Читать онлайн Любовник тетушки Маргарет, автора - Чик Мейвис, Раздел - Глава 6 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Любовник тетушки Маргарет - Чик Мейвис бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Любовник тетушки Маргарет - Чик Мейвис - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Любовник тетушки Маргарет - Чик Мейвис - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Чик Мейвис

Любовник тетушки Маргарет

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 6

У нас в эти последние недели было столько дел; что не оставалось времени на письма. Я скоро тебе позвоню. Тем более что мне нужно сообщить тебе нечто очень интересное. Я получила твою открытку из Парижа. Папа сказал, что, может быть, мы с ним тоже когда-нибудь туда поедем. Было бы здорово посмотреть Сезанна вместе с ним.


Унылым вечером в конце зимы Верити бесцельно слонялась по дому. Проклятый февраль, такой тоскливый месяц. Она взывала к своим домашним конфидентам, требуя ответа. Может, телефон что-нибудь скажет? Она остановилась возле аппарата. «Ну, говори же, мерзавец! Говори». Телефон молчал. По правде сказать, он от нее порядком устал, потому что она целый день только и делала, что снимала трубку и раз за разом набирала цифры номера, кроме последней. Даже самый лучший друг чувствовал бы себя измочаленным от такого обращения, поэтому телефон молчал глухо и непроницаемо. Верити погрозила ему кулаком, орошая при этом капельками джина с тоником, которые выплескивались из стакана. Какому телефонному аппарату понравится такой холодный душ, тем более после целого дня жестокого обращения? Так что он говорить не собирался, не собирался…
Не слаще приходилось щетке для волос и зеркалу. Щетка привыкла думать, что ее назначение – придавать здоровый блеск волосам, а назначение зеркала – отражать превосходный конечный результат. Но хозяйка, судя по всему, не была расположена использовать ее по назначению, вместо этого она со злостью швыряла свою служанку через всю комнату. И это происходило не раз, не два, а много раз, и однажды она попала щеткой в споудовскую
type="note" l:href="#n_75">[75]
статуэтку, которой щетка-служанка с таким удовольствием любовалась в спокойные былые времена. Зеркало же, которому нравилось отражать довольные собой лица, которое привыкло к глубинному взаимопониманию между отражаемой человеческой плотью и отражающим минералом, естественно, не могло смириться с тем, что его именуют вонючим предателем. У этих двух предметов в настоящий момент не находилось ни единого доброго слова для Верити. Она в оскорбительной форме продолжала требовать от них ответа, но потерпела полное фиаско.
Ванна? Она заросла грязью. Когда-то она была доброй подругой хозяйке – всегда старалась услужить, обнимала теплыми руками, приносила душистое утешение, смягчавшее горечь обид. Но это в прошлом. Если хозяйка не дает себе труда вести себя прилично, то и она не станет трудиться, чтобы обеспечивать ей комфорт. «Отныне, – поклялась себе ванна, – садясь в меня, она будет ощущать своей обнаженной плотью лишь шершавость и сальность, и пусть это напоминает ей о ее санитарном предательстве». Ванна игнорировала ягодицы усевшейся на ее край Верити, оплакивающей былые времена. «Конечно, – думала ванна, – когда вы с Марком выделывали здесь всякие пикантные штучки, я с удовольствием вам это позволяла, хотя изначально предназначена для одного человека. Но сказать, что ты никогда больше не станешь чистить меня из-за ставших ненавистными воспоминаний, – значит сознательно пойти на полный разрыв».
Умывальник тоже уже корежило от засохших на его поверхности хлопьев мыльной пены, клякс зубной пасты и кое-чего похуже. На очереди унитаз. Он долго мирился с тем, что хозяйка приводила сюда случайных мужчин, которые забывали опустить крышку, оставляли плавать на поверхности воды использованные презервативы после того, как в комнате в конце коридора смолкали наконец стоны и завывания, но теперь все зашло слишком далеко. Скоро весна, и хорошо воспитанные удобства фирмы «Кричтон» ожидали, что к моменту ее наступления их должным образом вычистят, а не будут обращаться с ними, как с каким-нибудь очком в общественном туалете. Ох, Верити, Верити, вот уже и твой банный халат присоединился к ним. Добрых услуг ты от него больше не дождешься.
