Читать онлайн Наши все тридцать, автора - Даган Наталья, Раздел - Ива в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Наши все тридцать - Даган Наталья бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 6 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Наши все тридцать - Даган Наталья - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Наши все тридцать - Даган Наталья - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Даган Наталья

Наши все тридцать

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Ива

Я часто думаю вот об этом: о состоянии человека, покинувшего пункт «А» и еще не прибывшего в пункт «Б». Дорога переплавляет чувство одиночества в чувство оправданной нужности. Потому что все-таки ты летишь в пункт «Б», в пункте «Б» тебя ждут.
А на земле у нас всех наверняка есть только пункт «А», из которого мы уезжаем и в который возвращаемся с одним и тем же чувством. Как правило, это родительский дом. Пункт «Б» на земле надо искать, этот пункт то появляется, то исчезает… Там не всегда ждут или ждут только к какому-то строго определенному времени.
На высоте же 7000 и 10 000 метров заветный «Б» есть всегда, он подразумевается сам собою. В мире людей, которые знакомятся скорее в чатах, чем в кафе, и первое впечатление составляют скорее по цифровой фотке, чем по открытому взгляду, такое самолетное состояние становится поистине бесценным.
И между прочим, международным. В этом всегда можно убедиться, сидя где-нибудь на скамеечке, ожидая пересадки на свой следующий самолет. Рядом садится человек, и завязывается разговор. Или не завязывается, что тоже бывает. Но если завязывается – это отдельный бонус перелетной жизни.
И пусть разговор этот будет не на самом лучшем английском, пусть с пропадающими артиклями, плавающими глагольными формами и долгими «э-э-э-э», но все-таки это будет душевный разговор. Так мы становимся космополитами. А значит, отныне и навсегда: нет ничего более важного в жизни, чем Манящие Дали.
Однажды, обсуждая с упитанной черной гражданкой Ямайки проблемы коммунального обслуживания в их стране, а также здоровье ее второго ребенка, нянча на руках ее третьего (молочного мулата, между прочим), думая, с какой бы стороны подступиться к теме декоративной косметики, получила гражданство мира – я. Сидя во втором по величине аэропорту мира, на скамеечке, сработанной под ясень, как сейчас помню. И что это было за ощущение, болтать с этой женщиной, как со своей соседкой по балкону! Стоя на этом балконе дивным летним вечером, глядя в остывающую даль города…
Аэропортные соседи. В беллетристике они, кажется, уже готовы заменить эпистолярные образы попутчиков в поезде, столь давно и монотонно едущих у своих окон вместе с авторами романов. Уже уезжают, кажется, «поездные» попутчики в исторические литературные дали навсегда. На смену им приходят они – как нельзя менее образные, но как нельзя более реалистичные, – попутчики аэропортные и самолетные. Странно одетые, чуть расхлябанные, молодые, с опухшими лицами со сна и легким запахом спиртного, но всегда благорасположенные, чуть-чуть рассеянные и готовые поболтать ни о чем всегда.
Я люблю их. И многих помню до сих пор. Уверена, человек, усевшийся рядом с тобой на соседнем кресле на большой высоте или из многих тысяч подсевший в аэропорту именно на твою скамеечку, – неслучаен.
Когда-нибудь я, наверное, напишу роман «Жизнь перелетная», потому что на самом деле это действительно целая жизнь. И хоть я коснулась ее вскользь, активно летая только два года, мне кажется, что я поняла и постигла ее достаточно.
Эта жизнь, как приют Абеляра, дает спасение всем: блаженным, нищим духом, алчущим правды, сокрушенным сердцам. Последним в особенности. Только захоти спастись в этой трудно-стремительной и невесомой в единомоментном движении жизни, спасение будет даровано тебе незамедлительно и за относительно недорогую плату.
В моем случае этой платой была усталость. Командировки всегда идут в довесок к основной работе: то есть если ты ударно работал с понедельника по четверг, то только для того, чтобы успеть все до отлета, который случается в пятницу утром. Командировка «перекрывает» пятницу и выходные вплоть до вторника (и все эти дни ты работаешь вдвое больше, чем обычно), а в среду уже надо лететь обратно, чтобы успеть сдать все материалы до конца недели, и, естественно, сдать их не успеваешь и работаешь субботу и воскресенье. И так по три раза в месяц, между прочим. Выживают сильнейшие.
