Читать онлайн Любовник тетушки Маргарет, автора - Чик Мейвис, Раздел - Глава 4 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Любовник тетушки Маргарет - Чик Мейвис бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Любовник тетушки Маргарет - Чик Мейвис - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Любовник тетушки Маргарет - Чик Мейвис - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Чик Мейвис

Любовник тетушки Маргарет

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 4

Папа сказал, что, если у него получится устроить выставку в Лондоне, он хотел бы, чтобы я выставлялась вместе с ним. Вот это комплимент! На лыжах мы покатались замечательно. Мне очень жаль, что твоя лыжная поездка не состоялась. Ну ничего, Париж – тоже неплохо. Готовь букет роз, скоро приеду!


Елизавета была мудрой возлюбленной и еще более мудрой королевой. К браку она относилась с презрением, она обручилась с девственностью (и, соответственно, со статусом женщины, свободной для ищущих ее расположения поклонников). Ее ненаглядный Лестер тайно женился, избавился от жены, а потом взял и умер, оставив ее в одиночестве. А ее новый фаворит, красивый, дерзкий, желанный Эссекс, перехитрил сам себя и окончил свои дни на плахе как предатель. Лично мне кажется, что, когда Елизавета подписывала ему смертный приговор, она больше думала о том, как он в разговоре с другом назвал ее «старым скрюченным скелетом», чем о том, что он предпринял попытку узурпации политической власти. Что может быть хуже предательства в любви?
Мужчины. Жить с ними невозможно, но и без них – тоже.
Должно быть, именно это говорила Елизавета своему стареющему отражению в зеркале каждую ночь, прежде чем задуть свечу. Сомневаюсь, что она всегда оставалась девственницей, но, несомненно, снова обрела непорочность, когда начала уходить красота. Однако с этими ее рыжими париками, туалетом, коему она посвящала порой целый день, с ее врожденной женственностью, которая действительно давала ей неограниченную власть, она со временем стала величайшей актрисой эпохи, которую, вероятно, можно было бы назвать самым театральным периодом английской истории. Елизавета продемонстрировала такое совершенное мастерство в роли Королевы-девственницы, что и через много лет после того, как у нее выпали все зубы и кожа сморщилась, как печеное яблоко, ее благосклонности ежевечерне добивались сонмы придворных, коим не оставалось ничего иного, кроме как остановить реальное время и превратиться в аудиторию, охотно участвующую в представлении.
С самого начала до самого конца она не утратила искусства апеллировать к галерке, сознательно отдавая себе отчет как в том, что играет роль, так и в том, какую именно роль играет. Приоткрывалась лишь настолько, насколько хотела сама, и ни при каких обстоятельствах не теряла самообладания. Никогда не выдавала безделушки за драгоценности, именно поэтому ей верили. Если веришь сам, то и другие будут верить. Итак, каждый вечер, а иногда и во время утренних спектаклей, она величественно выходила на сцену. Маски и танцы были частью ритуала. Даже представить невозможно, каких усилий стоило правительнице в последние годы жизни – когда ей было уже под семьдесят, когда она потеряла все зубы, облысела и до смерти устала от роли женщины, сверхуспешно управляющей государством, – легким шагом скользить в старинной бальной паване. Тем не менее Мэри Фиттон, фрейлина, под неизменной маской, согласно годами освященной традиции, первой вступала в танец, после чего и ее величество оказывала присутствующим честь в нем поучаствовать. Однажды повелительница спросила Мэри, кого она изображает в своем маскарадном костюме, и фрейлина ответила: «Преданную любовь».
Королева презрительно скривила губы: «Преданная любовь! Преданная любовь – фикция». Однако встала и пошла танцевать. Негоже нарушать традиции, ритуал и романтическая иллюзия должны процветать до самого конца.
И если ее – и мой – Шекспир был медоточивым наследником Овидия, непревзойденным мастером изображения любовных ритуалов, то нам обеим – стареющей девственнице и временной любовнице, – упиваясь медом сладчайших слов, от которых тает сердце, следовало бы держать в голове, что «мед истекает из зада тли».
Не следует слишком доверяться розовому свету зари, памятуя, что за ним неизбежно наступит тьма. Не сомневаюсь, если бы Бэкон, предпочтя физике энтомологию, довел до сведения своей королевы этот великий научный факт, она добавила бы к своей маленькой персональной исповеди перед освещенным свечой зеркалом: «Ах, мистер Бэкон, воистину, каждому следует это помнить. Аминь». И продолжала бы каждый вечер танцевать на балах с едва заметной из-под маски иронической улыбкой.
Итак, мы с Оксфордом наслаждались своим ритуалом и своими маскарадными костюмами. Увы мне, как выразилась бы Елизавета, но в этом мире по жизни лучше следовать парой. Не могу сказать, что я с этим согласна, однако это так. Оно и неудивительно, если учесть, как близки мы к животному миру. Барсука-холостяка или одинокого горностая изгоняют из трибы, когда бы они ни пытались к ней примкнуть. Ладно, допустим, что мы, люди, проделали долгий путь эволюции. Мы не вцепляемся в горло одинокой женщине и не загрызаем ее до смерти, если она посягает на наших самцов, и не сталкиваемся рогами с посторонним мужчиной, когда видим, что тот слишком близко подошел к нашей самке, но попробуй явиться на званый вечер одна и завязать разговор с привлекательным неодиноким мужчиной – увидишь…
Нам казалось совершенно естественным встречать Рождество порознь: он собирался в Суффолк к своим родственникам, которых я никогда не видела и не хотела видеть. Фальшь можно скрывать лишь до тех пор, пока это не становится противно. Мы оба слишком легко могли себе представить пристрастный взгляд любящей матери, нацеленный на новую спутницу, появившуюся в жизни ее сына-вдовца. Когда я предложила Верити провести праздник вместе, та в изумлении подняла брови и сказала:
– Праздник? Гм-м!
