Читать онлайн Лорд Безупречность, автора - Чейз Лоретта, Раздел - Глава 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Лорд Безупречность - Чейз Лоретта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.39 (Голосов: 28)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Лорд Безупречность - Чейз Лоретта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Лорд Безупречность - Чейз Лоретта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Чейз Лоретта

Лорд Безупречность

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 2

Батшеба дождалась, пока за ней закрылась дверь Египетского зала, и немедленно призвала дочь к ответу. Она давно поняла, что дети подобны собакам. Если наказание или выговор не следуют непосредственно за проступком, то потом о них можно не вспоминать, потому что провинившийся наверняка забудет, в чем именно состоит его вина.
– Знаешь, это было уж слишком. Даже для тебя, – выговаривала миссис Уингейт Оливии как раз в тот момент, когда обе переходили оживленную улицу. – Ты обратилась к незнакомцу, хотя миллион раз слышала, что леди может это делать лишь в том случае, если ее жизнь в опасности и требуется немедленная помощь.
– Получается, что леди может сделать что-нибудь интересное только перед смертью, – заявила Оливия. – Но ты же сама говорила, что дозволено помогать человеку, если он нуждается в помощи. Этот мальчик выглядел таким хмурым, словно у него крупные неприятности. Вот я и подумала, что могу помочь. Если бы он лежал без сознания в канаве, вряд ли ты посоветовала бы подождать формального представления.
– Во-первых, он вовсе не лежал в канаве, – возразила Батшеба. – А во-вторых, насколько мне известно, удар блокнотом не входит в число актов милосердия.
– Он показался мне огорченным, – оправдывалась Оливия. – Хмурился, кусал губы и качал головой. Ты сама видела почему. Рисует как маленький. Или как старик, у которого руки трясутся. Он учился в Итоне и Харроу, представляешь? И это еще не все. Даже в Рагби и Вестминстер-Скул. И Винчестерском колледже. Все знают, что эти школы стоят кучу денег. Да и чтобы попасть туда, нужно быть шишкой. И все же ни одна из этих великих школ так и не смогла научить его прилично рисовать. Можешь поверить?
– Это совсем не то, что школы для девочек. В дорогих частных школах учат греческий, латынь, а больше почти ничего. Но как бы там ни было, сейчас речь идет не об образовании этого юного джентльмена, а о твоем несносном поведении. Я же миллион раз объясняла…
Батшеба не договорила. Из-за угла, рискуя перевернуться, вылетел блестящий черный фаэтон и понесся прямо на них. Пешеходы и уличные торговцы бросились врассыпную. Батшеба успела оттащить дочку на тротуар и в ярости посмотрела вслед, мечтая швырнуть что-нибудь в пьяного богатея и сидящую рядом с ним развеселую девицу.
– Ну а что ты скажешь насчет этого, с красоткой? – поинтересовалась Оливия. – Настоящая шишка, разве не так? Сразу видно. По одежде. По тому, как они ездят. Никто им не указ.
– Настоящие леди понятия не имеют о «красотках» и никогда не употребляют слова «шишка», – процедила сквозь зубы Батшеба. Она медленно и методично считала до двадцати, потому что все еще горела желанием догнать фаэтон, стащить хозяина на землю и как следует стукнуть головой о колесо.
– Это слово означает всего лишь то, что у человека много денег или что он очень знатный, – пояснила Оливия. – В нем нет ничего плохого.
– Настоящая леди назвала бы такого человека джентльменом. Понятие «джентльмен» включает в себя мужчин, относящихся к кругу дворянства и аристократии. Ну и, конечно, пэров королевства.
– Знаю, – серьезно согласилась девочка. – Папа говорил, что джентльмен – это парень, который не зарабатывает себе на жизнь.
Джек Уингейт никогда не зарабатывал себе на жизнь. Он просто не смог бы этого сделать, даже если бы пришлось выбирать между работой и голодом. До встречи с Батшебой все происходило само собой: кто-то другой оплачивал все счета, брал на себя ответственность за слова и поступки, улаживал неприятности, устранял трудности и препятствия. А остальную часть его недолгой жизни этот «кто-то другой» перевоплотился в Батшебу.
