалась:
– Я ошибаюсь или действительно был уже час ночи?
Я обнаружила, что если высунуться из окна и наклониться вниз, то я смогу их увидеть.
– Да, правильно, – согласился Тео. – После выставки мы пошли поужинать. Ну ты сама знаешь, как бывает после таких мероприятий. И она очень здорово помогла. Я хотел поблагодарить ее.
Я видела, как он подался вперед, взял с земли кофейник и снова наполнил чашки. Потом он обнял ее за плечи, прижал к себе, так, как я только что обнимала Сесила, и добавил:
– Я рад, что ты вернулась.
– Я тоже.
Я затаила дыхание, сердце готово было выпрыгнуть у меня из груди. Я не могла понять, чего на самом деле боюсь или на что надеюсь.
Потом она сказала:
– Ты ведь заметил, что она неравнодушна к тебе?
– Заметил.
– Тебе придется вести себя очень осторожно.
– Да, я понимаю.
– Ладно, я надеюсь, все образуется.
Одной рукой она держала чашку с кофе, а другой взъерошила коротко подстриженные волосы у него на затылке. Моя рука прикасалась к нему в этом месте, а теперь и ее. Он положил ладонь ей на бедро. Ее пальцы и его кожа были одного цвета, покрытые бесчисленными морщинками и жесткие, даже грубые. Она спросила:
– А что будет с ней?
– Рей позвонил матери Анны. Она возвращается, летит самолетом. Думаю, она увезет и Сесила. Сегодня вечером приедет Пенни, чтобы забрать их, и они поживут у нее, пока не прилетит мать.
– Слава богу, Пенни молодец. Но, думаю, Анне предстоит еще многое узнать. И, среди прочего, много неприятных вещей.
– Знаю. Но я уверен, что с ней все будет в порядке, – ответил Тео. – Она умная девочка. И храбрая к тому же.
Я почувствовала, как губы мои складываются в улыбку, а в груди становится тепло.
Эва вскочила на ноги и швырнула в него свою чашку с кофе.
– Hijo deputa! Bastardo!
type="note" l:href="#n_55">[55]
Ты спал с ней! Чашка ударила Тео в лоб и упала на траву.
– Да, – сказал он после долгого молчания.
– Как ты мог? Ты… ты… Как ты мог спать с ней? Здесь?
Он вытащил из кармана платок и вытер лицо. Потом поднялся и подошел к ней. Когда он взял ее за плечи, я впервые обратила внимание на то, какой маленькой она выглядит по сравнению с ним.
– Эва… милая… Я знаю, что этого не должно было случиться здесь. Мне очень жаль. Прости меня. Я поступил ужасно.
– Да, и еще как! Но дело не в этом. Тео, как ты мог так поступить с Анной? Как ты мог? Ты прожил со мной столько лет и до сих пор не знаешь, что чувствует после этого девочка в ее возрасте?
– Эва, я знаю, но она не… уже не…
– Ага, получается, только поэтому ты и решил, что тебе все можно? Только потому, что она путалась с мальчишками, только потому, что ты решил, что не сделаешь ей хуже и что она ничего не теряет? Только потому, что тебе не пришлось заставлять ее силой, верно? Так вот что я тебе скажу, Тео Беснио, ты поступил гнусно! Меня тоже никто не принуждал, не так ли? Во всяком случае, после самого первого раза. Тебе не нужно было заставлять девочку, которая готова молиться на землю, по которой ты ступаешь. Но все равно это неправильно.
– Да, я знаю, – прошептал Тео, так что я едва расслышала его. Он снова сидел на бревне, подавшись вперед и уперев локти в колени. Он даже не закурил.
– Она еще не сказала, что любит тебя?
Мне показалось, он кивнул, и что-то внутри меня запело от восторга. Одновременно мне стало страшно.
– Конечно, сказала, да поможет ей Бог, – проговорила Эва. – Mierda!
type="note" l:href="#n_56">[56]
Как ты мог? Ты хотя бы представляешь, каково ей будет, когда вся эта история закончится? И что она может выкинуть? Когда окажется, что ты-то ее не любишь? Он молчал.
– Разве ты не знал, что она несовершеннолетняя? Знал, естественно. В тот день в баре… И даже мысль о том, что ты можешь угодить за решетку, не остановила тебя? Тебе наплевать на то, что ты нарушил закон, лишь бы тебе было хорошо?
– Это не пришло мне в голову.
– Очевидно. – Эва отвернулась и пошла к деревьям. А Тео остался сидеть на месте.
– Анна?
Это проснулся Сесил, и в голосе его звучала паника.
Я вернулась в спальню. Он сидел на кровати, завернувшись в простыню. Лицо у него было розовое и помятое после сна, и он улыбнулся мне.
Я улыбнулась ему в ответ, но не могла удержаться и подошла к окну. Мне даже в голову не пришло бояться того, что они могут увидеть меня.
Эва повернулась и теперь шла обратно. Подойдя к Тео, она протянула ему руку. Он достал из кармана брюк пачку сигарет, встряхнул и дал ей сигарету. Никто из них не проронил ни слова. Он взял еще одну сигарету для себя. Эва опустилась рядом с ним на бревно, Тео зажег спичку, закурил сам и поднес огонь ей.
– Сколько понадобится времени, чтобы доехать до Бильбао? – поинтересовалась Люси, когда мы миновали женщин, которые сидели на берегу и чинили сети.
– Около шестнадцати часов по суше. А морем, даже если шкипером будет баск, от шести часов до суток.
– Тогда поедем по суше, – выпалила она так быстро, что я не мог не улыбнуться. Она в ответ тоже одарила меня улыбкой. – Простите меня.
– Дорога замечательная, – сказал я, пожимая ей руку в знак того, что извинения приняты, – но состояние ее, как и прочих дорог в Испании, оставляет желать лучшего. К несчастью, вы устанете.
– Это не имеет решительно никакого значения, – заявила Люси.
Наше мнимое родство предполагало, что за комнаты в гостинице рассчитаюсь я, но как только, предварительно отобедав на скорую руку, мы заняли свои места в открытой коляске, Люси вытащила кошелек и вернула мне свою долю.
– Это очень щедро с вашей стороны, – пробормотал я, сжимая деньги в кулаке.
