Читать онлайн Интимная жизнь моей тетушки, автора - Чик Мейвис, Раздел - Глава 18 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Интимная жизнь моей тетушки - Чик Мейвис бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7 (Голосов: 1)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Интимная жизнь моей тетушки - Чик Мейвис - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Интимная жизнь моей тетушки - Чик Мейвис - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Чик Мейвис

Интимная жизнь моей тетушки

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 18
ВКУС ДЕНЕГ

Логику в этом искать бесполезно. Проснувшись на следующее утро, само собой, с головной болью, я захотела поговорить с моей сестрой о далеком детстве. Смутный образ матери расшевелился, спасибо воспоминаниям тетушки Элайзы и беззаботным ремаркам дорогой кузины Элли. Об этом мы с Вирджинией никогда не говорили, о своем детстве. Она отказывалась, блокировала эти воспоминания, а я мало что помнила. Если что и знала, то только понаслышке. А теперь, как я уже упоминала, карандашный рисунок превратился в картину, и мне хотелось поделиться открытием с сестрой.
Когда я сказала Френсису, что хочу поехать к сестре, он подумал, что у меня точно съехала крыша. Впрочем, мужчины, считающие себя просвещенной частью человечества, с незапамятных времен пребывали в убежденности, что женщины постоянно балансируют на грани нормы и безумия, Поскольку этому предрассудку как минимум две тысячи лет, за пару десятилетий избавиться от него не удалось. Но я полагаю, у Френсиса были основания для подобных умозаключений. Я прожила с ним целую жизнь, всячески пытаясь избежать глобальной конфронтации, и вот теперь, на этапе, когда мы обладали всем необходимым и достаточным для спокойной, безмятежной старости, я не только начала выкидывать фортели в домашней обстановке, но и собралась на войну с сестрой.
Он это и сказал. Предположил, что такие идеи не способствуют спокойной жизни.
– А может, не будем все усложнять и просто отправимся в Индию? А уж по возвращении будем разбираться?
– Я должна с ней встретиться, – не отступалась я. – Мне это нужно.
– Но ей-то точно не нужно. – Он печально смотрел на меня. Но спорить больше не стал. – И что ты собираешься сделать? Поедешь к ней или… – легкая пауза, уловить которую могла только я, прожившая с ним столько лет, – пригласишь ее сюда?
– О Господи, – простонала я. – Только не это…
– Бедняжка. И все-таки я думаю, что тебе лучше подождать. – Тут он самодовольно улыбнулся. Потом хохотнул. – О, Дилис, что бы ты ни сделала, все будет неправильно.
– И?..
– А потому делай что хочешь. В этом случае хоть кто-то будет счастлив.
Тут уж я вскинулась.
– Я понимаю, что трагедии положено быть совсем рядом с комедией, – ответила я. – И это не совпадение, что все великие греческие пьесы, Медеи, Агамемноны, Антигоны, замешаны на семейных делах. Но это не смешно.
– Да перестань, Дилис. – Он внезапно рассердился. – Не надо преувеличивать. Жизнь хороша, не так ли?
Я смотрела на него. Не слышала, чтобы он говорил таким тоном с той поры, когда Джеймс, посаженный под домашний арест за побег из школы, пригрозил, что позвонит по «детской линий». На его лице читалась злость, а взгляд стал ледяным.
– Ты и твоя сестра не тянете на героинь греческой трагедии. В твоей жизни был тяжелый период. Он остался в прошлом. Так с чего вдруг вновь возвращаться к нему? Господи, да что же с тобой творится?
Именно этого я и хотела. Чтобы Френсис показал когти. И как же вовремя он это сделал. Из дома он ушел хмурясь, с силой захлопнул за собой дверь. Наблюдая, как отъезжает его автомобиль, я дала себе слово, что после разговора с сестрой сразу расскажу ему о себе и Мэттью. А уж потом, расставшись с прошлым, смогу идти в будущее, начав новую жизнь с чистого листа. Пойду туда, где мне хочется жить, в доме под тенистыми ивами. Вот о чем я думала, когда он погнал автомобиль по улице. Больше никакой лжи. Никаких секретов. Эмоциональный всплеск Френсиса решил все вопросы. Очень уж трудно идти против доброты. С того момента, как я встретила Мэттью, мне хотелось, чтобы мой муж перестал выказывать по отношению ко мне только доброту и заботу. Лишь в этом случае я могла заставить себя покинуть его. Вот он и перестал.
Главная проблема в отношениях с сестрой заключалась в следующем: мне надо было выбрать меньшее из зол. В данном конкретном случае мне предстояло позвонить ей, сказать, что я хочу встретиться с ней за ленчем, и:
а) подождать, пока она скажет, что я могу приехать к ней домой и она угостит меня ленчем;
б) предложить ей приехать в Фулем и пойти в ресторан, где платить буду я;
в) предложить ей приехать в Фулем и пойти в ресторан и не предлагать, что платить буду я;
г) предложить, чтобы она приехала ко мне на ленч;
д) предложить приехать в Фулем и пойти в ресторан, где мы будем платить каждая за себя;
е) предложить, чтобы я приехала к ней, где мы пойдем в ресторан и будем платить каждая за себя;
ж) предложить, что мы пойдем на ленч в ресторан у нее в городе и платить буду я;
з) предложить взять сандвичи и где-нибудь посидеть;
и) предложить обойтись без ленча, взять с собой полные фляжки и поговорить за водкой;
к) предположить, что ей будет не вредно похудеть, и забыть о встрече.
Все это было неправильно. Как и сказал Френсис. Но что было самым неправильным? Я прошлась с ним по всему списку, после того как мы поужинали и извинились друг перед другом. Он очень расстроился из-за того, что сорвался. Я извинялась без лишних эмоций.
Но перемирие мы заключили.
Дойдя до конца списка, он с суровым видом указал, что есть еще один вариант.
– Какой? – с нетерпением спросила я.
– Предложи ей приехать на ленч к нам домой, а потом попроси заплатить за него. – И расхохотался.
«Еще один гвоздь в твой гроб, муженек», – мрачно подумала я. Ни у кого нет нормальной семьи. Но не надо задирать нос, если у кого-то семья куда как хуже твоей.
В итоге я пошла напролом. Позвонила Вирджинии и сказала:
– Послушай, мне надо приехать в Кингстон. Могу я угостить тебя ленчем? Ты окажешь мне большую услугу.
