Читать онлайн Любовник тетушки Маргарет, автора - Чик Мейвис, Раздел - Глава 3 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Любовник тетушки Маргарет - Чик Мейвис бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Любовник тетушки Маргарет - Чик Мейвис - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Любовник тетушки Маргарет - Чик Мейвис - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Чик Мейвис

Любовник тетушки Маргарет

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 3

Вот так-то. По крайней мере, у меня было сердце, чтобы любить, и работа, чтобы сокращать нули по закладной. В обоих департаментах дела, к счастью, шли успешно и приносили вознаграждение. У меня даже появилась своего рода покровительница.
В течение нескольких лет я делала рамки для картин миссис Мортимер – больших и маленьких, абстрактных и реалистических. Она была одержимой коллекционеркой. Обычно женщины, оставшись в одиночестве, начинают собирать предметы деревенского быта, автографы или марки, а миссис Мортимер предпочла произведения искусства.
То, что она была прикована к инвалидной коляске, лишь разжигало ее пыл. А то, что в свои шестьдесят (столько ей было, когда я с ней познакомилась) она покупала послевоенную авангардную живопись, делало ее страсть еще более вдохновенной. Помпезные английские пейзажи или иные добропорядочные жанры были не для нее, хотя миссис Мортимер проводила четкую грань между искусством и «Жизнью, увиденной сквозь тампон» или «Концептуально использованной туалетной бумагой».
В те времена еще не существовало ни пандусов, ни иных удобств для инвалидов, и каждый ее приезд в галерею вызывал страшную суматоху. Приятную суматоху. Потому что миссис Мортимер покупала, миссис Мортимер платила хорошие деньги. Миссис Мортимер следовало принимать как почетного гостя, создавать ей благоприятные условия. Но сама она упорно не хотела поступать так, как поступила бы боготворимая ею королева: не желала никаких персональных, только для нее устроенных просмотров. О нет! Посещая частные галереи, миссис Мортимер обожала находиться в гуще толпы и охотно прикладывалась к риохе.
type="note" l:href="#n_2">[2]
Похоже, она получала удовольствие от того, что бесцеремонно всем мешала.
В тот раз в галерее Блейка она порвала мне своей коляской очень дорогие колготки. Я тогда была весьма стеснена в средствах, зарабатывала лишь тем, что делала рамы для картин в старой мастерской Дики на чердаке, а ведь приходилось содержать Саскию. Рамы – едва ли не последнее, на что готовы раскошелиться художники и галеристы, и мои заработки лишь с очень большой натяжкой можно было назвать «движением денежной наличности». Так что я не могла позволить себе не обратить внимания на стрелку на моем васильково-синем чулке. Тот день вообще у меня не задался, и черта с два какая-то старая дама – в инвалидной коляске или без оной – могла рассчитывать, что я стану извиняться перед ней лишь за то, что смирно стояла на ее пути. Поэтому вместо того, чтобы, как полагается воспитанной девочке-скауту, заметить: «О, не беспокойтесь, Бога ради», – я сказала:
– Господи, только посмотрите, что вы натворили!
Она ответила:
– А почему вы не отошли в сторону? Не скажете же вы, что не видели меня!
Я тоже в долгу не осталась:
– Потому что разглядывала Розенквиста и вас не заметила.
Дама перевела взгляд на картину.
– Хороша. Не потрясающая, как утверждают, но вполне хороша. Только вот рама нужна другая. Теперь, к сожалению, слишком увлекаются алюминием. Взгляните – блеск металла скрадывает габариты листа. Хотя бы сделали поверхность матовой.
Поскольку я и сама думала точно так же, то добавила, что еще лучше было бы поместить картину в простую раму красного дерева, притом более просторную, чтобы была видна кромка бумаги. Она согласно кивнула, после чего я пошла к бару принести ей бокал вина. Когда я вернулась, дама вручила мне банкноту в один фунт.
Я сказала:
– Нет, что вы. Вино здесь бесплатное. А она:
– Это за чулки, дорогая.
А я:
– Это не чулки, а колготки.
А она:
– Интересно, колготки – это гигиенично?