– Ничуть, я всего лишь восстанавливаю справедливость, – возразила она, глядя, как укладывают наш багаж. – Общество непременно бы сочло, что с вашей стороны крайне неприлично оплачивать мои счета. – Она рассмеялась. – В кои-то веки правила приличия согласуются со здравым смыслом.
Мы намеревались остановиться на ночь в гостинице в Мотрико, известной мне по прежним временам. Некоторое время дорога от Сан-Себастьяна тянулась по ущельям и холмистым равнинам, густо поросшим лесом, которые можно было считать отличительной чертой данной местности. Пока мы по ней ехали, я принялся знакомить Люси с историей страны басков, а потом перешел к рассказам о Веллингтоне и о том, как его армия двигалась маршем по этим местам. Но, невзирая на искренний интерес, который Люси проявила к данной теме, привычная роль гида отчего-то давалась мне нелегко. С того момента, как я прочел письмо Каталины, изменилось слишком многое, и мои мысли и чувства все еще пребывали в некотором беспорядке. Единственное, в чем я был уверен, когда мы с Люси отправились в Бильбао, так это в том, что Каталина навсегда попрощалась со мной. Я знал это так же точно, как если бы она испустила последний вздох у меня на руках.
Тем не менее я испытывал благодарность к Люси за расспросы о дорогах и воинских соединениях, поскольку они заставляли меня держать себя в руках, не позволяя чувству вины и неуверенности захлестнуть разум. Впрочем, своими ответами она давала понять, что не всегда в точности понимает, что я имею в виду, и это было для нее очень нехарактерно. Но я пребывал в столь расстроенных чувствах, что не мог решить, что тому виной – мои объяснения или ее восприятие.
Мы остановились в Зарауце, чтобы переменить лошадей, и поскольку полдень уже миновал, а мы не хотели преодолевать наиболее трудный участок дороги в сумерках, то не стали задерживаться дольше, чем было необходимо, чтобы впрячь в повозку свежую пару лошадей.
Мы двинулись дальше по дороге из Зарауца, огибавшей каждую скалу, и я мысленно порадовался тому, что не стал медлить. Люси во все глаза смотрела на аспидно-черные скалы и утесы из сланца, выглядевшие в лучах полуденного солнца редутами какой-нибудь фортеции, построенной гигантом. Затем солнце скрылось за тучами, хотя дождя не было, и громоздящиеся в небе облака настолько походили на горы внизу, за вершины которых цеплялись, что казалось, будто они отражаются в воде. При этом и реальные и надежные скалы, и их эфемерные образы, готовые развеяться при первом же порыве ветра подобно тому, как отражение в воде покрывается рябью, если рыба нечаянно плеснет хвостом, на мгновение сливались воедино.
Я снова взглянул на Люси. Она внимательно и с восторгом оглядывалась по сторонам. Она даже не достала свой альбом. Хотя двигались мы достаточно медленно, но дорога, изрезанная глубокими колеями, после недавнего дождя стала скользкой, что не давало Люси возможности взяться за карандаш, даже если бы она и пожелала сделать это. Но все-таки я склонен был полагать, что она целиком отдалась созерцанию окружающей природы, и более ей не требовалось никакого занятия. Я готов был поклясться, что она начисто забыла о моем существовании.
Вот только я никак не мог выбросить из головы мысли о ней, для меня это представлялось решительно невозможным. Я вспоминал, как держал ее в своих объятиях на корабле, и с тех самых пор – впрочем, намного раньше, признался я самому себе – к чувству дружбы, которая связывала нас, примешивалось еще и некое желание, удовлетворить которое я не мог, во всяком случае с ней. Следует отметить, что и мне самому оно внушало определенное беспокойство. Как уже часто бывало раньше, я следил за поворотом ее головы, любовался изгибом ее губ, чувствовал прикосновение ее хрупкого плеча, ощущал жар ее тела, когда она, сидя рядом со мной в сером дорожном платье простого покроя, касалась меня бедром в такт движению повозки. И в который раз, как уже бывало раньше, я безуспешно пытался занять свой разум посторонними вещами, но письмо Каталины оставалось единственным предметом, достойным моего внимания.
Я счастлива тем, что храню в своих воспоминаниях подобные радости и горести, и намерена провести остаток дней своих здесь, в стенах монастыря Сан-Тельмо. Эти слова всплыли в памяти и прошли сквозь мое сердце подобно горному потоку, вобравшему в себя весенние ручьи.
Внезапно я испытал потрясение, по силе равное тому, которое вызывало во мне движение по столь ухабистой дороге, и с удивлением осознал, что более не чувствую себя связанным любовью к Каталине. Она даровала мне свободу.
Мы разговаривали мало. Люси казалась слишком поглощенной созерцанием окружающей нас красоты, чтобы поддерживать оживленную беседу, а я помнил эту дорогу еще по прежним временам. И пусть живописная местность не уставала поражать меня своим величием, все-таки восторг, который она всегда во мне вызывала, никак нельзя было сравнить с тем восхищением, которое я испытывал сейчас. Глядя на Люси, я как будто видел ее глазами и позолоченные лучами заходящего солнца отвесные скалы, и суровую жесткую зелень деревьев, вцепившихся корнями в их разломы и трещины, и белую пену волн, разбивающихся о подножие утесов далеко внизу. Видел все это словно в первый раз. Что до Люси, то окружающая природа настолько привлекла ее внимание, что в ее глазах я видел отражение каждого облачка в небе, каждого ручейка и каждого мокрого камешка на его берегу.
Дорога обогнула очередной утес, сосны и каштаны скрыли от нас морскую даль. Внезапная прохлада, поджидавшая нас в тени деревьев, заставила Люси очнуться. Она медленно повернулась ко мне и задумчиво улыбнулась, словно приходя в себя после взрыва страсти.