– А чего это ты собралась в Кингстон? – вкрадчиво спросила она.
– Не спрашивай, – ответила я, решив, что до нашей встречи успею что-нибудь придумать.
Но задача оказалась не из легких. Не могла же я сказать, что хочу купить что-то особенное, продающееся исключительно в Кингстоне. Меня бы осудили сразу по двум пунктам: и за снобизм, и за возможность сорить деньгами.
В конце концов я попросила Петру подыскать мне в тех краях хороший вегетарианский ресторан, а потом ее благословения на невинную ложь: она ищет новые рынки сбыта и попросила меня провести маркетинговое исследование. Я думала, что это блестящая идея, в такой ситуации возразить практически нечего, но Петра, как и большинство вегетарианцев, страсть как не любила лгать. В результате все-таки сдалась, но поджала губки, как делала всегда, если ее дети вдруг сбивались с пути истинного.
Френсиса явно смешили мои потуги. «Бесчувственный негодяй, – думала я, – только и ждешь моего провала».
– Ну ты даешь. – Он покачал головой, его губы дрогнули в легкой улыбке. – Я и представить себе не мог, что ты такая изощренная лгунья.
– Должно быть, унаследовала эту черту от тетушки, – резко ответила я.
– Слава Богу, что мне никогда не придется допрашивать тебя в суде.
Мне следовало воспринимать эти слова как намек? Какая разница? До полной свободы оставалось совсем ничего. Я обворожительно улыбнулась, надеясь, что улыбка эта полностью скроет мое черное, черное сердце. Он улыбнулся в ответ, как мне показалось, с облегчением. Сумасшедшая жена возвращается на свое место на кухне.
– Если станет совсем невмоготу, подумай об Индии и душевном успокоении. – Он продолжал улыбаться. – Порекомендуй такую поездку своей сестре. Ее душе успокоение точно требуется…
В день встречи с сестрой, за завтраком, он выложил на стол несколько буклетов и новых путеводителей толщиной в пару дюймов.
– Не забудь, перед поездкой нужно сделать прививки.
– Так я же их сделала.
Он вскинул на меня глаза.
Прокол: я говорила не с тем мужчиной и не о той поездке.
– Когда мы летали с тобой в прошлый раз, – уточнила я не моргнув глазом. Улыбнулась. – Но я проверю, не кончился ли у них срок действия.
Потом он, слава Богу, поехал на работу, а я, слава Богу, в Паддингтон… Крюк, конечно, учитывая, что собиралась я в Кингстон, но иначе не получалось.
Разумеется, все мои намерения сесть напротив Мэттью за стол и обговорить ситуацию растаяли в жарком огне желания: все-таки мы не виделись практически целую неделю. Он тоже готовился к поездке в Индию, но обходился без Глянцевых буклетов и толстенных путеводителей.
– Я составил список необходимых вещей и лекарств. Ты сможешь заглянуть в него позже. – Он засунул лист бумаги в мою сумку. – Ты увидишь настоящую Индию, но мы не будем останавливаться в гостиницах типа «Холидей инн»,
type="note" l:href="#n_39">[39]
поэтому надо соблюдать осторожность.
– Я никогда не бывала в «Холидей инн»! – с притворным негодованием воскликнула я. – Мы останавливались исключительно во дворцах махараджей!
– Ну, индийские трехзвездочные отели отличаются от европейских.
Его глаза сверкали, как звезды, улыбка не имела ничего общего с заразными болезнями. Он напоминал мне ребенка в кондитерском магазине, и я рассмеялась. Я уже стаскивала с него рубашку.
– Мне все это без разницы, пока я с тобой. – Я попыталась его поцеловать, но он отстранился.
– Ты уже поговорила?..
Но Индия, Френсис, все прочее могли подождать.
– Сегодня вечером.
– Я серьезно.
– Я тоже.
Я уже забыла, каково это – вновь становиться молодой, чувствовать, что именно такой ты и хочешь быть. Мэттью был прав. Когда мы были вместе, я всегда знала, что он прав. Нет, с этим следовало заканчивать: не имело смысла жить и не быть рядом с человеком, который позволял чувствовать, что ты живешь.
– Мы друг у друга на подозрении, – потом сказал он, – я существую только в крохотном уголке твоей жизни, а остальная жизнь, большая часть твоих дней и ночей для меня полная тайна. То же можно сказать и о тебе. Никто из тех, кто играет в твоей жизни важную роль, не знает обо мне, никто из тех, кого знаю я, мои друзья или моя семья, не знают о тебе. Не знают, замужем ли ты, умираешь ли от неизлечимой болезни, одна у тебя голова или три… Некоторые думают, что ты – малолетка, другие – что тебе под девяносто, кое-кто считает, что ты – знаменитость. Чего они только не выдумывают, вот я и хочу, чтобы ты встретилась с ними и они узнали, какая ты… Как в нормальной жизни… ты помнишь, когда жила нормальной жизнью?
– Она и сейчас у меня нормальная. Более чем.
– Что ж, нам потребуется какое-то время, чтобы найти свою норму, и это будет нелегко. Мы же не слишком торопимся. С момента нашего знакомства прошло шесть месяцев.
– Почти.
– Ты уверена, что сможешь вырваться из силков среднего класса? – Он бросил на меня озорной взгляд. Мы уже играли с ним в эту игру. – Сможешь прожить без всех этих благ?
– Не просто смогу, проживу. Вечером сделаю решительный шаг. Но сначала мне нужно разобраться с Вирджинией. Не порвав с прошлым, я не могу начать жизнь с чистого листа. Впрочем, в душе я уже готова к этому.