И все же во всех иных отношениях Джек Уингейт оказался самым лучшим мужем на свете и лучшим из отцов. Оливия обожала его и, что еще важнее, прислушивалась к его мнению.
– Если бы ты заговорила о «шишках» с папой, то он наверняка поморщился бы и укоризненно сказал: «Ну право, Оливия!», – заметила Батшеба. – Приличные люди не употребляют таких слов.
Батшеба с благодарностью вспомнила, с какой легкостью Джек находил самый короткий путь к уму и сердцу дочери, и принялась объяснять, что определенные слова могут быть истолкованы по-разному. А то, о котором идет речь, способно настроить слушателей против говорящего, так как указывает на его низкое происхождение. Наверное, уже в тысячный раз она поведала дочери, что подобные суждения относятся к числу неблагоприятных и влекут за собой практические и нередко весьма болезненные последствия. Лекция закончилась призывом:
– Будь добра, исключи это неудачное слово из своего лексикона.
– Но ведь все эти джентльмены могут делать что заблагорассудится, и никто даже не думает ругать их или осуждать, – отстаивала собственную правоту Оливия. – И даже леди ведут себя также. Пьют без меры, бездумно проигрывают деньги мужей, ложатся в постель с чужими мужчинами и…
– Оливия, что я говорила тебе насчет чтения скандальной хроники?
– А я уже давным-давно не читаю – с тех самых пор, как ты запретила. Просто ростовщик Ригглз рассказал о леди Дорвинг. Она снова заложила бриллианты, чтобы оплатить карточные долга. А о том, что лорд Джон Френч – отец двоих детей леди Крейт, известно абсолютно всем.
Батшеба не могла решить, следует ли отвечать на подобную декларацию. Ригглз вовсе не принадлежал к избранному кругу, да еще и отличался безмерной болтливостью. К сожалению, почти с самого рождения Оливии пришлось общаться с подобными людьми. Джек постоянно к ним обращался: ростовщики и процентщики окружали Уингейта жадной стаей. И он всегда и везде водил с собой дочку – ведь даже каменное сердце не могло устоять против невинного взгляда огромных синих глаз.
Когда Джек заболел, на Батшебу свалилось безмерное количество забот. Оливии тогда только исполнилось девять, но ей пришлось взять на себя все финансовые переговоры. Дочка по собственному усмотрению закладывала, перезакладывала, выкупала и снова закладывала еще не проданные драгоценности, столовое серебро, посуду, одежду. У нее это получалось даже лучше, чем у отца. В характере юной мисс Уингейт благополучно слились отцовское обаяние и материнское упрямство. К сожалению, к этим качествам добавилась и характерная для всех ужасных Делюси склонность к обману и различного рода мистификациям.
В свое время семья переехала в Ирландию именно для того, чтобы избавить девочку от дурного влияния родственников с материнской стороны.
И все же Оливию как магнитом тянуло ко всевозможным жуликам, мошенникам, бродягам, обманщикам и тунеядцам. Если не считать учительницу и одноклассниц, то ростовщики оказывались самыми респектабельными лондонскими знакомыми решительной и самостоятельной девочки. Постепенно основным занятием Батшебы стало противодействие тому «воспитанию», которое дочка получала на улицах. Переезд в более приличный район превратился в первоочередную задачу.
Единственное, чего не хватало для ее решения, – это увеличения дохода – хотя бы на несколько шиллингов месяц, – а потому основной вопрос заключался в том, где раздобыть деньги.
Батшебе предстояло или брать больше заказов, или увеличить число уроков рисования.
Однако для художницы – в отличие от художника – привлечение заказов и учеников было делом не самым легким. Конечно, всегда оставалось шитье, но за него платили куда меньше, да и условия работы плохо сказывались на зрении и здоровье. К сожалению, должными навыками в иных респектабельных видах деятельности Батшеба не обладала.
Но ведь отсутствие респектабельности неизбежно навредит Оливии: дочка не сможет удачно выйти замуж.