– О Стивен, большое вам спасибо, – прошептала она, поднесла мою руку к губам и поцеловала.
Я пребывал в некоем восторженном оцепенении, пока мы не миновали наконец последний поворот, и дорога пошла вниз по склону холма к Мотрико.
Гостиница, в которой мы намеревались остановиться, осталась такой же, какой я ее помнил, – не слишком большой и роскошной, зато чистой и с цветочными корзинами на подоконниках. Как мне показалось, хозяйка, провожая нас в наши комнаты, ничуть не заинтересовалась ни нашим мнимым родством, ни другими взаимоотношениями, которые могли нас связывать. Комнаты наши располагались напротив друг друга, а двери их выходили прямо в маленький внутренний дворик. Ощущая желанное прикосновение холодной воды, я с удовольствием смыл с себя дорожную пыль, наблюдая за голубями, ворковавшими на голубятне, и присоединился к Люси в пустом обеденном зале, где мы заказали отличное вино, сыр и домашнюю ветчину. Люси ела с большим аппетитом, чем я ожидал от нее, хотя по-прежнему явно пребывала мыслями где-то далеко. Беспорядок и суматоха, воцарившиеся в моей голове и чувствах, отразились на моем аппетите, так что под конец я даже испугался, что Люси может поинтересоваться, почему это я, против обыкновения, ем так мало. Стакан вина, однако, несколько успокоил меня, и я с радостью согласился на ее предложение совершить небольшую прогулку.
Хотя небо разъяснилось и его пронзительная лазурь еще не сменилась чернотой ночи, в долине уже сгущались сумерки, и вершины гор у нас над головой сверкали в последних лучах заходящего солнца. Город раскинулся у подножия скал на берегу небольшой природной бухточки, причем спуск к заливу оказался настолько крутым, что добрая половина мощенных камнем улиц представляла собой обыкновенные лестницы, вырубленные в скальном грунте, тогда как остальные были ничуть не менее опасны и требовали исключительной осторожности при ходьбе. В этот поздний час мы встретили лишь нескольких обитателей, вышедших из дому по своим делам, будь то рубка дров или необходимость покормить кур. Мы вышли через портовые ворота и двинулись вдоль берега, удаляясь от городка в сторону материка, и над обрывом к востоку от нас взошла полная луна.
Песчаный пляж впереди выглядел очень заманчиво. Наступила высшая точка отлива, так что большую часть пути мы проделали рука об руку по песку, еще совсем недавно пребывавшему под водой, с такой же легкостью, как если бы прогуливались по городскому бульвару. И, оглянувшись, с удивлением обнаружили, что городок остался далеко позади, мы очутились на берегу в совершенном одиночестве, и вокруг нас вздымались залитые лунным сиянием угольно-черные и серебристые скалы.
Мы двинулись вперед и остановились только тогда, когда идти дальше не было никакой возможности. Впереди утес выступал в море, и у подножия его о камни с грохотом разбивались волны. Здесь мы решили передохнуть и присели на большой валун, зарывшийся в песок. Последние несколько ярдов ходьбы по песку дались мне с трудом, нога у меня разболелась, мысли путались, посему я не удивился, уловив по тону Люси, когда она заговорила, что и она устала и слегка задыхается.
– А мы, оказывается, далеко зашли.
– Вы не слишком устали? – поинтересовался я, прислонив тросточку к валуну.
– Нет, ничуть. Я впервые отправилась в столь дальнее путешествие, да еще и так срочно – по крайней мере, ранее со мной такого не случалось, – так что теперь, когда мы добрались до промежуточного пункта назначения, у меня появилось чувство… – Она умолкла и взмахнула рукой, не находя слов, чтобы выразить свои ощущения и переживания. Когда она повернулась ко мне, я заметил, как пульсирует у нее на горле сиреневая жилка. – Вы чувствуете это, Стивен?
– Что именно мне полагается чувствовать? – только и сумел выдавить я. Я испугался, что если мой ответ окажется более пространным, то не сумею сдержаться и выдам себя.
Валун был не слишком велик. Я ощущал тепло ее руки рядом с собой, и подол ее платья касался моей ноги.
– Я полагаю… что теперь прошлое осталось позади, и все наши мысли и чувства должны быть направлены на то, что ожидает впереди.
Я не мог ничего ответить ей, и Люси решила, что ошиблась относительно причины моего молчания.
– О Стивен, прошу вас извинить меня. Это была непростительная ошибка с моей стороны. Я не имела никакого права полагать, что… что отныне ваше прошлое… – Она снова умолкла, прижав ладони к пылающим щекам. – Простите, я слишком поспешила и сделала неправильные выводы.
– Вовсе нет…
– Думаю, окружающее великолепие сыграло со мною злую шутку. Умоляю вас забыть мои слова и простить меня.
– Мне не за что прощать вас, – с трудом выдавил я, и если в моих словах не было ничего необычного, то тон моего голоса произвел на нее неизгладимое впечатление. Внезапно я почувствовал, что для меня очень важно, чтобы она узнала правду, во всяком случае, в том ее виде, в каком она открылась мне. Я должен заставить ее понять, и понять сейчас, иначе между нами никогда не будет былого доверия. Я повернулся к ней и взял ее руки в свои. – Еще сегодня утром, может быть, даже вчера вечером, я осознал, что прошлое… осталось в прошлом. И…
Я не мог более выговорить ни слова. Она сжимала мои руки так же крепко, как и я ее, но не шевелилась и молчала.
Чувствуя, как настоящее готово открыться и поглотить меня, я вдруг ощутил пожатие ее пальцев, которое и заставило меня продолжать:
– Моя любовь к Каталине осталась в прошлом. Я всегда буду любить ее в своих воспоминаниях, но они – всего лишь отражение былых чувств, и ничего более.