Он скептически посмотрел на меня. Однако я говорила правду. После визита тетушки меня начало тошнить от вещей. От ухоженного интерьера дома, аккуратной дорожки к входной двери. От удобных, стильных кресел и диванов. Книжных шкафов и баров, музыкальных центров и телевидения. Ковров и портьер. Обоев и краски пастельных тонов, от итальянских ламп, рассеивающих свет. Фотографий счастливой семьи, развешанных в рамках по всему дому. Картин и гравюр, бронзовых кранов, стекла, фарфора, столовых приборов для обычных дней и для званых обедов. Полированной, полированной мебели…
Я оглядела спальню Мэттью. И увидела, что следовало увидеть в минимуме его одежды, в постерах, приклеенных скотчем к дверям, в отсутствии безделушек-сувениров, в книгах, стопками сложенных у стен (Жаклин забрала книжные полки, а новые Мэттью так и не купил): из этой квартиры можно съехать в любую минуту, требовался лишь повод. Я имела дело с одним из тех немногих чудаков, все пожитки которого умещаются в рюкзаке да в карманах. На подоконнике пыльного окна стояли наши подставки для яиц. Единственный символ наших будущих совместных приобретений. Стояли по полному праву, потому что несли в себе глубокий смысл. Они не имели ничего общего с теми вещами, купленными на всю жизнь, которыми мы с Френсисом заставили наш дом. Я смотрела на свою юность – юность и первую любовь, к которым я повернулась спиной, сказав в Хенли: «Да».
Я могла понять смысл историй про любовь и раньше, но и представить себе не могла до Мэттью и этой спартанской спальни, как же хорошо Шекспир знал влюбленных женщин, всегда видел их соловьем – не жаворонком… Но необходимость встречи с сестрой не давала мне покоя. И несмотря на сильное желание задернуть занавески, выключить телефон и оставаться в кровати весь день, мне пришлось подняться. Я смыла с тела следы нашей незаконной любовной связи, пообещала моему любовнику вечером решить все проблемы и отправилась в Кингстон, изо всех сил пытаясь стереть с лица самодовольную ухмылку. Все буклеты и другие материалы про Индию засунула на самое дно сумки. Если б моя сестра узнала, что я собираюсь в очередное экзотическое путешествие, наше общение прекратилось бы как минимум до Рождества.
– Расскажи ей обо мне, – услышала я от Мэттью на прощание. – Пусть узнает первой. Она будет довольна.
Я одарила его королевской улыбкой и уехала. Боль холодной иглой пронзила мой позвоночник при мысли о том, что она скажет после того, как я расскажу ей о нем.
Мы сидели друг против друга за столиком из сосны, покрытым клетчатой льняной скатертью, в окружении чистеньких официанток и успокаивающей музыки, пили клюквенный сок, когда Вирджиния спросила:
– Ты похудела?
В ее словах, конечно же, слышалась не озабоченность, а зависть.
– Может, чуть-чуть, – пробормотала я в стакан с клюквенным соком, напитком женщин, и едва не добавила, что в будущем это не повторится. Вместо этого сделала первый выстрел. Знала, что это опасно, но в этот день меня так и тянуло на подвиги. – Похудеешь тут, три дня бегая с Френсисом, тремя старыми утками и дорогой кузиной Элли.
– Ты сама на это напросилась, – отрезала Вирджиния.
– Я говорю это не в упрек тебе, Джинни. – «Шутки в сторону, – сказала я себе, – помни, что по яйцам лучше ходить на цыпочках».
– Я надеюсь, что нет.
Но мне показалось, что тень угрызений совести все-таки пробежала по ее лицу.
– Мы мало общались, как друг с другом, так и с родственниками, – посыпала она пеплом голову.
– Мало, – согласилась я.
– Ты должна признать… «Началось», – подумала я.
– …что с карьерой и семьей для меня в твоей жизни осталось совсем ничего, и…
– У тебя тоже семья. Такая же, как и у меня.
– Но у тебя была Кэрол, – напомнила она. – Я всегда завидовала вашей дружбе… Должно быть, тебе ее недостает.
Произнесла она последнюю фразу с несвойственным ей сочувствием. Внезапно я вновь перенеслась на продуваемую ветром бристольскую станцию, смотрела на рельсы, ощущая внутри холодную, зияющую пустоту. Прошло только шесть месяцев, полгода, совсем маленький, по меркам горя, срок. Мэттью был единственным костерком, который сейчас согревал меня. Я хотела сказать ей, порушить все барьеры. Она же моя сестра. Почему нет? И тут она охнула, покраснела и начала рыться в сумочке.
– Вирджиния! – Я не могла сдержаться. – У тебя мобильник… Ты же всегда считала их показухой. Как же ты…
К ее чести, разозлилась она не сильно…
– Мне он нужен, чтобы в любой момент связаться с Брюсом. И потом мне его подарили при покупке стиральной машины.
Конечно, я не упустила такого случая поддеть ее.
– Я рада, что ты купила новую стиральную машину.
– Ну, старая…
– …проработала у тебя миллион лет. Брюсу надо стирать рабочую одежду, так что стиральная машина – Не роскошь…
Она подумала, как отреагировать на сестринскую шпильку, и решила не раздувать конфликт. Рассмеялась. Я достала свой мобильник и попросила продиктовать ее номер, чтобы занести его в память. Когда она диктовала, на ее лице читалось удовольствие. Потом она занесла мой номер в память своего мобильника. Мы были на равных.
– Слушай, теперь мы сможем посылать друг другу текстовые сообщения! – радостно воскликнула я. – Ты можешь просматривать интернетовский сайт Джона и Петры и…
Тут я почувствовала ее тяжелый взгляд. Я раздавила как минимум тысячу яиц. Оказалась по щиколотку в желтках и белках нашего хрупкого перемирия. Мобильный телефон не играл значимой роли в ее жизни. Полученный бесплатно, подарок при покупке стиральной машины, он не превратил Вирджинию в фанатку высоких технологий. И чего мы вообще говорим о такой ерунде, как мобильный телефон, когда я пришла сюда, чтобы перевернуть, поставить с ног на голову свой мир и в какой-то степени ее? «Выкладывай все, – подумала я, на мгновение поддавшись безумию. – Если твоя сестра лучше всего относится к тебе, когда ты в беде, она выдержит этот удар». Мэттью, хотелось мне кричать. Я влюблена в Мэттью. Эти слова так и рвались из меня. Мне до боли хотелось сказать кому-то об этом, и уж конечно, для того на этой планете и существовали сестры.
– Вирджиния, я встретила человека…
Но она подняла руку.
– Даже не начинай рассказывать мне, что у тебя есть человек, который сможет наладить его, что-то настроить, что-то ввести, что-то подрегулировать, короче, мановением руки изменить всю мою несчастную жизнь.
И тут мне пришло в голову, что Вирджиния, сама того не зная, дала достаточно точную характеристику Мэттью. Но к сожалению, последовало продолжение. Она наклонилась над столом, нацелилась пальцем в мой телефон.