Но я-то знала, что в душе она обрадовалась. Я тоже. В отсутствие Саскии мне было бы тяжело оказаться на Рождество в одиночестве.
Оксфорд отправился в Суффолк за неделю до Рождества, и теперь, когда у меня было достаточно времени, чтобы обо всем подумать, я вдруг стала тревожиться за Джилл. Мы не виделись со времени нашего с Оксфордом визита к ним и почти не разговаривали по телефону. Связь между нами почти прервалась. Вероятно, то была моя вина. Решив исправить дело, я позвонила, чтобы напроситься в гости, и сразу же поняла, что в наших отношениях действительно появилась трещина, которую надо заделывать: Джилл говорила со мной без своей обычной жизнерадостности и приветливости. Правда, она чуть оживилась, когда я сообщила, что хотела бы приехать одна. Может быть, ей было необходимо поговорить со мной с глазу на глаз, подумала я, вспоминая, как прежде, по утрам, сидя в постели, мы все раскладывали по полочкам. Мне пришло в голову, что ее настроение может быть связано с решением Джайлза остаться на Рождество в Голландии.
– Шерше ля фам! – бодро пошутила я, но подруга не засмеялась.
Дэвид, который первым взял трубку и с которым мы успели перекинуться несколькими фразами, похоже, тоже пребывал в дурном расположении духа – особенно из-за того, что Джилл отказалась поехать к Аманде. Это означало, что им придется коротать праздник вдвоем – нечто немыслимое. Может быть, они просто решили устроить себе несколько романтических дней a deux,
type="note" l:href="#n_67">[67]
предположила я. Но, судя по тону, Дэвид отнюдь не напоминал мужчину, предвкушающего святочное уединение с любимой женой.
– Надеюсь, у нас будет возможность поговорить, – сказал он sotto voce,
type="note" l:href="#n_68">[68]
что было вовсе на него не похоже.
Я отправилась в путь ясным солнечным декабрьским утром. По дороге с удовольствием перебирала в памяти последние несколько месяцев своей жизни. Они были сплошным наслаждением, и при этом никто не обжегся. Я так и сказала Оксфорду: все было прекрасно. У него, правда, имелась своя, мужская точка зрения, которая состояла в том, что «мужчина забывается в работе, а женщина – в скорби». Несколько раз он высказывал беспокойство о том, как я буду себя чувствовать после его отъезда. Это было не высокомерием, а обычным мужским убеждением, что, когда они заняты делом где-то там, далеко, мы остаемся безутешными и пассивными. Я не собиралась быть ни безутешной, ни пассивной. Проезжая через Стэмфорд, вспомнила, как во время нашего совместного путешествия мы пили здесь чай «У Джорджа». Как я была тогда довольна жизнью! И это чувство меня практически не покидало, – правда, иногда становилось тревожно, что вся эта история затянет меня слишком глубоко. Я по-прежнему считала, что затея моя была абсолютно достойной, удалась и принеси именно то, на что я рассчитывала. Но что скажут мои подруги, когда Оксфорд вдруг возьмет и уедет в Южную Америку? Безусловно, будут называть меня храброй и благородной, поскольку я стану его защищать. А, ладно. Может, когда-нибудь расскажу им все.
Я прибыла к Джилл часа на два раньше, чем предполагала, поскольку передумала заезжать в Хексемское аббатство. Джилл выскочила из дома мне навстречу с сияющими глазами и румянцем во всю щеку, что объяснила радостью встречи со мной. Следуя за ней на кухню, я чуть было не сказала: «У тебя такой вид, будто ты провела бурную ночь», – но вовремя увидела, что за столом кто-то сидит. Поначалу мне показалось, что это Дэвид, но пару секунд спустя я разглядела мужчину постарше, с благородным, хотя и немного обветренным лицом, в зеленом охотничьем свитере. Загорелыми до черноты руками он держал чашку с чаем. Он улыбнулся мне так, что по коже поползли мурашки.
– Знакомься: Чарлз Лэндшир. Чарлз, это моя подруга тетушка Маргарет из Лондона.
– Звучит как титул, – заметил он и, поднявшись, пожал мне руку.
– Вы имеете отношение к тому Лэндширу?
type="note" l:href="#n_69">[69]
 – поинтересовалась я.
– Да. Отдаленное, – ответил он, с улыбкой глядя мне прямо в глаза. Видимо, поэтому я и не приняла его. Работ Лэндшира я тоже не принимала.
– Вообще-то я как раз собирался уходить, – сказал он. – Джилл, давайте обсудим это дело поподробней. Уверен, мы договоримся. – И ушел.
Я вопросительно приподняла брови.
– Бизнес, – коротко объяснила Джилл. – Он управляет магазином натуральных сельскохозяйственных продуктов неподалеку отсюда и вскоре собирается открыть еще один, южнее.
– А-а, – поняла я. – Это должно быть тебе на руку.
– Что ты о нем думаешь? – спросила Джилл. Вопрос показался мне странным.
– Не могу сказать, что он мне очень понравился, но какое это имеет значение? Немного приторный – не знаю, не могу объяснить. Но я очень рада тебя видеть. – Я подошла, поцеловала подругу и, не почувствовав обычного дружеского отклика с ее стороны, обеспокоенно спросила: – Джилл, у тебя все в порядке?