Зато какое это счастье, представлять, что шасси самолета вот сейчас, прямо сейчас отрываются от бетона пункта «А» и вбираются внутрь, как лапки птички. Что скоро будет сон, а потом завтрак и опять сон. И немного виски. Со временем, живя от поездки до поездки, ты начинаешь смотреть на страсти земные чуть отрешенно, но с интересом, как смотришь иной раз с земли на пролетающий высоко в небе самолет: гудящий заманчиво, чертящий в небе свою тонкую белую линию, плавно стремящийся в пункт «Б» из пункта «А», на земле которого столь прочно, казалось бы, стоишь сейчас.
Впечатления, попутчики, разговоры… Сложенные все вместе, они становятся бестселлерами funny stories.
Но первый признак бестселлера – это когда все идет не так, как надо. А результаты и вовсе бывают неожиданными. Одна такая история произошла со мной и дала «невестиным шабашам» первого заочного участника, австралийку. С этого момента, мы считаем, наши собрания получили международный статус.
Эта история началась вполне обычно.
…Проснувшись, я увидела в иллюминаторе ночь, а внизу какой-то город. Снова двойной рейс, снова с пересадкой. Город под нами похож на диковинное животное в Марианской (или Марсианской?) впадине: растянув огромные щупальца сияющих автострад, морской звездой распластался он в чернильно-синей темноте европейской ночи и сияет, дрожит всеми своими огоньками, переливаясь, вздрагивая, оранжевея световым узором.
Рядом со мной сидит смуглая черноволосая девушка, смутно кого-то напоминающая. Сначала я решаю, что она напоминает итальянскую кинодиву, мельком виденную мной на экране, но потом, бросив взгляд в ее книгу, я вижу родные русские буквы. И вспоминаю, что видела ее еще в Шереметьево, при посадке.
С трудом расправляя затекшие мышцы, со звоном отстегиваю ремень безопасности и выгибаюсь дугой, потягушничая. Затем незамедлительно поворачиваюсь к соседке и спрашиваю:
– Вы говорите по-русски?
Как я люблю вслушиваться в эту до странности нелепую и вкрадчивую фразу! Вы. Говорите. По. Русски. Очень странно звучит. Попробуйте, спросите кого-нибудь в международном аэропорту. Вы услышите не просто нелепость и странность созвучий, но великую будущность.
– Да, – она отрывается от книги и улыбается чуть хитро, – вы знаете, в основном только по-русски и говорю.
– А я вас где-то видела. Я имею в виду, не только в аэропорту.
– Конечно, Джада, и не один раз. Я работаю в…
И она назвала издание. В голове у меня все сразу встало на свои места. Ну конечно, я видела ее, и много раз, на тематических мероприятиях!
– Меня зовут Зара, – говорит она как бы между прочим.
Пожав друг другу ручки и похихикав над моим профессиональным склерозом, мы выясняем, что летим с ней на одну и ту же выставку. Поскольку в самолете, кроме нас, русских больше не наблюдается, мы решаем, что Россию на международной пресс-конференции представлять будем, очевидно, только мы. Это льстит, но кажется немного нереальным. Мы принимаемся это обсуждать – осторожно, с юмором, издалека, чтобы не зазнаться.
В этот самый момент пилот закладывает спортивный вираж. И тут же самолет ухает в воздушную яму: «мое сердце asta la vista». За рулем итальянский джигит. «Alitalia», маза фака.
– Терпеть не могу «Алиталию», – признаюсь я Заре на повышенных тонах, – летают, как бог на душу положит.
Кроме того, добавляю я про себя, у меня в этот раз дурное предчувствие. Впрочем, предчувствие у меня всегда. И я еще раз вспоминаю об этом, благополучно сойдя вниз по трапу получасом позже и счастливо втискиваясь с Зарой в стеклянный автобус.