– Ты лучше скажи мне, как часто тебе нужны три четверти всего того, что может эта штуковина… – И она откинулась на спинку стула, сложив руки на груди, торжествуя.
Я покачала головой:
– Ты права.
Она улыбнулась:
– Я знаю.
Мы убрали мобильники. Она вновь наклонилась над столом, поставила на него локти, положила подбородок на руки.
– А теперь расскажи мне о тете Лайзе. И дорогой омерзительной кузине Элисон. Нет сомнений, что она в жизни добилась немалых успехов. Слишком много в нее вложили денег и усилий. Если бы мне…
– Дорогая омерзительная кузина Элисон пьет.
– Пьет? – Вирджиния просияла. – Ты хочешь сказать…
– Угу… как рыба, И тетя Лайза списывает все на усталость или перевозбуждение или просто игнорирует. О… она вышла замуж за египтянина. Тетя Лайза именует его не иначе как принцем.
– Естественно.
– В любом случае Элисон с ним уже развелась… и один из ее сыновей – гей…
Я соскочила с тонкого льда на твердую почву.
– Гей? – Вирджиния улыбнулась с чувством глубокого удовлетворения. – Господи! – И тут же добавила, уж не знаю, где она это почерпнула: – Но по закону средних чисел кто-то в семье должен быть…
Я ее вывод комментировать не стала.
– И Элайза – все та же заносчивая Элайза… старается приукрасить жизненные реалии, показать, что все у нее хорошо и лучше быть просто не может. Теперь она живет в крохотной квартирке далеко не в лучшем районе маленького городка. Это тебе не двухэтажные апартаменты с гаражом.
– Она счастлива?
Я как-то не думала об этом раньше, но теперь вспомнила ее слова, произнесенные при расставании с порога. Когда долго живешь с ложью, она, должно быть, перестает жечь.
– Да, – ответила я. – Я думаю, она счастлива.
– Что ж, очень многие, завершая свой путь, не могут сказать, что они счастливы, не так ли? – В голосе Вирджинии слышалась горечь. – Скажем, наша мать.
Наши взгляды встретились. Прошлое легло между нами большим черным пятном. Я уже открыла рот, но она опередила меня.
– Личфилд, значит. – Вирджиния наморщила нос. – Личфидд?
– Личфилд – неплохой город. Там великолепный кафедральный собор, и расположен он достаточно близко…
Опять ошибка. Вирджиния разозлилась.
– Да, конечно, – фыркнула она, – я никогда не бывала…
Как обычно, она указывала на то, что некоторые из нас – паршивые гедонисты, которые ничего не делают, кроме как разъезжают из одного города со знаменитым кафедральным собором в другой, чтобы потом хвалиться своими познаниями перед сестрой…
Я улыбнулась, покорившись судьбе.
– Но тетя Лайза живет далеко от центра. Можно сказать, на окраине, как мне показалось, занюханной. Судя по всему, львиную долю наследства получила Элисон.
– Низко же они пали, как сказала бы бабушка.
Наконец-то мы коснулись чего-то общего, связывающего нас. Я даже подумала: «Вот он, мостик, который позволит перейти к главному».
– Дорогая бабушка. Как мне ее недостает.
– Меня она в упор не видела, – не смогла не ввернуть я.
Вирджиния, как всегда в таких случаях, мои слова проигнорировала.
– Что ж, Лайза это заслужила. Получила свое… Когда я вспоминаю, как она относилась к нам. Не знаю, как это выдерживала наша мать. Будь я на ее месте, она бы получила от меня по полной программе.
– Лайза… очень привязалась к матери. Они же были близкими подругами… делились секретами.
Я увидела, как затуманились глаза Вирджинии, это случалось всякий раз, когда речь заходила о прошлом.
– Мать терпеть ее не могла. Никто в семье не мог.
– Не думаю, что так было всегда.
– С чего ты это взяла? – Вирджиния смотрела на меня в упор.
– В том, каким боком для кого поворачивается жизнь, обычно есть тайные причины. – Я старалась не расставлять акценты. – В конце концов взгляни хотя бы на нас…
– На нас? Это ты о чем? У нас никаких тайн нет. Ты добилась многого, ушла далеко, а меня оставила на месте.
– И по причинам, которых я не понимаю, тебя это гложет.
Вирджиния по-прежнему смотрела на меня, но ничего не сказала.
– Почему? – спросила я.
– Что значит почему?
– Почему мои достижения сидят у тебя в печенках? Обычно родственники должны радоваться успехам друг друга.
– Такое может быть только в твоих мечтах. И не было бы, если б ты не щеголяла своим богатством.
– Я не щеголяла.
– Ты просто бросалась деньгами.
Это уж был перебор. Даже она это поняла.
– Извини. Это несправедливо.
– Ты так думаешь, раз говоришь. Почему?
– Ну, потому что…
– Слушаю тебя…
– Рекомендую попробовать блюда дня: пармезановая запеканка с охлажденными оливками, брускетто
type="note" l:href="#n_40">[40]
с баклажанами, суп из свежего зеленого горошка…
– Суп, пожалуйста. – В голосе Вирджинии слышалось облегчение.
Я рассеянно, желая поскорее вернуться к интересующей меня теме, тоже остановила свой выбор на супе. На что сестра сказала:
– Не можешь ты брать суп. – И пнула меня под столом.
Вот тут что-то в моей заячьей психологии сломалось. В конце концов, я не десятилетняя девочка, сказала я себе, мы уже взрослые люди.
– Суп, – повторила я громче и напористее.
А когда Вирджиния продолжала гнуть свое: «Дилис, ты не должна заказывать то же, что и я…» – перед глазами у меня все затянуло красным.
– Это еще почему? – Я еще больше возвысила голос. – Мне до чертиков надоело при общении с тобой контролировать каждое слово и шаг, и если я хочу этот чертов суп из свежего зеленого горошка, то я и буду есть суп из свежего зеленого горошка.
Я вскинула голову, выпятила челюсть. Все-таки мне было десять лет, и я нашла в себе смелость взбунтоваться. Так уж вышло, что поводом послужила тарелка супа из свежего зеленого горошка, но, заверяю вас, это был поступок. Если уж я собиралась в самом скором времени порвать со своей семьей и убежать в Индию со своим ни с чем не связанным, ничем не обремененным любовником, так чего мне сохранять в целости и сохранности сестринский союз? Суп или ничего!
Вирджиния опустила глаза, уставившись в скатерть.