Ее глаза потускнели, румянец исчез.
– Да, конечно, – ответила она, проводя рукой по лбу. – Просто немного устала, вот и все.
– Саймон шлет тебе горячий привет. Я рада, что приехала без него: будет возможность поговорить.
Но если я ожидала чего-то большего, чем сугубо поверхностная болтовня, меня ждало разочарование. Джилл была рассеянна, скованна, и порой я подмечала у нее такой несчастный взгляд, что на память приходила женщина, сидевшая, уронив руки на руль, в машине возле станции метро «Холланд-парк», в тот памятный вечер, когда мы с Саскией возвращались со своего прощального ужина. Вечером мы пили джин с тоником, сидя у зажженного камина в ожидании Дэвида, и я спросила подругу: в чем дело? Но та лишь пробормотала что-то насчет бизнеса. Мои попытки выразить сочувствие вызвали протестующий жест.
– Честно говоря, для меня это не так уж важно, – призналась Джилл, подкладывая полено в огонь. Теперь движения ее стали старческими, от сияющего румянца не осталось и следа. Некрасиво шаркая ногами, она добрела обратно до кресла и тяжело опустилась в него. Она даже к джину едва притронулась.
– Джилл, что с тобой? – настойчиво спросила я, наклоняясь поближе.
Она с вымученной улыбкой сжала мне колено:
– Ох, прости меня. Я немного не в себе. Считай, что дело в избытке гормонов. – И печально улыбнулась: – Или в их недостатке.
– Это действительно все?
Она безнадежно махнула рукой:
– Да, уверена, что причина в этом. А еще в том, что Сидни Берни уходит, решил сменить место работы.
– Сидни? Брось, он же Меллорс, и останется с тобой навечно. – Она покачала головой. – Мне всегда казалось, что он тебя любит, – рассмеялась я, прикладываясь к стакану. – И я всегда питала большие надежды на то, что ваше свидание среди незабудок состоится. – Если я рассчитывала рассмешить Джилл, как она, бывало, смешила меня, то жестоко ошиблась.
– Это не повод для шуток, Маргарет, – сухо упрекнула Джилл.
Я уставилась в свой стакан, озадаченная и немного обиженная, но, разумеется, обиженная и вполовину не так горько, как она, – это я понимала. Неужели Джилл могла так расстроиться из-за того, что какой-то работник, пусть и прослуживший у нее очень долго, нашел себе другое место?
– Я всегда считала, что он – твоя главная опора. Почему он уходит? Денег мало или что?
– Ты чертовски права, он был моей главной опорой, – зло сказала она. – Все это знали. Именно поэтому его уход – гребаное предательство.
Чтобы Джилл так ругалась?! Лила слезы? Нет, это определенно гормоны. Сидни Берни был хорошим работником, но отнюдь не незаменимым – особенно при нынешнем уровне безработицы. Нет, такую реакцию наверняка вызывало что-то иное, в том числе, не исключено, и гормоны. Какая гадость эти гормоны. Мерзкие маленькие дряни – от них одни неприятности: бродят, бродят в организме, а потом – раз и уходят куда-то, словно беспечные дети, и уже никогда не возвращаются.
– А ты о ТЗГ не думала? – спросила я.
Джилл наконец горько, но все же засмеялась:
– Ты имеешь в виду «терапию путем замены головы»? – Встав из кресла, она носком толкнула полено, которое выкатилось за решетку, и снова ругнулась. Я взяла щипцы и водворила полено на место.
– Вот, возьми. – Сев на подлокотник ее кресла, я протянула ей почти нетронутый стакан. – Выпей. Это смягчит твое разъяренное сердце.
Она взяла стакан, но взгляд, вперившийся в огонь, был по-прежнему несчастным, и мыслями она витала где-то далеко.
– Как он мог так поступить? – простонала Джилл.
– Ну, вероятно, он объяснит это в заявлении об уходе.
– Что? – непонимающе переспросила она.
– Я о Сидни. Он был обязан заранее уведомить о своем уходе.
– Ах этот… – Джилл скорбно провела по лицу рукой. – Да на него-то мне плевать…
Теперь я уже совсем ничего не понимала, и, хотя прежде возвращение Дэвида с работы воспринималось нами как досадная помеха, сегодня я обрадовалась его появлению.
Наконец Джилл взяла себя в руки. Мы поужинали здесь же, у камина, каждый со своим подносом на коленях, поболтали о том о сем. Странно, но не Джилл, а именно Дэвид спросил меня о моей «любовной жизни», как он выразился, и я затарахтела о том, где мы побывали и что делали. Я надеялась, что мои россказни отвлекут Джилл от собственных невзгод, поэтому старалась сделать повествование как можно более забавным и романтическим, но она, сославшись на головную боль, рано собралась спать. И только уходя, по-настоящему сердечно обняла меня; это было больше похоже на последнее прощание, чем на простое пожелание спокойной ночи.
– Я постелила тебе в маленькой комнате, как раньше, – сказала она. – На этот раз тебе ведь не нужна двуспальная кровать.
«Уж не перешли ли мы с Оксфордом какие-нибудь границы?» – подумала я, уловив легкое раздражение в ее голосе. Мне стало неловко. Вскоре после этого я тоже удалилась в свою комнату. Но перед тем как мы с Дэвидом стали мыть посуду на кухне, он спросил, как я нашла Джилл.
– У нее гормоны играют, – ответила я. – По крайней мере она сама так думает.
