Читать онлайн Легкий флирт с тяжкими последствиями, автора - Даллас Сандра, Раздел - 3 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Легкий флирт с тяжкими последствиями - Даллас Сандра бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Легкий флирт с тяжкими последствиями - Даллас Сандра - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Легкий флирт с тяжкими последствиями - Даллас Сандра - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Даллас Сандра

Легкий флирт с тяжкими последствиями

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

3

Жизнь в нашем городе была нелегкой, но Мэй-Анне приходилось особенно тяжело из-за того, что она не имела отца, и из-за жизни, которую вела ее мать.
Сначала мы, конечно, считали, что миссис Ковакс в своем роде бесподобна, и за глаза называли ее «веселая вдова». Наши матери своими округлыми формами напоминали шафранные пышки, они были простоваты и носили длинные косы, которые просто укладывали вокруг головы. Мать Мэй-Анны была совсем иной. Она была стройной, пользовалась губной помадой и курила сигареты «Честерфилд» – единственная курящая женщина, которую мы знали, кроме нас самих, разумеется. Кроме того, она делала завивку, словно покрывая волосы цементом, и юбки ее были не длиннее колена. «Твоя мама настоящая модница», – однажды сказала Виппи Берд Мэй-Анне. Эти слова показались нам тогда каким-то совершенно бесподобным комплиментом, и Мэй-Анна приняла его, как позже она принимала восторги своих поклонников во время кинопремьер, – слегка опустив подбородок, она посмотрела на нас снизу вверх своими бездонными, как две заброшенные шахты, глазами, прикрывая ладонью едва уловимую и потому загадочную улыбку. Ее мать в то время действительно казалась нам необыкновенно изящной женщиной, и нас тем более удивляло, почему она до сих пор одна, хотя мужчины вокруг нее вились роем. Кроме того, она всегда была добра и с Мэй-Анной, и к нам с Виппи Берд, разрешала нам надевать свои старые корсеты с шелковыми цветами и пользоваться своей парфюмерией. Если мать Мэй-Анны что-нибудь готовила, то это всегда было что-нибудь изысканное, вроде устриц под соусом из вина урожая 1920 года, и никогда – прозаический бифштекс с гарниром. Конечно, миссис Ковакс готовила редко, вот почему мы с Виппи Берд частенько брали Мэй-Анну обедать к себе домой.
Принимая у себя мужчин, миссис Ковакс подавала коктейль. Это значит, что она доставала джин, лимон, нарезанный дольками, и сифон с газировкой и позволяла Мэй-Анне наколоть льда. Тогда нам казалось, что пить коктейль в гостиной – гораздо аристократичнее, чем сидеть в субботу вечером на крыльце с кружкой пива и в одной несвежей майке, как это делали наши отцы.
Нам нравилось наблюдать, как миссис Ковакс появляется в гостиной, облаченная в сверкающее платье, всякий раз новое, и бахрома на ее подоле качается в такт ходьбе. Иногда она вплетала в волосы муаровые ленты или маленькие цветы. Она носила настоящие шелковые чулки и, надев их, всегда спрашивала нас с Виппи Берд: «Девочки, взгляните-ка, не перекручены ли швы?» Мы тщательно осматривали ее шелковые ноги по всей длине, но швы на чулках всегда были идеально прямыми. Если же чулки снашивались и начинали рваться, миссис Ковакс отдавала их Мэй-Анне. «Когда я разбогатею, то каждый день буду надевать новую пару и ни за что не надену штопаных», – сказала нам Мэй-Анна. Так оно в конце концов и вышло, но только чулки к тому времени стали делать из нейлона.
Нам нравилось наблюдать, как к миссис Ковакс заходили ее приятели, чтобы вместе с ней отправиться куда-нибудь. Это неизменно были щеголеватые, как и она сама, мужчины, в популярных тогда двуцветных ботинках и мягких шляпах. Некоторые подруливали к ее крыльцу, жали на гудок и кричали: «Эй, крошка, поторопись!» Иногда она сама отправлялась в центр Бьютта, где в выставочно-ярмарочном салоне коммивояжеры выставляли образцы товаров, которые можно было купить прямо на месте. Через какое-то время мы поняли, что большинство ее приятелей были женатыми мужчинами.
Мама Мэй-Анны работала горничной в отеле «Финлен», убирала комнаты и меняла простыни. Она рассказывала нам, что постельное белье было там так сильно накрахмалено, что становилось стоймя, когда она расстилала его на кровати. Она говорила, что работает в этой гостинице потому, что там платят лучше, чем в остальных, но мы с Виппи Берд догадались, что там просто удобнее подцеплять клиентов.
Однажды миссис Ковакс пригласила нас с Виппи Берд в гостиницу «Финлен» на ужин в честь дня рождения Мэй-Анны. Миссис Ковакс пообещала нам, что мы классно повеселимся, и так оно и вышло. «Классно весело» было любимым выражением одного из ее тогдашних приятелей. Нас угостили цыпленком в сметане с фасолью, а потом еще были торт и мороженое. Когда вынесли торт, все в зале дружно пропели поздравление Мэй-Анне, в общем, действительно было классно весело.
Когда Мэй-Анна прославилась, она рассказывала нам, что теперь празднует свои дни рождения в самых дорогих ресторанах страны, и один раз к ней в гости пришел даже сам Тайрон Пауэр, но самый лучший ее день рождения был все-таки тот, проведенный с нами в гостинице «Финлен». Мы с Виппи Берд были ужасно горды, когда она добавила: «Это потому, что мы одна семья».