– Ну, я думаю, теперь это знают все, кто находится в ресторане, Дилли… Хорошо, я возьму брускетто.
«Это же надо, – подумала я, – победа за мной».
– Будете что-нибудь пить? – нервно спросила официантка.
– Да! – рявкнула я. – Мы выпьем бутылку чего-нибудь действительно хорошего… и платить буду я.
Я с нетерпением ждала ответа Вирджинии, но она по-прежнему не отрывала глаз от скатерти. Официантка ушла за картой вин. Тут я заметила, что плечи Вирджинии трясутся. Боже, я довела сестру до слез. Что ж, пути назад не было.
– Джинни! – строго позвала я.
– Да? – промямлила она.
– Я должна отстаивать свои права. Ты не можешь всегда быть главной. Пользы тебе от этого никакой. – Даже мне эта тирада показалась очень уж ханжеской.
Плечи продолжали трястись, голова не поднималась. Но конечно же, она не плакала. Смеялась.
– Ну и дура же ты. – Она покачала головой. – Я не указывала, что тебе есть. Я думала о маркетинговом исследовании Петры и Джона. Если уж мы его проводим, какой смысл нам обеим заказывать одно и то же?
Потом, когда принесли суп и брускетто и мы исчерпали тему достоинств и недостатков блюд, я, расхрабрившаяся после вина, попыталась повернуть разговор к более серьезным темам. Вирджиния не возражала и, наблюдая, как я маленькими глотками расправляюсь со вторым стаканом, заметила:
– Полагаю, если ты пристрастишься к спиртному, Френсису понадобится лишь молвить словечко местному судье…
Идеальное начало. Я поставила стакан, глубоко вдохнула.
– Вирджиния, почему ты всегда должна меня подавлять?
Она моргнула.
– И почему ты воспринимаешь меня и мои деньги каким-то порочным союзом?
– Потому что они у тебя есть и ты знаешь, как ими пользоваться… и ты их, черт побери, используешь…
Ее злоба меня шокировала.
– Вирджиния, что такого я тебе сделала?
Она вскинула брови, как бы отвечая вопросом на вопрос:
– Moi?
type="note" l:href="#n_41">[41]
– Да, тебе! Я выпила один стакан вина, пью второй, а ты уже обвиняешь меня в пьянстве и намекаешь на то, что мой муж дает судьям взятки. То еще у тебя воображение.
– О, не преувеличивай. Деньги имеют власть.
– Вирджиния, кто преувеличивает, так это ты. Получается, что ты не можешь найти во мне ничего хорошего…
Вновь брови вопросительно взлетели вверх.
– А зачем тебе нужно, чтобы я искала в тебе что-то хорошее? Ты и так всего добилась.
– В этом ты вся. Комплимент превращается у тебя в критическое замечание…
– А ты думаешь, что заслужила все это счастье? – Она возвысила голос. И черпала она эти эмоции из очень глубокого, очень замутненного колодца. – Я хочу сказать… я была… сначала всегда была только я… а потом ты…
– Что сие означает?
– Сообразишь, если захочешь…
– Нет… я бы хотела услышать твои объяснения. Это не просто зависть… не так ли?
Вирджиния выпрямилась, по лицу чувствовалось, что она в дикой ярости. А также готова расплакаться. Спас ситуацию омлет по-испански. Осторожная официантка, ставя тарелку перед Вирджинией, бросила на нее сочувственный взгляд. Для меня это было в диковинку: вдруг кто-то пожалел мою сестру. Обычно все происходило с точностью до наоборот, жалели исключительно меня. Мне вспомнился случай, когда мы вчетвером поехали на уик-энд, один-единственный раз, и я попыталась объяснить дорогу. Она вскинулась, накричала на меня, заявила, что я на всех давлю, немало удивив бармена в каком-то кентском пабе, после чего выскочила из зала. Случилось это после того, как она направила нас не на ту дорогу, естественно, мы заехали совсем не туда, куда хотелось. Она же обвинила во всем карту. Понятное дело, мою карту.
Беда с такими, как Вирджиния, заключается в том, что такие, как я, пытаясь ничем их не оскорбить, ведут себя так, словно жонглируют тухлыми яйцами. И когда они наконец разбиваются, а случается это всегда, вонь от них идет страшная. Вот и в кентском баре я изо всех сил старалась объяснить, что восток – это некая сторона света, которую обычно можно найти напротив запада. Брюс, одарив меня виноватой, но симпатизирующей улыбкой, метнулся за ней, как испуганный кролик. Френсис выразил мне свои соболезнования, и мы не видели их до воскресенья, пока не пришла пора возвращаться. Но по крайней мере тогда я увидела, как увидели это и другие, что неадекватным поведением отличается она.
Не я.
На этот раз официантка определила меня на роль злодея, и эта несправедливость еще больше утвердила меня в стремлении вычерпать эту бочку дерьма до дна. Общение с тетушкой разбудило ужасные воспоминания о моем прошлом, и, услышав о том, как она разобралась со своим, мне хотелось последовать ее примеру. Внезапно мне вспомнился еще один давнишний разговор, имевший место вскоре после дебатов на тему «восток – это запад», с психоаналитиком, которого я встретила на какой-то вечеринке. Я была в таком отчаянии, что начала бомбардировать его вопросами прямо у стола с закусками. Он, однако, проявил милосердие и достаточно четко обрисовал ситуацию:
– Люди, совершенно не уверенные в себе, думают, что весь мир ополчился на них, и достаточно часто, пусть и не всегда, у них возникает ощущение, будто к ним относятся снисходительно, смотрят на них свысока.
– Ну, я не понимаю, откуда у нее может взяться чувство неуверенности, – резко ответила я, – если уж у меня…
Он приподнял бровь:
– А вы не пытались задать ей такой вопрос?
– Ну, мы обе получили одинаковое воспитание.
– Не может быть двух людей с одинаковым воспитанием, – отчеканил он.
– Она не хочет об этом говорить.
– Люди обычно не хотят говорить о том, что их пугает или навевает печаль. Почему бы вам не попробовать?
Не прошло и двадцати лет, как психоаналитик подбросил мне такую идею, а я уже решила ее реализовать.
Почему нет? Что за скелеты прячет моя сестра в своем шкафу, и чем они отличаются от моих? Я посмотрела на свой омлет. Потом, вскинув глаза, на Вирджинию, увидела, что ее взгляд мечется между ее и моей тарелками. Она сравнивала наши порции… Нелепость, конечно. Или нет? Да какая, собственно, разница?..