Внизу стояла холодная белая немецкая посудомоечная машина. Глубоко оскорбленная. Она предназначена для того, чтобы избавлять мир от неприятных запахов и бактерий, а не плодить их, целую неделю оставаясь загаженной. Если бы немцам не была так свойственна дисциплина, машина давно бы уже сломалась. Впрочем, это еще не исключено, поскольку хозяйка напрочь забыла, что ей надо давать се слабительную соль. Без такой соли жизнь посудомоечной машины – жестокое страдание. Кроме того, машину угнетало то, что приходилось ухаживать за таким количеством стаканов из-под джина. При всем понимании особых обстоятельств хозяйки и памятуя о своих собственных корнях и необходимости либерального отношения к этническим меньшинствам, машина все же признавала, что недельное пребывание по уши в объедках ресторанного индийского карри и китайских блюд из пакетов постепенно убивает ее доброе родственное отношение к Верити. Поэтому, когда хозяйка корчилась на полу передней, обнимала ее, проливала слезы, глядя в свое меланиновое отражение, и умоляла ответить хоть что-нибудь, машина отбрасывала понятие Zeitgeist
type="note" l:href="#n_76">[76]
и обращалась к понятию Gestalt,
type="note" l:href="#n_77">[77]
ибо в пределах Gestalt каждый индивидуум воздействует на другого, как это происходит между остатками прилипшего к тарелке бириани
type="note" l:href="#n_78">[78]
и кисло-сладкой подливки.
Холодильник тоже чувствовал, что сыт по горло. В нем давно уже не водилось ничего, кроме кубиков льда, бутылок с тоником и неистребимого запаха гнилых овощей. Прошло две недели с тех пор, как Верити пообещала заполнить его свежими продуктами: помидорами, огурцами, салатом-латуком, оливками, морковью, картофелем… и, конечно же, этими мерзкими луковицами – куда без них. Она дала себе клятву питаться только здоровой пищей и заменить звон бокалов постукиванием ложки о миску в процессе приготовления вкусных соусов. Она приняла решение, варить супы, есть пшеничный хлеб и масло только высшего качества. И холодильник ей поверил, он прямо-таки лопался от гордости, хвастаясь перед посудомоечной машиной (будучи итальянцем по происхождению, он мнил себя мужчиной), думал: «Ну вот, наконец я займусь работой, для которой создан». А потом… Все оказалось пшиком. Чечевичный суп с кориандром постепенно высох, а салат, становясь все более склизким, так и изошел слезами. И если Верити думала, что после всего этого может явиться сюда и просить у него душевного отклика, то она ошибалась. У него было полно претензий к ней, он очень разозлился и не собирался этого скрывать.
Даже у Стены, ее задушевной тосканской подруги, кончилось терпение. Одно дело, когда к тебе прислоняются горячей щекой, орошенной слезами, можно стерпеть даже, когда на тебя время от времени орут – всякое случается, – но совсем другое, когда тебе в лицо швыряют стаканом, сопровождая это оскорбительное деяние потоком копрологической брани и пинками, – это и святого выведет из себя. Стену в некотором роде можно было назвать блаженной, но она – не Франциск Ассизский и никогда не обещала им быть. Отныне Верити могла беситься сколько душе угодно. Стена начала крошиться и никогда больше не будет той идеально гладкой молчаливой опорой, какой когда-то служила хозяйке. От одного пинка острым мысом туфли из нее вывалился кусок терракоты, вывалятся и другие. Это слишком жестокий поступок, чтобы его простить. Сколько бы Верити ни ползала перед ней на четвереньках, собирая осколки разбитого стакана и желто-коричневой штукатурки, стена никогда ее не простит. Никогда. Она будет лелеять свою рану в гордом молчании как свидетельство варварского отношения хозяйки. Minestra riscaldarc, разогретый суп, как говорят на родине стены, никогда уже не станет снова вкусным. Нет, нет. Марко – это вчерашний день, Marco ieri. В будущем Верити должна будет научиться нести свой крест в одиночестве.
