Читать онлайн Открытие сезона, автора - Данвилл Джойс, Раздел - Глава двенадцатая в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Открытие сезона - Данвилл Джойс бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.85 (Голосов: 26)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Открытие сезона - Данвилл Джойс - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Открытие сезона - Данвилл Джойс - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Данвилл Джойс

Открытие сезона

Читать онлайн


Предыдущая страница

Глава двенадцатая

Не знаю точно, как это случилось, но после этого разговора наша дружеско-любовная связь с Виндхэмом стала постепенно становиться все более публичной. Какое полезное слово «связь», такое абстрактное и неопределенное, так отвечающее своему истинному смыслу. Не знаю, начались ли какие-то разговоры, потому что я первая бы услышала об этом, но у меня появилось ясное впечатление, что за мною следят.
Виндхэм часто бывал поблизости: репетировал новую пьесу. Я встречала его на улице и постоянно чувствовала, что даже из окон люди могут уловить тон наших разговоров. Это был маленький городок, и почти на каждой улице жили актеры. Каждый раз, проходя мимо театра, я наталкивалась на Виндхэма, а мадам Дон Фрэнклин однажды видела, как мы обнимаемся на лестнице в гримерную. И хотя объятия в театре не такое уж редкое дело, я поняла, что скоро об этом поползут слухи. К тому же Виндхэм дважды неосторожно звонил мне, когда Дэвид уже был дома после работы: один раз трубку взяла я и объяснила, что не могу говорить, второй раз подошел Дэвид, и Виндхэму пришлось повесить трубку. Кроме того, произошло два события.
В один из дней я гуляла в Фестивал Гарденс вместе с Флорой и кормила уток. Там я повстречалась с Виндхэмом, прогуливающимся вдоль берега реки с Эдмундом Карпентером. Виндхэм познакомил нас, и вместо того, чтобы продолжить свою беседу, они принялись развлекать нас с Флорой. Эдмунд даже купил Флоре мороженое в киоске около театра, и мы сели отдохнуть на парковую скамью, пока она ела его. Я была счастлива сидеть, ни о чем не беспокоясь, просто греясь на теплом солнышке. Во время беседы у меня сложилось твердое убеждение, что Эдмунд уже слышал обо мне, потому что относился он ко мне со смесью уважения и одновременно словно намекая на что-то. За чаем в тот же день, когда Флора увиделась с Дэвидом, они принялась болтать о «дядях», угостивших ее мороженым, но Дэвид, к счастью, пропустил все мимо ушей.
Второй случай произошел однажды вечером, когда я ожидала Дэвида возле двери на сцену: мы собирались на обед с приятелем, который специально приехал, чтобы посмотреть спектакль. Я читала объявления на зеленой доске, и только дошла до списка занятых в «Клене», когда появился Джулиан и поприветствовал меня.
– Хэлло, – сказала я. – Как ваши дела? Давненько мы не виделись.
– Все в порядке, – ответил Джулиан. – Надеюсь. Хотите фруктовую жвачку?
Я взяла жевательную резинку и спросила:
– Как дела с «Кленом»?
– И не спрашивайте, – мрачно откликнулся он, – Я понятия не имею, о чем эта пьеса. У меня там всего две строчки. Знаете, какие? Я говорю: «Самое важное, что вам надо знать: он не будет связываться с лошадьми» и «Простите, мадам, кажется, вы потеряли это в саду». Правда, смешно?
– Вы заняты в дубляже? – спросила я, угадав, что необходимо спросить об этом, и Джулиан немного просветлел:
– Я буду дублером Дона. Я выступаю его дублером в каждом спектакле, но он еще ни разу не дал мне возможности заменить его. Да этого никогда и не случится. Он здоровый, как лошадь, а послушать его, так будто вот-вот умрет. Он всегда посылает ко мне своего гримера с запиской, чтобы я заменил его после антракта, но ничего подобного ни разу не происходило.
– Бедный Джулиан. Все же, это, надеюсь, ненадолго?
– Не знаю, что я буду делать, когда уеду отсюда, наверное, мне не удастся получить другую работу.
– Так все говорят.
– Послушайте, Эмма, вы случайно не знаете дальнейших планов Виндхэма?
– Понятия не имею.
– Просто я подумал, что при случае вы могли бы намекнуть ему обо мне… говорят, в конце сезона кого-нибудь из нас возьмут в Лондон. Ничего не слышали об этом?
– Ничего, – твердо ответила я, а Джулиан подмигнул мне. Он дал мне еще одну пластинку жвачки и ушел переодеваться, но, кроме жевательной резинки, он дал мне пищу для размышлений. Кажется, моя жизнь перестала быть тайной, превратившись в объект всяких домыслов: у меня появилось ощущение, что моя связь с Виндхэмом станет достоянием гласности раньше, чем между нами действительно произойдет что-то существенное.
Но окончательным откровением для меня стало событие, никак не связанное с театром; все произошло накануне премьеры пьесы Карпентера. Вечерами Виндхэм не мог много над ней работать, так как большинство актеров было занято в представлении, поэтому он пригласил меня поужинать с ним. Возвращаться ему нужно было часам к десяти, чтобы снова прорепетировать сцену с Питером Йитсом, поэтому мы не отправились подальше, как обычно, а отъехали всего миль на семь от города: еще один симптом растущей неосторожности. В ресторанчике никто из знакомых нам не встретился, мы устроились за столиком и принялись за привычную для нас игру с заказыванием блюд и обсуждением выбора вин. Частые встречи за обеденным столом помогли нам поближе познакомиться и узнать вкусы друг друга, поэтому мы вели себя подобно старой семейной паре, отговаривая друг друга брать креветки или картофель с очаровательной заботливостью. Это место, однако, отличалось от наших обычных прибежищ: оно скорее напоминало большой сарай или амбар, украшенный седлами, вожжами и лошадиной сбруей. Заправлял всем веселый усатый военный. В меню был только бифштекс, и когда его подали, порция оказалась огромной, а вкус отдавал убоинкой. Я пожаловалась Виндхэму, который сказал, что во всем виновато мое слишком чувствительное небо, привыкшее к замороженному мясу. Я возразила, что с моим небом все в порядке, а странный привкус присутствует потому, что скотину забили, видимо, недавно. Я продолжала жаловаться на преобладание мясницких лавок в округе, а Виндхэм спросил меня, была ли я когда-нибудь на мясном рынке, и описал мне его в подробностях:
– Когда-то я часто посещал его, – сказал он, – Когда был мальчиком.
Я не стала ловить его на слове. Вместо этого я вспомнила о своих собственных посещениях окрестностей Челтенхэма, когда была ребенком, и как мы ездили верхом, подобно остальным девочкам, принадлежащим к среднему классу. Мы немного поговорили об этом и о том, почему девочкам приходится дольше привыкать к седлу, чем мальчикам, и так далее. Мы уже доели наши бифштексы и держались за руки, глядя друг на друга. Я заметила, что, как ни странно, когда-то я помнила каждую деталь лошадиной сбруи, каждую часть тела лошади и даже их болезни: хромота, надкостница, сап, ценуроз, колики и прочее. Внезапно, отведя глаза от настойчивого, пронизывающего взгляда Виндхэма, я случайно посмотрела через его плечо и увидела Мери Скотт и ее мужа, Генри Саммерса. По крайней мере, я решила, что это ее муж: надеяться на нечто иное не приходилось.
Не знаю, что именно отразилось на моем лице в тот момент, но я почувствовала, что краснею, и Виндхэм тут же спросил:
– Что случилось? Кого ты увидела?
– Никого, – ответила я. Это моя старая школьная подруга.
– Тебе лучше отпустить мою руку, – заметил он, но я вцепилась в нее еще крепче.
– Это не имеет значения.
– Где они?
– Прямо за тобой. Не оборачивайся и не смотри.
– Ты тоже не смотри на них.
– Не получается, – я попыталась перевести взгляд на скатерть.
– Кто они такие? – спросил он, и я попыталась объяснить, кто такая Мэри и что она собой представляет.
– Не понимаю, – продолжала повторять я, – не понимаю, что она делает в подобном месте. Здесь все выдержано в милом, старинном, несколько вульгарном вкусе, это совершенно ей не подходит.
– Но в чем дело? – продолжал выпытывать он, когда я рассказала о ней все. – Не вижу ничего страшного в вашей встрече, тем более, ты больше не общаешься с ней.
– Я знаю, что ничего страшного. Просто она будет шокирована. Видишь, что на мне надето? Ты знаешь, что это такое?
– Что?
– Детское платьице с передником.
– Ну и что?
– Это моя старая школьная форма. Я носила ее в шестом классе. Она кажется такой уродливой, такой дешевой и уродливой, совсем не подходящей для подобного места.
Виндхэм расхохотался.
– Хохмачка, – сказал он. – То-то я гадал, кого ты мне напоминаешь. Знаешь кого? Первую красотку института благородных девиц.
– Это Мери, – откликнулась я, не зная, смеяться или плакать, – Это она была первой красоткой, а не я. Я была отличницей, а она – первой красоткой.
– Тогда зачем ты это надела?
– Не знаю. Вещица показалась мне довольно симпатичной. Такой красивый бутылочно-зеленый цвет.
В этот момент я снова посмотрела на Мери и она встретилась со мной взглядом. Она улыбнулась и помахала рукой. На выходе мы миновали их столик. Я ненадолго задержалась, она познакомила меня со своим мужем и спросила, как я поживаю, как дети, и извинилась, что больше не навещала меня.
– Ты обязательно должна приехать к нам, – сказала она, – но, понимаю, ты постоянно занята с детьми. Возможно, легче мне будет как-нибудь заехать к тебе.
– Это будет отлично, – согласилась я, – Приезжай, пожалуйста.
– Обязательно, – сказала она. – Позвоню предварительно и приеду. А может, и вы с мужем выберетесь к нам вечером поужинать?