В аэропорту, впрочем, выясняется, что предчувствие все-таки не обмануло. О, извечная женская интуиция, как Кассандра, говорящая правду всегда! Ох-х уж эти полеты с пересадкой! Авиакомпания «Alitalia» потеряла мой багаж.
Имущество в нем, по причине дежурного опаздывания на рейс, задекларировано не было, при том что имущества в нем было на приличную сумму. Например, все тот же «Canon», с двумя сменными объективами.
Теряя от волнения английский язык, я вступаю в переговоры с хмурой теткой за стеклянной стойкой. У тетки черные юношеские усы находятся в стадии прорастания. Уныло щелкая клавишами компьютера, она сообщает мне, что мой чемодан остался в международном аэропорту «Мальпенса», Милан, и что он прилетит сюда буквально следующим рейсом.
– И когда следующий рейс? – откашлявшись, очень сдержанно спрашиваю я.
– Завтра после полудня, – также уныло отвечает она на своем чудовищном английском.
И, взглянув на меня безо всякого интереса, тетка внезапно требует ключ от чемодана.
Сначала я решаю, что ослышалась или не поняла. Но затем, вникнув в суть ее просьбы, я вытаращиваю на тетку глаза и с раскатом на первый звук, так же как с нажимом на букву «ч» в слове «чего?», спрашиваю «What for?
type="note" l:href="#n_3">[3]
»
Получается почти что «wow for?» (Стоящая рядом Зара веселилась.)
Мне объяснили. Меня убедительно просили не волноваться. Это нужно для таможни. Рентгеновская машина, конечно же, есть, но все равно офицер должен досмотреть мой багаж, поскольку я лечу не из зоны шенгенского соглашения. Ага, поняла я. Вот оно что. Русский паспорт. Ни внешность, ни гладкий английский язык их не обманывают.
А посему я доверительно сообщаю этой итальянской таможенной банде, что после целых блоков новостей по «Euronews» о том, как в аэропорту «Мальпенса» воруют, у меня есть горячее желание самой встретить мой чемодан, и как можно скорее. Уже сильно злясь и не скрывая этого, я объясняю тетке, что офицер может досмотреть мой багаж только в моем присутствии. Да, я подъеду специально в аэропорт. Да, еще раз. Вот мой мобильный телефон. Let me know!
type="note" l:href="#n_4">[4]
«Alitalia», маза фака!
Выйдя из аэропортного терминала, я делаю глубокий вдох и выдох, с тоской вспоминаю Франкфурт. Воистину Италия – европейский Азербайджан, как говорит одна моя подруга-путешественница. Мне вдруг очень захотелось, чтобы вот сейчас, с гиканьем и улюлюканьем, мои невесты по второму разу принеслись ко мне на метлах, все вместе, а по дороге захватили бы из Мальпенсы чемодан.
Ну что ж… Я взглянула на Зару, Зара взглянула на меня.
– Я даже не помню, с кем мне надо встретиться, – говорю я ей, – у меня все визитки в чемодане, все телефоны, все!
– С собой хоть что-нибудь есть? – спрашивает она.
– С собой… – Я начинаю нервически копаться в сумке. – Должно же тут быть хоть что-то…
Слава богу, я нахожу бронь на гостиницу, диктофон и деньги. Документы, конечно же, тоже. Ура! Сличив бронь на гостиницу, с чувством громадного облегчения, как ветераны-фронтовики, внезапно попавшие в горячую точку вновь, мы с Зарой выясняем, что живем в одной гостинице.
В отеле Зара устало бредет в номер, а я, осмотрев свой, спускаюсь на рецепцию и прошу заказать такси, планируя поездить немного по городу, совершая минималистичные покупки. У изумленного портье я интересуюсь, в каких магазинах города в это время суток принимают оплату по картам, прошу дать координаты ночных шопов или хотя бы аптек (я твердо решаю, что без зубной щетки сегодня спать не лягу). В ответ портье вытаращивает на меня глаза.
– Синьора, – говорит он мне таким тоном, каким обычно разговаривают с сумасшедшими, – ночью магазины не работают.
– О, really? – иронично возражаю я. – Ну аптеки-то хотя бы тут работают? У меня чемодан в Милане остался, что я должна делать?