И только бутылка джина, стоявшая сейчас на скамейке напротив стены, была весела. Хозяйка что-то напевала вполголоса, любовно оглаживая се, регулярно из нее наливала, и бутылка на седьмом небе от счастья. Ее предки всегда утверждали, что она изготовлена, чтобы сеять хаос в душах, и в подтверждение приводили историю знаменитого художника по фамилии Хогарт, который в конце концов написал с нее икону, назвал «Тропою джина» и присягнул ее силе, как божеству, но раньше она все равно не верила, что такое маленькое создание способно обладать подобной мощью. Теперь верила. Бутылка лукаво подмигнула недовольным обитателям кухни – как королева этих мест. Эта противная подружка-соседка ее хозяйки может сколько угодно отправлять в мусорную корзину бутылкиных сестер и приносить штабеля коробок со свежим апельсиновым соком и галлоны газированной минеральной воды, она ведь здесь надолго не задерживается. «Столько дел, столько дел, – передразнивает ее Верити, обращаясь время от времени к своей единственной оставшейся верной подруге-бутылке. – Она, видишь ли, занята, занята своим милым-любимым-любовником». «Вот и хорошо, – заключила бутылка джина, – потому что никто лучше меня не подпитывает чувство одиночества».
– Отвечайте, отвечайте же мне! – вопила Верити в эту сгустившуюся атмосферу отчуждения. Опять изображает Сару Бернар, думали кухонные агрегаты. «Гляньте, вылитая Мария Каллас!»– насмехалась Стена. Наверху зеркало и щетка, прижавшись друг к другу, вспоминали, что когда-то хозяйка была Белоснежкой, а теперь превратилась в злую королеву-мачеху, в ведьму, и гадали, удастся ли им выжить, таким слабым и хрупким.
Однако телефон, не такой независимый, как другие, внезапно содрогнулся, пробужденный от долгого глубокого сна своим товарищем из Хампстеда. «Черт, что за невежа звонит в такое время? – подумал он. – Уже десять вечера!» Но вынужден был повиноваться. В противном случае завтра ему устроят гинекологический осмотр, а «Бритиш телеком» славится своими инженерами с руками как лопаты и пальцами как кумберлендские сосиски. Ходят слухи, будто компания специально набирает именно таких, чтобы оборудование повиновалось беспрекословно. Итак, телефон пиликал наверху и трезвонил внизу, и Верити, только-только собравшаяся еще раз осчастливить бутылку джина своим вниманием, с удивлением поставила ее на стол. Это Маргарет, подумала она, тетушка Маргарет, она икнула, тетушка Маргарет только что из Парижа.
У Верити сумбур в голове, но одно она помнила четко: ее подруга – очень храбрая женщина, очень храбрая и несправедливо обиженная женщина. Потому что мистер Совершенство, мистер Саймон-Оксфорд-Будь-Он-Проклят-Совершенство собрался бросить ее храбрую, несправедливо обиженную подругу и уехать. Бросить навсегда. Да, они могли напоследок предаваться в Париже последнему разгулу, но в душе Маргарет, конечно же, рыдала, рыдала. Верити икнула и сама начала плакать. Вопрос, на который она желала бы получить ответ, таков: если мистер СОБОПС может так поступить, притом что он казался таким хорошим, тогда какого черта она, Верити, обижается на Марка? Он, может быть, конечно, и деспот-альфонс, и порой валял дурака, и заглядывался на других, и бывал жестоким, но он никогда бы вот так вдруг не уехал в Никарагуа. Что, разве нет? Однажды, правда, он уехал на Тенерифе, прихватив ее деньги и ничего ей не сказав, но чтобы в Никарагуа! Да, гнусноватый финал. Жестокий? Жестокий?! Да Марк – ребенок по сравнению с этим! В сущности – Верити медленно, спотыкаясь, брела по коридору – в сущности, по сравнению с этим гадом Марк – бриллиант чистой воды. Вот почему она отправила ему тот забавный рецепт, который когда-то сочинила.
Верити ничуть не удивило, что к телефону пришлось ползти на коленях. Ночами она теперь часто передвигалась по дому подобным образом, и рано утром тоже. Днем она могла снова превратиться в homo sapiens, более-менее прямо сидеть перед телевизором, даже если изображение и двоилось перед глазами, но в это время суток ей было удобнее и безопаснее вести себя так же, как большинству других млекопитающих.