Приятели миссис Ковакс постоянно делали ей какие-нибудь подарки, вроде флакончика духов или перевязанной красной сатиновой лентой коробки с печеньем в форме сердца. Кое-что из этих безделушек она клала на этажерку, стоящую в углу ее комнаты, и Мэй-Анна каждую субботу стирала с них пыль. Там была целая куча занимательных вещичек, вроде огромной морской раковины, цветом и гладкостью напоминавшей новорожденного младенца. Если приложить ее к уху, то можно было слышать шум океанских волн (так говорила нам сама миссис Ковакс, но Виппи Берд возражала ей, что это такая же глупость, как и докопаться до Китая сквозь землю). Еще там был маленький башмачок из синего стекла, весь в пупырышках, и ложка из настоящего серебра с головой индейца на ручке и надписью: «Хот-Спрингс, Арканзас». Была пепельница с нарисованной на ее дне кучей арбузов и надписью: «Роки-Форд, Колорадо». Еще у миссис Ковакс была целая коллекция открыток, которые она вклеивала в альбом, чтобы нельзя было прочесть то, что на них написано. Это была разумная мера, так как написано на них было всегда почти одно и то же, что-нибудь вроде: «Скоро буду, потерпи и не скидывай трусы до моего приезда. Твой маленький шалунишка». Эти послания неизменно заканчивались восклицанием: «Ха-ха!»
Если миссис Ковакс намеревалась задержаться где-нибудь допоздна, она отправляла Мэй-Анну спать к одной из нас. Случалось, что Мэй-Анна ночевала у нас и три, и четыре ночи подряд, пока ее мать не возвращалась домой. По ее словам, мать на поезде уезжала в соседние городки, а однажды даже отправилась в Огден на целую неделю. Но в большинстве случаев она просто проводила вечер-другой на постоялых дворах в ближайших окрестностях Бьютта. Она любила выпить виски и потанцевать.
Когда Мэй-Анне исполнилось двенадцать, миссис Ковакс водила компанию с человеком по имени Билли Хиггинс Прямая Спина, который носил маленькие черные усики вроде Гитлера, пользовался носовыми платками из натурального шелка и гордо разъезжал в потрепанном лимузине. Нам с Виппи Берд он казался загадочным и зловещим, и, наблюдая его появления у дома миссис Ковакс, мы строили догадки одна чудовищнее другой. Мэй-Анна сказала нам, что он работает бухгалтером на железной дороге, но нам с Виппи Берд не надо было ничего объяснять, мы уже знали, что на самом деле он занимается контрабандой спиртного из Канады, и, чтобы понять это, достаточно было раз увидеть его пухлые руки и маслянистые волосы, расчесанные на прямой пробор. Больше того, появляясь у миссис Ковакс, он каждый раз привозил ей бутылку спиртного, а иногда даже пытался угостить Мэй-Анну прямо из горлышка.
Прямая Спина называл Мэй-Анну «проказница» и «егоза» и пытался приласкать ее и усадить к себе на колени. Он подарил ей нелепые бусы, похожие на ошейник для бульдога, и миссис Ковакс заставляла ее надевать их в школу. Наконец Мэй-Анна сказала, что бусы потерялись. «Наверное, застежка лопнула», – сказала она нам.
– Конечно, лопнула, когда ты швырнула их в заброшенную шахту и они упали на ее дно, – ответила Виппи Берд.
Однажды Прямая Спина попробовал пристать к Мэй-Анне, когда она была дома одна. Он вошел и позвал миссис Ковакс, а потом направился в спальню Мэй-Анны, хотя прекрасно знал, что миссис Ковакс спит вовсе не там. Мэй-Анна спала, но, когда пружины нечаянно скрипнули, она проснулась и увидела, что Прямая Спина, наполовину раздетый, пытается примоститься рядом с ней. «У меня для тебя есть маленький сюрпризик», – сказал ей Прямая Спина, но оказалось, что сюрприз ожидал его самого.
Мэй-Анна успела закричать только раз, прежде чем Прямая Спина пухлой пятерней заткнул ей рот, но этого было достаточно, чтобы на помощь ей пришел тот, кто не задумываясь ринулся бы для ее спасения в огонь и в воду, и был это, конечно, Бастер Макнайт. Мэй-Анна говорила, что ей просто повезло, что Бастер как раз проходил мимо их дома. «Лучше сказать, крутился вокруг да около, как изнывающий от любви кобель», – заметила Виппи Берд.
Через мгновение Прямая Спина понял, что катится по ступенькам на улицу. Над ним с занесенными кулаками вырос Бастер, из-за спины которого выглядывала Мэй-Анна.
– Еще раз появишься здесь, гнида, и я тебя убью, – прорычал Бастер.
– Дай мне забрать вещи, – заскулил Прямая Спина.
– Ты что, не понял меня?
Прямая Спина был так пьян, что сначала отрицательно замотал головой, и Бастер за шиворот приподнял его над мостовой. Тот сразу согласно закивал, и Бастер отпустил его. Прямая Спина, как был, без штанов и ботинок, забрался в свой лимузин, и больше мы его не видели. Мэй-Анна вынесла его вещи на крыльцо, чтобы он забрал их, когда будет проезжать мимо, но этого не случилось, и миссис Ковакс отдала их бродяге.
После случая с Прямой Спиной Бастер всегда находил способ вовремя узнать, когда его помощь требуется Мэй-Анне. Ни они двое, ни кто-либо еще из нашей компании не назначали друг другу свиданий. Мы были слишком юны. Мы просто никогда не расставались, и при этом Бастер всегда был рядом с Мэй-Анной, а даже если его и не было, Мэй-Анна знала, что в любую минуту он может появиться словно из ниоткуда и выручить ее.