Позже, приказала себе Батшеба. Да, о будущем она как следует подумает позже, когда Оливия ляжет спать. Во всяком случае, эти размышления отвлекут от мыслей о нем.
Из всех мужчин на свете Батшебе не давал покоя лишь один-единственный – тот, который оказался наследником лорда Харгейта.
Не просто скучающий аристократ, а знаменитый скучающий аристократ.
В обществе этого человека называли «лорд Безупречность», потому что виконт Ратборн ни разу в жизни не сделал неверного или хотя бы сомнительного шага.
Если бы он не назвал себя, Батшеба не ретировалась бы так поспешно. Трудно было противостоять всемогущему мужскому обаянию. Особенно притягивали темные глаза, хотя невозможно было объяснить, в чем именно заключался секрет их магической силы.
Единственное, что она знала наверняка, – это то, что бездонные глаза едва не заставили ее утратить самообладание и обернуться.
Но зачем?
Знакомство не сулило ничего хорошего. Ведь лорд совсем не похож на ее покойного мужа. Джек Уингейт был младшим из сыновей графа. Чувство ответственности обошло его стороной, да и привязанность к семье он испытывал не больше, чем она сама, хотя по иным причинам.
Лорд Ратборн был человеком совсем иного склада. Он тоже принадлежал к одной из самых знаменитых английских семей – с той лишь разницей, что был связан с ней тесными и крепкими узами. Больше того, все рассказы об этом человеке сводились к единственному выводу: виконт воплощал тот благородный идеал, которому так редко соответствовали аристократы. Высокие моральные устои, глубокое чувство долга… О, да разве детали имеют какое-нибудь значение? Имя виконта никогда не фигурировало в скандальной хронике. Если уж оно появлялось в печати – а надо заметить, что это случалось достаточно часто, – то исключительно в связи с каким-нибудь благородным или смелым деянием или высказыванием.
Он был поистине безупречен. Само совершенство.
И вот внезапно этот идеал воплотился в живого человека, совсем не похожего на тот напыщенный и скучный образ, который рисовало воображение.
Для этого аристократа – так же как и для всех остальных высокопоставленных и ответственных джентльменов – она могла стать только любовницей. А это означало, что следует как можно быстрее о нем забыть. Навсегда.
Мать и дочь уже подошли к району Холборн. До дома совсем недалеко. Надо еще купить еды, а денег едва хватает на чай. Значит, следует изловчиться и растянуть запасы с таким расчетом, чтобы их хватило на ужин, да еще и на завтрак осталось. Мысль о собственной бедности – вкупе с горьким воспоминанием о темных глазах, широких плечах, длинных ногах и глубоком голосе – заставила говорить резче, чем обычно.
– Не стоит забывать, что в отличие от леди такой-то и лорда такого-то ты не обладаешь никакими привилегиями, – строго и назидательно обратилась Батшеба к дочери. – Если хочешь, чтобы тебя принимали в респектабельном обществе, подчиняйся общепринятым правилам. Ты уже достаточно взрослая, хватит вести себя как сорванец. Через несколько лет ты сможешь выйти замуж. И все твое будущее будет зависеть от мужа. Ни один серьезный, ответственный человек с прочным положением в обществе не захочет связать свое счастье и счастье своих детей с дурно воспитанной, невежественной, безалаберной особой.
На лице Оливии появилось подавленное выражение.
Внезапно Батшебе стало жалко дочь. Оливия росла умной, смелой, энергичной, изобретательной. Подавлять сильную творческую натуру не хотелось. Но выбора не было.
Приличное образование и достойные манеры в сочетании с некоторой долей удачи помогут найти подходящего мужа. Нет, конечно, не из аристократов, об этом не может быть и речи. Сама Батшеба нисколько не раскаивалась в том, что связала судьбу с человеком, которого полюбила, но чтобы и дочь испытала все трудности мезальянса? Ни за что!
Мечты Батшебы выглядели куда скромнее. Она хотела видеть дочь любимой, окруженной вниманием и достойно обеспеченной. Адвокат, врач или человек иной уважаемой профессии оказался бы лучшей партией. В крайнем случае мог сгодиться и приличный торговец – например, льняными товарами, книгами или канцелярскими принадлежностями.