Она ответила бодрым голосом: якшаясь с духом бутылки, нужно проявлять хитрость. В трубке прозвучал мужской голос, знакомый мужской голос, очень знакомый мужской голос.
– Верити, – сказал он, – ты мне нужна.
– Хорошо, – спокойно ответила она, – возвращайся. Ты прощен. – И положила трубку с подчеркнутой осторожностью, каковую телефонный аппарат полностью одобрил.
Ну, вот и ответ.
Теперь Верити думала, думала быстро, но не поднимаясь – она думала, сползая по лестнице на коленях. Медленный процесс, но теперь в ее размышлениях наметилась определенная цель, не то, что раньше, когда, взобравшись наверх, она забывала, зачем, собственно, это сделала. Перегнувшись через край неприветливой ванны, она открутила краны, влила в воду шампунь, который образовал пики жемчужной пены, что привело ее в изумление, – откуда они взялись? Постаравшись принять позу, близкую к вертикальной, дотянулась до ароматического масла и начала втирать его в волосы под шипящей струей. Она понимала – что-то не так, потому что пена была у нее под носом, а не на голове, но продолжала втирать, в то время как внутри у нее что-то булькало от счастья. «Старые времена», – тихо проговорила она, опустив голову в ванну, отчего голос отдался гулким эхом, «совсем как в старые добрые времена», – повторяла она снова и снова, безуспешно пытаясь промыть жирные волосы раз, другой и третий. Схватила полотенце, собираясь накинуть его на голову, но ощутила запах. Принюхалась. Полотенце дурно пахло. Отнюдь не свежестью. Она поползла, заливая пол водой, смеясь, расшвыривая вонючие нестираные вещи, и наконец прибыла в спальню. «Сумела, молодец!» – похвалила она себя и нашарила в бельевой корзине полотенце, которое угрюмо свисало с ее плетеного бока. «Я не виновата», – стала оправдываться корзина перед зеркалом и щеткой. «Да уж конечно, черт побери», – согласились те. Все с осуждением наблюдали, как хозяйка, качаясь, бродит по комнате, выдвигает ящики, пытаясь найти там чистое белье, и перебирает одежду в шкафу в поисках чего-нибудь экзотического, во что можно было бы облачить свое неустойчивое тело. Она даже сделала рискованную попытку в вертикальной позиции спуститься по лестнице в ванную, но, похоже, спутала направление. Развернулась, повторила попытку, на этот раз успешнее, хотя на пути ее подстерегало несколько непредвиденных столкновений со стенами и перилами. Очутившись наконец в ванне, Верити почувствовала себя на вершине блаженства. «Воды, – решила она, – мне нужно выпить много воды. Эта чертовка – старушка Маргарет постоянно твердит, что мне нужно пить побольше воды. Так я и сделаю, – хихикнула Верити, – но ни за что не признаюсь тетушке Маргарет, что она была права, – ни за что. А то слишком уж она возомнила о себе из-за этого своего типа. Что ж, теперь и у меня есть свой тип… Ха-ха. Ха – черт возьми – ха!..» Сунув голову под кран, она начала жадно пить. Распрямилась с гримасой отвращения – что за мерзкий вкус! – и снова похвалила себя, теперь – за послушание. Видимо, это в награду за него с ней наконец произошло что-то приятное. «Хорошая девочка, Верити», – сказала она себе, глядя на пальцы ног, которые сами собой шевелились от удовольствия.
Ноги! Она смотрела на них, как на чудо воскрешения Лазаря, по мере того как они по очереди восставали из мыльной пены. Просто лапы гориллы! Немедленная эпиляция! Она попыталась произнести это слово вслух, но оно оказалось на удивление трудным. Верити потянулась к бритве. Это любимая бритва Марка, которую он забыл, уходя, и которую у нее не поднялась рука выбросить. Она начала медленно и осторожно сбривать нежелательную поросль. Острая бритва, очень острая. Как ни старалась Верити крепко держать ее обеими руками, руки слушались плохо. Вода стала розовой. Верити удивилась: с чего бы это? Нужно добавить воды, решила она и открутила кран. При виде журчащей струи ей снова захотелось пить. Напившись, она сползла пониже, согревшаяся и довольная. Вот отдохнет всего минутку – и продолжит наводить красоту. Для него.