– Джинни, проводя время с тетей Лайзой и Эдисон, я много чего вспомнила. Про то, как мы выступали в роли бедных родственниц, как на нас смотрели свысока.
Я увидела, как ее передернуло. Почему, задалась я вопросом, почему мысль о том, что ты – бедная родственница, едва не свела с ума мою сестру и практически не отразилась на мне?
– Подумала я и о нас. Тебе и мне… почему между нами… пробежала кошка… разверзлась пропасть.
Она продолжала есть, не поднимая головы.
– Почему ты всегда так злилась и на меня, и на мир, хотя повода вроде бы и не было… тебя все любили, была красивой, умной, могла выбрать любую дорогу, тогда как я ни в чем не могла сравниться с тобой… серая, незаметная мышка.
Она буквально сверлила тарелку взглядом, а потом вдруг отбросила вилку с таким грохотом, что едва ли не все посетители повернулись в сторону нашего столика.
– Потому что! – прошипела она, схватила стакан, сжала его так сильно, что побелели костяшки пальцев. – Ты была… действительно никем, пустым местом, никто не удостаивал тебя и взглядом… и теперь смотреть на тебя…
– Ты про деньги?
– Я про все. Хамелеон в чистом виде. Все составляющие абсолютного успеха. Тебе ничего не нужно хотеть… тебе не приходится задаваться вопросом, любит ли тебя твой муж, хотят ли быть с тобой твои дети и внуки, куда поехать в отпуск, что съесть на обед… Ты переплюнула меня… всех… не испытав ни боли, ни стыда. Мне с детства втолковывали, что я что-то собой представляю. Я росла с ожиданиями… ты – нет. Это нирвана для психики, о которой мы все можем только мечтать, к какой должны стремиться…
– Эй, эй! – Я почти что кричала. – Где ты этого набралась? Нирваны для психики?
По лицу Вирджинии пробежала довольная улыбка.
– Прочитала в книге. Ты же не можешь все знать. – Она перехватила инициативу. – В отличие от меня в детстве ты ничего для себя не ждала, а потому ничто не раздражает тебя. Ты можешь говорить с герцогом, и ты можешь говорить с…
– Лесбиянкой?
Она соблаговолила улыбнуться.
– Ты не видишь этого, потому что это твоя жизнь. Ты можешь позволить себе смеяться над этим, потому что это у тебя есть. Но я бы посмотрела, как бы ты повела себя, доведись тебе столкнуться с тем же, что и мне. Стоять на вечеринке рядом с человеком, который спрашивает Брюса: «И как вы зарабатываете на жизнь?»
– Но это же очень нетактичный вопрос…
– Опять ты за свое, ведешь себя, как герцогиня… А потом, когда Брюс говорит, что он – сантехник, мне приходится наблюдать, как их глаза стекленеют, или они начинают говорить о протечках, или о чем-то похожем, а я должна все это выслушивать.
– Вирджиния, ты же не можешь рассчитывать, что я восприму твои слова всерьез. Брюс – художник среди…
– Он – гребаный сантехник, Дилли. Так что прекрати изображать то, чем он занимается, искусством…
Работа «гребаного сантехника» также притягивала взгляды всех наших гостей. И мы не сомневались, что показываем им достойное внимания. Но я сжала губы. Потому что не хотела мешать сестре выговориться. Мне не нравилось то, что я слышала. Но по крайней мере она наконец-то заговорила.
Вирджиния отхлебнула вина.
– О, для тебя нет ничего реального, потому что тебе не пришлось переживать такого унижения. Ничего не ждать от будущего – это легко. Трудно, когда ожидания у тебя есть, но потом их отнимают, и тебе ничего не достается. Даже когда мы были маленькими и дома не было никакой жизни, ты была слишком маленькая, чтобы это понимать… Тогда как я лишилась прекрасного, дорогого мне. Матери, которая любила меня, дома с хорошей мебелью и красивой одеждой. Уютных, вечеров у горящего камина. А потом этот мужчина пришел домой, мать забеременела и попыталась покончить с собой, в доме исчезла еда, и остались только его крики. Бабушке, которая меня обожала, пришлось уехать и жить где-то еще. Раньше меня никогда не били, не наказывали, но он меня бил за то, что посмотрела на него, за то, что разлила пиво, наливая в стакан, за то, что дышала. Тебя он не трогал. Говорил, что ты – действительно его дочь. «По крайней мере, в том, что она моя, сомнений у меня нет», – как-то сказал он.
Потом, когда он наконец ушел совсем, оставив нас в холоде и темноте, ты не переставала плакать. Ты постоянно была – в кровати, у нее на коленях, сосала ее грудь… она не хотела тебя, но ей приходилось приглядывать за тобой, то есть она не могла приглядывать за мной. И тетушки, и кузины злорадствовали, потому что раньше я была маленькой принцессой, а теперь превратилась в нищенку. Не следовало мне выходить замуж за Брюса. Когда я увидела, кого отхватила ты, мне стало дурно…
Она замолчала, осушила стакан.
Мне с огромным трудом удалось сдержаться и не сказать: «Не останавливайся на полпути, Вирджиния, выкладывай все, раз уж начала…»
Но я, слава Богу, не раскрыла рта. Просто сидела, ждала, и счастье, которое испытывала чуть раньше, медленно, но верно покидало меня. Неужто я вызывала такую ненависть? Вирджиния всю жизнь ждала, чтобы выплеснуть все это на меня, и я же ее и спровоцировала. Я-то считала себя сильной. Непобедимой. А сейчас чувствовала, что меня размазали по стене.
Я вновь наполнила ее стакан. Она этого даже не заметила.
– Вот так, моя маленькая сестра. Что-то закаменело в моем сердце. Мне было лет шесть, когда я подумала: «Господи, теперь мне придется приглядывать за моей матерью… и этим младенцем, который никому не нужен, которого никто не хочет. Я никогда не буду счастлива». В шесть лет, Дилли, я так подумала, и, знаешь, действительно не была. Это все твоя вина. Чего тебе приспичило родиться? Ради чего ты родилась? Ты это знаешь? Именно потому ты такая… такая… – она поискала слово, – бесчувственная. А ты такая. Ничто тебя не трогает. Ты непробиваемая. Никакая обида тебя не берет.