– С удовольствием, – повторила я и удалилась, улыбаясь. Я надеялась, что мы никогда больше не увидимся.
В машине я была мрачна и молчалива. Проехав три или четыре мили, Виндхэм нарушил тишину:
– Знаешь, в чем твоя проблема, Эмма? Тебе нравится шокировать своих школьных подруг – нравится гораздо больше, чем мое общество.
– Да, – мрачно подтвердила я, – это правда. В этом проблема всех женщин. Дешевые и вульгарные, все, что нам нужно, – это внимание. А что поделаешь?


Стояла уже середина июля. Сезон был в самом разгаре, и однажды я, идя на генеральную репетицию «Клена», поняла, что когда эта новая постановка будет запущена, Виндхэм уедет отсюда. Режиссер-постановщик обычно уезжает, когда в его помощи больше нет нужды. Ничто не могло помешать ему вернуться в Лондон, к обществу прелестных девушек. Он ничего не говорил насчет приближающегося отъезда, но это было неизбежно. Я даже желала приблизить этот момент, мечтая о возвращении к своим ежедневным обязанностям, касающимся Флоры и Джозефа, к обустройству гостиной и к итальянской грамматике. Во время генеральной репетиции наступил особенно неприятный момент, лишь усиливший мое желание избавиться от этой связи. Виндхэм, не отличающийся долготерпением, неожиданно заорал на Джулиана, который стоял на сцене и, как обычно, беспомощно озирался по сторонам:
– Ради бога, Джулиан, попытайся быть немного поживее, ты похож на испуганного кролика.
Джулиан смутился и принялся извиняться, я же ушла из театра, настолько была поражена. Слова Виндхэма были неуместно жестоки.
До премьеры мы с Виндхэмом больше не виделись. Он позвонил однажды, но я сказала, что слишком занята и повесила трубку. Мне не хотелось идти смотреть спектакль: пьеса не казалась особенно интересной. Кажется, речь в ней шла о власти: Питер Йитс играл умирающего короля, а Натали Винтер и Софи Брент – его любовницу и жену соответственно. Дэвид был любовником жены. Вся вещь была крайне заумной, абстрактной и философской. В результате за час до начала спектакля я спросила Паскаль, не хочет ли она пойти вместо меня, и отдала ей свой билет. Однако я попросила ее вернуться после окончания спектакля, чтобы я смогла пойти на прием. Эдмурд Карпентер собственной персоной устраивал этот прием в одном из крупных отелей, и мне не хотелось пропускать его. Проводя в одиночестве вечер, я думала о приемах, которые мне так нравились в Кэмбридже: разудалые вечеринки, на которых было важно говорить что-нибудь новенькое, запоминающееся, быть экстравагантной и остроумной. Эти же театральные приемы шли с ними вразрез: здесь как раз важно было не сказать ничего нового, необходимо было повторять одни и те же фразы, постоянно возносить кому-то хвалу. Конечно, Дэвид ничего этого не делал, он – грубейший из грубых, но его речь была выразительнее, чем у всех этих «дорогуш», «прелестниц» и «волшебниц».
Я не стала наряжаться, пока не вернулась Паскаль, и к тому времени, как я добралась на прием, все приглашенные были уже сильно навеселе. Эдмунд встречал меня в дверях:
– Привет, – сказал он. – Я спрашивал о вас, где вы пропадали?
– Мне просто не хотелось идти, – ответила я, забыв, что это он написал пьесу, и, опомнившись, спросила: – Как все прошло?
– Вполне прилично, вполне прилично, – сказал он. – Надеюсь, вкупе с именем Виндхэма спектакль пойдет. Если критики не очень будут нажимать. Ваш друг Виндхэм сделал неплохую работу, если хотите знать мое мнение. Этот трюк во втором акте… был очень эффектным.
– С драматической точки зрения?
– Ну да, с драматической. Я сам-то не очень связан с театральной деятельностью. Последние пять лет писал сценарии к фильмам, за это больше платят. Почему бы вам не уговорить Виндхэма заняться фильмами?
– Кажется, он однажды делал фильм.
– Да. Правда, не очень удачный. Ему следовало бы серьезнее отнестись к этому. Необходимо уговорить его.
– Не собираюсь его ни на что уговаривать.
– Почему бы нет? Из вас получилась бы интересная кинозвезда.
– Я не хочу быть кинозвездой.
– Я думал, все актрисы хотят быть кинозвездами.
– Я вовсе не актриса.
– Неужели? Забавно, а мне всегда казалось иначе. Чем же вы тогда занимаетесь?
– Трудно сказать, – ответила я, стараясь не выглядеть слишком грустной. – Правда, трудно сказать. Я просто стараюсь поддерживать себя в форме.
– В форме для чего?
– Не знаю. На всякий случай, вдруг что-нибудь подвернется.
– Вы забавная девушка. Пойдите разыщите Виндхэма, он спрашивал о вас. Думаю, он в коктейль-баре. Попросите его сделать вам коктейль.
– Ладно, – сказала я и отошла от него, спрашивая себя, что именно говорил обо мне Виндхэм Эдмунду и почему тот удивился, узнав, что я не актриса. Какие ужасные вещи говорят друг другу мужчины, когда женщин нет поблизости!
Я не стала разыскивать Виндхэма. Я просто бродила среди людей, ни с кем не разговаривая, быстро пройдя мимо Дэвида, обсуждавшего с Доном сцену застолья, и тут я наткнулась на Джулиана, сидевшего в большом кресле и державшего за руку самую молоденькую девушку из труппы, с хитрой мордашкой.
– Привет, – поздоровалась я, он поприветствовал меня и похлопал рукой по подлокотнику кресла, на который я присела, тогда он взял и меня за руку.
– Как дела? – поинтересовалась я.
– Голова пока цела, – мрачно отозвался он. – А у вас? Что вы думаете об этой пьесе?
– Я ее не видела.
– Вас не было на премьере? Зря… Довольно веселенькая вещица получилась в итоге. Я надеюсь, что она пойдет в Уэст Энде в сентябре, или я снова окажусь без работы.
– Вы кажетесь мне несколько подавленным, – заметила я.
– Я сыт по горло этим городишком, – сказал Джулиан. – Он начинает действовать на нервы. Слишком похоже на тюрьму. Чем вы занимаетесь? Вы ведь даже не работаете?
– Я ничего не делаю. Почти ничего…
– Вам это нравится?
– Не особенно.
– Все вас боятся до смерти, Эмма. Вы знали об этом? Это правда, верно, Мэйвис? – он обращался к худенькой девушке, державшей его за другую руку, которая ответила:
– Истинная правда.
– Я не особенно возражаю, – сказала я.
– Вчера я видел вашу прелестную дочку. Вы гуляли у реки в Фестивал Гарденс, кормили уток.
– Правда? А откуда вы нас видели?
– Из своей гримерной. У меня прекрасный вид из окна.
– Мне нравится гулять там. Думаю, мы перекормили уток вчера. У нас не осталось черствого хлеба, поэтому пришлось купить свежую булку и срезать с нее корку. Кажется, от свежего хлеба им может стать худо?
– Наверное, у них раздуются животы и они все утонут, бедняжки, – сказал Джулиан.
После этого мы замолчали. Я посидела с ними еще минут пять, пока глаза не начали у меня слипаться, а голова клониться на грудь. Тогда я встала и высвободила свою руку из руки Джулиана. Он едва заметил мой жест, продолжая сидеть там, его лицо выражало печаль, которая была хуже откровенных слез. Странно, как привычка выражать свои чувства публично заставляет юношу сидеть в кресле посреди комнаты и горевать во время вечеринки, а не дома в одиночестве.
Едва я покинула Джулиана, как меня перехватил Виндхэм. Увидев, что он приближается, я попыталась выскользнуть за дверь, но та вела в маленькую гостиную, и я оказалась в ловушке. Он спросил, что я думаю о пьесе, и я ответила, что меня не было на спектакле; он поинтересовался – почему, и я сказала, что мне просто не хотелось идти. Он казался мне совершенно непривлекательным: важный, набычившийся, самодовольный. И как это я могла так глупо разозлиться из-за его заявления, что он готов попытаться подцепить Софи Брент или любую другую девчонку, которая будет его слушать?.. Мы заспорили, правда, на пониженных тонах, и через пять минут я ушла, бросив на прощанье, что собираюсь отыскать Дэвида и попросить его проводить меня домой. Но мне нигде не удалось найти Дэвида. Я обыскала весь первый этаж отеля и даже поднялась наверх посмотреть, не сидит ли он где-нибудь там. Наверху я сама решила немного отдохнуть, так там было спокойно и тихо. Я села в кресло в холле. На стенах висели милые картины маслом, изображающие быков, которые мне очень понравились, и большое зеркало в золоченой раме. Пока я там сидела, из одного номера вышел постоялец и пересек коридор в сторону ванной комнаты; на нем был малиновый шелковый халат, он так тихо ступал в своих домашних шлепанцах, словно боялся доносящегося снизу шума.
Отдохнув, я снова спустилась вниз. Дэвида по-прежнему не было видно, и я решила тихонько ускользнуть, но возле самых дверей меня перехватил Эдмунд Карпентер. Он исполнял возложенные на него обязанности хозяина и весь вечер провел у дверей. Мне пришлось задержаться поблагодарить его и пожелать удачных отзывов в прессе. Он спросил меня, что я думаю о человеке, который хочет писать пьесы, а тратит свое время на написание киносценариев в теплом климате. Я пыталась придумать какой-нибудь ответ, когда появился Виндхэм.
– О, домой собрались, – воскликнул он, завидев меня. – Я провожу вас.
– Правильно, – одобрил Эдмунд, – проводите ее домой. Я про себя признала полное поражение.
– Где ваше пальто? – спросил Виндхэм.
– Я без пальто, – ответила я и вышла на улицу.