Ванна так и не оправилась от полученной травмы. Если ванны в принципе способны испытывать «кошмар на улице Вязов», так это произошло именно с ванной Верити.
Явившийся полчаса спустя Марк увидел картину, которую истолковал как самоубийство бывшей любовницы. Поскольку на его звонок дверь никто не открыл, он достал из цветочного горшка ключ и отпер ее сам. Потеряв работу, он пребывал в отчаянии, ему было нужно, чтобы кто-нибудь о нем заботился. За этим-то он и пожаловал к Верити, но нашел ее… в луже крови. Если даже ванна ощущала, что хозяйке нужна неотложная помощь врача, это было ничто по сравнению с тем, что испытал Марк. «Бабы, сволочи!» – ругнулся он, выволакивая Верити из ванны и начиная делать ей искусственное дыхание. Она пришла в себя и ответила ему тем единственным способом, каким женщины отвечают на интимные прикосновения любовника, – закрыла глаза и вернула ему поцелуй, хотя и отметив, что выражение лица у Марка не такое, каким следовало бы быть в подобных обстоятельствах.


Джилл бросила письмо на каминную полку, где уже лежала открытка из Парижа. И то и другое – от Маргарет. На обратной стороне открытки было написано: «Наш утешительный приз за несостоявшееся катание на лыжах – и это оказалось гораздо лучше». Джилл провела пальцами по открытке, потом по письму. Хотя Маргарет явно старалась ее повеселить, она не находила забавным рассказ подруги о том, что случилось с Верити. Это слишком напоминало ее собственные нынешние переживания. Уже апрель, а жизнь так и не наладилась. Аманда до сих пор с ней почти не разговаривала, лишь в соответствии с дочерним долгом соблюдая приличия, сообщала новости о внуках, но в подтексте явно звучал укор. Джайлз собирался скоро приехать, однако, если в прошлом году Джилл ждала сына с нетерпением, сейчас его приезд ничего для нее не значил, так же, как ничего не значили бессмысленно текущие дни, потому что она чувствовала себя бесконечно несчастной. Джилл подошла к креслу у окна. Именно в нем она теперь предпочитала проводить большую часть времени. Поджав колени и уткнувшись в них подбородком, наполовину скрытая занавеской, она наблюдала за переменами, происходящими снаружи. Принимать в них участие она могла только на таком отстраненном уровне. Джилл чувствовала себя разбитой, воспринимала действительность как обман, источник страданий, считала, что жизнь требует от нее слишком многого. Как и она ждала слишком многого от жизни.
Почему она не сожгла открытку, она и сама не знает. Быть может, какой-то добрый дух подсказал ей, что в существовании этой открытки есть некий смысл, что когда-нибудь она сможет без боли смотреть на этот бульвар с его кафе и отдыхающими парочками, на маленькую красную стрелку, которую нарисовала Маргарет, чтобы обозначить окно их номера в отеле. А пока открытка лежала на каминной полке как напоминание о самом мрачном периоде в жизни Джилл. Уверенная, что такого тяжелого времени у нее никогда еще не было, она была готова молиться каким угодно богам, чтобы в будущем никогда не погрузиться снова в такой мрак. С тех самых пор Джилл ни разу не заходила в гостевую спальню. Розовое покрывало, конечно же, до сих пор лежало на кровати скомканное, его края кручеными жгутами-змеями свисали по краям, будто бы издеваясь над хозяйкой. Там все началось, там и закончилось. Надо было им встречаться в отеле. Тогда у нее по крайней мере осталась бы комната, которая напоминала бы лишь о двух настоящих, счастливых, не тайных любовниках, а не о ее собственной эрзац-попытке завести роман. Даже не о попытке – о провале. Маргарет со своим другом, во всяком случае, реально любили друг друга в этой комнате. Теперь она это точно знала. И Джилл не надо было пытаться вступать в состязание с подругой. Никогда.