Он вздохнул, как мне показалось, с облегчением и сказал:
– А, так, значит, в этом все дело…
Мне пришло в голову, что в некотором смысле я предаю весь женский пол. Вопрос о гормонах так легко оспорить, но я действительно не знала, что еще сказать. Дэвида мое предположение, похоже, успокоило, да, вероятно, оно было справедливым. Ничего другого, что могло заставить мою обычно предсказуемую подругу так расстроиться из-за пустяка вроде ухода Сидни Берни, я придумать не могла.
Лежа в постели, я попыталась читать, но в голове продолжали бродить всякие мысли. Мне хотелось обсудить все с Оксфордом – глупое в сложившихся обстоятельствах желание. Прежде у меня в первую очередь возникала потребность поговорить именно с Джилл. Я уверила себя, что утром все снова наладится, и, свернувшись калачиком, улыбнулась, довольная тем, что опять одна, в знакомой узкой кровати. Она принадлежала моему истинному, сокровенному миру, была частью моей личной биографии и не имела никакого отношения к тому временному союзу, который я сама себе организовала.
Когда я проснулась, комната была наполнена ярким солнечным светом – очень бодрящая картина посреди пасмурных зимних дней. Вскочив и приготовив себе чай, я тут же вернулась в кровать. Ритуал был мне хорошо знаком. Буду полеживать, попивая чаек, в какой-то момент появится Джилл в своем старом белом махровом халате с чашкой кофе в руке, пристроится рядышком и скажет: «Фу, как ты можешь пить эту гадость?» А потом мы начнем обсуждать все, что происходит в се и моей – а может, еще в чьей-нибудь – жизни, стараясь говорить шепотом, пока Дэвид не крикнет, что пора завтракать.
И начнется день, в котором ничто не будет запланировано заранее, кроме разве что традиционного общего ужина. После отъезда детей дом притих – в прошлый свой приезд я этого не заметила, должно быть, потому, что мы с Оксфордом заполняли опустевшее пространство. Конечно, Джилл страшно тосковала о прежнем распорядке – о вымахавших подростках, сидящих вокруг кухонного стола, о телефонных звонках подружек Джайлза, о своих заполошных вопросах: «Ты будешь сегодня ужинать дома?» или «Когда ты вернешься?» Все изменилось, и гормоны тоже. «Вот видишь, Маргарет, – сказала я себе, – что же удивительного, что она пребывает в таком напряжении?»
Итак, я ждала и наконец услышала шаги, протопавшие по лестнице, а потом – в направлении кухни. Скоро запахнет хорошим кофе и на пороге появится моя утренняя посетительница. Я легла на спину, закрыла глаза и предалась приятным размышлениям, снова радуясь тому, что оказалась здесь одна и что не являюсь неотъемлемой половинкой пары. Такие минуты были для меня бесценны. Вот что теряешь, напоминала я себе, когда соглашаешься на постоянный союз, который неизбежно засасывает.
Так я ждала до тех пор, пока мой маленький желтый чайник не остыл и не опустел. Джилл не появлялась. В конце концов я сама пошла на кухню и увидела на столе записку, адресованную нам с Дэвидом: «Мне пришлось уехать. Вернусь к обеду, где-то около часа. Дела. До встречи. Джилл».
Вот тебе и поболтали, как сестры.
Дэвид вежливо поинтересовался, чем бы мне хотелось заняться, но я видела, что мечтал услышать хозяин: ничем особенным. И это действительно было так. Я пошла погулять, но ненадолго: вид опустевших полей нагонял тоску, и воздух был слишком холодным. Вернувшись в дом, снова разожгла камин. Когда затрещали щепки и занялись маленькие полешки, я присела перед огнем на корточки, довольная собой. Полагаю, разжигание огня всегда приносит человеку какое-то первобытное удовлетворение. Проследив, чтобы пламя хорошо разгорелось, я вытянулась на кушетке и открыла Овидия. Мне нисколько не было скучно – неприятно бывает, когда ощущаешь одиночество внутри себя, а это мне не грозило. Я начала читать «Лекарство от любви» – язвительное противоядие, которое Овидий изобрел против своих же «Любовных элегий».
Пользуйся девкой своей до отвалу, никто не мешает,Трать свои ночи и дни, не отходя от нее!Даже когда захочется прочь, оставайся на месте, —И в пресыщенье найдешь путь к избавленью от зол.Так преизбыток любви, накопясь, совладает с любовью,И опостылевший дом бросишь ты с легкой душой.
type="note" l:href="#n_70">[70]
Бедный Овидий. Сколько страданий, должно быть, принес ему этот коротенький – из шести букв – феномен: любовь. В этих стихах угадывалась такая горечь, что меня даже пробрал озноб, несмотря на тепло, идущее от потрескивающих поленьев и уютных подушек.
Трудно отстать от любви потому, что в своем самомненьеДумает каждый из нас: «Как же меня не любить?»Ты же не верь ни словам (что обманчивей праздного слова?),Ни призыванью богов с их вековечных высот, —Не позволяй себя тронуть слезам и рыданиям женским —Это у них ремесло, плод упражнений для глаз…
type="note" l:href="#n_71">[71]
– Почему же это женские, а не мужские слова обманчивы? – проворчала я и захлопнула книгу. Старая песня. Овидий так хорошо начинал со всеми этими его прелестными советами по поводу соблазнения, любви, близости, привязанности, а закончил хаосом горечи, боли и сожалений. Направляясь в кухню готовить обед, я поймала себя на том, что повторяю: «Я поступила правильно, я была права».