– Не знаю, – ответила я. – Но по крайней мере они не требуют пояса с резинками и избавляют от многих неудобств.
– Да, – кивнула она, – должно быть, это действительно плюс. А мне теперь достаточно просто натянуть чулки выше колен: они никуда не сползают. В свое время я тоже ненавидела пояса. Теперь пользуюсь просто круглыми подвязками.
Все это дама произнесла весьма звучно, в подтверждение задрав немного подол юбки.
Немолодой джентльмен в красном галстуке, желтой рубашке, с длинными вьющимися волосами, стоявший позади нас, сдавленно хохотнул. Наш разговор едва ли можно было назвать беседой ценителей искусств. Я рассмеялась. Потом пожала даме руку и двинулась дальше. Но она окликнула меня:
– Почему вы так хорошо разбираетесь в рамах?
– Для меня это важно, – отозвалась я и с излишним, пожалуй, пафосом добавила: – И для картины тоже. Это моя работа.
Она подъехала поближе и взглянула на меня с любопытством:
– Вы зарабатываете этим?
– Да, – подтвердила я. – Хотя и не слишком много.
– Оставьте мне свой телефон, – попросила дама. – Я подкину вам кое-какую работенку.
– Хорошо бы, – без энтузиазма ответила я.
Но сомнения оказались напрасными. Она действительно заказала мне новую раму для купленного ею Розенквиста, я сделала то, что представлялось мне наиболее уместным, и картина заиграла по-новому. Когда я доставила ее в дом миссис Мортимер в Парсонз-Грин, то поняла, каким потрясающим знатоком современной живописи она являлась. Сама она могла производить впечатление экстравагантной старухи, но коллекция, состоявшая большей частью из рисунков и гравюр, оказалась в высшей степени современной.
– Почему? – спросила я.
– А почему бы нет? – весело ответила она. – Хватит того, что я сама уже почти целиком принадлежу прошлому. – Она подняла указательный палец. – Непреходящая современность – мера достоинства любого произведения искусства. Так говорил Эмерсон, и я с ним совершенно согласна. Он умер, когда ему стукнуло примерно восемьдесят, так что подобный образ мыслей, видимо, способствует долголетию. – И улыбнулась. – Надеюсь, мне это тоже поможет…
С тех пор все, что покупала миссис Мортимер, поступало ко мне для достойного обрамления. Другие, более мелкие экспонаты коллекции, которые она держала в папках и ящиках, постепенно просеивались и классифицировались: Дюбюффе – к Дайну, Хепуорт – к Поллоку. Бесконечное разнообразие коллекции свидетельствовало о широте ее вкуса и остроте видения. Она не любила и никогда не покупала Хокни. Меня это удивило. Ведь он был очень популярен.
– Недостаточно хороший рисовальщик, дорогая, – пояснила она. – Не намного лучше какого-нибудь заурядного уличного графика. Если хотите увидеть действительно изящную линию, смотрите Матисса или Роджера Хилтона…
У нее была небольшая картина Матисса «Головка девочки», которую мне хотелось бы иметь больше всего на свете. Я не могла смотреть на нее без слез, такая эта девочка была очаровательная, такая нежная и так напоминала мне невинное детство Саскии. Матисс необыкновенно точно передал печаль, которую рождает сознание того, что красота быстротечна. Это чувство родители редко испытывают, постоянно общаясь с детьми, но отчетливо ощущают, видя их спящими. Глядя на эту картину сквозь застилавшие глаза слезы, я начинала понимать, что имела в виду миссис Мортимер, говоря об изяществе линии.
Благодаря посредничеству миссис Мортимер мне удалось создать собственное скромное дело, хотя я не собиралась становиться профессиональной окантовщицей. Предоставив отели и рестораны другим, я сосредоточилась на галереях и частных владельцах. Иногда обрамляла картины для самих художников, но делала это со страхом. Авторы работ часто не знали, чего именно хотят, зато постоянно высказывали соображения о том, чего не хотят. А иногда точно, до энной, весьма высокой степени, знали, чего хотят. Я так и не поняла, какой вариант хуже.