И почему она тогда, в первый раз, не послушалась своего внутреннего голоса? Ведь в то время она еще не слишком увязла, могла отвергнуть предложение «веселого, приятного секса» и идти своим путем. Так нет же. Слышала, но не слушала. А не слушала, потому что не хотела услышать.
«Это просто любовная связь, – так он сказал. Зачем же тогда было гладить ее по щеке, ласкать грудь, говорить нежные слова? – Всего лишь приятная и заслуженная премия за однообразие наших унылых жизней, временное отвлечение. Ты замужем, я женат: И мы оба останемся там, где мы есть. Мы ведь оба это понимаем, правда?»
Джилл позволила ему поцеловать ее, кивнула и сказала, что да, конечно, она понимает. Двое взрослых людей решили просто немного себя побаловать и позабавиться среди здешних холмов… Но на самом деле она так не думала и лишь надеялась, что ей удалось скрыть от него свои истинные чувства: боль несбывшихся ожиданий и чудовищное, чудовищное, чудовищное одиночество, которое она испытывала, когда его не было рядом. Она-то знала, что это Любовь и что ей выпало нести свой крест одной. Все остальное меркло в свете этой любви.
Дэвид, ее дорогой, преданный, ничего не подозревающий муж, стал для нее не более чем досадной помехой, чем-то, что приходилось принимать во внимание, но в общем – покладистым рогоносцем. После его отъезда в Японию их свидания в совершенно пустом доме, к ее радости, участились, раза два он даже оставался на всю ночь, так что она могла представить себе, каково бы это было, если бы они жили вместе. Даже когда он признался, что до нее у него были другие, она не расстроилась, потому что те были в прошлом, а она, Джилл – вот она, здесь, сейчас, живая и полная решимости остаться с ним навсегда. Так что ни для каких новых, будущих женщин нет места. Она и была его единственной Женщиной Будущего и никогда никому его не отдаст.
Джайлз и Аманда почти перестали что бы то ни было значить для нее. Аманда! Бедная, бедная ее дочь. Бедные, бедные внуки, их бабка становилась почти невменяемой и заболевала от горя, когда любовник не звонил и не приезжал хоть один день. В новогодний сочельник они, ее дети, зашли на кухню. Но она не уделила им никакого внимания, сославшись на то, что нужно срочно отвезти в магазин сырные пироги, о которых она совсем забыла. Так что сейчас ей необходимо уехать, но она непременно вернется к ужину, сегодня магазин открыт допоздна – ложь, но кто стал бы проверять, ей ведь все верили, и от этого обман становился вдвое более постыдным. Пироги в противнях, – четыре штуки – стояли на скамейке, и она попросила детей помочь перенести их в машину. Детям было восемь и десять лет – всего восемь и десять. Когда младший споткнулся во дворе и уронил свою ношу, она орала, визжала от ярости, накопившейся за долгое время, и лупила его свободной рукой по затылку до тех пор, пока Аманда не выскочила на мороз полураздетая, потому что в тот момент как раз переодевалась. Ее дочь стояла, дрожа от холода и обиды, закрывая руками свое дитя, защищая от его собственной бабушки, которая брызгала слюной и хрипела от гнева. Но все же Аманда приняла ее извинения. Конечно, это же Аманда. А Джилл все равно уехала – наркотик был слишком силен. Сев за руль, она пригладила волосы, вытерла губы, подкрасилась. И в его дом прибыла такой, словно никаких забот в ее жизни не было. Его жена встретила ее и пригласила войти с удивленным, но, как всегда, приветливым видом.
– Мы завтра уезжаем, – солгала Джилл, – а я забыла вам это привезти. Простите, что тревожу вас в такой…
И тут она заметила. Никаких гостей, на которых он ссылался, в доме не было. Он сидел на полу возле камина, вокруг были разбросаны карты. На сдвинутом в сторону сервировочном столике виднелись тарелки, приборы и остатки ужина. Ужина на двоих. Раннего ужина. Рядом с картами стояли стаканы с бренди. На нем были темно-бордовые кожаные тапочки с его вытканными золотом инициалами. Какая пакость! Ей хотелось их поцеловать.