Обед состоял из хлеба, сыра и супа. Я крикнула Дэвиду, который сидел у себя в кабинете, что, если он не голоден, поем одна, но тут же услышала его шаги на лестнице. Хозяин появился на пороге, явно смущенный.
– Я в самом деле могу поесть одна, если ты занят. Очень люблю бездельничать.
Ему заметно полегчало. Хлопоча по хозяйству, никогда не предлагай мужчине ошиваться возле тебя на кухне, ведя бесплодные разговоры, – их от этого корежит. Оксфорду это не было неприятно, даже забавляло его, поскольку мы всего лишь играли в домашний очаг. В противном случае занятие приобретает слишком интимный характер.
Хозяйка вернулась поздно, ближе к двум, снова румяная и сияющая, градусов на десять оживленнее, чем обычная, прежняя Джилл. Сердечно обняв меня, сказала:
– Я вела себя по отношению к тебе ужасно. Прости. – И с удовольствием захрустела перышком зеленого лука.
Я спросила, удалось ли ей разрешить проблему с Сидни.
– Что? – рассеянно переспросила она. – Ах да. Это, в сущности, такая ерунда. Сама не знаю, почему я так взбеленилась. Я ездила повидаться с… – Она проглотила. – В общем, все улажено.
– Он остается?
– Нет-нет. Он уходит. Он нужен Чарлзу. Ты помнишь Чарлза? – спохватилась она.
Я кивнула.
– Это ведь не последний автобус, как мы, бывало, говорили, не забыла еще?
На этом под разговорами о прошлой жизни была подведена черта. Настроение у Джилл постоянно менялось от веселья к унынию, и я никак не могла найти нужный подход к ней. В воскресенье утром я застала ее в кухне часов в восемь, – она была уже одета и пела. Развивая бурную – и очень шумную (одновременно грохотали два миксера) – деятельность, Джилл сообщила, что экспериментирует с выпечкой сырных пирогов, которые собирается предложить новому магазину натуральных продуктов и которые повезет туда, как только они будут готовы. Сливочный сыр она купила в том же магазине, и, если пироги получатся вкусные, она будет поставлять их регулярно. Дэвид, появившийся на кухне вскоре после меня, раздраженно, открытым текстом заявил, что считает подобный бизнес идиотским и что глупо хвататься за новое дело, когда у нее столько еще незаконченных старых. Джилл игриво стукнула мужа ложкой по носу – чем вызвала его ярость и мое безграничное удивление – и сказала, что он ей просто завидует, потому что сам не способен решительно сменить род деятельности. Дэвид ушел, сердито качая головой. Я сделала себе чай, унесла в свою комнату, выпила в постели, после чего долго нежилась в ванне. Когда я вернулась на кухню, пироги аккуратно лежали на подносах, готовые к транспортировке. Выглядели они замечательно, я поздравила Джилл, добавив:
– Никогда не знала, что ты умеешь печь.
– Никогда не знаешь, что ты умеешь, пока не попробуешь, – весело откликнулась она. – А теперь поеду отвезу их.
– Я только возьму куртку, – подхватила я.
Но вдруг Джилл как вкопанная замерла в дверях и повернулась ко мне с таким странным выражением лица, что разгадать его было практически невозможно – что-то среднее между недовольством и страхом, как мне показалось, – но оно тут же сменилось натянутой улыбкой.
– О, неужели ты хочешь ехать со мной? Тебе будет скучно. Я скоро вернусь.
– Вообще-то… я бы… с удовольствием прокатилась. К тому же могла бы купить что-нибудь свеженькое, деревенское для Верити. Что-нибудь здоровое – она слишком много пьет из-за проклятого Марка.
Джилл отвернулась:
– Ну, если уж ты так хочешь, купи ей сидра.
В машине Джилл очень громко включила запись Делиуса и, прежде чем я успела попросить ее убрать звук, чтобы можно было поговорить, безапелляционно заявила:
– Не возражаешь? Сейчас это именно то, что мне нужно.
Да, подумала я, что бы мы с Оксфордом ни натворили, видимо, сильно ее этим разозлили. Джилл была так напряжена, что, согни я ей руку в локте, она распрямилась бы как пружина. Ладно, укоротила я себя, для чего и нужны друзья, как не для того, чтобы терпеть подобные капризы, после чего удобно откинулась на спинку сиденья и, слушая музыку, предалась созерцанию пейзажей. Однажды я все же мельком посмотрела на Джилл. Ее устремленный на дорогу взгляд был совершенно отсутствующим. Он напомнил мне взгляд Оксфорда, который с недавних пор стал появляться у него довольно часто.
– Приехали. Это здесь, – неожиданно сказала Джилл, возбужденная, как ребенок. Я увидела большой сарай. На усыпанной гравием площадке возле него стояло несколько машин.
Мы вошли в сарай с тремя огромными сырными пирогами, которые были украшены цветочными лепестками и выглядели великолепно, как я отметила про себя. Тот, что Джилл доверила мне, я несла с особой осторожностью, потому что мне казалось: причини я ему нечаянно хоть какой-нибудь ущерб, подруга никогда мне этого не простит. Какова бы ни была причина ее внезапного приступа любви к кулинарии, она, несомненно, должна была быть неизмеримо большей, чем сумма ее составляющих.
Магазин оказался заполнен до отказа обычной публикой – скучающими по воскресеньям деревенскими жителями, путешественниками, проезжавшими мимо и решившими ненадолго остановиться, теми, кто не знал, куда повести детей. В магазине приятно пахло плодами земли, и, кто бы ни являлся автором экспозиции Овощей, сыров и незнакомых мне деревенских напитков, он заслуживал медали.