Все женщины в квартале Кентервилль давно уже знали, чем перебивается миссис Ковакс. Многие демонстрировали ей свою неприязнь, переходя на другую сторону улицы, если случайно ее встречали. Некоторые были нарочито грубы с Мэй-Анной, что я считаю несправедливым, ведь она не могла нести ответственности за мать. Позднее мы с Виппи Берд много смеялись над тем, как женщины, которые в свое время демонстрировали Коваксам свое презрение, впоследствии, когда Мэй-Анна прославилась, все, как одна, утверждали, что были ей второй матерью. Я знаю, что она очень страдала от их выходок, но никогда никому этого не показывала.
Иногда Бастер и тут пытался ей помочь. «Передай это своей мамаше», – говорил он, отваливая подзатыльник какому-нибудь невинному бедняге-пареньку, чья мать демонстративно отворачивала нос от Мэй-Анны.
Наши с Виппи Берд матери относились к ним не так, как большинство других женщин. «У каждого свое ремесло, а Минни Ковакс хорошо умеет управиться со своим делом, что уже немало, – говорила моя мама. – Кроме того, – добавляла она, – без мужа всегда трудно. К тому же миссис Ковакс старается быть хорошей матерью для своей дочери, так чего же еще с нее спрашивать?»
Если миссис Ковакс заболевала, мама посылала ей картофельный суп и шафранный пирог и предлагала прислать Мэй-Анну к нам. А когда мама шила мне пару белья из ткани от мешков из-под пшеничной муки тонкого помола, то заодно делала такую же пару и для Мэй-Анны. Моя мама не терпела, когда кто-нибудь в ее присутствии плохо говорил о Мэй-Анне или миссис Ковакс, – помню, однажды, когда мама развешивала белье на веревке, Мейбл Молиш, что жила в соседнем с нами доме, спросила ее, зачем она обстирывает дочь потаскухи, которая превратила свой дом в дом терпимости и которую за это следовало бы выдворить из нашего квартала, где живут одни порядочные люди. «Откуда у тебя такие точные сведения о том, что происходит в домах терпимости?» – спросила моя мама у Мейбл Молиш, всегда совавшей нос не в свои дела. Эта женщина не упускала случая намекнуть моей маме, что мой отец посещает бордель, когда уходит в город якобы по делам профсоюза, пока наконец мама не ответила ей: «Если он этого не делает, то он просто дурак, но если я его хоть раз застукаю, то убью». Аккуратно сложив оставшиеся бельевые прищепки в пакет, она добавила: «А заодно я убью и того, кто мне об этом рассказал».
Даже после того, как Мэй-Анна пошла работать в бордель, моя мама продолжала заботиться о ней. Однажды, когда Мэй-Анна слегла с воспалением легких, мама послала сказать ей, чтобы она вызвала такси и переехала на какое-то время к нам для того, чтобы мама могла за ней ухаживать. Мэй-Анна так и сделала, и мама ни разу не заговорила с ней о том, как она зарабатывает на жизнь. Однажды, когда мой младший брат Томми попытался подколоть ее, заметив, что теперь кое-кто может перепутать наш дом с борделем, мама сказала ему, что он может убираться куда хочет, если не умеет вести себя в присутствии гостьи. Но больше всего меня удивило, как она догадалась, что у Мэй-Анны началось воспаление легких, ведь даже мы с Виппи Берд об этом не догадывались.
Мэй-Анна была не из тех, кто забывает добро. Однажды, совершенно неожиданно, она прислала маме из Голливуда горностаевую накидку вместе с письмом, читая которое мама плакала. Конечно, мама никогда не надевала этот мех – куда у нас можно пойти в таком роскошном наряде? Она хранила подарок, тщательно завернув его в мягкую бумагу, в одной коробке с фотографией из журнала «Фотоплей», изображающей Мэй-Анну на одной из премьер в этой самой накидке, но мама так часто доставала этот мех из коробки, чтобы показать его гостям, что он почти совсем сносился. Раз в год, во второе воскресенье мая, когда в нашей стране празднуют День матери, Мэй-Анна звонила в кондитерский магазин Геймера, и оттуда маме приносили пять фунтов разных конфет, причем каждая была обернута в золотую фольгу с изображением нашего города.
Годы между тем брали свое, и миссис Ковакс начала помаленьку стареть и раздаваться вширь. Она перестала следить за своей внешностью, появлялась на людях с неаккуратно накрашенными губами и наполовину облупившейся краской на ногтях. Виппи Берд говорила, что у миссис Ковакс всегда был несколько специфический вид, но, когда мы были детьми, мы этого не замечали.
Друзья у нее теперь пошли тоже уже не те; некоторые, напившись пьяными, могли съездить ей по физиономии, так что синяк под глазом не проходил у нее неделями. Те, что вывозили ее прогуляться на своих машинах, случалось, переворачивались в канаву, и она умоляла их отвезти ее домой как можно скорее. Оставаясь одна, она сразу напивалась и в старом банном халате и с потухшей сигаретой, прилипшей к нижней губе, неподвижно сидела, уставившись в одну точку. Наконец ее уволили из гостиницы, и она стала шляться по барам, путаясь с кем попало. К этому времени мы стали уже достаточно взрослыми, чтобы все понимать, и переживали за Мэй-Анну, но все это происходило много позже, уже после Джекфиша Кука. А когда миссис Ковакс повстречалась с ним, она еще выглядела не хуже любой другой обитательницы Бьютта.
Джекфиш – а дружки миссис Ковакс всегда просили нас называть их по именам – работал взрывником на шахте «Не-Вспотеешь». Там было очень холодно, поэтому-то она и получила такое название. Джекфиш не был занят там все время, его настоящим призванием было старательство, и когда он впервые встретился с миссис Ковакс, он как раз вернулся с гор.
Сначала мы не замечали, что он чем-то отличается от остальных ее знакомцев, разве что волосы у него были такие рыжие, каких я никогда раньше не видела, даже ярче, чем у Виппи Берд.