Его милейшая жена предложила ей выпить. Джилл отказалась. Его милейшая жена спросила, куда они завтра уезжают. Джилл сказала – в Марокко, первое, что пришло в голову, быть может, из-за этих самых тапочек.
– Ах, – заметила его милейшая жена, – когда дети уезжают, так приятно расслабиться. – Она застенчиво улыбнулась, и на ее пухлых, пышущих здоровьем щеках появились ямочки. – Вот и мы тоже… – И широким жестом обвела разбросанные карты и своего сияющего улыбкой мужа; ах, как хорошо он изображал вежливую приветливость случайного знакомого, никто бы никогда ни о чем не догадался. – Это у нас первый новогодний сочельник без детей, и мы решили никого не приглашать, просто побыть вдвоем. – Ее улыбка стала шире. На ней было нечто вроде восточного халата, шелковое черно-красное одеяние. Соблазнительное. Сегодня ночью он с нее его снимет, думала Джилл. Снимет, снимет, снимет…
Бедная Аманда.
– Ты должна показаться врачу, – сказала ей дочь. Когда Джилл вернулась, Аманда уже укладывала вещи в фургон, собираясь ехать домой. Неблизкий путь, уже вечер, но она и слышать не желала о том, чтобы остаться до утра. Как хотелось Джилл броситься к дочери, обнять, рассказать ей все, найти понимание и прощение. Но она не могла. Ругала себя за эту неспособность и за то, что недостаточно настойчиво уговаривает дочь остаться, но ничего не могла с собой поделать. Злость на весь мир – заразная болезнь, она выражается в том, что больному хочется, чтобы и все вокруг так же, как он, злились на весь белый свет. И Аманда уехала злая, очень злая. Понадобится немало времени, чтобы восстановить отношения с дочерью, да и неизвестно, удастся ли. И Джилл потребуется очень много времени, чтобы внуки, уже убаюканные и мирно спавшие в своих дорожных кроватках, снова почувствовали к ней доверие. Только Дэвид, который не был свидетелем той сцены, но знал, что она была безобразной, нашел в себе силы обнять жену, глядя на удаляющиеся габаритные огни фургона. Джилл склонила голову ему на плечо, и так, обнявшись, они вернулись в дом, где она позволила ему приготовить ей ванну, а потом принести стакан бренди и уложить ее в постель. На следующий день, когда приехал врач, попросила его прибегнуть к гормоновосполняющей терапии. Казалось, это удовлетворило всех.
Скоро должен был приехать Джайлз, но Джилл это мало волновало. Маленькое овощеводческое хозяйство, которое она раньше так любила, тоже постепенно ускользало из ее рук. Наступало важнейшее для полеводства время, а у нее теперь не было ни Сидни (он отнял у нее даже лучшего работника, она позволила и это), ни охоты самой заниматься землей. Весенняя капуста – вот во что она превратилась, в весеннюю капусту.
Последние душевные силы покинули ее в той самой комнате наверху, когда она, коленопреклоненная, обнаженная, рыдающая, вцепившись в его колени, прижимая их к своей груди, допытывалась:
– Ну почему мы не можем поехать в Париж? Моя подруга была там. Вот посмотри, посмотри, что она мне прислала. – Джилл метнулась вниз и принесла открытку.
– Мне кажется, что мы зашли слишком далеко, – сказал он, одеваясь. – Думаю, нужно заканчивать.
– Всего несколько дней. Пару ночей в этом восхитительном гнезде порока, в этом французском отеле. Ну почему «нет»? – Джилл знала: если он согласится, она его заарканит. Может быть, хотя бы потому, что все станет известно и ему придется бросить пухленькую супружницу с этой ее буколической улыбкой и навечно остаться с ней.
Он отрицательно покачал головой, чуть коснулся губами ее лба и ушел, оставив Джилл корчиться на кровати, в отчаянии прижимая к себе скомканное розовое покрывало.
Нет, история Верити ничуть ее не развеселила. Ничуть. Маргарет в своем защитном коконе любви, в своем законном счастье многое видела в неправильном свете.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Любовник тетушки Маргарет - Чик Мейвис


Комментарии к роману "Любовник тетушки Маргарет - Чик Мейвис" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100