Работы было много, и я в конце концов перенесла свой бизнес с чердака в маленькую мастерскую возле Хаммерсмита. Племянница росла под моим крылом девочкой вполне сознательной, уверенной в себе и счастливой. Саския была так похожа на Лорну, что порой мне делалось больно. Жестикуляцию и мимику она тоже унаследовала от матери: также склоняла набок голову, в смущенной полуулыбке растягивала губы, когда ей чего-то хотелось, но она не знала, как попросить.
Те моменты, когда она принималась расспрашивать о матери – как та одевалась, шутила ли, ела ли шпинат, какую стрижку предпочитала: длинную или короткую, любила ли кошек, – были мучительны, хотя ответить на вопросы не составляло труда, достав альбом с фотографиями.
Но тяжелее всего мне было, когда ей хотелось узнать что-то об отце. В такие минуты она мне казалась предательницей. В конце концов, Саския ведь знала, что он убил ее мать. Как она могла интересоваться им? Однако для ребенка смерть, разумеется, всего лишь слово, дети понятия не имеют о том, что такое утрата. Поскольку и Саския по-настоящему не понимала, чего лишилась, ее любопытство не было ни шокирующим, ни непростительным. У ее подруг имелись отцы, даже если не жили в семьях, – стало быть, и у нее должен быть. Я не могла отмахиваться от вопросов, но они ранили меня, поскольку мне хотелось, чтобы она ненавидела и его, и то, что он сделал. Я-то ненавидела.
Не могу сказать, когда моя непримиримая ненависть и горечь сменились холодным презрением. Думаю, примерно в то время, когда умер мой отец. Помню, на похоронах услышала, как кто-то упомянул имя Дики, глядя на Саскию и находя в ней сходство с тем, кого я предпочитала не замечать. И я вдруг осознала, что для меня это уже не так мучительно. О Лорне, которая умерла слишком, слишком рано и была моей любимой сестрой, я не хотела забывать. Но, глядя на отцовскую могилу, в какой-то момент осознала, что все это необходимо как-то уладить. По крайней мере, похоронить в каком-нибудь дальнем укромном углу памяти.
Со временем мне стало легче отвечать на вопросы Саскии об отце – долго ли он тут прожил, какие картины рисовал, был ли красив. Повторяю, время не только лечит, но и учит. Оно учит отличать то, что в прошлом действительно важно, от того, что можно отодвинуть на периферию сознания. У Саскии есть отец. Этот факт нельзя было игнорировать вечно.
Постепенно я извлекла на свет Божий снимки, уничтожить которые у меня не поднялась рука, – фотографии, на которых Дики и Лорна были сняты вместе, всегда смеющиеся, такая красивая пара. Саския забрала снимки к себе в комнату и невинно радовалась тому, что они сохранились. В конце концов, своим рождением она была обязана им обоим, мне оставалось лишь принять это как данность. Так или иначе, вскоре в ней проявился талант к рисованию, и не только талант, но и страсть. Разглядывая ту или иную картину, она становилась так похожа на своего отца, что притворяться, будто это не так, делалось бессмысленно. И я знала, что однажды ей захочется с ним встретиться.
Дики жил где-то в Канаде. Лишь однажды моей подруге во время поездки в Монреаль довелось увидеть его – как редкую сказочную птицу.
– Ну и как же он выглядит? – с неудовольствием спросила я.
– Похудел, поумнел и смутился, увидев меня. Насколько мне известно, пока не выставляется. Встреча была совершенно случайной.
– Но он все еще рисует?
– В основном лица и торсы. Думаю, и продает потихоньку, хотя не афиширует этого.
Я вспомнила, как выглядела Лорна после того, как ее удалось кое-как сложить.
– Видно, находит подходящую натуру, – мрачно заметила я. – Не говори Саскии. Пока не стоит.
Позднее, не сейчас, сказала я себе тогда. Но когда после своего шестнадцатилетия Сасси с неожиданным, судя по всему, для самой себя воодушевлением заявила: «Мне хотелось бы повидаться с отцом», – я сразу согласилась. Время, как старая заботливая нянька, более или менее убаюкало мою непримиримость… Ничто не вечно, кроме самого времени, а в моем распоряжении был лишь ничтожный его отрезок. Единственное, в чем можно быть уверенной, так это в неизбежности перемен.