Джилл торжественно проследовала мимо любопытствующих зевак в кабинет, отгороженный в глубине помещения.
– О-о, – разочарованно протянула она, – никого, – и стала безумным взглядом сканировать магазин.
– О Джилл, – послышался сзади женский голос, – как приятно вас видеть!
Мы обернулись. Со своими гигантскими пирогами на вытянутых руках мы, должно быть, являли собой странное зрелище.
– Что это? – поинтересовалась незнакомая женщина, озадаченно улыбаясь. Она была маленькая, пухленькая и очень приветливая.
– Сырные пироги, – ответила Джилл. – Я обещала Чарлзу поэкспериментировать со стейнфордским сливочным сыром. Мне кажется, получилось неплохо. Я могла бы делать и больше – ну, чтобы вы их здесь продавали. Я говорила Чарлзу. – Речь ее звучала так лихорадочно, будто она убеждала кого-то, что от этого зависит ее жизнь.
Женщина нахмурилась:
– Вот как? – Она явно немного сердилась. – Он мне об этом ничего не сказал. Выглядят-то они прекрасно… Но что мне с ними делать?
– А Чарлз здесь? – снова озираясь, спросила Джилл.
– Нет. Он уехал на юг дня на два – открывать еще один магазин. Ну, давайте я их возьму. – Джилл отпрянула, и на миг мне показалось, что она сейчас откажет хозяйке магазина, но та проявила настойчивость, забрала у нее один поднос своими крепкими загорелыми до черноты руками и, покачав головой, сказала: – Не понимаю, о чем он думал, – как хранить их, чтобы они не испортились? И как делить на порции? – Она вопросительно посмотрела на Джилл.
– Ну, это уж не моя забота, – резко ответила подруга, и я даже смутилась. – Когда именно он вернется?
– Дня через два, может, через три. Как видите, мой муж в последнее время не во все меня посвящает. Так-так. Наверное, нужно поставить их в холодильник, хотя я не уверена, что цветы… – она осторожно потрогала пальцем лепестки, – там не завянут. О Боже!
Глаза Джилл стали наполняться слезами. Она была похожа на обиженного ребенка.
– Послушайте, – предложила я, понимая, что кто-то должен разрядить ситуацию, – почему бы вам не принять их в качестве бесплатных образцов? Пусть люди попробуют, вы посмотрите, что они скажут, а когда вернется Чарлз, он во всем разберется.
На том и порешили. Мы распрощались с тремя нежеланными сиротами, которых унесла их немного обескураженная новая покровительница. Я хотела походить по магазину и купить что-нибудь для Верити и Оксфорда, но Джилл уже спешила к большим амбарным дверям. Черт, мысленно выругалась я, крикнула ей вслед, что приду через пять минут, и начала обходить прилавки. Для Верити я купила можжевеловый ликер и деревенский сыр. Фрукты выглядели такими экологически чистыми, такими необычными по форме и окраске, что я не удержалась и купила еще яблок. А для Оксфорда – флягу сидра, цветом напоминавшего воду, в которой выстирали грязные носки. На этикетке красовался череп с перекрещенными костями, я подумала, что это его позабавит. А может, и пригодится – чтобы дезинфицировать внутренности в никарагуанских джунглях.
Джилл сидела в машине жалкая, несчастная, с опухшими глазами – наверняка плакала.
– Скажи мне наконец, что все это значит, – потребовала я.
Она высморкалась.
– Ничего, кроме разочарования. – Она слабо улыбнулась. – И гормонов, полагаю. – Завела мотор и яростно рванула с места. Потом повернулась ко мне и с той же бледной улыбкой добавила: – И еще я только сейчас сообразила, что забыла поставить мясо в «АГА».
type="note" l:href="#n_72">[72]
– Не волнуйся, – успокоила я, чувствуя, что она понемногу начинает остывать, – я поставила. Оно лежало на противне уже готовое, так что я просто сунула его в духовку.
– На какую полку?
– На верхнюю.
Джилл рассмеялась:
– Что бы мы делали без тетушки Маргарет?! Ладно, в таком случае, – она похлопала меня по колену, – можно прокатиться не спеша, полюбоваться окрестностями и послушать моего любимого Делиуса. – В том месте, где мелодия пошла мощным крещендо, она воскликнула: – Проклятые мужики! Вечные предатели, разве нет?
– Милая женщина его жена, – оставив реплику без внимания, заметила я.
– Да, – едва не брызжа слюной, язвительно ответила Джилл, – очень милая.
Я предпочла думать, что она до сих пор сердится из-за Сидни.
Остаток дня мы проговорили на общие темы. Я рассказала о Саскии и ее отце, а также выразила надежду, что его выставка в Лондоне никогда не состоится. Этого ни Джилл, ни Дэвид не одобрили.
– Время идет, все меняется… – проговорил Дэвид.
– Только не для моей сестры, – подчеркнуто спокойно напомнила я. – Для нее уже ничто никогда не изменится. Не забыли? – Обоим стало неловко. Ну и пусть. Легко им рассуждать – это же не их сестра. – Пусть только приедет сюда ворошить старый прах – я с ним быстро разделаюсь.
– О, уверена, что он не приедет, – сказала Джилл.
– Уверена? А я вот нет. Это то, чего Сасси хочется больше всего. А уж я-то ее знаю. Если она чего-то добивается, то способна пустить в ход тяжелую артиллерию, а потом притвориться, что она ни при чем. Упрямая маленькая паршивка – всегда такой была. Я для нее готова луну с неба достать, но этого она от меня не дождется. – Меня самое удивила вскипевшая во мне злость.