– Ты – глупый ребенок, – сказал Виндхэм, – сегодня холодная ночь, ты не можешь идти домой в одном платье.
– Попробуй, останови меня, – я быстро зашагала вниз по улочке, ведущей к моему дому. Он догнал меня и схватил за локоть.
– Это глупо, – сказал он, впиваясь в него пальцами, – ты заболеешь и умрешь.
– Перестань относиться ко мне, как к ребенку. Я не ребенок.
– Но ты ведешь себя, как ребенок. Как же иначе я могу с тобой разговаривать?
– С уважением к человеческому достоинству.
– Человеческое достоинство, – повторил он, – человеческое достоинство… Ты не знаешь, что это такое. Ты относишься ко мне, как к слепому идиоту: ужинаешь со мной, пьешь со мной, принимаешь от меня подарки и принимаешь меня за дурака. И теперь еще говоришь о человеческом достоинстве! Ты – ребенок: думаешь, что можешь брать все, ничего не давая взамен!
– Может, и так. Ничего не могу поделать.
Я вся дрожала: холодный ночной воздух проникал под мое тонкое льняное платье. Я не прислушивалась к словам Виндхэма: я торопилась домой, стремясь побыстрее оказаться в постели. Он шел рядом и продолжал упрекать меня за что-то. Я остановилась перед домом, вытащила свой ключ, отперла нашу дверь и повернулась, чтобы попрощаться:
– Спокойной ночи, уходи и оставь меня в покое, – прошептала я гневным шепотом, потому что боялась, что Дэвид не спит и, лежа в кровати, прислушивается к моему возвращению.
– Ты понимаешь, – сказал Виндхэм, – что я скоро уеду? У меня есть еще кое-какие дела, и потом все.
– Ну, все, так все, – согласилась я, – значит, настанет конец этой исключительно бесплодной связи, – и вошла в гараж. Я попыталась закрыть дверь у него перед носом, но он перехватил ее, зашел вслед за мной и собирался уже схватить меня, когда я услышала шорох и последовавший за ним грохот у себя за спиной. Я обернулась посмотреть, что это могло быть: освещение было крайне скудным, но и Виндхэм и я легко узнали Дэвида и Софи, лежащих на упаковочных ящиках у подножья лестницы. Софи вскочила на ноги, а услышанный нами грохот произвел Дэвид, запутавшийся в ящиках и пытающийся освободиться. Софи принялась застегивать молнию на платье, я заметила светящуюся белизну ее плеч. Мы все четверо застыли и смотрели друг на друга. Я была в бешенстве. Дэвид заговорил первым.
– Я думал, ты наверху, Эмма, – сказал он. – Я искал тебя на вечеринке, но ты уже ушла.
– Я думала, ты наверху, Дэвид, – эхом откликнулась я. – Я искала тебя на вечеринке, но ты уже ушел.
– Я не ожидал, что ты вдруг войдешь.
– А я не ожидала, – начала я, но замолчала, потому что не знала, чего же именно я не ожидала.
Некоторое время все молчали, потом Дэвид помог Софи застегнуть молнию на платье. Виндхэм положил руку мне на плечо, пытаясь выразить то ли сожаление, то ли преданность, то ли сочувствие, – что-то в этом роде. Помню, я посмотрела в лицо Софи и увидела, что даже в такой реальной жизненной ситуации она не умеет играть: ее лицо выражало лишь бессмысленное изумление. Я видела, что никто ничего не собирается делать, поэтому быстро взяла себя в руки и твердо сказала:
– Ну, хватит стоять и мерзнуть. Я собираюсь сейчас в кровать и меня не волнует, кто из вас проводит Софи домой, но, думаю, кому-то необходимо немедленно это сделать, – и я пошла вверх по лестнице. Мои слова вызвали приглушенный хор голосов этой троицы: «С тобой все в порядке, Эмма?», «Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь?». Я проигнорировала их и прошла прямо в свою спальню, где первым делом включила электрокамин. Я знала, что именно Дэвид поднимется вслед за мной, хотя, было бы более резонно, если бы это сделал Виндхэм. Я сидела перед искусственным огнем, пытаясь согреться, когда вошел Дэвид.
– Они ушли? – спросила я.
– Да, они ушли, – ответил Дэвид, начиная раздеваться. Я тоже разделась, молча забралась в постель и откинулась на подушки. Дэвид тоже лег и выключил свет. Мы оба уснули прежде, чем решили, кто же первым нарушит молчание.
На следующий день, пока я завтракала, умывалась и убирала кровать, я все время думала об этом. Мне было совершенно ясно по их лицам, что для Дэвида и Софи это не было случайностью: то, что я видела, продолжалось регулярно и, очевидно, на более серьезной стадии, чем у нас с Виндхэмом. Теперь все встало на свои места: конечно, Софи всегда была поблизости, но вовсе не из-за меня, а из-за Дэвида. И ее визиты стали реже в последнее время, потому что она заполучила его. Я была полностью обезоружена ее откровенным восхищением Дэвидом: все эти замечания, типа: «Где ваш муж-красавец?», казались мне такими же ничего не значащими, как любые другие слова, слетающие с ее прелестных губок. У меня совершенно не было никаких подозрений относительно них обоих, а ведь я не считаю себя слишком доверчивой или легковерной. Просто представить себе невозможно: я еще могла понять, что Софи хочет его, но не то, что он может возжелать ее. Он всегда был таким грубо откровенным по отношению к глупости и бесталанности, а Софи была типичной соблазнительницей, которая обычно вызывала в нем лишь презрение. Никто не воспринимал ее всерьез, так почему он повел себя иначе? Я сама серьезно к ней не относилась: я снисходила до нее, я защищала ее перед другими, вроде Джулиана, Невиля или Виолы, которые смеялись над ней, я считала себя единственным человеком, который заметил в ней природную, инстинктивную обаятельность. Я вспомнила, как старалась хвалить ее и как Дэвид тогда ничего не говорил; теперь я видела, что мои слова не остались для него незамеченными. Ее постоянное присутствие льстило моему тщеславию, а поскольку я считала ее безвредной и не заслуживающей внимания, то была готова видеть в ней только хорошее.
Теперь я поняла, что недооценивала ее. Она не была безвредной, в ней было нечто, о чем я не задумывалась. Мне всегда казалось невероятным, чтобы мужчина полюбил женщину исключительно за красивые глаза или стройную фигуру. Но вот мой пример: я влюбилась в Виндхэма, которого не знала и не понимала, чья личность меня вообще не волновала.
В то утро Дэвид ушел, не сказал ни слова. Мне пришло в голову, что мы вообще с ним больше никогда не заговорим, а будем просто сосуществовать вместе в полном молчании. Такие случаи бывают. Я пыталась все время что-то делать по дому, чтобы не задумываться ни о чем, но время от времени ловила свое бледное отражение в зеркале, глядящее на меня с любопытством. И тогда я впервые поняла: в любом другом веке, кроме нашего, я была бы настоящей неудачницей, которая никогда не вышла бы замуж и в лучшем случае стала бы синим чулком или опорой церкви. В то время, как Софи Брент была бы в средние века на своем месте: созданная для интрижек, страстей и супружеской неверности. Она прекрасно чувствовала бы себя в любом веке. А я еще пыталась жалеть ее!
К обеду Дэвид так и не появился. Флора продолжала спрашивать: «Где папочка?», и я вздрагивала всякий раз, словно он меня по-настоящему бросил. Я следила за ней, сидевшей на своем высоком стульчике, и думала, что бы я делала, останься я по-настоящему одна, на одно недельное содержание.
Паскаль ушла сразу же после обеда на курсы английского языка. С ее уходом я осталась практически в одиночестве, села на кухне и заплакала. Я очень редко плачу, так что даже испугалась: я сидела, дрожа и всхлипывая, пытаясь остановиться. Флора, игравшая в гостиной, пришла посмотреть, что я делаю, и с ее приходом я попыталась собраться с силами. Я встала, решила сделать себе кофе и налила молока в кастрюльку. Когда я зажигала спичку, то сломала ноготь о коробок. Потом я пошла отнести в холодильник бутылку молока, но не посмотрела под ноги и споткнулась о кубики Флоры. Я выронила бутылку, та упала и разбилась, молоко растеклось по всему полу. Увидев это, я забыла о Флоре и снова принялась плакать. Она пробралась ко мне через осколки и лужи грязного молока и обхватила мои колени.
– Не плачь, мамочка, не плачь, – повторяла она и тоже расплакалась из сострадания.
– Все в порядке, Флора, – утешала ее я, потом разжала ее ручки и стала собирать осколки стекла. Я уговорила ее посидеть в уголке, пока я вытру молоко. Бутылка была большая, больше литра, и мне пришлось выжимать тряпку в раковину несколько раз. Я не подумала, что мелкие кусочки стекла могли запутаться в материи, и порезала руки. На ногах у меня были только сандалии, без чулок. Я до сих пор помню то ощущение, когда мои липкие пятки отрывались от кожаных подметок. Я была подавлена и угнетена этими нелепыми мелочами и стояла, размазывая по щекам разноцветные слезы, я насквозь промокла от молока, крови и слез.
Флора привела меня в чувство. Она прижалась ко мне, заплакав навзрыд. Когда в голове у меня прояснилось, я нагнулась и подняла ее на руки, она обняла меня за шею, поцеловала и попыталась вытереть мое лицо, приговаривая:
– Теперь лучше, мамочка, теперь лучше.
Ради нее я была здесь. И ради нее я успокоилась и сказала:
– Да, теперь лучше, мамочка глупая, – и пошла в ванную умыться, вымыть ноги и причесаться. Я пыталась придумать, как провести остаток дня. С двумя детьми особого выбора не было, и я решила пойти в прачечную с вещами, которые никогда не стираю дома: с постельными покрывалами. По крайней мере, это развлечет Флору: она любит прачечную. Я снесла их вниз, сложила их в сетку на коляске Джозефа, и мы тронулись в путь.