Я продолжала усердно и с удовольствием трудиться. И оставаться «тетушкой Маргарет» – так шутливо-почтительно к моим юным тогда годам прозвали меня друзья и доброжелатели, и почему-то это пристало ко мне навечно. Я была общительной настолько, насколько бывают общительны одинокие матери, – возила Саскию во время каникул в разные места вроде семейных санаториев, где, пока она играла с детьми, я читала, бездельничала, заводила случайные знакомства, таскала ее по лондонским галереям, водила в театры и кино. В целом я была вполне счастлива. Изредка случались скоротечные романы, но я, разумеется, не помышляла о серьезных отношениях.
Колин, мой последний любовник по тем уже кажущимся далекими временам, был действительно очень милым человеком – Саския называла его хомяком, – но наши отношения имели шанс укрепиться больше, чем мне хотелось бы, и я дала отставку. Кроме того, в свои пять лет Саския умела любого мужчину, хомяка – не хомяка, заставить почувствовать себя узурпатором. Колину пришлось приделать задвижку к двери моей спальни, чтобы исключить возможность непреднамеренного растления ребенка. Уместная предосторожность, поскольку однажды в самый интересный момент мы вдруг обнаружили, что в кровати нас трое. Саския незаметно проскользнула под одеяло. Уверена, ничто не способно быстрее охладить сексуальный пыл; чувство вины от того, что взрослые своим легкомысленным, эгоистичным поведением невзначай едва не развратили детскую невинность (по крайней мере, так я воспринимала тогда бесцеремонность Саскии), подействовало отрезвляюще. На следующее же утро мы с самым решительным видом направились в хозяйственный магазин.
Щеколда, разумеется, не помогла. Саския беспрерывно колотила в дверь кулачками. Хотела бы я посмотреть на того, кто способен справиться с маленьким ребенком, склонным к подрывной деятельности. Конечно, можно загнать его обратно в постель, но попробуйте предаваться любовным утехам под аккомпанемент детской истерики. Можно нанять няню и провести ночь в гостинице, но… Игра в безымянную куртизанку скоро перестает щекотать нервы, и ты понимаешь, что отчаянно хочется оказаться в собственной, а не гостиничной ванной. Можно было, опять же оставив девочку с няней, поехать к нему. Когда, не остыв еще от объятий любовника, я возвращалась домой через весь Лондон, тонущий в предрассветном тумане, и расплачивалась с няней, стараясь сдержать глупую ухмылку, я испытывала даже некоторое изысканное удовольствие от собственной порочности. Да, можно было проделывать все это и многое другое, но что было решительно невозможно, так это расслабиться. Поэтому к исходу дня я всегда выбирала покой. Так было проще. Кроме того, я так много работала, что подобный выбор вовсе не казался трудным. Разумеется, если бы мне действительно захотелось – и если бы я встретила человека, сочетающего в себе таланты Пикассо, Шостаковича и Одена, и притом физически привлекательного, как Пол Ньюмен или персонаж с разворота журнала «Плейгерл», – все могло быть иначе. Однако подобная комбинация мне никогда не встречалась. К тому же я всегда считала, что меня привлекают агрессивные мужчины, стильные, общение с которыми представляет риск. Именно такой убил мою сестру… Я не желала ставить привязанность Саскии под угрозу и заставлять ее чувствовать, будто кто-то присваивает ее права. Добропорядочные джентльмены с их благовоспитанностью и заботливостью вызывали у меня зевоту, я старалась держаться от них подальше и довольствовалась приятельскими отношениями, что представляло собой весьма разумный компромисс.
Замужество? Постоянная любовная связь? Нет, нет и нет. С Роджером мы познакомились, когда Саскии исполнилось шестнадцать. Он был неприхотлив, мил и часто пропадал на рыбалке. Как и я, любил музыку, особенно Шуберта и классическую оперу, только на это и хватало его страсти. Что, впрочем, упрощало дело. Мы редко выходили за рамки приличия. А если изредка и выходили, то получалось так скучно… Ему было за сорок, он преподавал в школе и вполне соответствовал моим скромным запросам. Овидий говорит, что никогда нельзя упрекать неумелого любовника в его слабости, если не хочешь крепче привязать его к себе, потому что тогда он начнет стараться. Отличный совет для тех, кто желает сохранить свободу.