У Люси дрожали руки, но она не сводила с меня глаз.
– Бросьте камешек в воду, – сказал я, – и оно исчезнет. Мне показалось, что она кивнула. Я во все глаза смотрел на нее. Как мог я не понимать, да еще так долго, что давно люблю ее? Ведь я действительно любил ее, и оттого, что я признался в этом самому себе, у меня закружилась голова. Мое тело знало об этом раньше, чем разум подтвердил мои чувства; и теперь я едва сдерживался, чтобы не заключить ее в объятия.
Но ей не следует это знать. Я не должен ничего говорить ей, потому что если я расскажу ей обо всем, то тем самым возложу на ее плечи слишком тяжелую ношу, особенно учитывая нашу вынужденную близость во время путешествия. При условии, что я буду молчать, может быть, мне удастся сохранить ее дружбу. Поэтому я разжал руки, отпуская ее. После с некоторым трудом поднялся с валуна и сказал:
– Пожалуй, нам пора возвращаться, не то луна зайдет за тучи.
Она вскочила на ноги и сделала несколько быстрых шагов, но не обратно по пляжу, в сторону городка, а вниз, туда, где море с шорохом облизывало песок. Остановившись там, она устремила взор вдаль, к горизонту.
Она казалась мне тонким силуэтом на серебристом фоне, стройным, напряженным и черным.
Спустя долгое время я увидел, что она возвращается. Я не мог прочесть выражение ее лица, потому что за ее спиной простиралась сверкающая серебром гладь моря, но почему-то знал, что она не улыбается. На мгновение Люси остановилась, потом потянулась ко мне. Дыхание у нее перехватило, она обняла меня руками за шею и поцеловала.
Осуществление желаний, которые я только что осознал, оказалось настолько полным, что последовала долгая пауза, и ни мое сердце, ни ум не могли обрести голос, чтобы возразить или запротестовать. И только когда она высвободилась из моих объятий, разум смог воспротивиться прикосновению ее губ к моим, ощущению ее пальцев, жаркому теплу ее груди и тела. К тому времени, когда она заговорила, я сумел взять себя в руки.
– Теперь я уже должна умолять вас простить меня, – произнесла она.
– Нет! – Более я ничего не мог добавить.
– По крайней мере, я знаю вас слишком хорошо, чтобы опасаться, что вы сочтете меня тем, кем непременно сочли бы другие.
– Вы оказали мне великую честь, – сказал я. – Но я боюсь, что это мои… в общем, тени в моем прошлом, которые… вызвали у вас чувство жалости.
– Стивен! – негодующе воскликнула она, и только песок помешал мне услышать, как она топнула ногой. – Стивен, я люблю вас.
Теперь уже не тени, а уверенность и радость овладели мной, огромные и неодолимые, как мир, окружающий нас. Я не мог более сдерживаться и прошептал:
– Я люблю вас.
Взгляд ее был столь же открытым и уверенным, как всегда, и это развеяло остатки моих сомнений. Меня охватила такая радость, ощущение такого чуда, что я мог бы удержаться от того, чтобы вновь не обнять ее, не более, чем воспрепятствовать восходу солнца.
Нас заставило прийти в себя только море, подобравшееся к самым нашим ногам. Люси засмеялась, глядя на волну прилива.
– Нас не отрежет от суши? Боюсь, что придется карабкаться на скалы.
Я по-прежнему держал ее за талию, а она обнимала меня за шею, и я ощутил дрожь, пробежавшую по ее телу, когда она представила себе последствия прилива. Мы начали подниматься на берег, чтобы избежать опасности промокнуть, и я попытался вспомнить, как же мы попали сюда. Но, увы, в тот момент я был настолько погружен в свои невеселые мысли, что не обратил внимания, имелись ли на скалах отметки уровня прилива и вообще, доходила ли до них вода.
– Я уверен, что если мы не станем более задерживаться и отправимся назад, то на песке окажемся в полной безопасности, – только и смог пробормотать я.
– С учетом того, что уже давно стемнело, нам следует поспешить в безопасное место, – поддержала она меня, и теперь уже настала моя очередь рассмеяться над явным сожалением, с которым она отозвалась об этой необходимой предосторожности. Она тоже расхохоталась, и наш общий восторг опять-таки нашел свое выражение в поцелуях. Она была со мной почти одного роста и, несмотря на ее изящество, я чувствовал скрытую в ней силу, а также и нетерпение, обуревавшее и меня самого.
Охватившая нас восторженная радость не успела обрести своего воплощения, когда прилив таки вынудил нас разомкнуть объятия, но я понял, что вмешательство сил природы отнюдь не умаляет испытываемого мною счастья. Люси обратила мое внимание на то, как прибрежные скалы нависают над бухтой, словно стремясь соединиться с морем, и я понял, что моя любовь к ней не зависит ни от близости, ни от обстоятельств, ни от счастливой фазы луны. Когда мы направились по берегу в обратную сторону, мне показалось вполне естественным обсуждать с ней геологические особенности образования скал, о которых она знала значительно больше меня. Это было столь же естественным, как и то, что я обнимал ее за талию, а она прижималась ко мне, как будто мы шли так в тысячный, а не в самый первый раз. Вполне естественным казалось мне и то, что я выражаю свою радость поцелуями.
Впрочем, несмотря на то что я буквально пребывал на седьмом небе от счастья, я вовремя расслышал вдалеке лай собаки и то, что какой-то мужчина свистом подозвал ее к себе. Я отпустил талию Люси. Она очень удивилась, даже когда поняла, что заставило меня так поступить, но с готовностью и смиренно взяла меня под руку. Невзирая на правила хорошего тона и приличия, я не смог удержаться, чтобы не прижать ее к себе, так, чтобы ощущать каждое движение ее тела при ходьбе.