– Я вызову такси, – с фальшивым пониманием откликается он и кивает так, как будто мы с ним находимся в тайном сговоре.
Приехавший развязный и кучерявый таксист с удовольствием доставляет меня в ближайшую аптеку, и это его удовольствие кажется мне чрезвычайно, чрезвычайно подозрительным… Я осторожно выползаю из машины, попросив меня подождать.
Огромная витрина аптеки с ретроросписью и бежевыми завитушками по всему периметру абсолютно черна. Я стучу сначала в дверь, потом в витрину, потом опять в дверь. No answer. Таксист сидит за рулем и, подперев голову рукой, с интересом наблюдает за мной.
Нервничая, я несколько раз возвращаюсь обратно к машине и спрашиваю, та ли эта аптека? Дежурная ли она? «Да, да», – заверительно кивает мне итальянец и снова, упершись рукою в щеку, продолжает наблюдать, как я бьюсь в эту черноту, словно муха о стекло. Наверное, я выгляжу в этот момент как настоящий crazy russian.
Когда я уже почти совсем отчаиваюсь, за черными стеклами вдруг происходит какое-то шевеление: маленькая итальянская женщина в темноте медленно подходит к двери с обратной стороны, медленно приоткрывает ее и что-то невнятно произносит.
– Зубную щетку, пожалуйста, и прокладки на каждый день, и шампунь, – оптимистично рявкаю я, наклонившись к проему.
Из проема ударяет крепкий запах граппового перегара. Женщина не то что по-английски не понимает, но и на родном-то языке уже не очень…
Мы смотрели друг на друга очень долго, как две козы. Затем она робко попыталась закрыть дверь, но я поставила ногу так, что сделать этого было нельзя. Тогда, опустив подрагивающую голову, она принялась горестно созерцать мою кроссовку. Пьяная пигалица смотрела на нее так, словно именно в ней нашла подтверждение всех бед своей жизни. Так мы бы и стояли до рассвета, не материализуйся рядом с аптекой подростковая пара, пришедшая купить презервативы. Они говорили по-английски.
Когда с добытой зубной щеткой я сажусь обратно в такси, то понимаю, что не смогу ее выкинуть никогда. (Она стала моей любимой.) Шампуня у тетки не оказалось, что такое прокладки на каждый день, она вообще не поняла.
На следующий день я рассказываю о своем ночном кошмаре с алкоголицей в аптеке Заре за завтраком. Моя коллега смеется столь заразительно, что только тут до меня и доходит, что история-то – смешная.
– Охохонюшки, – стонет Зара, бросив вилку в омлет и прижимая ко лбу стакан с ледяным грейпфрутовым соком, – ох-х-х. Но только не забудь аптеку мне эту показать…
Потом мы едем на выставку, и все, что я помню от нее, это как Зара спит в шезлонге на полянке для отдыха гостей, между павильонами. Сизые призрачные Альпы заманчиво встают вблизи, светит мягкое солнце, и как во сне передвигаются из павильона в павильон благополучные европейские люди. Все это похоже на сон… Поддавшись соблазну, я бесшумно ступаю по аккуратненькому, хотя и несколько жухлому, газону и подхожу к соседнему шезлонгу. Растянувшись на нем, я думаю о том, что вот это у них зима. И что газон-то жухлый по-зимнему.
Тем же вечером Зара улетает на следующую выставку, а я остаюсь: делать еще материалы и бороться с «Alitalia» за свой чемодан. Я гуляю по старинному маленькому городу, стою у фонтанов, любуюсь на булыжную кладку столетних тротуаров. Я все время одна, я молчу, и мне это нравится. Я буквально вбираю в себя потоки прозрачного теплого зимнего света, я ощущаю эту зиму как одну из самых необыкновенных в своей жизни. Иногда мне кажется, что в этом городе я готова ждать свой чемодан всю жизнь, жить в гостинице без вещей, гулять по городу молча, а потом написать про это сценарий и снять фильм. И получить, конечно же, «Оскар».
Но чемодан мне все-таки возвращают – накануне обратного вылета. Он вскрытый, но все вещи внутри почему-то в сохранности. Собственно, чемодан мне теперь нужен, чтобы взять его в руки и лично отвезти домой. С мстительным чувством я подумываю о том, чтобы снова сдать его в багаж «Alitalia».