С Колином мы продолжали видеться, но он стал лишь другом. После инцидента со щеколдой он ушел, потом, несколько лет спустя, вернулся, и мы опять некоторое время жили вместе. За это время он успел жениться, развестись, заиметь сына, который остался с его бывшей женой. Его застукали в чем мать родила, когда он, по его собственным словам, добросовестно вколачивал домработницу-испанку в бельевой шкаф. Та имела обыкновение наклоняться, не сгибая ног, и при этом не носила брюк. Он уверял, что это извечный мужской соблазн, противиться коему невозможно. Я поклялась никогда так не поступать – в клятве, собственно, и необходимости не было, поскольку почти всегда носила джинсы или леггинсы, – и велела Колину, пока он у меня живет, зажмуриваться, если доведется увидеть, как я подхожу к бельевому шкафу.
Но то, что он рассказал о последнем этапе своей семейной жизни, удвоило мою решимость избегать серьезных отношений. Колин смеялся, уверял, что, не выгони я его, он никогда не попал бы в подобную передрягу, а я думала – черта с два, обязательно попал бы, только случилось бы это с моей домработницей. Должна признать, его рассказ весьма взволновал меня – не из-за домработницы, а из-за шкафа. Около часа я забавлялась мыслью о возможности подобного развлечения, потом отмела ее. Забавляться буду – если вообще буду – позже, во всяком случае, после того, как Саския вырастет и вылетит из гнезда… И уж вовсе не обязательно развлекаться в тесном бельевом шкафу, уткнув лицо в стопку полотенец и задыхаясь от запаха стирального порошка.
Роджер был не из тех, кого привлекают бельевые шкафы, это уж точно. Полагаю, его определяющей чертой являлась благовоспитанность, его можно было женить на себе в любой момент. Но если вы не желали женить его на себе, он тоже не возражал. Он был скорее послушный, чем занятный, скорее надежный, чем желанный, но при этом добрый и терпимый, особенно по отношению к Саскии, которая, будучи по природе хорошей девочкой, не упускала случая поиздеваться над ним. И если эти его добродетели не озаряли мир ярким светом, то они, конечно же, служили отличной смазкой для вращения этого самого мира вокруг своей оси. Отношения наши не были бурными в постели и не искрились весельем. Они не имели ничего общего с тем, что заставляет сердце учащенно биться, кровь течь быстрее, а радость и отчаяние чередоваться в стремлении достичь равного партнерства… Нет. Никакого отношения к любви все это не имело.
Примерно в то время, когда началась подготовка к отъезду Саскии, меня начала обуревать какая-то тревога, придававшая всему новую окраску. Я объясняла это радикальной переменой, которая предстояла мне в жизни, – своего рода суррогатом менопаузы – и, обсуждая с Саскией подробности ее будущего путешествия, думала о миссис Мортимер, о ее завидном спокойствии. Я мечтала достичь такого же состояния, стать абсолютно самодостаточной женщиной, находящейся в полном согласии с самой собой, и так дожить до конца своих дней. У нее были ее коллекция, ее дом, повседневная рутина и приходящая домработница. Казалось, нет ничего, чего бы ей недоставало.
За годы знакомства мы весьма сблизились. Однажды, когда я ей принесла очередную работу и мы пили херес, я высказала свою мечту вслух:
– Если бы я могла на склоне лет стать такой же умиротворенной и довольной, как вы, то была бы счастлива.
– Да, – ответила миссис Мортимер, – но для этого весьма важно оказаться прикованной к инвалидному креслу. Не отрекайтесь от собственной жизни. Вы вдвое моложе меня, у вас пара отличных ног, чтобы еще побегать. Пользуйтесь этим. Все имеет свой конец, в том числе и херес. – Указав на бутылку, она цокнула языком и протянула свою рюмку. – Деньги облегчают жизнь, – добавила она. – Очень облегчают. Но вы должны помнить, что мне, поскольку я была замужем, никогда не приходилось срабатывать самой.
– Аминь, – подытожила я.