– Значит, любовь не смягчила твоего сердца, – сокрушенно подытожила Джилл.
– Любовь?
– Ну, ты и… этот твой друг… Саймон. Вы уже слишком долго вместе, чтобы считать вас всего лишь встретившимися и разминувшимися в ночи кораблями.
Неплохая заключительная формулировка, отметила я, но обнародовать свою мысль не захотела.
– Это не любовь. Это приятное дружеское и интимное соглашение. Никогда не стоит преступать эту грань – тогда не придется страдать.
Я ожидала, что Джилл прореагирует на мои слова в своем обычном стиле: «Как тебе не стыдно?!», «Как ты можешь такое говорить?!», – но не услышала ничего подобного. К моему великому удивлению, подруга согласно кивнула и, поднявшись, чтобы принести мороженое, сказала:
– Очень хорошо это понимаю.
Я прочла надпись на этикетке: изготовлено исключительно из натуральных продуктов, без пищевых добавок и химических компонентов.
– Ты это купила в новом магазине?
Джилл кивнула.
– Все, что мы едим, теперь закупается только там. Это стоит нам многих галлонов горючего. – Дэвид сказал это шутливо, но Джилл швырнула ложку на стол и припечатала его суровым взглядом.
– Ах, Дэвид, какой же ты жадный негодяй!
Он ошеломленно посмотрел на меня, я, с удивлением, – на него и решила уехать сразу же после обеда. Что бы здесь ни происходило, в настоящий момент я ничем помочь не могла. А чувствовать себя беспомощной неприятно.
По дороге домой я размышляла, не пригласить ли их к себе на Рождество, но поняла: если я это сделаю и они примут мое приглашение, Аманда никогда не простит этого ни мне, ни родителям. Забавно, подумала я, стоит завести семью; и ты перестаешь быть сам себе хозяином. Оборотная сторона любви – собственнический инстинкт и куча других осложнений. Я была рада, что прошла через отношения с Саскией без особых потерь. Конечно, я предвидела конфронтацию из-за Дики – Ричарда, но была уверена, что справлюсь с этим. Пока я ехала домой, мне начало казаться, что на свете вообще нет ничего такого, с чем я не могла бы справиться. А эти дурацкие сырные пироги Джилл, судя по всему, были не чем иным, как любовной уловкой.
Человек не должен гордиться собой, я это прекрасно осознавала, но в то же время сдержаться не могла. И разве у меня не было реальных и неоспоримых оснований признать, что я действительно исключительно счастлива? Если взглянуть на факты, так оно и было. И Саймон – Оксфорд – тоже был счастлив, по крайней мере, в том, что касалось нашего союза.
– А может, такое самодовольство – предвестие краха, – пробормотала я, подъезжая к дому, – или чего-то еще?..
Верити пришла в восторг от можжевелового ликера и тут же сварганила для нас коктейль из джина (разумеется) и вермута с небольшим добавлением этого деревенского напитка. Получилось, надо отдать ей должное, очень вкусно. И очень кстати, поскольку она претендовала на мое безраздельное внимание в течение как минимум двух следующих часов. Поневоле поймешь, почему некоторые женщины начинают пить: это вовсе не те женщины, у которых сеть проблемы, а те, которым их приходится выслушивать. Неудивительно, что многие врачи пьют или предпринимают попытки самоубийства. Достаточно представить себе, что им суждено выслушивать подобные жалобы изо дня в день, годами. У меня уже вертелось на языке предложить ей принять валиум, но тут она сама собралась уходить. По дорожке, ведущей от дома, Верити шла, опасно покачиваясь. Ее последними словами, жалобно посланными мне уже от ворот, были: «Я так жду нашего Рождества».
Что касается радости ожидания, то у меня она вызывала серьезные сомнения.
Я подарила Оксфорду кожаную дорожную сумку – такой подарок показался мне наиболее уместным, – и положила в нее лавандовое саше: пусть этот специфически английский запах будет напоминать ему о родине, когда он окажется в дальних чужих краях. Запахи как ничто другое вызывают ассоциации и провоцируют невольные реакции, свидетельствующие о том, какие мы, люди, все же загадочные существа. Запах пачулей всегда напоминал мне о сестре, вареной капусты – о школе, талька – о Саскии и, конечно же, запах пудры и духов «Черная роза» – о маме. Интересно, оставит ли по себе обонятельное воспоминание Оксфорд?.. Время покажет.
Он подарил мне несколько дисков с записью произведений, которые мы вместе слушали на концертах и в машине. А также сам составил компакт из вещей, которые, как ему казалось, должны были мне понравиться: кое-что из африканской музыки (эти записи он привез еще из своих студенческих поездок), некоторые джазовые композиции, сочинения Таллиса, которого он называл архитектором музыкальной сублимации. Меня его забота тронула. Получить подарок, изготовленный специально для тебя, – особое удовольствие. В детстве я не верила, когда родители говорили: «Сделай что-нибудь своими руками, нам это будет приятней всего…» Я мечтала иметь возможность купить им что-нибудь дорогое, существенное в магазине. Но годы, проведенные с Сасси, научили меня ценить вышитые ее руками салфетки, ею разрисованные картинки и разрозненные чашки, которые она мне дарила и которыми я теперь так сентиментально дорожила. Подарок, сделанный своими руками, свидетельствует о том, что человек любит тебя и ему не жалко своего бесценного времени, чтобы доставить тебе удовольствие. Одно из проявлений любви в широком смысле слова.