Он был ирландцем со всеми вытекающими отсюда последствиями, то есть в субботу вечером напивался и безобразничал, а в воскресенье утром просыпался полным дураком, и, чтобы собраться с силами и доползти хотя бы до церкви, ему надо было выпить не меньше двух кружек пива. Джекфиш всегда брал Мэй-Анну с собой в церковь. Он говорил, что миссис Ковакс взрослая женщина и вправе принимать или отвергать религию по своему выбору, но Мэй-Анна должна, если ей суждено стать атеисткой, по крайней мере знать, что она отвергает.
Что касается религии, то он сделал все как надо – купил Мэй-Анне Библию и четки, и каждое воскресенье они вдвоем ходили в католическую церковь Святого Причастия, которую Виппи Берд с присущей ей язвительностью называла ЦСП. Если похмелье в воскресное утро оказывалось сильнее обычного, Джекфиш отправлялся в китайскую харчевню завтракать китайской лапшой, которая, как он утверждал, является самым сильным средством от похмелья, лучшим даже, чем плоть Христова. Нам с Виппи Берд китайская лапша ни разу не помогла при похмелье, но и плоти Христовой с этой целью мы тоже никогда не употребляли.
Через несколько месяцев Мэй-Анна впервые причастилась, и по этому случаю ее мать купила ей белое платье и вуаль. Тринадцатилетняя Мэй-Анна была на голову выше остальных девочек, которые одна за одной подходили к алтарю и преклоняли перед ним колени. В этом белом платье, горбом топорщившемся на спине, она выглядела глупо и неуклюже, но не протестовала, и этот день остался потом в ее памяти действительно как один из самых знаменательных. Мы с Виппи Берд присутствовали при этом, и, глядя на нее, нам тоже хотелось стать католичками.
Джекфиш заснял церемонию своим фотоаппаратом. Потом мы много раз показывали журналистам эту фотографию Мэй-Анны, которую сама я люблю больше всего, но публике она не нравится – публика интересуется фотографиями периода ее работы в борделе. На самом деле таких фотографий полно, но обыватели просто не догадываются об этом, потому что обитательниц борделей представляют себе в духе веселых пятидесятых – сатиновое платье и фильдекосовые чулки на фоне четкой надписи «Публичный дом». На самом деле в свое время у нас все бордели на Аллее Любви выглядели как похоронные бюро, а Мэй-Анна тогда ходила в коротких носочках, будто школьница.
Иногда после школы Мэй-Анна брала нас с Виппи Берд в католическую церковь помолиться. Там надо было некоторое время просидеть на такой деревянной скамье, потом опустить мелкую монетку в церковную кружку и поставить свечу. Однажды мы втроем зажгли все свечи, которые лежали на лотке, и ничего не положили в кружку, и Мэй-Анна сказала, что мы все должны теперь сгореть в аду. Мы любили эту церковь, куда можно было прийти в любое время дня и посидеть, вдыхая запах ладана и слушая пение маленького хора. Мы с Виппи Берд принадлежали к методистской конфессии, и в нашей церкви пахло только мебельной политурой, а единственным звуком там был звук чьих-нибудь шагов, нарушающих мертвую тишину.
В то время Мэй-Анне пришла в голову мысль уйти в монахини, отчего Бастер чуть с ума не сошел. Но это увлечение продолжалось недели две, пока ей не сказали, что Стеннер Свиное Рыло поступил в семинарию и теперь станет священником – наместником бога на земле. Эта новость положила конец всем ее религиозным увлечениям, хотя она впоследствии и сыграла монахиню в «Избранных богом». Однажды Бастер сказал мне, что единственная заслуга Стеннера в этой жизни – это то, что он удержал Мэй-Анну от ухода в монастырь.
Между тем Джекфиш после двухмесячного знакомства с миссис Ковакс совсем перебрался к ним, и это был момент, когда Мэй-Анна чуть было не обрела настоящую семью. Миссис Ковакс перестала пить и начала регулярно готовить, хотя никогда не была особенно искусной поварихой. «Если нет дыма, значит – еще сырое, а как начнет чернеть, значит – готово», – объяснила она свою методу Джекфишу, который никогда с ней не спорил. Они с Мэй-Анной утверждали, что именно такая пища им по вкусу. Самое главное, говорила Мэй-Анна, – это желание.
Иногда по ночам Джекфиш читал книги, журналы и даже анархистские газеты. Мой папаша утверждал, что Джекфиш читает все подряд – так, например, люди однажды видели, как в кафе «Шустрый пятачок» он читает надписи на пивных банках.
Джекфиш и мой папа были большими друзьями, ведь оба были профсоюзными активистами, но это не значило, что они не спорили все время. Темой их спора могла быть политика, иногда кулачные бои или что угодно другое. Так в разговорах, сидя на крыльце дома миссис Ковакс, они проводили летние вечера. Миссис Ковакс жила в четырехкомнатном деревянном доме, каких тогда было множество по всему городу, – две комнаты внизу, две вверху, посередине лестница, словно шпилька, скрепляющая этажи. Я до сих пор храню фотографию, сделанную Хантером Харпером для его книги, где запечатлены все мы, выстроившиеся один над другим на этой самой лестнице.
После смены Джекфиш усаживался на крыльце, выдавал Мэй-Анне большое эмалированное ведро, четверть доллара и посылал ее в ближайший салун за пивом. Сметливая Мэй-Анна предварительно протирала внутренние стенки ведра жиром, иначе ей бы наливали на полведра одной пены. Однажды мы с Виппи Берд от нечего делать пошли за пивом вместе с ней. Помню, мы зашли с задней двери, предварительно тихонько постучав в нее и дождавшись ответа, так как детям не полагалось не только посещать такие заведения, но даже болтаться у главного входа. По дороге домой каждая из нас отхлебнула из этого ведерка, а потом еще раз, еще и еще, так что, когда мы пришли домой, ведро было уже наполовину пусто. «Господи Иисусе, – пробормотал Джекфиш, заглянув в поданное ему ведро, – и святая Троица…» Вот тогда-то мы окончательно и стали «несвятой Троицей».