Я оставила Джо перед входом в прачечную, а Флору взяла с собой. Она хотела сама сложить все белье в машину, хотя оно было слишком тяжелым для нее, и я помогла ей, но так, чтобы она ничего не заметила. Потом я села и принялась рассматривать журнал, а Флора стала носиться по прачечной, заглядывая сквозь прозрачные дверцы машин и вскрикивая от удовольствия при виде крутящегося белья. Я тоже почувствовала себя лучше среди всех этих тихо работающих машин. Я чувствовала себя, как дома, словно я в Лондоне.
Пока я там сидела, мимо прошла знакомая девушка с корзинкой. Эта полная, с озабоченным выражением лица девушка была замужем за одним из статистов. Я улыбнулась ей, и она остановилась на минутку поболтать со мной.
Когда она ушла, я стала оглядываться по сторонам в поисках Флоры, чтобы дать ей засыпать вторую порцию стирального порошка, и боковым зрением заметила сквозь окно еще одного знакомого человека. Это была Софи Брент, которая как раз захлопывала дверцу своей машины. Я посмотрела на нее: хорошо скроенное коричневое платье, густые волнистые черные волосы, длинные загорелые ноги, красивые зрелые формы… В этот момент Флора тоже заметила ее и выбежала на улицу, крича: «Софа, Софа!». Софи обернулась, и я почти пожалела ее. Флора повела ее внутрь, и ей удалось улыбнуться и сказать:
– О, Флора, рада видеть тебя.
– Хэлло, Софи, – поздоровалась я. Она посмотрела на меня, ее лицо было печально, и даже сквозь загар было заметно, как она побледнела.
– Хэлло, Эмма, – ответила она, и мы уставились друг на друга. Потом я спросила первое, что пришло мне в голову:
– Вы часто сюда приходите?
– Довольно часто, – ответила она и принялась закладывать в машину привезенное белье.
– Я прихожу сюда, – добавила она, – когда больше нечего делать, – и я неожиданно подумала: где же тогда Дэвид? Ее ответ несколько улучшил мое самочувствие, и я решила перейти в наступление.
– Надеюсь, вы нормально добрались до дома, – сказала я, – Виндхэм проводил вас?
– Да, проводил.
– Я так и думала, – заметила я, и мы продолжали смотреть друг на друга, не зная, что сказать дальше. Для меня настоящий конфликт всегда оказывался бессловесным, поэтому я и нахожу театральную драму такой надуманной. Мы конфликтуем, потому что не можем найти общих слов, нам нечего сказать друг другу. Я знаю, что реализм – это еще не все, но для меня то, что выдумано, а не почерпнуто из реальной жизни, ничего не означает. Символы и образы, да, я слышала о них. Но мы с Софи существуем на самом деле, и наш конфликт не отличался бурными обсуждениями. Представляю, какой она меня видит: хитрая, придирчивая, чванливая, и вместе с тем чертовски умная. Вооруженная всеми этими качествами, я осуждала ее своим молчанием.
Нас отвлекла Флора: она топталась около двери, и сейчас бросилась ко мне, сказать, что Джо плачет.
Поскольку цикл машины давал мне двадцать минут свободного времени, я решила пойти прогуляться и покатать его в коляске. Софи попрощалась со мной, но возле дверей окликнула:
– Виндхэм сказал мне, что уезжает в выходные. Он собирается начать работу над фильмом, вы не знаете, о чем будет картина?
Мне показалось, что это было сказано специально, чтобы сделать мне больно и выявить мою неосведомленность, но ошиблась. Она заметила, что утром прочитала два положительных отзыва о своей роли в «Клене». Я поздравила ее с этим, и она продолжала болтать: она, мол, надеется, что мнение Виндхэма о ее таланте изменилось к лучшему и он сделает из нее кинозвезду, она даже была готова выпытать у меня (это в такой-то момент!), нет ли у меня каких-то новостей для нее. И рассчитывала она отнюдь не на мою неосведомленность, а на участие в ее судьбе.
Я оставила ее, как всегда удивленная этими профессиональными актерскими качествами, и катала Джо, пока он не успокоился. Когда пришло время вернуться за бельем, мне ужасно не захотелось идти обратно в прачечную. Я не была уверена, что Софи догадается уйти, пока ее машина работает в автоматическом режиме. Я подумала, что может произойти с выстиранным бельем, за которым никто не придет: вероятно, служащий вынет его из машины и бросит гнить в корзинку в течение установленного правилами срока хранения, вроде трех месяцев. Мне было неприятно думать, что такая судьба уготована моему покрывалу из-за Софи Брент, поэтому я все же вернулась и взяла свои вещи. Софи там не было. Я бросила взгляд на ее машину и заметила с каким-то мелочным злорадством, что в спешке она бросила к белым вещам что-то цветное, и теперь все ее белье стало грязно-розового цвета.
Когда я вышла и прачечной и бросила мешок с выстиранным бельем в ноги Джо, Флора принялась упрашивать меня пойти посмотреть уточек. Небо было синевато-серое, а тучи низко нависали над крышами домов, но у меня не было сил сопротивляться Флоре, и я подумала, что радость видеть ее улыбающееся просветленное личико будет стоить любого дождя. У воды я дала Флоре полбулки, купленной для чая, и смотрела, как она бросает кусочки жадным стайкам птиц, клюющихся и сражающихся за каждую хлебную крошку. Я думала о том, что я сделала с Дэвидом, и что он сделал со мной, и кто был первым. Подцепил ли он Софи, потому что Виндхэм оставил ее для него? Или, напротив, Виндхэм занялся мной, потому что Софи была уже занята Дэвидом и поэтому недоступна? Насколько безнадежна эта ситуация? Сможем ли мы – я, Дэвид, Флора и Джозеф – когда-нибудь вместе стоять возле воды, бросая птицам кусочки хлеба и отдаваясь этому тихому удовольствию? Я думала обо всем этом, мечтательно облокотившись на ручку коляски, когда заметила приближающегося ко мне со стороны театра Виндхэма. Он был один и явно искал меня, крутя по сторонам головой, словно медведь. Я стояла и ждала: отягощенная двумя детьми, я бы не успела уйти до того, как он увидел бы меня. Когда он подошел ближе, я заметила, что он в очень плохом настроении. Его первыми словами были:
– Зачем ты заставила меня провожать эту испорченную девчонку? Представляю, как вы с Дэвидом веселились в своей маленькой кроватке на мой счет!
– Ты действительно так думаешь? – спросила я. Теперь я снова противостояла ему, но ощущала такую апатию, что даже не обрадовалась, что могу вызывать столь бурные чувства.
– А что еще я могу думать? – мрачно бросил он, глядя на Джозефа. – Что я еще могу думать? – он казался таким рассерженным, что я поняла, почему его так боятся во время репетиций.
– Я не знаю. И не кричи, ты испугаешь детей.
– О, Боже, – сказал Виндхэм, – тебе всегда необходимо таскать с собой весь выводок?
– Что ты имеешь в виду? Это мои дети, я хочу, чтобы они были со мной, я люблю их.
– Кажется, ты только их и любишь, – проворчал он. – Ты никогда не думаешь ни о ком, кроме них. Не знаю, почему твой муж уживается с тобой, но я уверен, что от меня ты этого не дождалась бы. Ты не уделяешь мне и четверти своего внимания, верно?
– Мой муж не уживается со мной, – сказала я устало, все крепче вцепляясь в ручку коляски, – он предпочитает Софи Брент.
– Это несерьезно, – отмахнулся он. – Такое со всеми бывает. Это твоя вина, ты отказываешься спать даже с ним, а он имеет право на это. Я знал, что с тобой что-то не так с самого начала: ты с ненормальным аппетитом поедала все эти авокадо, креветочные коктейли и артишоки…
В этот момент я случайно бросила взгляд в сторону, один из механических, полубессознательных взглядов, чтобы проверить детей. И увидела, как Флора поскользнулась и упала в реку. Я так часто представляла себе это, что была ко всему готова и ни секунды не раздумывала: я оказалась в реке почти одновременно с ней, как только вода сомкнулась над ее головкой. Я увидела ее личико на расстоянии вытянутой руки и расширенные от удивления глаза. Здесь было неглубоко, но на дне имелись ямы, и все, что я когда-то слышала о предательском поведении реки Вай, вспомнилось мне, как только я схватила ее за ногу и потащила к себе. Я подхватила ее на руки, но сама потеряла равновесие, и мы снова рухнули в воду, причем я оказалась в ней по самые плечи. Мне удалось удержать дочь над поверхностью воды, пока я нащупывала опору, и уже через мгновенье мы сидели на берегу. Тут она заплакала, а я сидела с ногами, опутанными водорослями, пытаясь успокоить и согреть ее; она же продолжала кричать и прижиматься своей мокрой головкой к моей груди. Мне не пришло в голову оглядеться по сторонам в поисках помощи, и только когда ее крики немного утихли, я попыталась встать и увидела Виндхэма в окружении толпы людей, собравшихся поглазеть на несчастный случай.
Я попыталась подняться на ноги, одной рукой прижимая к себе Флору, а другую протягивая Виндхэму, который протащил меня два последних фута до вершины склона. Меня тут же окружили доброжелатели, слишком по-английски сдержанные, чтобы вмешиваться, но слишком любопытные, чтобы разойтись. С меня стекала вода, одежда плотно облегала тело, подчеркивая мои формы. Если мне когда-либо и хотелось оказаться в центре внимания, то сейчас я этого добилась. Помню, как Виндхэм взял меня за руку и поцеловал в щеку, потом попросил всех разойтись, и мы пошли в театр, чтобы обсохнуть.