Я буквально ощутила боль Вирджинии. Потрясенная, смогла лишь скрыть собственный страх и сосредоточиться на конкретных фактах. Я понятия не имела, каково чувствовать себя нежеланным ребенком… потому что, чтобы чувствовать себя нежеланным, надо знать, а каково это – быть желанным.
Она ждала, дыша, словно дракон, через нос, глаза вновь превратились в камни, сверкающие, как отполированное стекло.
– Я так не думаю, – осторожно начала я. – Я просто… ну… жила с этим… я просто жила. Вставала утром, набирала полную грудь воздуха, и день проходил, как ему и полагалось пройти… я даже не просила чего-то лучшего, плыла к вечеру, принимала как тумаки, так и радости. Я помню, как взяла то, что смогла найти, то, что мы могли позволить себе, на праздник урожая в школу. Три картофелины и два апельсина. Пакет разорвался, и мистер и миссис Корбетт и их девочки, они жили в доме номер девять, долго смеялись. Я не ждала ни лучшего, ни худшего. Просто подняла их с пола, положила на стол и вернулась к своему месту… прошла мимо их шепота, словно он не имел ко мне никакого отношения.
– Тебе не хотелось отомстить?
– Такая мысль даже не пришла мне в голову. Они обладали тем, что принадлежало им, я обладала тем, что принадлежало мне, и полагала, что так оно и должно быть. Это могли быть выращенные в собственном огороде дыни, корзины с фруктами, любовь, одежда. Когда у меня не было туфель, я не ходила в школу до дня получки мамы, когда она мне их покупала. Меня все устраивало…
– Тебе удалось пройти через те годы без особых потерь, – пробурчала она. – До того момента, как ты встретила Френсиса и стала золотой принцессой.
– Я плохо их помню.
– Потому-то и прошла через них. Тебя они не тронули. Ты же непробиваемая. А я вот помню каждое мгновение. Фонари под глазами матери, руки в синяках, выбитый зуб, слезы и, что еще хуже, молчание, «скорая помощь», вечер, когда собственный отец сбросил тебя с лестницы, день, когда пришли судебные приставы и забрали все… все, кроме тебя. Они оставили только кровать, в которой ты, только что родившаяся, лежала с моей матерью, и мою кровать у противоположной стены. Ты ревела, и тебя утешали, давая тебе грудь, тогда как меня бросили одну, в терновник, в подземелье. Я росла, мечтая стать золотой принцессой. И мой отец, богатый и прославленный король, уехал за моря-океаны, и моя мать была королевой в ее маленьком дворце, и у нас были красивые одежды, и мы ходили с высоко поднятой головой, и у меня была удивительная крестная-фея, которая приглядывала за мной и обожала меня, и мне предстояло выйти замуж за принца…
– Джинни, – прервала я ее, – ты совсем рехнулась?
Но мои слова не остановили сестру. Слушали и другие посетители ресторана, сидевшие за соседними столиками.
– И тут появился ребенок… тощий, несчастный, орущий, нежеланный… и он, этот ребенок… обрушил крышу дворца на головы всех… Все добрые феи, собравшиеся около этого несчастного дитяти, сразу же поняли, что она несет с собой зло, что ничего хорошего ждать от нее не приходится, но тринадцатая фея, та, которую никто не приглашал, что-то прошептала над ее кроваткой и сказала, пусть этого никто не слышал, что придет день, когда ей улыбнется удача, у нее будут деньги, полноценная жизнь, хороший муж, занимающий высокое положение, любовь и прекрасная семья, которые компенсируют все страдания, выпавшие на долю этой маленькой бедной девочки. И все это, сказала тринадцатая фея, останется с ней на всю жизнь. Вы можете думать, что у вас есть все, но со временем она покажет вам, что у вас нет ничего. Богатства будут у нее и в кармане, и в сердце, и она никогда их не потеряет.
Джинни рассмеялась, подняла стакан, улыбнулась отнюдь не весело.
– И разумеется, ты никогда этого не сделаешь, маленькая сестра, не так ли? Ты, возможно, обаятельная и щедрая, как все говорят, но ты не дура. Это опора, на который ты стоишь. Моя – Брюс. Я выбрала его, потому что он хороший, спокойный, надежный человек, который, я думала, будет и добрым.
– Он у тебя добрый. Очень добрый.
– С достойной профессией, сантехник, которая никогда не выйдет из моды…
– Но ты его любила? – спросила я.
– Я любила, что он любил меня. Чувствовала себя в безопасности… Знала, что он никогда не перевернет мой мир с ног на голову и не разобьет мне сердце… и не свернет шею. Но я не жила, Дилли. Я не жила.
Те гребцы, та ива, решение, что это надо сделать.
– Я тоже.
Но Вирджиния меня не слышала.
– О, ты. Ты получила все. Сорвала банк. Все, о чем я знать не знала и внезапно захотела. И тебе даже не пришлось ждать. Тебе еще нет и двадцати, как вдруг появляется Френсис, и вот оно, бракосочетание десятилетия, золотая карета и все…
– Да перестань, Джинни… это уже чересчур…
– Да перестань, Дилли… тебе едва исполнилось девятнадцать, а трон жизни уже преподнесли тебе на тарелочке.
– И я ухватилась за него, как ухватилась и ты, возможно, по тем же причинам.
Она скептически посмотрела на меня.
– Ты всегда была снисходительной маленькой сучкой.
«В зависимости от обстоятельств», – с неожиданной теплотой подумала я. Порадовавшись, что рядом много ушей, а она не употребила более крепкое словцо.
– Спасибо тебе.
– Не стоит. И потом у тебя есть страховка на все случаи жизни. Кто это сказал насчет центра, который может не выстоять?
– Йейтс, – ответила я. – Ирландский поэт.
– Я чертовски хорошо знаю, кто такой Йейтс. Просто не помнила, кто это сказал. Напомню тебе, что я ходила в начальную школу, а ты – нет.
– А я напомню тебе, что я об этом не знала, поэтому меня это не волновало. В отличие от тебя.
– Туше, – ответила она. – Да и в любом случае у мистера и миссис Идеал все всегда в полном порядке, не так ли? Тогда как здесь, в темном углу, населенном тремя уродливыми сестрами и особо злобными королевами…
Мне следовало подумать, прежде чем открывать рот. Следовало, но услышанное так зачаровало меня, так увлекло той драмой, что стояла за этими словами… нет, не словами, правдой, которая наконец-то, после всех этих лет умолчаний и намеков, выплыла наружу, что я забыла про осторожность и уронила-таки тухлое яйцо.