Иногда Джекфиш с моим отцом выпивали после смены в баре «Коричневая кружка». Если они были в ударе, то требовали подать «двойной заряд», то есть дополнительно по стакану виски к кружке пива, и называлось это «Шон О'Фаррел», или просто «Шон О», но чаще они просто пили пиво и спорили, как всегда и бесконечно спорят о чем-то ирландцы и корнуолльцы.
Большинство ирландцев высокого роста, а корнуоллцы, как правило, маленькие крепыши вроде моего папы. Думаю, он победил бы Джекфиша, случись им подраться, хотя Джекфиш был тяжелее его на все сто фунтов. Однако они никогда не дрались. Я имею в виду, не дрались между собой. А вообще-то, перед входом в «Коричневую кружку» драка случалась каждый вечер – мои соплеменники и ирландцы лупили друг друга. Драка могла вспыхнуть, например, если кто-то называл моего земляка «тряпкой», что считалось весьма оскорбительным. Тем не менее, если кто-то угрожал моему отцу, Джекфиш всегда приходил ему на помощь, и наоборот, отец был всегда заодно с Джекфишем, если нападкам подвергался тот.
Еще Джекфиш любил петь, и, поскольку у нас было пианино, по вечерам он вместе с миссис Ковакс и Мэй-Анной приходил к нам, и они с папой пели дуэтом. Миссис Ковакс тоже иногда подпевала, у нее был очень приятный голос, который Мэй-Анна, к сожалению, не унаследовала. Пение Мэй-Анны больше всего напоминало воронье карканье, и в музыкальной картине «Новички на войне» за нее поет дублерша за кадром. Джекфиш предпочитал исполнять старинные ирландские баллады, главным образом печального содержания, как, например, «Юный Дэнни», так что в конце сам плакал. Тогда Мэй-Анна пускала слезу с ним заодно, но не от избытка чувства, а чтобы сделать ему приятное.
Кроме того, Джекфиш водил Мэй-Анну на парады в день святого Патрика. Он говорил, что хороший отец обязательно должен водить ребенка на парады, хотя это не объясняет, почему он брал и нас с Виппи Берд. В Бьютте празднование дня святого Патрика продолжается целую неделю, потому как в меньшее время просто невозможно уложиться, учитывая многочисленные хороводы и попойки, а потом всю следующую неделю народ протрезвляется и приходит в себя. Корнуолльцы празднуют день святого Георгия, но без такой помпы, а поскольку ирландцев в Бьютте больше, чем всех прочих, в день святого Патрика у нас каждый становится ирландцем.
Из всех мероприятий в день святого Патрика мы больше всего любили парад, потому что тогда надо было заплетать в волосы зеленые ленты и в таком виде вместе с Джекфишем, истинным ирландцем, маршировать в толпе вниз по улице. Потом он устраивал нам ирландский ужин с солониной и маринованной макрелью. «Щука – вот самая маринованная рыба на свете», – говорила Виппи Берд,
type="note" l:href="#n_2">[2]
потому что во время этого ужина он опустошал почти сотню стаканов ирландского пива, а потом еще промывал нутро чашкой кофе по-ирландски. Кофе по-ирландски – это сладкий кофе, виски и взбитые сливки, но Джекфиш обходился без первого и последнего.
Зимними вечерами мы с Виппи Берд приходили к Мэй-Анне и, сидя за кухонным столом, играли в лото или слушали рассказы Джекфиша. Иногда он для острастки выключал свет и рассказывал истории о русалках и гномах-коротышках, которые наподобие наших корнуолльцев копаются в земле, но только они ирландцы, а не корнуолльцы. Нам с Виппи Берд становилось так страшно, что Джекфишу потом приходилось провожать нас домой, и Мэй-Анна тоже выходила за компанию. Эта прогулка по темным улицам тоже была очень страшной, так как Джекфиш вдруг останавливался, объясняя, что где-то впереди перед нами только что появились и тут же исчезли во мгле таинственные тени. В непогоду он мог внезапно исчезнуть за завесой падающего снега, и мы совсем не видели его, но он ни на секунду не терял нас из виду и мгновенно появлялся, огромный, словно лесной лось, чтобы прийти нам на помощь, едва из мглы начинали доноситься чьи-нибудь подозрительные шаги. И, конечно, Бастер тоже, как всегда, был где-то рядом, но только он не показывался без нужды.
Джекфиш до смерти обожал устраивать нам и Мэй-Анне сюрпризы. Однажды он купил ей нитку жемчуга, которую она продолжала носить даже тогда, когда разбогатела. Она никогда не носила никакого другого жемчуга, даже натурального, который ей подарил один известный продюсер, говоря, что эта старая вещица всегда напоминает ей про Джекфиша Кука. В другой раз на день святого Валентина он подарил ей и миссис Ковакс каталоги торговой фирмы «Уитмен», а нам с Виппи Берд как-то раз преподнес огромную коробку, обернутую в яркую фольгу и перевязанную несколькими лентами. Когда мы содрали с коробки фольгу, то с восторгом увидели под ней надпись «Шоколадные конфеты». Мы быстро сняли с коробки крышку, но оттуда выскочила страшная рожица на пружине, перепугавшая нас до смерти, вслед за чем Джекфиш и Мэй-Анна радостно завопили: «С первым апреля!»