– Не обращайте внимания, – сказала она, переплетя свои пальцы с моими. – В гостинице, когда мы туда вернемся, будет намного удобнее. И у нас впереди целая ночь.
– Что?
Последовала долгая пауза, а потом она пробормотала:
– Вы, наверное, думаете, что мне не следовало так говорить. Я не стал делать вид, будто не понял, что она имеет в виду.
– Да, наверное, не следовало. Хотя мне неприятна одна только мысль о том, что мы не должны говорить чего-либо друг другу. Несколько поцелуев на пляже, в темноте, это… в общем, вы ведь мне не поверите, если я скажу, что лишь уступил вам, верно? Но о том, о чем вы только что заговорили, нельзя даже и думать.
– Почему же нет?
– Потому что… Неужели я должен объяснять?
– Вы сами только что сказали, что мы должны доверять друг другу. И еще вы знаете, что меня невозможно шокировать.
Я ничего не ответил, потому что как и что мог я ей объяснить? Она отнюдь не была невежественной в отношении мира и созданий, его населявших; я видел, что ее невинность более фундаментальной природы, поскольку она говорила о ней лишь как о пренебрежении принятыми в обществе нормами и правилами поведения. Она не имела понятия о действительном характере того, что предлагала. В такой момент молодые люди признают не потерю невинности, а лишь утверждают свою мужскую сущность и мужское начало. Но я видел на примере Каталины, сестер, жен, любовниц моих друзей, Мерседес и каждой новой девушки, которых она брала под свое крыло, что для женщины утрата невинности не проходит бесследно. И не имеет значения, добровольно или по принуждению она с ней рассталась, с благословления Церкви или же без оного, в мирное время или среди ужасов войны.
Укрепившись таким образом в своем убеждении, я вынужден был признать, что моя оборона готова рухнуть под напором моего же желания. Я лишь крепче прижал ее к себе, и она с такой готовностью откликнулась на это, что будь я на десять лет моложе, то немедленно увлек бы ее на песок и искал бы удовлетворения наших желаний на этом же месте. Я осознал, что нам обоим повезло, ведь я был достаточно опытен, чтобы понимать, что пламя страсти трудно поддерживать на песке и камнях, на холодном ветру, в предвкушении наступления соленой воды. И эта мысль заставила меня рассмеяться.
Она взглянула на меня прищуренными глазами, а потом не удержалась и прыснула.
– Нет, я понимаю. Вы совершенно правы. Нам будет намного лучше в уютной и удобной кровати в гостинице.
– Нет! – заявил я, отстраняясь, поскольку ее близость оказывала разрушительное действие на мою решимость. – Я не стану этого делать. Вы не можете просить меня об этом.
– Я могу просить вас об этом, равно как и вы можете отказать мне в моей просьбе, – возразила она и протянула мне руку. – Любимый, не будем ссориться из-за этого.
– Ссориться? Ни за что на свете! – воскликнул я, обеими руками сжимая ее ладошку.
Она улыбнулась, и меня охватило нестерпимое желание покрыть поцелуями ее черные ресницы, пухлые алые губы, ощутить на кончиках пальцев прикосновение ее белых зуб и языка. Но я удержал ее на расстоянии вытянутой руки и обрел некоторое утешение в том, что поцеловал ей руку и ограничился лишь словами, правда, после долгой паузы:
– Хотя должен признаться, что все равно буду любить вас, даже если мы начнем ссориться сегодня и до самого Страшного суда.
Она рассмеялась и увлекла меня за собой.
– Хорошо. Тогда мне нечего бояться, что вы меня разлюбите, если я признаюсь, что не вижу причины, по которой – пока мы в Испании – мы не можем жить, как муж и жена.
Я не ожидал от нее повторной атаки, и мои защитные порядки пребывали в некотором расстройстве. В течение какого-то времени я не мог подобрать более убедительного ответа, чем простое и решительное «нет».
Она тем временем продолжала:
– Будь мы в Англии, ваша щепетильность относительно моей репутации, да и вашей собственной, еще была бы понятна. Помимо всего прочего, у меня нет намерения обидеть вас. Я всего лишь хочу, чтобы мне предоставили право распоряжаться своей жизнью по собственному усмотрению. Кроме того, пока мы здесь, кто узнает об этом?
Мы приблизились к гавани. Луна уже висела над самым краем дальнего хребта, и, когда мы ступили на дорожку, ведущую к гостинице, вокруг нас опустилась ночь.
– Любимая, вы понятия не имеете о том, что предлагаете, – сказал я. – Если бы я мог надеяться, что вы выйдете за меня замуж…
Внезапно мне представилось, как она стоит в холле поместья в Керси и оглядывается по сторонам, и я ощутил в своем сердце такую сильную и неистовую любовь, что не смог более продолжать. Впрочем, в моем смятенном состоянии и эта странная беседа, которую мы вели, казалась не более реальной и вещественной, чем то видение: оба были болезненно яркими, но при этом не более реальными, чем мечты. И только споткнувшись о камни мостовой, я убедился, что все еще пребываю в этом мире.
Она негромко рассмеялась, и мне почудилось в ее смехе смущение.
– О, должно быть, вы помните, что я сказала вам в Эксе… относительно возможности замужества. Вы должны сделать некоторую скидку на… скажем так, мои расстроенные в тот момент нервы. До сих пор не пойму, как я сумела удержаться и не убить за эти месяцы своего зятя и мою дражайшую Хетти. – Она умолкла, но потом продолжила, хотя в голосе ее ощущалось некоторое напряжение: – Вот уже некоторое время, как я поняла… что замужество совсем не обязательно должно быть таким, как у них. Я видела, что брак заключается обеими сторонами, вступившими в него, а вовсе не принятыми в обществе нормами, которые определяют, каким должен быть подобный союз. Если мужчина и женщина решают, что им лучше провести жизнь вместе, нежели порознь, и если им предоставляется по собственному усмотрению выбирать, на каких условиях они могут жить друг с другом… Я готова согласиться, что такой брак может доставить счастьем обоим.