А мне теперь предстояло иметь дело с любовью в тинтореттовском варианте. Перспектива провести Рождество в компании Верити, бутылки джина и заспиртованного Марка немного пугала. Колин прийти отказался. «Уволь меня от всего этого» – так он выразился.
Два дня я поработала в мастерской – помогала справиться с предпраздничным наплывом заказов – и не без самодовольства отмстила, что без меня им все же не обойтись. Они наняли девушку, которая была похожа на истощенную маленькую маркизу из сказочки о Никльби:
type="note" l:href="#n_73">[73]
она едва доставала до прилавка и явно нуждалась в усиленном питании. Но это был хороший знак. Значит, я не стану здесь совсем уж лишней. К тому же приятно было после перерыва снова поработать руками, несмотря на то, что Джоан пыталась командовать мной так же, как командовала теперь Рэгом. Поскольку я появилась здесь пока лишь на время, то не возражала. Когда вернусь насовсем, восстановлю свой авторитет. Рэг пригласил Джоан встретить Рождество у его матери. Я считала, что это очень мило. В минутном помутнении рассудка мне пришла в голову мысль всех их пригласить к себе, поскольку сердце у меня продолжало сжиматься от ужаса – слишком уж большие надежды возлагала на наше празднование Верити, – но я вовремя поняла, что присутствие Рэга, его матушки и Джоан едва ли поможет делу. Однако приняла твердое решение: я не позволю Верити всю ночь рыдать над рождественской цесаркой. А посему купила телепрограмму и отметила, что можно посмотреть. Когда не знаешь, чем заняться, припади к ящику.
В программе была масса нелепых передач, которые могли нас развлечь. Какая-то знаменитость предоставила одному каналу право телепоказа праздничной вечеринки в своем роскошном доме, другая знаменитость собиралась с благотворительной целью посетить детскую больницу, чтобы под прицелом телекамеры умильно посидеть на краю кроватки одного из малолетних страдальцев. Ну и конечно, старые фильмы – целая куча на выбор. Вспомнила я, как успешно Джилл пресекала всякие попытки разговоров, врубая Делиуса. Возможно, «Мэри Поппинс» играет в другой лиге, но что требовалось Верити, так это ведро патоки, чтобы проглотить горькое лекарство, и телик здесь был незаменим. Я купила также кассету с одним из самых старых и самых пошлых комедийных сериалов. Плевать на вкус, думала я, посмотрим, удастся ли ей проливать хмельные слезы, глядя на это.
На присланной мне рождественской открытке Джилл написала несколько фраз, извиняясь за свое глупое поведение, и уже в своей прежней манере добавила, что Дэвид нашел выход из положения и пригласил Аманду и K° встретить праздник в родительском доме. «Они все думают, что я окончательно спятила, так что я могу вести себя в соответствии с их ожиданиями. Розмарин и фиалки у меня уже есть, но я была бы тебе признательна, если бы ты смогла прислать мне платье, подходящее для Офелии, которую я неожиданно стала очень хорошо понимать».
«Только смотри, не прячься за ковер», – написала я в ответ и была вознаграждена ее нормальным телефонным звонком. Дел у Джилл было по горло, она чудовищно устала, она и ждала, и страшилась дочернего десанта, но, судя по голосу, предпраздничные хлопоты захватили ее, как обычно, – независимо от гормонов. Ее очень удивило, что мы с Оксфордом встречаем Рождество порознь.
– Значит, это не любовь, – печально заключила она и с неожиданной горечью добавила: – Если бы ты его любила, то чувствовала бы себя без него несчастной.
Романтик ты мой неисправимый, с нежностью думала я, продолжая украшать елку.
Но мне действительно было грустно. Впервые за много лет я развешивала игрушки без Саскии. Под влиянием нахлынувшей треки я позвонила, нотой не оказалось дома: отправилась покупать подарки. По тому, как говорил со мной Дики, можно было предположить, что он рад моему звонку.
– Ты, должно быть, скучаешь по ней, – сказал он.
До сих пор в разговоре с ним я ни разу не произнесла ничего, кроме: «Можно Сасси?» – но поскольку накануне Рождества принято проявлять добрую волю, решила на сей раз отступить от правила и ответила: «Конечно», – после чего попросила передать Сасси, что я звонила. Он пожелал мне счастливого Рождества. «Тебе тоже», – буркнула я, потому что желать ему чего бы то ни было хорошего было неискренностью с моей стороны.
– Ты говорила с папой? – воскликнула Саския, перезвонив позднее. По ее тону можно было понять: она на что-то надеется.
– Да, – ровным голосом сухо подтвердила я. – Стала украшать елку, и это напомнило мне о тебе.
– Я тоже этим сейчас занимаюсь, – радостно затарахтела она. – Мы в воскресенье поехали в лес и срубили прелестное деревце. До этого папа никогда елку не ставил, и…
– Моя совсем не такая красивая, как обычно, – перебила я. – Не хватает твоего вкуса…
Я решительно увела разговор от темы: что было и чего не было до сих пор у Дики. Она пыталась нарисовать мне картину одинокой, одномерной жизни и вызвать мое сочувствие. Но я не собиралась поддаваться и не поддалась. Я до сих пор тосковала по Лорне. Никакое время не способно заполнить пустоту, образовавшуюся после утраты любимого человека. С какой же стати мне кудахтать над печальной судьбой другого человека, полностью ответственного за эту пустоту?



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Любовник тетушки Маргарет - Чик Мейвис


Комментарии к роману "Любовник тетушки Маргарет - Чик Мейвис" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100