Рождество того года было самым счастливым временем в совместной жизни Мэй-Анны, миссис Ковакс и Джекфиша. Он жил в их доме уже больше года, так что соседи между собой уже звали маму Мэй-Анны миссис Кук, а Мэй-Анна раз-другой уже назвала его папой. Мы с Виппи Берд поправили ее и напомнили, что это нехорошо по отношению к памяти ее отца, погибшего при аварии в шахте в Аризоне, и тогда она объяснила нам, что никакого мистера Ковакса не было в помине и что всю эту историю придумала ее мать. Мне стало ее так бесконечно жалко, что, когда мне случалось ставить свечи в ЦСП, я молилась, чтобы Джекфиш женился на миссис Ковакс и стал бы настоящим отцом Мэй-Анне.
В ту пору Рождество было особым временем, когда соблюдалось множество ныне уже забытых старинных обрядов, а для детей это означало массу развлечений. У выходцев из Корнуолла была древняя кельтская традиция делать венки из еловых ветвей, украшать их свечами и вешать на окна и входные двери, чем наша «несвятая Троица» занималась с превеликим удовольствием. Кроме того, мы делали еще несколько венков, с которыми выходили колядовать.
Мама делала кольца со смородинным вареньем, пекла шафранные булочки и пирожки с потрохами, готовила имбирные печенья и пудинг, такой жирный и тяжелый, что, как проглотишь, он, казалось, сразу пригвождал тебя к земле. По случаю торжественного дня она доставала фамильное столовое серебро и старый сервиз из настоящего фарфора, который еще моя бабушка привезла с собой из Корнуолла.
У нас стало традицией приглашать на рождественский обед Мэй-Анну вместе с миссис Ковакс, и Виппи Берд со своими тоже приходила к нам после того, как они заканчивали обедать у себя дома. Иногда к нам на огонек заглядывал и Бастер. Джекфиш откуда-то доставал бутылку сладкого вишневого вина – надо ли напоминать, что дело было во времена сухого закона, – так что даже нам с Виппи Берд доставалось по глотку. В то время это было самое крепкое спиртное, которое нам доводилось пробовать.
Баммер Берд доставал свой рожок, и мы все рассаживались вокруг стола и пели, потягивая сладкое вино. Наши предки с древних времен славятся как искусные певцы, а ирландцы – вторые после нас в этом деле, так что Джекфиш тоже был на высоте. Можете себе представить, как это было красиво! Когда наступала темнота, мы зажигали свечи на гирляндах из ели и остролиста и ходили с ними по всей округе, распевая рождественские славословия. В своей книге Хантер Харпер дал описание этого ритуала, поясняя, что он занесен в Бьютт из Корнуолла. Что ж, по крайней мере в чем-то одном он оказался прав.
Вечером Джекфиш повел Мэй-Анну вместе с миссис Ковакс на рождественскую мессу в ЦСП, но, когда они пришли туда, церковь была уже полна народу, так что им пришлось встать на колени снаружи, прямо в снег. В тот вечер было холодно, как обычно бывает у нас зимой, когда кажется, что холод проникает в твое тело, начиная с кончиков пальцев, все глубже и глубже, но колени Мэй-Анны совершенно не чувствовали его. Она говорила потом, что они трое казались ей Святым семейством.
В то Рождество Джекфиш подарил Мэй-Анне музыкальную шкатулку, очаровательную маленькую вещицу из полированного дерева. Когда открывали крышку, маленький медный цилиндр внутри поворачивался, и механизм играл мелодию песни «Милая Рози О'Греди». Мэй-Анна была так счастлива, что заставляла шкатулку играть, даже пока мы хором распевали рождественские славословия. А миссис Ковакс он подарил бархатное платье цвета чайной розы. В этом самом платье ее и похоронили.
А музыкальная шкатулка, как ни странно, работает до сих пор. Мэй-Анна завещала ее мне. А Виппи Берд достались по ее завещанию те самые жемчужные бусы, подарок Джекфиша, которые она теперь надевает всякий раз, когда приходит в «Джим Хилл». Не знаю, куда делись четки и Библия, полагаю, что пропали, так как в завещании нет о них ни слова. Там специально упоминались только музыкальная шкатулка и жемчужные бусы, как предметы, значение которых нам с Виппи Берд должно быть понятно. Люди говорили, что Мэй-Анна, или, вернее, Марион Стрит, была сложным человеком, но мы-то с Виппи Берд знали настоящую Мэй-Анну Ковакс.


Джекфиша с его приемной семьей развело занятие старательством – знаете, бывают старатели до мозга костей, и Джекфиш был одним из таких. Он работал на медных шахтах в течение зимы только из-за того, что не мог в это время искать золотоносный песок под пятифутовым слоем снега, который выпадает в горах Монтаны. Работая зимой на шахтах, Джекфиш мог материально обеспечить свою летнюю страсть, и, как только снег сходил, он исчезал из города и все лето и осень ковырялся в горах.
Таких, как он, в свое время у нас было очень много – папа считал, что дело тут не в страсти к золоту, а в страсти к свободе. В горах Джекфиш был свободен, как вольный орел, не имея за спиной ни бригадира, ни начальника смены. Папа говорил, что есть люди, которые скорее предпочтут зарыться в землю, чем карабкаться на ее верхушку, и именно из-за них всегда будут существовать подземные разработки. Но Джекфиш ответил ему на это, что «зарываться в землю естественно только для крыс, кротов и корнуолльцев».
В то лето Джекфиш буквально разрывался на части между своей новой семьей и своей старой страстью, и миссис Ковакс страшно боялась, что он уйдет, упадет на дно заброшенной шахты и сгинет без следа. «Если я вернусь в «Финлен», а ты останешься на шахте, мы вместе заработаем больше, чем может дать любой золотой прииск», – уговаривала она его. И она действительно вернулась в «Финлен», а Мэй-Анна насобирала больше лягушек и червей, чем мы с Виппи Берд, вместе взятые, до того они обе хотели, чтобы Джекфиш остался.