Я прошел еще несколько ярдов, прежде чем сообразил, что Люси имеет в виду. Но как только до меня дошел смысл сказанного ею, я, не теряя ни секунды, схватил ее за руку и попросил стать моей женой.
Она остановилась, обернулась ко мне и долгое время стояла молча. Мною начал овладевать страх. Я так сильно любил ее и понимал, что она необходима мне для счастья и что, если она откажет мне, я потеряю всякую надежду когда-либо обрести покой и умиротворение. Ни новые города и старые друзья, ни бесконечные путешествия, ни работа, ни вино, ни женщины, ни ребенок… никто и ничто не укрепит меня настолько, чтобы противостоять темной бездне, которая разверзнется предо мной в случае ее отказа. Я не мог поверить ни в ад, ни в рай, на вере в которые меня воспитали, я не знал, что меня ждет в будущем, но я был твердо убежден, что даже полное забвение окажется предпочтительнее, чем продолжать жить дальше, если она отвергнет мою руку.
– Стивен? – Она, нахмурившись, пристально смотрела на меня.
Я не мог больше сдерживаться.
– Если… если вы собираетесь отвергнуть меня, умоляю вас, скажите мне об этом немедленно. Это… ничего не изменит в нашем совместном путешествии. Я надеюсь, что нас связывает слишком давняя дружба, чтобы она пострадала от этого. Но прошу вас, если вы приняли решение, скажите мне об этом.
– Я хочу, чтобы вы меня поняли. – Ее слова ничуть меня не успокоили, хотя она и продолжала держать меня за руки, и в этом ее жесте я попытался обрести надежду. Спустя несколько мгновений она вымолвила: – Мои колебания вызваны… о Боже, у меня нет слов! – Она всплеснула от отчаяния руками. – Женщинам не разрешается рисовать человека таким, каким его создала природа… – Даже несмотря на свой страх, я не мог не рассмеяться над ее выбором слов. Она поняла, в чем заключается причина моего внезапного веселья, и продолжила: – И соответственно, у меня нет слов, чтобы выразить свое отношение к таким вопросам в браке.
– Вы страшитесь того, что влечет за собой замужество? – сказал я нетвердым голосом.
Она снова схватила меня за руку и стиснула ее.
– Дорогой Стивен! Не страшусь, это не совсем подходящий эпитет. Дело в том, что… Словом, я бы предпочла узнать, что значит быть женой, прежде чем дать согласие стать ею, пусть даже вашей, любимый мой. И тогда мы будем равны в своем желании обрести счастье в браке.
– Я понимаю вас, – ответил я.
Я действительно понимал ее, но при этом понимал и то, что для того, чтобы завоевать ее, ту, за кого я готов был отдать жизнь, мне придется обесчестить ее. А если я не только обесчещу ее, но и вызову отвращение или страх, то, вероятнее всего, потеряю ее навсегда.
Возвращаясь по улице к гостинице, мы никого не встретили. Очевидно, мы пробыли на пляже намного дольше, чем я полагал, и на обратном пути мы заметили лишь несколько окон, в которых еще горел свет. В гостинице женщина за стойкой бара сонно приветствовала нас кивком головы, но, проходя по двору, более мы никого не увидели.
Мы все еще не вошли в комнаты, когда она негромко поинтересовалась:
– Итак?
Я попытался взять себя в руки. Мысль о том, что она предлагала, в буквальном смысле ошеломила меня, но теперь, в самый решительный момент, меня охватил не страх за нее. Я боялся, что она испытает отвращение, увидев мое изуродованное тело и прикоснувшись к нему.
«Все мое рыцарское поведение, – внезапно подумал я, – все мои сомнения и угрызения совести… Неужели все сводится к тому, что я не лягу в постель с женщиной, которую люблю потому что боюсь напугать ее?» Помимо воли в памяти моей всплыли слова, сказанные миссис Барклай. Даже мысль о моих увечьях оказалась для нее невыносимой.
– Любимая моя, подумайте, – негромко произнес я, потому что, хотя мы и говорили по-английски, не мог отделаться от ощущения, что нас могут подслушать. – Подумайте и простите меня, потому что я буду откровенен. Я… я никогда не смогу простить себе, если причиню вам боль или страдание. Первый раз… в первый раз это бывает нелегко.
– Да, я знаю, – ответила она. – Хетти говорила мне… – Она отвернулась и свободной рукой распахнула дверь в свою комнату. – Ах, Стивен, я не устраиваю никакого испытания. Если вы действительно не хотите… если это сделает вас несчастным…
– О чем вы говорите? – воскликнул я. – Как я могу быть несчастным, если у меня есть вы?
Она шагнула через порог комнаты, увлекая меня за собой.
– Так вы не отказываетесь?
Я позволил ей увлечь себя внутрь.
– Нет. Вот только… Помните, мы с вами много говорили о том, что война делает…
Люси повернулась, чтобы взглянуть на меня, и свет от фонаря во дворе упал на ее лицо. Она улыбнулась и сказала:
– Я люблю вас. И ничто в вас не изменит этого.
– Ох, любовь моя! – сказал я и привлек ее к себе. – Если вы хотите этого, у меня нет сил отказать вам. И желания тоже нет, – продолжал я между поцелуями. – Вы – это все, о чем я мог только мечтать.
Несмотря на легкость в общении и дружбу, которая в последние дни установилась между нами, я, тем не менее, не был свободен от некоторой неловкости в отношении ее и себя. Но мои опасения оказались напрасными. Когда наше растущее желание уже невозможно было удовлетворить одними только поцелуями, я опустился рядом с ней на край постели и положил руку на шнуровку ее платья на спине.
– Можно?