– Так она из театра, – сказала какая-то старуха, словно это само за себя говорило, словно я выступила в каком-то публичном шоу, но мне было уже все равно. Я только спросила, где Джозеф, и Виндхэм, благородный, гуманный, старый Виндхэм проводил меня в театр, поддерживая одной рукой, а другой толкая перед собой коляску с Джо и выстиранным бельем. К тому времени, когда мы прибыли в театр, крики Флоры перешли в стоны.
– Вам лучше пойти ко мне домой и просохнуть, – предложил Виндхэм, но я сказала, что все это увидят, и мне лучше пойти в театр и воспользоваться в гримерной Дэвида его полотенцами. Поэтому он отвел меня в гримерную, оставив Джо внизу вместе с вахтером. Я раздела Флору, вытерла ее полотенцем Дэвида и завернула в одну из пеленок. Потом я разделась сама и натянула халат Дэвида. На руках у меня сидела Флора и наотрез отказывалась отцепиться хотя бы на минутку. Мои воспоминания об этом размыты, я помню только ее всхлипывания, мокрую одежду и то, что я снова и снова благодарила Виндхэма, кажется, за то, что он катил коляску Джо вместо меня.
Я попыталась объяснить Флоре, что ей сейчас лучше, что она просто немного искупалась с мамочкой, словно на море. Виндхэм предложил отвезти нас домой на машине, но я сказала, что не могу поехать домой в халате. Он сходил в девичью гримерную и возвратился с единственной пригодной для выхода на улицу вещью – это был плащ Софи Брент. Я надела его, слабо смущенная тем, что и Флора и Виндхэм могут видеть мое обнаженное тело, и мы пошли вниз забрать Джозефа. Там тоже собрались люди, и Виндхэм оставил меня с ними, пока ходил за своей машиной. Виола и Джулиан тоже были среди них: кажется, это Джулиан вытащил Джо из коляски и передал его мне, когда я садилась в машину.
Когда мы подъехали к моему дому, Виндхэм внес Джозефа наверх, где нас уже поджидал Дэвид. Завидев его, Флора кинулась к нему с криками: «Папочка, папочка», протягивая к нему ручки. Он взял ее, а я рухнула на диван и рассказала ему все в двух словах. Дэвиду, кажется, удалось успокоить Флору, она даже поговорила с ним. Но когда он спросил ее, что она делала, та ответила: «Уточки» и снова принялась плакать и кричать: «Вода, вода»; мы с Дэвидом бросились ее утешать и одновременно воскликнули:
– Какая смешная девочка, пошла купаться в одежде!
Эта мысль захватила ее, а одновременность и одинаковость нашего восклицания заставила нас с Дэвидом переглянуться с каким-то благоговейным ужасом. Между тем Виндхэм положил Джозефа в кресло и тихо удалился.
Дэвид пошел переодевать Флору. Я была потрясена тем фактом, что мы с Дэвидом одновременно заговорили, не менее, чем всем случившимся за последние дни. Казалось, наше одинаковое мышление могло означать и надежду на будущее, и крушение этих надежд. Я не знала, что именно.
Мы с Дэвидом ничего так и не сказали друг другу, но остаток дня провели, пытаясь быть ласковыми с Флорой, чтобы смягчить тот ужасный опыт, который она пережила. Мы шутили с ней, играли и рисовали картинки с уточками и лодками на воде, и выступали в этом единым фронтом. Я стала напевать ей ее любимую песенку, но в голове у меня постоянно прокручивалась другая песня:
Мама, я пойду к реке?Иди, моя родная,Но только не ходи к воде,Волна там так играет!Мама, я пойду к реке?Дочурка, Бог с тобою,Мальчишек злых ты берегисьИ спрячься под водою!
Дэвид ушел в театр до того, как Флора легла спать, поэтому у нас не было времени поговорить, но он заметил, заглянув в ванную, пока я ее купала:
– Тебе лучше пораньше лечь спать, Эмма, ты плохо выглядишь.
Я и чувствовала себя неважно. Болели голова и горло, и я отправилась в постель около восьми, выпив чаю с медом. Я уже спала, когда он вернулся, и на следующее утро проснулась такая больная, что едва могла дышать. Я поднялась, почувствовала странную слабость в ногах, померила температуру, оказавшуюся довольно высокой, и вернулась в кровать. И снова у нас с Дэвидом оказался повод обсуждать нечто нейтральное вместо своей супружеской неверности, и мы с готовностью уцепились за эту возможность. Он хотел послать за доктором, я отказалась, и мы заспорили. Он всегда такой заботливый, когда я болею, особенно, если это касается моих легких: он по-прежнему верит, что туберкулез моей матери может открыться у меня в любую минуту. Я не виню его за эту обеспокоенность: загубленная жизнь моего отца едва ли подошла бы ему.
Я попросила забрать у меня Флору, чтобы не заразить ее. Паскаль приглядывала за Джо. Я спала почти весь день. Удивительно, какой усталой я себя ощутила, как только у меня появилась уважительная причина не вылезать из постели. Ближе к вечеру Дэвид снова зашел ко мне. В руках у него был огромный сверток, и мне показалось, что он имеет отношение ко мне, но Дэвид положил его на кровать и сказал:
– Это для Флоры. Я встретил в городе Джулиана, он сказал, что купил это для нее. Правда, мило с его стороны? Не знаю, что это, но думаю, тебе лучше открыть его, вдруг там что-нибудь крайне неподходящее, вроде пластилина.
– От Джулиана? – удивилась я. – А почему от Джулиана? – и я принялась разворачивать коричневую бумагу. Внутри оказалась огромная кукла, из тех, которые могут ходить, говорить и «есть». У нее были натуральные волосы, а размером она была почти с Флору. К ней прилагалось несколько комплектов одежды, шляпки, перчатки, туфельки, носочки и кружевной зонтик. Я была потрясена: я смотрела на эти яркие восковые щечки и черные кудряшки, на голубые фарфоровые глазки и длинные фальшивые ресницы, на ее яркую и вульгарную красоту, и чувствовала, что сейчас заплачу.
– Зачем он это сделал? – спросила я, чихая и пытаясь высморкаться. – Зачем подарил такую прекрасную вещь? Он что-нибудь сказал, когда увидел тебя?
– Ты считаешь ее прекрасной? – задумчиво произнес Дэвид, не сводя с нее глаз. – Мне она кажется самым жутким страшилищем, которое я только видел в своей жизни.
– Она великолепна. Я ничего не видела более прекрасного. Что сказал Джулиан?
– Ничего особенного. Он просто пробормотал, что увидел ее в магазине и все ждал повода, чтобы купить ее, и попросил меня передать ее тебе для Флоры, чтобы утешить ее после вчерашнего.
– Я не могу отдать ей куклу. Она ее тут же сломает, она ведь даже не знает, как с ней играть. Где она сейчас? Пьет чай?
– Да.
– Как она сегодня? Не плакала?
– Нет, но не хотела идти ни к реке, ни к театру, а когда мы подошли к мосту, ее губки задрожали и она сказала: «Флора сейчас сухая». Я старался держаться подальше от всех этих мест.
– Они не вспоминала об уточках?
– О, это было просто ужасно: она стала говорить о них, потом неожиданно все вспомнила и закричала: «Не хочу уточек, не хочу уточек». Бедняжка.
– О, Дэвид, думаешь, она забудет? Она ведь еще маленькая.
– Конечно, забудет. Не беспокойся об этом.
– Что же мы будем делать, Дэвид, когда она достигнет возраста, когда будет плакать в своей кроватке одна? Просто плакать, не ради привлечения внимания, ты знаешь, о чем я говорю. Когда я положила ее в кровать прошлым вечером, я постояла и послушала под дверью. Она легла и сразу уснула, я не услышала ни звука, но я подумала, что однажды она будет плакать, тихо, чтобы мы не услышали. Я не смогу вынести этого.
– Мы никогда не думаем, что можем что-нибудь вынести, – сказал Дэвид, – пока это не случится. – Он начал заворачивать куклу и неожиданно проговорил, словно в дополнение к какому-то недосказанному разговору:
– И как это тебе пришло в голову увлечься Виндхэмом Фарраром?
– Что ты имеешь в виду?
– Ты могла бы выбрать кого-то другого, не имеющего отношение к театру, вроде Майка Папини. Я видел, чего он добивался в прошлый раз. Но ты выбрала человека, держащего в тот момент мою карьеру в своих руках. Это чертовски глупо. Ты знаешь, какие сплетники эти актеры, теперь весь Лондон будет говорить об этом.
– Я не смотрела на дело с этой точки зрения, – тщетно попыталась я обратить все в шутку. – Но ведь и ты сам не стал ходить далеко? Я говорю о Софи. Я терпела то, что она таскала у меня сигареты, это было данью христианскому милосердию. Я и теперь ничего не имеют против милосердия, но не ожидай от меня одобрения твоего выбора. Завести интрижку со своей партнершей по роли! Никогда не слышала ничего более банального. Говорят, она сама вешалась тебе на шею?
Я ожидала, что последнее замечание разозлит его, но он лишь глухо произнес:
– Да, так можно сказать, – но тут нас прервала Флора, которая начала барабанить в дверь и плакать: «Хочу к мамочке, хочу к мамочке», поэтому мы разрешили ей войти.
Позже вечером, когда Дэвид ушел, я снова измерила температуру, обнаружила, что она поднялась еще на два градуса и я почувствовала себя еще хуже. Я выпила кодеин и немного разогретого виски и в девять часов легла спать. Почти всю ночь мне снился Джулиан. Это был какой-то необычный сон, более четкий, чем сама жизнь. Мы гуляли по Айлингтону и были страстно влюблены друг в друга. Сам Айлингтон не походил на то место, которое я знала, а был таким, каким мог быть раньше: с высокой травой, полями и нарциссами, росшими вдоль обочины. Во сне я испытывала к Джулиану самые сильные чувства, которые только могла испытывать. Я помню это ощущение захватывающей дух любви. Мы шли обнявшись, и во сне я чувствовала, каким может быть на ощупь его девичье тело, так сильно отличающееся от тела Виндхэма, словно высеченного из целого дерева, или мускулистого торса Дэвида. Мы шли к северу от «Эйнджел», в направлении Айлингтон Грин, и когда добрались туда, сели на одну из скамеек с табличкой «Спать на скамейке запрещено», и замерли в каком-то неподвижном трансе среди лютиков и клевера. Эта сцена просочилась в мой сон из книги, страсть – из какой-то поэмы, все чувства были такими насыщенными, какими никогда не бывают в реальной жизни, и это странное спокойствие: ни реки, ни детей… Когда я проснулась, у меня было ощущение, словно я побывала в сказочной стране.