В конце концов они пришли к компромиссу: Джекфиш согласился уйти только на пару недель, и это будут как бы каникулы для всех них. Миссис Ковакс и Мэй-Анна смогут располагать собой, как им угодно, смогут играть в карты или как хотят проводить свое время, не заботясь о том, чтобы регулярно готовить для него, между тем как он несколько дней порыбачит в горных реках и заодно поглядит, не подвернется ли где случайно золотишко. И еще он сказал, что миссис Ковакс не должна так за него беспокоиться, ведь на сей раз с ним будет компаньон, Эрни Латина, у которого есть свой «Шевроле».
И вот однажды рано утром Джекфиш и Эрни выехали из Бьютта в юго-восточном направлении, добрались до подножия горного хребта Тобакко-Рут, выбрали место и начали просеивать гравий через сито. Поначалу им попалось несколько золотых песчинок, и Джекфиш уже думал, что он на верном пути к богатству, но вышло иначе. Они срыли и просеяли половину горы и в конце концов нашли самородок величиной с зерно фасоли и больше ничего.
Впрочем, незначительность успеха не слишком их разочаровала. Еще две недели они продолжали в том же духе, а потом, возомнив себя основателями золотой шахты, вернулись в Бьютт за динамитом и деревом для крепи. Но прошла гроза, и вода в ручье Баффало-Крик начала прибывать. Эрни попытался переехать ручей вброд, и его «Шевроле» застрял в яме прямо посередине русла, а вода все прибывала, начала заливать машину, и наконец мотор и сиденья машины скрылись в мутном потоке. Вместе с водой в кабину попало огромное количество грязи: все их имущество, старательские инструменты, и сам Джекфиш с компаньоном плавали в грязи, причем грязная вода унесла найденный ими самородок из кожаной сумки, в которой Джекфиш хранил его. Эрни был вне себя, клялся навсегда бросить старательство и заявил, что если Джекфиш вычистит грязь из машины, то сможет там найти все потерянное. Когда они с грехом пополам сумели добраться до Бьютта, Джекфиш взял сито и просеял всю грязь внутри машины и, разумеется, нашел потерянный самородок. Он подарил его миссис Ковакс, которая приделала к самородку маленькую петельку, продела через нее цепочку и носила его на шее вместо кулона. После ее смерти подвеска-самородок достался Мэй-Анне, а та, в свою очередь, отказала его по завещанию мне, но адвокат сказал, что никогда не видел этой вещи. По мнению Виппи Берд, именно адвокат и хапнул подвеску, так как знал, что это ценный и редкий образец самородного золота, а Мэй-Анна ни при каких обстоятельствах не могла бы ее потерять.
После этой переделки компаньон покинул Джекфиша, а продолжать свое занятие в одиночку в этот сезон ему было уже поздно. Кроме того, Джекфиш верил в предзнаменования и счел, что это происшествие было ему знаком божиим оставаться дома, а Мэй-Анна была так счастлива, что потратила всю выручку от продажи лягушиных лапок на свечи в ЦСП, и всю следующую осень и зиму они снова были одной семьей, и взаимные розыгрыши и пение хором продолжились.
К следующему лету Джекфиш стал уже другим человеком, слишком домашним, как сказал мой папа, и еще он сказал, что ему надо бы немного проветриться, чтобы остаться самим собой. По-видимому, сам Джекфиш был того же мнения. Несмотря на все уговоры и мольбы миссис Ковакс, он твердо заявил, что отправляется старательствовать.
«Это ведь не шляться по борделям», – оправдывался он. Мой папа говорил, что хотя Джекфиш и был любителем женщин, но, пока он жил с миссис Ковакс, он никогда ей не изменял, но от этого миссис Ковакс было не легче.
В день, когда он уходил в горы, моя мама дала ему пирог со смородиной, папа – бутылку настоящего канадского виски, а Мэй-Анна и миссис Ковакс обняли его и долго не могли от него оторваться. Потом миссис Ковакс опустилась на ступеньки крыльца, прижав к глазам платок, в то время как мы с Виппи Берд и Мэй-Анной махали ему вслед, пока он не скрылся из виду.
На протяжении всего лета мы не имели от него никаких известий и ни разу не слышали, что кто-нибудь встречал его в горах. Миссис Ковакс вернулась в «Финлен»; Мэй-Анна говорила, что им нужны деньги, но мы знали, что она просто чувствует себя одинокой: не могла она сидеть одна дома целыми днями. Наконец месяца через три после ухода Джекфиша она снова стала встречаться с мужчинами и однажды вечером не пришла ночевать и вернулась только под утро. Мэй-Анна никогда нам об этом не рассказывала, но мы все знали сами, ибо о таких вещах все узнают очень быстро.
И вскоре миссис Ковакс уже выходила из дома каждый вечер и утром возвращалась пьяной. Мы знали, как обеспокоена этим Мэй-Анна, хотя нам она говорила, что ее мать просто хочет завести новые знакомства. Однажды, придя к ней, мы с Виппи Берд услышали их громкий спор.
– Если ты будешь продолжать в том же духе, Джекфиш выбросит тебя к чертовой матери! – восклицала Мэй-Анна.
Миссис Ковакс заявила, что он не может выбросить ее к чертовой матери, так как это ее собственный дом.
– Тогда он просто не вернется, – настаивала Мэй-Анна.
– Я и так знаю, что он не вернется. Он умер, – возразила миссис Ковакс. – Он упал со скалы и разбился, а останки растащили медведи.