– Вы никогда не думали о том, чтобы избавиться от мастерской и заняться чем-нибудь полегче?
Я улыбнулась. Если коллекция этой дамы отличалась острой современностью, то образ мыслей, напротив, оказался весьма старомодным. Когда происходил этот разговор, мне еще несколько лет предстояло содержать Саскию, поэтому, даже имей я достаточную мотивацию, вопрос миссис Мортимер был лишен смысла.
– Это невозможно, – ответила я.
– Вы лишаете себя удовольствия, – сказала она. – Разве для вас это не важно?
Я подумала про бельевой шкаф и снова улыбнулась:
– Не очень.
– Это неправильно, – задумчиво произнесла она и пригубила херес из маленькой хрустальной рюмки. – А вот я в молодости повеселилась всласть!
Я опять не смогла сдержать улыбки, усомнившись в том, что ее представление о веселье хоть в какой-то мере соответствует тому, что мне только что вспоминалось.
Тем не менее я действительно в конце концов продала мастерскую, но отнюдь не из соображений гедонизма. Экономический климат – точнее, плотный экономический туман, накрывший меня, – заставлял прилагать неимоверные усилия, так что, когда грек-киприот, хозяин цепи окантовочных мастерских, предложил выкупить мой бизнес, у меня практически не было выбора. С тех пор я стала просто менеджером и, к собственному удивлению, радовалась этому. Впервые не приходилось тревожиться о вероятных убытках. Это напоминало освобождение от головной боли, которой ты страдал, не отдавая себе в этом отчета до тех пор, пока не избавился от нее.
Когда Саския решила навестить отца, она честно сказала мне об этом, и, также как в случае с продажей мастерской, меня удивило, насколько легко оказалось согласиться. Некоторое время они переписывались, а однажды раздался телефонный звонок. Я сняла трубку. Неуверенный голос – с легкими трансатлантическими обертонами – спросил:
– Маргарет?
Узнав Дики, я набрала в легкие побольше воздуха и ответила:
– Да, Дики.
– Как поживаешь?
– Хорошо. Сейчас позову Саскию.
– Хочу поблагодарить тебя… – начал было он, но я перебила:
– Не стоит. – И пригласила к телефону его дочь.
Саския планировала плыть до Нью-Йорка на теплоходе (поскольку была натурой романтичной, а также имела подругу, однажды совершившую подобное путешествие) и деньги на поездку заработать самостоятельно. Но в последний момент затея с работой сорвалась, так что путешествие оплатила я. Это было моим подарком к ее восемнадцатилетию, и ничто – никакие попытки Саскии отговорить меня – не могло меня остановить. Сумма оказалась весьма впечатляющей. Для меня это означало, что придется продолжить более чем интенсивную трудовую деятельность, а у моих подруг при упоминании этой суммы глаза чуть не вылезли из орбит.
– Но это же невозможно! – воскликнула Верити, жившая на одной улице со мной и писавшая острые феминистские рассказы и сценарии. – Тебе пришлось бы перезаложить дом!
– Не забывай, что, в сущности, дом принадлежит Саскии. Я бы никогда не согласилась поселиться здесь, если бы Дики…
– А где ты собираешься взять деньги?
– Ну… я действительно перезаложила дом, но на очень скромную сумму, – пролепетала я. – Очень скромную. Очень.
Верити посмотрела на меня так, словно я на ее глазах выпила яд.
– Шутишь?! – не поверила она.
– Ничего страшного, – промямлила я.
В конце концов, у меня были кое-какие собственные сбережения. Не очень много, но достаточно, чтобы подстелить соломку, если дела в мастерской пойдут плохо. Когда порой по ночам меня охватывала паника из-за неуверенности в будущем, мысль о том, что деньги у меня есть, успокаивала.
– Гм… – сказала Верити, – тебе придется по-прежнему работать от зари до зари.
– Но мне самой хотелось сделать ей этот подарок, – возразила я. – Хотелось, чтобы девочка с шиком съездила в Нью-Йорк и Канаду. Только, если ты скажешь ей, сколько это стоит, я размозжу тебе голову.