Кроме того, я почувствовала, что пора звать доктора. Я попросила Дэвида позвонить за меня и принялась ждать. Когда доктор прибыл, он показался мне внешне вполне авторитетным, старым человеком, с седыми волосами и приятными манерами. Он осмотрел меня и спросил, нет ли у меня переутомления и помогают ли мне с детьми? Он заметил, что мое состояние достаточно серьезно и мне необходим отдых. Да, согласилась я, все это очень хорошо, я знаю, что у меня тяжело на душе, но как там дела с моим носом и горлом? Он засмеялся и ответил, что все не так уж плохо, он пропишет мне капли и пенициллин.
– Горло красное, – добавил он.
Мне не понравилось то, как он это сказал: я люблю, чтобы доктора употребляли специальные медицинские термины, а не изъяснялись обычными словами. Я прекрасно представляла, как выглядит мое горло. Потом он сказал, что взволнован в большей степени моим переутомлением; слово «переутомление» вряд ли можно было назвать клиническим, но я не стала протестовать. Он сказал, что мне следует оставаться в постели и ни о чем не беспокоиться.
– Знаете, что я сделаю? Я скажу вашему мужу и вашей няне оставить вас в покое, пойти куда-нибудь прогуляться и дать вам побыть одной. Вы можете встать и приготовить себе что-нибудь поесть, вам это повредит не больше, чем если вы будете носиться взад-вперед, обслуживая их. Я знаю, что такое семья, родные никогда не дают вам ни минуты покоя. Вы можете упасть замертво, а они все равно будут ждать, что вы пробудитесь к жизни, чтобы приготовить им завтрак.
Я попыталась возразить, что в нашей семье дело обстоит несколько иначе, но он и слушать не стал.
– Все это очень хорошо. Я знаю, у вас есть девушка-помощница, но, признайтесь, она не особенно может вам помочь. Вы говорите, что перестали кормить ребенка грудью только три месяца назад? Теперь не многие матери решаются на грудное вскармливание. Не говорите мне, что вам не хочется полежать в постели, и чтобы никто в доме не беспокоил вас.
Я была рада, что он так снисходительно настроен: его профессиональное понимание моих потребностей очень утешило меня, и я стала рассматривать себя как измотанную, обессиленную домохозяйку. Когда он ушел, я со вздохом откинулась на подушку. Несколько минут спустя вошел Дэвид и сказал, что попросил машину у Невиля и собирается отвезти Паскаль и детей на целый день за город, как только Паскаль вернется из аптеки с моими лекарствами. Мне и вправду начало казаться, что я страдаю от небольшого нервного расстройства. Я устала от всего этого: любви, семьи, неверности, и заболела. После их отъезда я лежала продремала все утро. Я поняла, кого мне напомнил этот доктор: моего отца, с его вечным стремлением верить в то лучшее, что есть во мне. Этот доктор не ожидал многого от меня: он не большой выносливости от моего тела, как мой отец никогда не ожидал слишком многого от моей души. Они оба были профессионалами, эти два старика, и я расслабленно лежала, радуясь людской снисходительности.
Примерно в половине третьего, когда я собиралась подняться и взглянуть, что там Дэвид оставил мне на обед, зазвонил телефон. Я бросилась к нему, уверенная, что это Виндхэм Фаррар.
– Эмма? Как дела? – спросил он, как только я подняла трубку. – Я слышу, ты очень больна.
– Я вовсе не больна, – ответила я, – кто тебе сказал? Я просто сильно простудилась, и все.
– Я беспокоюсь за тебя.
– Правда? Тогда ты мог позвонить вчера.
– Не хотел нарваться на Дэвида.
– Кто сказал тебе, что сейчас его нет дома?
– Невиль. Они уехали на целый день на его машине. Я все знаю. Это тесный мир. Как Флора?
– О, с ней все в порядке. По крайней мере, внешне.
– Эмма, я приеду навестить тебя.
– Да?
– Что мне принести? У тебя есть, что почитать?
– Есть несколько книг… Но, может, мне и не захочется читать, когда ты примешься за свои выдуманные рассказы – о жизни миссис Сиддонс, например.
– Я могу принести тебе хорошие книги.
– Да, можешь, но, пожалуйста, не беспокойся.
– Я сейчас приеду.
– Давай, – сказала я и повесила трубку.
Я вернулась прямо в спальню и взглянула на себя в зеркало. Моя кожа была бледной, а волосы растрепаны. Я пригладила их расческой и принялась искать свою новую помаду. Накрасив губы, я удивилась результату. Мой вид значительно улучшился, и если бы не черные круги под глазами и не забитый нос, но я смотрелась бы неплохо. А мне это было крайне необходимо: я чувствовала, что эта встреча будет последней, а между нами было много чего, что следовало бы исправить. Мое раздражение и мою неискренность. Я была в долгу перед ним, и мне не хотелось оставлять свои долги до следующей недели.
Когда прибыл Виндхэм, я спустилась вниз открыть ему дверь. Его вид подействовал на меня неожиданным образом. Он выглядел более внушительным, более подходящим объектом для страсти, чем мне казалось. Мне стало стыдно, что мысленно я принижала и умаляла его достоинства. Он поцеловал меня в щеку и попросил лечь обратно в постель. Сам он сел на стул возле моей кровати, где до этого сидел доктор.
– Бедная Эмма, – произнес он спустя некоторое время. – Бедная старушка Эмма. Ты себя очень плохо чувствуешь? Мне следовало бы прыгнуть вслед за тобой. Но мои ноги просто приросли к земле.
– Я не очень плохо себя чувствую. Просто меня немного мутит.
– Бог мой, ну и реакция! Ты оказалась в воде, прежде чем я заметил, что произошло.
– А ты и не должен был ничего замечать. Я-то всегда жду, что случится нечто подобное. Я даже не удивилась, я знала, что это когда-нибудь произойдет.
– Я написал служителям сада, чтобы они поставили ограждения у края воды. Маленькие, не больше фута высотой.
– Неужели? Очень мило с твоей стороны.
– Хотя и несколько поздно.
– Поздно для Флоры?
– Поздно для нас с тобой.
– Да, видимо, так. Хотя, если бы этого не произошло, случилось бы что-нибудь еще.
– Да. Следующие несколько лет ты проведешь с постоянной оглядкой, теперь я это понимаю. Меня очень потряс тот случай в прихожей вашего дома…
– Дэвида тоже.
– Да, Дэвида, конечно, тоже. Собираете осколки?
– Виндхэм, – сказала я, сидя очень прямо на своей кровати, словно перед судьей, – Виндхэм, я должна извиниться. У меня не было права создавать ситуацию, когда ты мог подумать – мог ожидать, – что я решусь пойти до самого конца. Когда мы начинали, я честно думала, что смогу. Я хотела этого. Но возникли определенные моменты, остановившие меня, и я приношу свои извинения за то, что вовремя не распознала их.
– Ты не могла знать наперед, – возразил он, – Я сам многого не понимал до вчерашнего дня.
– Но что еще есть в моей жизни, кроме моих детей? Что у меня есть?
– О, многое… Ты сможешь вернуться к этому вопросу, когда твои дети подрастут. В пятнадцать они уже не будут падать в реку, верно?
– Но я буду такая старая!
– Ты будешь все равно моложе, чем я сейчас, и потом, ты из тех женщин, которые и в сорок выглядят превосходно.
– Но через пятнадцать лет ты будешь слишком старым даже для меня.
– Да, тогда мы не подойдем друг другу.
– Я хочу сейчас. Хочу сейчас. Хочу сейчас!
– Тогда тебе не следовало выходить замуж, – сказал Виндхэм. – Женщины, которые выходят замуж, отказываются от сиюминутного ради будущего. Разве ты этого не знала?
– Нет, не знала.
– Теперь знаешь. Эмма, поцелуй меня.
– Мне не хочется целоваться, – сказала я, – Я не могу дышать носом.
Но он все равно подошел ко мне, сел на кровать и стал целовать меня, положив руку мне поверх халата и ночной рубашки. Впервые я не была скована черными кружевами и эластиком и смогла почувствовать, как что-то начало шевелиться у меня под кожей.
– Ты прямо как воробышек, – заметил он. – Одни косточки.
– Я вовсе не костлявая, – возмутилась я. Он уложил меня обратно на подушки. Я немного посопротивлялась, но через некоторое время мне все-таки пришлось сдаться. Я позволила ему продолжать, и очень хотела бы сказать, что получила от этого наслаждение. В конце концов я стала озираться по сторонам в поисках носового платка; не найдя его, я просто громко высморкалась в угол простыни. Бедный Виндхэм лежал с закрытыми глазами, пока мне не начало казаться, что он уснул; я протянула руку за градусником, он открыл глаза и увидел, что я измеряю температуру.
– Эмма, – произнес он, – Ты ненормальная, – и снова закрыл глаза. Я промолчала.
Оказалось, что температура у меня не поднялась. Я даже почувствовала себя несколько лучше, после всего происшедшего мне полегчало. Я посмотрела на Виндхэма, дремлющего рядом, слегка погладила его волосы и, к своему удивлению, неожиданно спросила:
– Послушай, почему тебе дали такое смешное имя – Виндхэм?