Когда Мэй-Анна вышла к нам, она была бледна как полотно и непрерывно терла глаза носовым платком. «Он вернется, я знаю, но это уже неважно, потому что все кончено», – сказала она нам. С этого времени Мэй-Анна больше не пыталась воздействовать на миссис Ковакс уговорами, вместо этого стала вести себя с ее новыми знакомцами как можно хуже, надеясь этим их отвадить. Эта тактика, однако, не слишком помогала; однажды она даже попросила Бастера попугать очередного хахаля миссис Ковакс, и тот действительно исчез, но вместо него миссис Ковакс привела другого. В тот период мы с Виппи Берд старались быть особенно предупредительными с Мэй-Анной, ведь мы-то знали, что она очень страдает.
Но ситуация все ухудшалась. Осенью, когда и все остальные уже начали думать, что миссис Ковакс была права, считая Кука мертвым, Сплукс Ши, бармен из «Голубого попугая», прямо-таки поселился у нее в доме, и большую часть времени они то валялись пьяные вдрабадан, то опохмелялись.
Джекфиш вернулся домой в октябре. Мой папа увидел его первым и тотчас же позвал нас с Виппи Берд полюбоваться на это зрелище: торопясь домой, Джекфиш шустро семенил прямо по середине мостовой, толкая перед собой тачку с инструментом. Тачка никак не хотела двигаться с нужной быстротой, Джекфиш опрокинул ее прямо на мостовую перед крыльцом миссис Ковакс и взлетел на него, перепрыгивая через две ступеньки. Он ворвался в дом, громко призывая Мэй-Анну и миссис Ковакс. И тут он увидел миссис Ковакс в комбинации, а рядом с ней Сплукса в одних трусах, расправляющихся с очередной бутылкой. Мы так никогда и не узнали, что они тогда сказали друг другу и сказали ли вообще что-нибудь, но через минуту Джекфиш был снова на крыльце, и папа схватил его за руку и начал было говорить, что миссис Ковакс, несмотря ни на что, хорошая женщина. «Только не вздумай бросать семью, ирландская ты башка!» – повторял папа, но Джекфиш вырвал руку и побежал вниз по улице.
И тогда мы с Виппи Берд услышали, как кричит Мэй-Анна. Она выбежала вслед за ним на крыльцо и крикнула ему вдогонку «Дже-е-екфиш!» так жалобно, что мое сердце облилось кровью. Даже в фильме «Ее мужчина», где ее покидает любовник в исполнении Джона Гарфильда, ее зов не звучал так убийственно жалобно, как в тот день на крыльце ее родительского дома. Она крикнула только один раз, но этот крик, словно удары траурного колокола, многократно отразился от домов Кентервилльского квартала. «Джекфиш, Джекфиш, Джекфиш…» – повторяло эхо в полной тишине, с каждым разом все слабее, но Джекфиш ушел, ни разу не обернувшись.
Причина его долгого отсутствия заключалась в том, что он наткнулся-таки, как мечтал, на богатую россыпь. Но Мэй-Анна не думала об этом, ей только хотелось, чтобы он вернулся. Найденная им золотая россыпь была не то чтобы очень большой, но вполне достаточной, чтобы обеспечить им всем троим безбедную жизнь. Виппи Берд сказала, что, если бы Джекфиш не ушел, Мэй-Анна никогда бы не стала Марион Стрит, так что, может быть, все обернулось к лучшему. А может, и наоборот.
Свою находку Джекфиш продал за сто тысяч долларов, а потом уехал в Европу, откуда слал Мэй-Анне открытки раз в один-два месяца. Он ничего ей не писал, даже не подписывал открыток, но Мэй-Анна знала, от кого они. Растратив в Европе свой капитал, он вернулся в Бьютт и работал на медной шахте, пока не повредил позвоночник, поскользнувшись на мокрых досках, стал ходить на костылях, и ему назначили пособие. В это время Мэй-Анна была уже в Голливуде, но он прямо написал ей обо всем, что с ним случилось, и она каждый месяц исправно посылала ему деньги, пока он не умер.
Мы с Виппи Берд иногда заходили его проведать, приносили ему от наших родителей гостинцы – кольца со смородинным вареньем, которые он так любил. Он говорил, что из нас вышли бы настоящие сестрички из благотворительного общества, но на самом деле состояние его духа было таково, что шутил он уже через силу. У нас дома он с тех пор побывал только однажды, и это случилось, когда умер папа. Папа лежал в гостиной, и мама сказала мне, чтобы я шла спать, потому что этой ночью с папой хочет побыть один его друг. Я не могла заснуть и, услышав чей-то голос внизу, тихонько спустилась по лестнице, чтобы посмотреть, кто это. «Я должен был тогда послушать тебя, Томми, я пришел сказать тебе, как ты был тогда прав, я просто болван и больше ничего». Я тихонько вернулась в свою комнату, и Джекфиш никогда не узнал, что я слышала его слова.
Если в нашем городе случалась премьера очередного фильма с участием Мэй-Анны, Джекфиш присутствовал обязательно – его рыжую шевелюру было невозможно не заметить. Однажды я видела, как он плачет, выходя из кинотеатра, хотя картина была музыкальной комедией.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Легкий флирт с тяжкими последствиями - Даллас Сандра

Разделы:
1234567891011121314151617

Ваши комментарии
к роману Легкий флирт с тяжкими последствиями - Даллас Сандра



Не любовный роман и не сказка. Очень печальная история. Можно было бы назвать сагой, только это дурацкое определение слишком патетично. Так что, это повесть о трех женщинах, одна из которых стала голливудской легендой. Вряд ли найдутся на сайте те, кто станут читать... Хорошая книга
Легкий флирт с тяжкими последствиями - Даллас Сандракато
15.07.2013, 11.16





нельзя назвать книгу любовным романом, скорее драмой, но мне очень понравися
Легкий флирт с тяжкими последствиями - Даллас СандраМарина
29.08.2013, 10.54








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100