Она кивнула, и я поцеловал ее в шею, на которую опускались пряди роскошных волос, выбившиеся, по обыкновению, из ее прически. Осторожно развязав шнуровку на ее платье, я развел концы его в стороны, обнажив ее плечи. Моя страсть является прямым продолжением моей любви, подумал я, и поэтому не боялся, что потеряю голову и забуду о том, что и ей должно быть приятно.
Она встала, сбросила с себя платье, стянула нижнюю юбку и повернулась, чтобы положить их на стул. В ее движениях не было кокетства, она вела себя так же естественно, как если бы находилась в комнате одна. Когда я потянулся к ней, она подняла руки и вытащила заколки из волос, и они блестящей волной упали ей на плечи, закрыв мои руки. Они струились по спине, и от них пахло солью, морским воздухом и теплом ее тела. Руки мои принялись расстегивать ее корсет. Мне показалось, что она испуганно вздрогнула, но потом лишь негромко рассмеялась и, в свою очередь, потянулась к пуговицам на моем сюртуке, так что какое-то время мы были заняты раздеванием друг друга.
С помощью Мерседес я давно научился преодолевать практические трудности и неудобства, вызванные моим увечьем. Но сейчас вдруг на меня нахлынули прежние страхи, ранее подавляемые радостью.
– Что случилось, Стивен? – спросила Люси, лежа на подушках в одной сорочке, и приподнялась на локте. Мне пришлось сесть, чтобы снять башмаки. – Что вас беспокоит?
– Только…
Нет, я не мог этого выговорить. Чтобы скрыть смущение, я снял один башмак и швырнул его через комнату. Люси опустила взгляд вниз.
– Это ваша нога? Я кивнул.
Она положила руку на мое бедро, нежно и ласково, как мать кладет руку ребенку на голову.
– Прилягте рядом со мной, Стивен.
Я медленно снял второй башмак, потом брюки и подштанники, отстегнул ремни деревянного протеза и стянул носок, прикрывавший культю. В ее лице ничего не изменилось. И когда я снял рубашку, она не вздрогнула и не покраснела, пусть даже по иной причине, а всего лишь подвинулась, освобождая для меня место рядом с собой на кровати. Я скользнул под одеяло, стараясь не коснуться ее своей изувеченной ногой.
– Любовь моя, вам не нужно скрывать от меня свою рану, – проговорила она.
– Она ужасна.
– Но ведь я должна узнать вас всего, – сказала она и встала на колени на кровати. Сорочка ее смялась и сползла с одного плеча. Затем она откинула покрывало и взглянула на мое увечье.
Несколько долгих минут она не шевелилась, и, несмотря на то что лицо ее являлось мне по ночам и я видел ее каждый день, сейчас я не мог понять, о чем она думает. Быть может, ни о чем особенном: взгляд ее был внимателен и беспристрастен, как всегда бывало, когда она рассматривала чье-либо лицо, или скалу, или поле боя.
Потом она протянула руку и коснулась моих шрамов, всех, одного за другим. Она провела пальцем по швам, сделанным хирургом, по мозолям и рубцам моей зажившей плоти, которые раньше были налитыми кровью, а теперь побледнели до почти серебристого оттенка. Она прикасалась к ним осторожно и бережно, но с той же уверенностью, какая светилась в ее взгляде. Затем она положила руки на мою обезображенную культю, толстую, темную и уродливую, но которая с помощью кожаных ремней и деревянного протеза делала возможным мое существование. Она сидела молча, держа обеими руками обрубок моей ноги, впитывая вид и образ моих ран.
Она подняла голову, и я увидел, что глаза ее полны слез.
– Я не причинила вам боль?
– Нет, о нет, конечно же, нет, – только и смог выдавить я. – Еще никто… я не думал, что такое возможно.
Она улыбнулась, и сквозь слезы в ее глазах отражавшееся в них пламя свечей показалось мне особенно ярким. Я протянул к ней руки.
– Любимая, разрешите мне поцеловать вас. Она опустилась на подушки рядом со мной.
Я полагал, что моя страсть рождена только моей любовью, так что я не смогу зайти далее того, чего она желала. Но, обнимая ее, я вдруг ощутил, что любовь захлестнула меня с головой. Батист ее сорочки был тонким на ощупь и невесомым, как паутинка, и никак не мог считаться серьезным препятствием – с равным успехом она могла бы быть такой же обнаженной, как и я. Не в силах более сдерживаться, я привлек ее к себе.
Мой порыв испугал ее, и я отстранился.
– Простите меня, – прошептал я, но мерцание свечей, упавшее на ее лицо в то мгновение, когда я отодвинулся от нее, показало, что в выражении его нет ни отвращения, ни страха, ни презрения. Складочки вокруг ее губ и прищуренных внимательных глаз разгладились, и она улыбнулась.
Страсть требовала, чтобы я овладел ею в то же самое мгновение. Я мечтал и желал только одного – обладать ею целиком. Но то, что я узнал о нежности от Каталины, заставило меня сдержаться, и на помощь пришли полученные от Катрийн знания о том, как доставить женщине удовольствие. Если только я смогу показать Люси, какое удовольствие ожидает ее, если я смогу сдерживать и контролировать свое желание, то каким же огромным станет мой восторг, когда я подведу ее к такому же пику наслаждения!
Я принялся покрывать нежными и осторожными поцелуями ее губы, шею, плечи, мягкую округлость рук, тонкие запястья. Я бережно расцеловал испачканные краской ладошки, а она в ответ прикоснулась к моим губам и запустила пальцы мне в волосы. Очень медленно и осторожно я расстегнул ее сорочку и отвел в стороны прикрывающую ее тело ткань.
У нее была небольшая грудь. Когда я мимолетно коснулся ее, словно случайно, она испуганно вздохнула и ее полуприкрытые глаза широко распахнулись. Она неуверенно улыбнулась.
– Вы хотите, чтобы я прекратил? – хриплым голосом спросил я.