К возвращению на родину я готовлюсь вдохновенно. Натерпевшись бытовой аскезы, я жажду добраться до дома как можно скорее. Наша земля, изобильная алмазами и нефтью (пусть даже изобильная – не для меня), предстает перед моим внутренним взором землей обетованной. Теперь, с чемоданом в руках, я всесильна, и я лечу домой! Естественно, от счастья я проспала и встаю на свой первый, очень ранний, рейс не в четыре, а почти в пять утра. Не теряя самообладания, я вызываю в отель такси, которое, по счастливому совпадению («you're lucky», – сказал мне портье, нехорошо улыбаясь), прибывает тут же.
Благополучно добравшись до стоянки автобуса, идущего в аэропорт, я какое-то время не могу понять, где же сама стоянка: вокруг какой-то промышленный пейзаж. Не говорящий по-английски таксист пытается объяснить мне это жестами. Судя по его жестам, автобусная стоянка тут повсюду. Вдали я вижу такую же растерянную, как и я, девушку. Отпустив такси, я неуверенно направляюсь к ней.
Взглянув на наши основательно поюзанные дорожные сумки и обменявшись приветственными улыбками еще издалека, мы с ней одновременно говорим «Hi!». Я как-то сразу проникаюсь к ней симпатией. Она тоже оказывается журналисткой, и мы даже выясняем, что видели друг друга в пресс-центре. Ее зовут Eva Wilson (Ива Уилсон), она австралийка, из Сиднея. Всю дорогу в аэропорт мы разговариваем с ней, много и задушевно, а потом еще и в аэропорту, в кофейне.
Начинается наш разговор с того, что я пожаловалась ей, что лететь мне от двери до двери восемь часов, потому что рейс с пересадкой, хотя, казалось бы, разницы никакой: Европа и Восточная Европа.
– То беда не беда, – ответила мне Ива Уилсон, – мне вот домой лететь двадцать четыре часа.
– Как это? – переспросила я.
– А вот так. Две пересадки, – ответила она, – одна сейчас будет в Риме, а вторая в Сингапуре.
Мы помолчали. Потом я спросила:
– А какое у вас там сейчас время года?
– Весна, – отвечает она и улыбается.
На щеках у нее чудесные ямочки. Позже, в полутемном автобусе, идущем в аэропорт, она рассказывает мне о том, как вечером, после рабочего дня, весь сиднейский бизнес-центр могучим потоком разноцветных машин едет к побережью, и там, оседлывая океанские волны, люди катаются на серф-досках. И на досках с парусом тоже.
На побережье сейчас самая погода, говорит она, поскольку весной океан неспокоен. Правда, вода еще холодновата. Она рассказывает, что даунтаун Сиднея выглядит ничуть не хуже, а может, даже красивее, чем даже сам нью-йоркский Манхэттен. Она все говорит и говорит, нескончаемый поток речи со странным акцентом льется мне в уши, и вот оно, – я понимаю, – волшебство дороги. Мы в пути, и каждый миг здесь бесценен.
Между тем страна-континент, родина кенгуру и утконосов, встает передо мной в совершенно новом свете.
– Ты любишь свою родину? – неожиданно спрашиваю ее я.
– Конечно, – немного удивляется Ива и улыбается при этом столь тепло и счастливо, что мне хочется обнять ее.
Я вижу, как она стремится скорее поглотить те двадцать четыре часа, которые ее с Австралией разделяют.
Вдоволь нарассказывавшись, моя австралийская подруга замолкает, переводя дух и размышляя, очевидно, что бы еще такого мне живописать. Я жду продолжения. Мы улыбчиво смотрим друг на друга. Похоже, Ива решает выслушать мои признания в любви к родине.
Поняв это, я перестаю улыбаться. Я лихорадочно соображаю, как бы подобных признаний избежать, потому что никакого словарного запаса не хватит, чтобы рассказать о моих чувствах к родине. Во всяком случае, моего словарного запаса не хватит – точно.