Он застонал, повернулся на бок, спиной ко мне.
– Это была мамина идея. Она была великой почитательницей Виндхэма Льюиса. Даже однажды встретилась с ним на корабле во время круиза.
– Эй, Виндхэм, – снова сказала я через некоторое время, разбудив его поцелуями и покусываниями за мочку уха. – Хочешь чаю?
Он снова застонал, но я приняла это за согласие и отправилась на кухню ставить чайник. Я даже стала напевать себе под нос строчки из песенки о дочке, хотевшей пойти на речку искупаться, которая постоянно крутилась у меня в голове после приключения с Флорой. Пока грелся чайник, я занялась посудой, оставшейся после завтрака. Когда я вернулась в комнату с чаем, Виндхэм сидел на кровати, полностью одетый.
– Может, перейдем в гостиную, – предложила я, – здесь жуткий развал.
– Ты уверена, что достаточно хорошо себя чувствуешь? – спросил он, нерешительно последовав за мной. – Мне не следовало делать этого, я забыл, что ты болеешь.
– Я здорова, – сказала я, садясь на диван. – Я никогда не чувствовала себя лучше. Прошу простить меня за все эти чиханья, сморканья и так далее. Это было не слишком смешно.
– Ну, «смешно» – это не то слово.
Мы сидели, пили чай и смотрели друг на друга. Я вспомнила, что распущенные волосы постоянно прилипали к моей новой помаде. Было что-то очень сладострастное в этих воспоминаниях. Мы с Виндхэмом сидели, пили чай и смотрели друг на друга, совершенно не задумываясь, о чем думает каждый из нас в эту минуту. Я знала, что для меня это в какой-то степени означало конец наших отношений, и с подозрением следила за любым своим словом или жестом, который он мог принять за начало. Я чувствовала себя освободившейся от его притязаний.
Около пяти я взглянула на часы и заметила, что Виндхэму пора уходить, потому что мои могут вернуться в любой момент.
– Это ведь не будет иметь особого значения, если они вдруг вернутся? – мрачно спросил он.
– Нет, будет. Я собиралась провести день в постели, мне бы не хотелось, чтобы они обнаружили меня бродящей по квартире.
– Мы действительно провели большую часть дня в постели, – возразил он. – И это ты решила встать, а не я.
– Дело не в этом, – я вскочила и принялась озабоченно собирать чашки, подметать крошки с пола, показывая всем видом, что ему действительно пора уходить. Мне кажется поразительным, как быстро после проявленной к нему страсти я переключилась на домашние дела. Он пристально следил за мной некоторое время и затем сказал:
– Ты отличная домохозяйка, Эмма Эванс.
– Домохозяйка? – с негодованием откликнулась. – Это не соответствовало моему собственному представлению о себе.
– Ну, – он обвел рукой все окружающие нас картины, фарфор, куски мрамора и бархатную обивку. – Ты свила такое милое гнездышко…
– Милое? – переспросила я.
– А разве нет? Все эти безделушки-финтифлюшки напоминают мне комнаты моей тетушки в Биннефорде, забитые подобным барахлом.
Я промолчала: просто стояла и смотрела, когда же он уйдет. Он взглянул на меня из глубины своего кресла и я подумала: он ничего не знает о тебе и даже не хочет знать. Ему просто хотелось затащить тебя в постель, и когда ему это удалось, он увидел там фригидную ледышку, которая теперь напоминает ему его тетку приверженностью к безделушкам.
Таковы были мои выводы, но я не придавала им большого значения. Я вообще ничего не чувствовала в тот момент, просто хотела, чтобы он ушел. Наконец, он поднялся на ноги и сказал:
– Что ж, Эмма, думаю, мне не стоит встречаться с Дэвидом после всего… Тебе лучше вернуться в кровать, а я пойду. Надеюсь, ты не заболеешь из-за меня пневмонией.
– Не беспокойся, у меня крепкое здоровье, – я вспомнила, что никогда не рассказывала ему о своей матери, поэтому он не мог всерьез беспокоиться о моем здоровье. Он направился ко мне, словно собираясь поцеловать на прощанье, но я отступила к двери. Он проводил меня по коридору и возле лестницы сказал:
– Увидимся до моего отъезда? Я уезжаю в конце недели.
– Но ведь ты вернешься до окончания сезона?
– Возможно. В любом случае, я хочу увидеть тебя до своего отъезда.
Мы оба переживали какое-то смущение: неопределенность, существующая изначально в наших отношениях, становилась уже просто неприличной.
– Позвони мне, – быстро произнесла я, чтобы покончить со всем этим: с этой глупой, вечной «последней просьбой».
– Да, – сказал он. – Я позвоню тебе, – и спустился к своей машине, которую он поставил в наш гараж. Впервые со дня нашего приезда это помещение было использовано по своему прямому назначению. Я спустилась вслед за ним до середины лестницы и смотрела, как он садится в машину. Мне так хорошо была знакома эта машина, при виде ее ожило множество воспоминаний. Я оперлась о перила и следила, как он роется в карманах в поисках ключей; теперь, когда он был вне пределов досягаемости, я ощутила что-то вроде смутного сожаления. Я так и не смогла узнать его до конца. Я не была влюблена в него, но при иных обстоятельствах могла бы полюбить. Где-то я допустила ошибку: я либо слишком много открыла ему, либо слишком мало. Я оборвала наш «роман», не соблюдя супружеской верности и не получив от любовника никакого удовольствия.
Он завел двигатель, потом посмотрел на меня и помахал рукой, немного печально. Я тоже помахала в ответ. Я не могла бы угадать, был ли он печален из-за разочарования в любви или из-за головной боли. Я развернулась и начала подниматься по лестнице, и в этот момент он меня окликнул:
– Эмма! – я повернулась, ожидая сама не знаю чего, он жестом указал мне на двери гаража и сказал: – Спустись вниз и помоги мне выехать, Эмма, я ни черта не вижу из-за угла.
Мне хотелось возразить, что я одета всего лишь в халат, но я передумала и пошлепала вниз по ступенькам в домашних тапочках.
– Тебе следовало подумать об этом раньше, – сказала я, придерживая двери. – Надо было заезжать в гараж задним ходом.
– Да-да, – сердито бросил он через плечо. – Ты обо всем подумала. Ты – единственная, кто никогда не ошибается. Перестань учить меня, как водить машину, ты понятия не имеешь о вождении.
Я выглянула на улицу и снова благоразумно спряталась за углом, потому что, как мне показалось, увидела приближающуюся машину Невиля. Я хотела как-то дать Виндхэму знать об этом, попытаться уйти с дороги и вернуться на лестницу, но когда я повернулась, машина Виндхэма наехала на меня: он подъехал к левой створке гаражных ворот и прижал меня прямо к дверному косяку задним левым колесом. Я оказалась буквально пришпиленной к стене, а машина вдавливала мои бедра все глубже и глубже в доски стены. Наконец, она остановилась, прижав мои ноги, и не просто прижав, а сломав, раздавив и расплющив их колесом и крылом. Я закричала, поняв, что произошло: мысли об ампутации, о том, что я останусь без ног, пронеслись у меня в голове, и я продолжала орать на пределе своих легких от боли и негодования. Мне показалось, что прошло довольно много времени, прежде чем Виндхэм вылез из машины и подбежал посмотреть, что случилось. Он уперся плечом в машину и попытался откатить ее, но безуспешно. От дикой боли у меня закружилась голова.
– Садись обратно в машину, – так, кажется, я сказала, – и отъезжай снова в гараж! Не помню, что случилось потом: помню хруст моих коленных чашечек, но не знаю, продолжала ли я кричать… В этот момент подкатила машина Невиля, и из нее выскочил Дэвид.
Он подбежал к нам, и они с Виндхэмом и водителем хлебного фургона отодвинули машину. Я сделала шаг вперед сама, или Дэвид меня вытащил, не помню: я потеряла сознание.
Я очнулась через несколько минут, на своей кровати, и услышала, как Виндхэм по телефону вызывает врача. Дэвид сидел рядом со мной. Я прикрыла глаза и сказала:
– Не звоните тому доктору, пошлите за кем-нибудь другим, пожалуйста.
– Не говори глупости, – сказал Дэвид, и мне ничего не оставалось делать.
Оказалось, что ничего особенно ужасного с моими ногами не произошло. Была повреждена одна из коленных чашечек, а ноги до самых бедер были покрыты болезненными царапинами. Они хотели отвезти меня в больницу, но я не могла оставить детей. Пришел тот же доктор, и когда он вошел, я заплакала и стала за что-то извиняться, словно совершила какой-то грех и должна быть за него наказана. В течение дня я слышала, как в соседней комнате Виндхэм и Дэвид говорили обо мне так, словно я уже умерла. Виндхэм продолжал повторять что-то вроде: «Я и представить себе не мог, что она попадет под колеса, я страшно виноват», а Дэвид все твердил: «Это не ваша вина, ради Бога, не извиняйтесь, это не ваша вина. Она должна понять, что это не ваша вина».
Кажется, виновата была только я одна: любой человек на моем месте знал бы, как избежать подобного несчастья. Я лежала без сна, ворочаясь и крутясь, насколько это было возможно в моем положении, и вспоминая свою няню, которая, бывало, говорила мне: «Если ты не перестанешь плакать, я дам тебе для этого подходящий повод». Теперь я понимала смысл ее слов. В полночь Дэвид вернулся из театра и зашел взглянуть на меня. Я все еще не спала, так как не приняла снотворное, которое прописал мне доктор. В скудном свете ночника Дэвид показался мне усталым и измученным, словно и он переживал трудные времена. Он присел на край кровати, взял меня за руку и начал поглаживать ее очень нежно: пальцы, сухую ладонь и бугорок Венеры у основания большого пальца. Казалось, он касается меня впервые за долгие годы, и в этот раз у меня не было причин отвергать его. Через некоторое время он сказал:
– Прости меня, Эмма, я был таким эгоистом, я не понимал, как скучно тебе будет здесь. А если даже понимал, то не обращал на это внимания.