– Джинни, – голос мой звучал ну очень вкрадчиво, – а ты не думала о том, чтобы обратиться к психоаналитику?
Думаю, из этого, момента в памяти у меня останутся главным образом глаза официантки, которые просто вывалились из орбит, прямо-таки как у лягушки, пока она наблюдала, как моя сестра резко отодвинула стул, поднялась и тут же получила выговор от мужчины, который сидел за другим столиком, за ее спиной. Ее стул врезался в его, от неожиданности он перевернул тарелку, и ее содержимое, что-то зеленое, потекло по столу к его спутнице, миленькой молодой женщине, теперь удивленной миленькой молодой женщине, которая определенно не пришла в восторг, увидев, как суп из зеленого горошка, пусть и свежего, капает на ее изящные колени.
Я побежала следом за сестрой, которая у самой двери остановилась, повернулась, наставила на меня палец, заговорила, и голос ее сочился таким ядом, что я отступила на шаг, чтобы слюна не убила меня.
– Не беги за мной и никогда, слышишь, никогда больше не пытайся мне позвонить. Ты… да сама мысль о том, что ты, которая заварила всю кашу, считаешь, что я психически ненормальная, что мне нужна врачебная помощь… ну, это показывает… это показывает… что у тебя самой поехала крыша…
И она ушла.
А в моей голове зазвучал голос Френсиса, наставника и учителя: «Дилис, как ты могла?»
И тут же заговорил Мэттью: «Расскажи ей… Она будет довольна».
Я вернулась к другой, более насущной проблеме: извинилась перед всеми. Дала официантке более чем щедрые чаевые, пообещала миленькой женщине, что оплачу химчистку ее платья, и заплатила за их ленч. Проделала все это, не моргнув и глазом. Вышла в прекрасный сентябрьский день, решив хотя бы эти вопросы, и вдруг осознала, что ей это понравится: вела себя как замухрышка-подросток, о чем и толковала моя сестра. Я это увидела. Будто мгновенно прозрела. Она, которая не имела ничего, теперь имела все. Здесь, на тротуаре, залитая теплыми послеполуденными солнечными лучами, глядя на старый торговый город с многочисленными магазинчиками, банками, кредитными учреждениями, я была богиней на вершине горы. Меня окружал мой мир. Где любая коробка с шоколадными конфетами находилась на расстоянии вытянутой руки. Мир, дарящий мне беззаботность, максимум удовольствий, потворство моим желаниям, счастье… Я уступила искушению, слилась с этим миром, и ангелы меня не спасли. В этом мире я могла войти в банк, заказать дорожные чеки практически на любую сумму, чтобы поехать, куда пожелает моя душа. А после визита в банк, благо в Кингстоне были приличные магазины, купить себе новые наряды для грядущей поездки, вернуться домой, позвонить в салон красоты, договориться о времени, когда парикмахер примет меня, сделать восковую эпиляцию ног, может, почистить кожу лица. Я могла поехать в любое место на моем элегантном новом автомобиле. А в конце дня меня всегда ждал уютный, прекрасно обставленный дом в дорогом районе Лондона. И в доме – хороший, добрый, любящий муж, отец двух моих счастливых, любящих сыновей, у которых уже были свои, тоже любящие меня семьи. Мы никому не были нужны. Тут Вирджиния сказала чистую правду. Мне ведь страшно повезло в жизни. Судьба даровала мне свое благословение. И дети мои уже росли на твердом, прочном основании. А теперь я намеревалась выбить у них из-под ног почву, оборвать их корни ради мужчины по имени Мэттью, которого я любила больше, чем кого-либо, больше, чем своих детей.
– Черт! – бросила я паре лебедей, которые проплывали под мостиком. Но они спокойно и величественно проплыли мимо, далекие от людских эмоций. И в их мире жизнь могла быть только в паре.
Я пошла к реке, чтобы сесть на скамеечку и подумать, задаться вопросом, а где теперь тринадцатая фея и что она обо всем этом думает. С учетом бочки с порохом, которую я уже собралась подложить под ее более чем щедрый подарок, не примет ли решения никогда больше никому ничего не дарить? «Неблагодарный маленький хамелеон, – возможно, думала она. – Глупый, неблагодарный маленький хамелеон. Я дала ей все счастье, возможное в этом мире, и вот как она им распоряжается».
Машинально, не думая, я достала мобильник, чтобы посмотреть, нет ли сообщений. Одно пришло, от Мэттью: «Не забудь купить хороший, прочный рюкзак». При виде его имени у меня защемило сердце. Сообщение я стерла, а потом набрала номер.


Френсис печально стоял у камина, его затылок отражался в зеркале. Впервые я заметила с нежностью, что волосы у него заметно поредели. Только что взорвав бомбу, я сочла неуместным прямо сейчас на это указывать. Может, и зря. Наверное, он бы выдал любопытную реакцию, когда я, сказав: «Я еду в Индию, Френсис, но еду не с тобой…» – тут же добавила: «Между прочим, дорогой, у тебя сильно поредели волосы».
За его реакцией был идеальный зеркальный мир, в котором все выглядело прочным и реальным, однако являлось хрупкой иллюзией. Разбей зеркало, и мир этот исчез бы без следа. Именно за зеркалом и обитали добрые феи. И только одна, тринадцатая, жила на этой стороне, моей стороне.
На лице Френсиса отражался скорее страх, чем злость, что мне показалось несколько странным. Что читалось на лице, которое смотрело на него, моем лице, даже я понять не смогла.
– Так ты едешь одна? – спросил он.
– Нет.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Интимная жизнь моей тетушки - Чик Мейвис



Куча заморочек и вранья, сплошное чувство вины. Не осилила даже до середины
Интимная жизнь моей тетушки - Чик Мейвискато
18.06.2013, 15.48





ЛЮБОПЫТНЫЙ РОМАН.ДЛЯ ТЕХ, КТО ЛЮБИТ ПОФИЛОСОФСТВОВАТЬ.
Интимная жизнь моей тетушки - Чик МейвисМИЛА
14.01.2014, 22.08








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100