Оторвавшись от сияющих глаз Ивы, я смотрю в окно, на проносящуюся мимо ночь. Я вспоминаю, как много и пламенно рассказывала нам первая учительница в школе о родине, как мы старательно выводили это слово с большой округлой буквы «Р». Я до сих пор знаю наизусть наш гимн «Союз Нерушимый», я даже помню клятву пионера… Хотя, боюсь, уже не до конца.
Когда началась перестройка, мне было пятнадцать лет. Последующая за ней перестрелка застала меня в возрасте двадцати. Затем началась чудовищная инфляция, иммиграция, продажа всего из дома, чтобы поесть, прозрачное, с какой-то странной синевой в глубине лицо моей матери, работавшей тогда на трех работах, ступор отца и развеселое лицо кукишем вечно пьяного Ёлкина, которого и президентом-то язык не поворачивался назвать. Равно как и господином Президентом. Он был Товарыщ. И он отвязно прыгал и веселился на экранах страны, ему ни до чего не было дела. Над ним потешалась Америка. Но ему было наплевать. Он буквально не приходил в себя от водки и осетрины, это было видно, несмотря даже на усилия гримеров.
Не помню точно, когда закончилась моя любовь к родине с большой округлой буквы «Р». Но осталась только любовь к павловопосадским платкам, матрешкам, храму Василия Блаженного, звучанию русской речи… Хотя это ли не есть подлинный патриотизм?
Вот даже сейчас, думаю я, очнись я внезапно от затяжной амнезии, оглянись я вокруг – по цвету только ночи, проносящейся мимо за стеклом автобуса, я могла бы точно сказать, что ночь не русская. Я смотрю в окно. В стекле окна я вижу свое отражение, и выражение моего лица мне очень нравится. Оно спокойное и уверенное. Такое выражение особенно часто бывает у меня почему-то в дороге…
В аэропорту мы с Ивой меняемся визитками, и я провожаю ее почти до самого гейта. Она зовет к себе, в Сидней. Я все киваю, хотя думаю о том, что страшную цифру стоит туда перелет. Постоянно туда-сюда летать, наверное, только Косте Дзю под силу. Но все-таки мы договариваемся с Ивой списаться, мало ли что. Может быть, я полечу к Косте на интервью.
На прощание мы с ней обнимаемся как старинные подруги, и она улетает.
Я иду обратно, вглубь аэропорта. До моего вылета остается еще сорок минут. Почистить зубы в туалете, в аэропорту – особая разновидность кайфа. В этом есть что-то от маленького гигиенического счастья бездомного человека, не отягощенного никакими проблемами оседлой жизни. Мне еще надо накраситься, и я решаю опять выпить кофе с круассаном: уж больно здесь круассаны вкусные. В другом аэропорту будут ли такие?..
В самолете я думаю о том, как странно началось это путешествие и как оно замечательно заканчивается. Всегда так бывает. И еще я думаю о ней, об Иве. Как она живет. Пытаюсь представить ее выходящей утром из дома (квартиры, таунхауса?). Турбины самолета жадно жрут километры, оставшиеся до Москвы.
Я выпиваю любимого «Chivasa Regala», меня клонит в сон, на меня наплывают видения. Неистовое искрение зимнего наста в Подмосковье, коллекция матрешек у меня дома, узоры подаренных мне друзьями в разное время павлово-посадских платков… И еще почему-то кенгуру.
Прижавшись горячим виском к пластиковой стенке, я поднимаю ворот джинсовки, и, подобно чугунному Будде, закрываю свои многотонные веки. Спустя несколько секунд, когда машина попадает в воздушную яму, одновременно с ней проваливаюсь в сон и я. Как Алиса в стране Чудес, летящая вниз в бесконечном тоннеле, но только ведущем вверх, где нет дна, а только чудеса, сны и грезы.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Наши все тридцать - Даган Наталья



В десятку. Автору- спасибо
Наши все тридцать - Даган Натальятетка
10.04.2015, 11.44





Отвратно написанная графоманская вещь, самолюбование автора просто противно. Ни юмора толкового, ни оригинальности, одна претензия и подражательство.
Наши все тридцать - Даган НатальяЕлена
1.03.2016, 10.36








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100