Ответом мне было лишь едва заметное движение головы, и я очень медленно вновь обхватил руками ее упругую грудь. Она снова прикрыла глаза, дыхание ее замедлилось, но, когда я наклонился, чтобы поцеловать сосок, она тихонько вздохнула и обняла меня одной рукой за шею, так что моя голова очутилась на сгибе ее локтя.
У нее была бархатистая, нежная кожа и роскошное тело, к которому мне было невыносимо сладостно прижиматься щекой и губами. Грудь ее под моими руками напряглась, соски стали твердыми, и она превратилась в натянутую, дрожащую от возбуждения струну. В ответ она провела руками по моему телу, изучая и исследуя его, дотрагиваясь до каждой впадинки и выпуклости, каждой косточки, ласково гладя меня по плечам, по лицу и рукам.
Она имела некоторое представление о том, что я намерен сделать, но не ожидала, что сначала я прикоснусь к ней руками, как меня научило общение с Мерседес и Катрийн. Моя рука двигалась очень медленно, скользнула по ее животу, опустилась ниже и замерла. А когда я наконец начал поглаживать ее там, она вздрогнула, слегка пошевелилась, озадаченная, но довольная, принимая мою ласку, в то время как я старался открыть для нее новую, неизведанную страну, как раньше знакомил с землями, в которых мы уже побывали.
Моя желание обладать Люси стало почти нестерпимым, тем не менее я страшился причинить ей боль. Но без этого я не мог взять ее. По крайней мере, я мог хотя бы постараться сделать это как можно безболезненнее, поскольку уже знал как. И только когда я почувствовал, что она раскрывается под моими пальцами, когда ощутил, что дыхание ее стало быстрым и прерывистым, а подняв голову, увидел на ее лице мечтательное и отстраненное выражение, с которым она отдавалась удовольствию, только тогда я вошел в нее.
Она не вскрикнула, но голова ее яростно метнулась по подушке из стороны в сторону. Я вышел из нее.
– Не останавливайтесь, – прошептала она и подняла голову, чтобы поцеловать меня.
– Но я не могу заставить себя причинить вам боль.
– Все прошло или почти прошло. И я хочу продолжения.
– Любимая, вы уверены?
Она кивнула, но я ощутил, что нетерпение и восхищение оставили ее. Ее тело снова стало напряженным и холодным, и когда я снова приблизился к ней, то безошибочно понял, что она с содроганием ожидает новой боли.
Все было уже позади, или почти прошло, как она выразилась. Но я не мог заставить себя вновь обладать ею, пока она оставалась в таком напряженном и несчастном состоянии, ожидая нового приступа боли. Я бережно поцеловал ее и отстранился.
Между ног у нее появилась кровь.
«Так мало крови, – мельком подумал я, – в результате столь большой перемены. Но она не должна лежать, испачкавшись в ней. Раны следует заживлять».
Я наклонился над ней и принялся осторожно и бережно убирать следы крови поцелуями. Вкус ее показался мне сладким и сладостным. Она испуганно вздохнула, но вскоре я ощутил, что она успокоилась и расслабилась. Кожа ее потеплела, дыхание участилось, она пошевелилась и раскрылась под моими поцелуями.
Скорее, чем я мог ожидать, ее тело, казалось, поняло, что от него требуется, а потом ее охватила дрожь сладостного предвкушения, столь сильная, что я поспешно стер кровь с губ и вернулся к ней.
На этот раз она радостно приняла меня, наградив поцелуями за мою нежность, и ее растущая страсть только усиливала мою собственную. Когда наконец я полностью овладел ею, то позволил своей безумной радости захлестнуть себя и перед тем, как раствориться в океане блаженства, еще успел мельком подивиться тому, что мы с ней все-таки сумели обрести счастье.
Приветственные крики и грохот музыки неумолчно звучат у меня в ушах. Они неизменны и постоянны, как жаркое марево и черная пыль, сквозь которую мы движемся. Я спотыкаюсь, пытаясь пробраться между неподвижными человеческими телами и металлическим ограждением.
Кавалерия. С юго-запада. Они идут на рысях, врассыпную, с саблями наголо и рубят всех подряд, будь то мужчина, женщина или ребенок, оказавшийся в пределах досягаемости. Под копыта лошадей валится какой-то юноша, девушка с криком опускается на землю, я пытаюсь ухватить лошадь под уздцы, но всадник смотрит на меня пустыми глазами. Он не видит меня. Я отлетаю в сторону как пушинка, сбитый с ног огромным мужчиной, который ищет хоть какое-нибудь оружие, и тоже падаю на землю.
Я ничего не вижу, кроме жгучей и ослепительной темноты, и ничего не чувствую, кроме ударов.
Я с трудом приподнимаюсь и встаю на колени посреди груды щебенки, кирпичей и железных прутьев. Неподалеку на камнях, прижав руки к груди, неподвижно лежит какая-то женщина, и сквозь пальцы у нее сочится кровь. Лицо ее повернуто в другую сторону, но я уверен, что это Каталина, это должна быть она. Я не могу прикоснуться к ней. И ничем не могу ей помочь.
Потом она встает, и я вижу наконец ее лицо.
Это Люси, она невредима и улыбается.
– Стивен? – Она протягивает ко мне запачканную краской руку. – Разве вы не знаете? Ребенок нашелся.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Математика любви - Дарвин Эмма

Разделы:
IIi

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

IIiIii

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

IIiIii

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

IIiIiiОт автора

Ваши комментарии
к роману Математика любви - Дарвин Эмма


Комментарии к роману "Математика любви - Дарвин Эмма" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
IIi

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

IIiIii

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

IIiIii

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

IIiIiiОт автора

Rambler's Top100