Все, что я говорила, было правдой, но правдой было и то, что существовал еще один нюанс: я не желала, чтобы Саския хоть что-то брала у Дики. Ни пенни. Ничего.
Напоровшись на такую реакцию Верити, своей самой старой и близкой подруге Джилл я решила соврать. Если даже Верити, с которой я знакома всего лет пять, так возмутилась, то что же скажет подруга, находившаяся рядом целых тридцать лет?
– Это деньги из доверительной собственности, – заявила я ей по телефону.
Отчасти так и было.
– Тогда было бы благоразумнее с ее стороны сохранить их и обставить поездку поскромнее, – заметила Джилл. – Брось, тетушка Маргарет, – добавила она тоном, каким обычно говорят «не вешай мне лапшу на уши». – Просто ты не хочешь дать Дики шанс поиграть мускулами и изобразить из себя щедрого отца.
– Ей необходимо иметь с собой разумную сумму на мелкие расходы, – упиралась я, стараясь, чтобы мои слова не звучали как попытка оправдаться.
– Там, у отца, Саския не откажется и поработать. Или воспользоваться хоть отчасти тем, что ей причитается по праву. Ей будет тяжело сознавать, что ты здесь надрываешься из последних сил, лишь бы не ударить лицом в грязь.
– Но мне действительно самой хотелось сделать это, – настаивала я.
– Умри, но фасон держи, – фыркнула Джилл.
Иногда я радовалась тому, что Джилл живет далеко от меня. Взгляд ее лучистых глаз порой мог быть весьма тяжелым.
– Тебе следовало бы воспользоваться случаем и немного оторваться. Завести роман. Ты это заслужила. – Она скорбно вздохнула.
Я быстро сменила тему:
– Кажется, у тебя неважное настроение, я права?
Пауза, еще один задумчивый вздох.
– Ну, что тебе сказать, – эпически начала она. – Вот сижу я и смотрю в дальний конец гостиной. Там, на тахте, обитой индийским ситчиком в оборках, лежит супруг, спутник всей моей жизни. Отец моих детей. Тех самых, что приторно улыбаются здесь же с фотографий. Сына и дочери, которых мы добросовестно вырастили. Теперь, как тебе известно, один учится в сельскохозяйственном колледже в Амстердаме, другая – разводит моих внуков в Уилтшире. Остается надеяться, что по крайней мере у Джайлса найдется несколько веселых подружек среди тюльпановодов. Что касается Аманды, она, увы, точная копия своего отца, клон…
– Ну зачем ты так язвительно…
– Не перебивай! – рявкнула Джилл. – Газета «Санди таймс» прикрывает верхнюю часть его туловища, – продолжила она свое повествование, – которая заметно округлилась. Когда мы трахались в Брайтоне ночи напролет, этой округлости не было и в помине. Теперь животик медленно вздымается и опадает под газетой. Глаза закрыты, голова откинута, так что вверх торчит заросший отнюдь не модной щетиной подбородок, из ноздрей вырывается аденоидная двухтактная трель. Сегодня утром мы обменялись разными интересными репликами вроде: «Передай мне джем» или «Это ты взяла журнал?». За обедом и новее разговорились: «Передай мне мятный соус» – «Это английская ягнятина?» – «Мне во вторник понадобится две рубашки, одна – чтобы надеть, другая – с собой». – «Еще картошки, пожалуйста…» Сегодня вечером придут двое его коллег, они за целую неделю не наговорились на работе, и…
– Ну хватит, – сказала я. – Ты нарисовала очень милую картинку. Скоро приеду к тебе на выходные, как только Саския уплывет. А сейчас мне некогда.
Джилл вздохнула:
– Только не откладывай надолго, – еще один тяжкий вздох, – а то я чувствую, что постепенно превращаюсь в обои. Ну, пока. Глянь, Левиафан зашевелился…
Как только Саския уплывет. Эта фраза долго отдавалась в моих собственных ушах – как эхо от удара тяжелого молота по грубому гонгу. Одиночество, вот что страшило меня. Как сделать, чтобы оно обернулось свободой?




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Любовник тетушки Маргарет - Чик Мейвис


Комментарии к роману "Любовник тетушки Маргарет - Чик Мейвис" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100