– О, – откликнулась я, – дело не только в этом.
– В Виндхэме?
– Не знаю. Я не знаю, в чем действительно дело. Я не думаю о Виндхэме. Он ведь уже уехал, правда?
– Да, он уехал. Эмма, прости меня за Софи.
– Все в порядке. Не беспокойся об этом. Все по справедливости. Тебе ведь это тоже было необходимо?
– Кажется, нам обоим это было необходимо. Наверное, такие уж мы люди.
– Вся моя жизнь казалась такой обыденной, Дэвид, одна семейная ссора за другой, ошибка за ошибкой. Но мне не нужен Виндхэм…
– Правда?
– Да. Он уедет в Лондон, найдет себе там другую девушку, влюбится в нее, будет вывозить ее на обеды и рассказывать ей забавные истории. Мне это безразлично.
– Так же и у меня с Софи. Знаешь, она уже положила глаз на Невиля.
– Не может быть! Я думала, что Невиль и Виола…
– Нет, Виола бросила его недавно. В прошлые выходные приехал ее жених, он закончил работу над своим фильмом, и она тут же оставила Невиля. Софи времени даром не теряла, это уж точно, она не гигант мысли в других аспектах, но перемену в сердечных делах чует за версту.
– Думаешь, ей хорошо с Невилем?
– А почему нет? Мне он тоже нравится. Слушай, Эмма, кстати о фильмах: знаешь, кто позвонил мне сегодня утром? Роки Голденберг. Они снимают какой-то огромный сериал о море в Индии, кажется, по Смоллетту, и он спросил, не заинтересуюсь ли я. Тебе хотелось бы прокатиться в Индию? Ради смены обстановки?
– Наверное, она не очень-то отличается от Хирфорда, – сказала я и засмеялась.
– Боже, ты – ненормальная, – сказал он и принялся целовать мою руку, а я лежала и хохотала, приговаривая: – Я люблю тебя, Дэвид! – Это продолжалось довольно долго. Когда я успокоилась, он проговорил:
– А что смешного?
– Нам всем придется сделать прививки, представь себе, бедная старушка Флора и Джозеф – все в иголках! – Но мое воображение уже заработало, я уже мысленно собирала наш багаж, списывалась с агентами по недвижимости в Гон-Конге и отлично знала, что Дэвид представляет себе сейчас то же самое. Мы были в приподнятом настроении, предвкушая великолепное путешествие. У нас с Дэвидом было слишком много общего, чтобы расстаться.


В течение нескольких последующих недель оставалась в постели из-за своих царапин и коленной чашечки. Спустя день или два она уже не так сильно болела, поэтому я просто наслаждалась отдыхом. Все пришли навестить меня, приносили подарки, я была избавлена от готовки. Теперь у меня была намного более насыщенная светская жизнь, чем прежде: даже Софи пришла и без умолку болтала о Невиле. Я была добра к ней: теперь, когда мы с Дэвидом разобрались в наших чувствах, не было причины злиться. Я еще раз смогла убедиться в том, что заметила с самого начала: беспочвенность ее ожиданий. Я не могла не ободрить и поддержать ее, раз она в этом так нуждалась. В то же время я видела, что она и подобные ей вовсе не хрупки по своей натуре.
За недели, проведенные в постели, несмотря на ослабленное физическое состояние, я все больше убеждалась в собственных силах и в том, какую ошибку я совершила, пытаясь поддаться жалости к себе или какому-то романтическому эгоистичному самопрощению, которое мне обещала связь с Виндхэмом. Это никогда не было мне свойственно. Правда заключалась в том, что я могла пережить все, что я оказалась сделанной из железа, и что мне придется всю свою жизнь не защищаться, а защищать других от самой себя, начиная с собственных детей и так далее, включая всех моих знакомых. Все приходит и уходит, но у меня никогда не случится нервное расстройство: самое большее, что можно со мной сделать, это размазать меня по стене огромным автомобилем. Я перестала испытывать беспокойство о том, что я фригидна, или незначительна, или черства: я просто смирилась с этим. Как сказано в Библии, даже в падении воробья ощущается рука провидения.
Виндхэм написал мне. Я была очень тронута его письмом: я не ожидала получить его после всего, что произошло. Оно было написано с очаровательной литературной неуклюжестью. Он писал, что очень сожалеет о том, что со мной случилось, и признает свою вину. Еще он писал, что собирается ставить фильм и что Эдмунд Карпентер работает над сценарием. Он надеется, что с моими детьми все в порядке, и что он больше никогда не влюбится в женщину, у которой есть дети.
Я представила себе Виндхэма, обедающего с бездетной женщиной и рассказывающего ей анекдоты обо мне. Я была рада, что подкинула ему немного подходящего материала. Мне было уже все равно.
Единственным человеком, который не пришел навестить меня, был Джулиан. Через некоторое время я заметила это и наконец спросила у Дэвида, где он. Дэвид побледнел и попытался замять тему, а потом рассказал, что Джулиан утопился в реке на следующий день после несчастного случая со мной, и его тело выловили в двух милях ниже по течению. Кажется, напряжение, связанное с выбором, продолжать ли быть актером или нет, и уступить ли домогательствам Майкла Фенвика, оказалось слишком непосильным для него. Мне нравился Джулиан, но у меня двое детей, и вы не найдете меня на дне ни одной реки, Я вросла в землю, я – земная. Трудно таким, как я, помнить и горевать в должной мере о тех, кто не был стойким и упорным, но это необходимо. В случае с Джулианом мое горе было неподдельным, потому что я знала и любила его. Но и о других тоже следовало подумать.
Теперь у меня было много времени для чтения. Я прочитала Вордсворта и Хьюма, викторианские романы и еще много другого. Хьюм подытожил мои размышления одной фразой: я имею в виду свой брак. «Тот, кто считается с длительностью и непрочностью периода человеческого становления, с той естественной заботой, с которой оба пола относятся к своему потомству, тот легко поймет, что между женщиной и мужчиной должен существовать союз ради воспитания молодых, и что этот союз должен быть достаточно долгим». Мне нравится, как Хьюм оперирует словами, вроде «естественно» и «легко»: он напоминает мне моего отца, обезоруживающего кажущейся мягкостью его требований. А фраза «достаточно долгий» прокручивается у меня в голове с успокаивающей логикой. В ней содержится ответ им всем: Майку Папини, Виндхэму, Софи, Дэвиду и остальным. Я также читала Вордсворта, ранние стихи, над которыми я хихикала в семнадцать: нас учили думать, что они нелепы, а над «Мальчиком-идиотом» смеялась даже Мэри Скотт. Но теперь я не смеюсь, я плачу, настоящими слезами, такими же, как при прочтении газетных репортажей об авиакатастрофах, потому что в них ощущается жизненная правда. И отчасти я плачу из-за своего прежнего невежества, от которого я могла бы никогда не проснуться. Вордсворт – и коварный Вай, поглотивший Джулиана и покусившийся на мою Флору…
Когда мне наконец разрешили вставать, театральный сезон почти закончился. Лето клонилось к осени, и листья на каштанах уже начали желтеть. Чтобы отпраздновать мое выздоровление, мы взяли Флору и Джозефа за город в машине Невиля. Дэвид всю дорогу распевал: «Это праздник для Флоры». Он пел очень мило. Мы доехали до Ивайс Гарольд Коммон, прямо за Эббейдором. Место было красивое: все заросшее папоротниками, с жужжащими насекомыми и пасущимися невдалеке овцами. Мы лежали в густой траве, Дэвид, Джо и я, а Флора носилась по лужайкам, заставляя овец подниматься на ноги и убегать. Она вцеплялась им в шерсть, махала руками, хлопала и кричала: «Бе-е-е, черные овечки», и они вскакивали на ноги и улепетывали прочь. Мы с Дэвидом следили за ней с обычной болезненно-острой смесью волнения и радости. Через некоторое время Джозеф, который только-только начинал ходить, неожиданно тоже заблеял. Мы были просто в восторге; Флора прибежала, чтобы порадоваться новым достижениям своего братца, и Джо еще долго твердил: «Бе-е-е, бе-е-е». Несмотря на то, что мы с Дэвидом были совершенно разными людьми, в тот день мы были очень счастливы вместе.
На обратном пути к машине Флора наткнулась на овцу, лежащую на тропинке, но в отличие от остальных она не поднялась на ноги и не пошевелилась: она смотрела на нас с выражением боли. Флора быстро пошла дальше. Я, следуя медленно за ней, поддерживаемая Дэвидом, присмотрелась повнимательнее и увидела свернувшуюся клубком и впившуюся в живот овцы змею. Я ничего не сказала Дэвиду: мне не хотелось признаваться, что я видела ее, но она до сих пор стоит у меня перед глазами. Это была единственная дикая змея, которую я когда-либо видела. В путеводителе по Хирфорширу говорится, что эта часть страны печально известна своими змеями. Вы можете сказать: «Ну и что, в Садах Эдема их тоже было немало», нам с Дэвидом удалось пролежать по соседству со змеями целый приятный полдень. Просто надо было сделать вид, ради детей, что я ничего не заметила. Иначе не стоит хвастаться силой своего характера…


Предыдущая страница

Читать онлайн любовный роман - Открытие сезона - Данвилл Джойс

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9Глава 10Глава 11Глава 12

Ваши комментарии
к роману Открытие сезона - Данвилл Джойс



Тоска и скука. А тема не плохая.
Открытие сезона - Данвилл Джойсиришка
14.08.2013, 19.21





Ахинея полнейшая. И никакой это не роман, а рассказ о обыденной рутине семейной жизни.
Открытие сезона - Данвилл ДжойсКристина
26.05.2014, 7.56








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100