Что же касается богатства, то будет вполне достаточно, если брак избавит дочь от финансовых забот и волнений, а главное, от постоянной унизительной необходимости растягивать до невозможных размеров мизерный доход.
Если обстоятельства сложатся удачно, то Оливии никогда не придется бороться с подобными трудностями.
Но это может произойти лишь в том случае, если удастся как можно скорее переехать в респектабельный район.


Как и следовало ожидать, леди Ордуэй немедленно, не теряя ни минуты, занялась распространением новости о появлении Батшебы Уингейт на Пиккадилли.
Когда ближе к вечеру Бенедикт приехал в свой клуб, там все только об этом и говорили.
И все же, едва тема всплыла дома, в Харгейт-Хаус, он оказался совсем к ней не готов.
Обедали все вместе – родители, Бенедикт, брат Руперт, его жена Дафна и Перегрин.
После обеда семья перешла в библиотеку, и Бенедикт с удивлением услышал, как Перегрин просит лорда Харгейта взглянуть на зарисовки из Египетского зала и вынести суждение: приемлемы ли они для того, кто собирается стать археологом и антикваром?
Бенедикт независимо прошел через всю комнату, небрежно взял со стола последний выпуск «Куотерли ревью» и принялся перелистывать страницы.
Лорд Харгейт не привык церемониться с членами семьи. А поскольку, как и все Карсингтоны, он считал Перегрина своим, то не пожелал поберечь чувства мальчика.
– Твои рисунки просто убоги, – прямо заявил его сиятельство. – Руперт и тот нарисовал бы лучше, а Руперт – идиот.
Руперт рассмеялся.
– Он всего лишь притворяется идиотом, – вступила в разговор Дафна. – Для него это просто игра. Таким образом удается с легкостью обманывать всех вокруг, но, честно говоря, не верится, чтобы удалось обмануть вас, милорд.
– Он так искусно изображает слабоумного, что вполне может им быть, – заметил лорд Харгейт. – И все же способен рисовать так, как положено истинному джентльмену. И даже в возрасте Лайла умел прилично себя вести. – Он взглянул на сидевшего в глубоком кресле Бенедикта. – Как ты мог пустить дело на самотек, Ратборн? О чем думал все это время? Мальчику срочно нужен достойный учитель рисования.
– То же самое сказала и она, – заметил Перегрин. – Сразу же заявила, что мои рисунки ровным счетом никуда не годятся. Но она девочка, а потому не известно, разбирается в чем-нибудь или нет.
– Она? – заинтересованно переспросила леди Харгейт. Брови удивленно поднялись, а темные глаза вопросительно обратились к Бенедикту.
Руперт смотрел на брата с таким же выражением, но, помимо удивления и вопроса, во взгляде ясно читалась насмешка.
Братья очень походили на мать, а издалека и друг на друга. Трое других сыновей – Джеффри, Алистэр и Дариус – унаследовали золотисто-каштановые волосы и янтарные глаза отца.
– Девочка, – небрежно ответил Бенедикт, хотя сердце сразу застучало, словно молот. – В Египетском зале. Они с Перегрином не сошлись во мнениях.
Ответ никого не удивил. Перегрин не сходился во мнениях ни с кем и никогда.
– У нее волосы такого же цвета, как у тети Дафны. Зовут эту девочку Оливия, и ее мама – художница, – с готовностью пояснил Перегрин. – Она вела себя глупо, а вот ее мама показалась вполне разумной.
– Ах, так там была и мама! – воскликнула леди Харгейт, все еще глядя на Бенедикта.
– Думаю, Бенедикт, ты даже не заметил, была ли мама хороша собой, – невинно проговорил Руперт.
Бенедикт оторвал глаза от журнала. Лицо ровным, счетом ничего не выражало, словно он был полностью поглощен чтением.
– Хороша собой? – переспросил он. – На самом деле куда больше. Настоящая красавица.
Он снова уставился в «Куотерли ревью».
– Леди Ордуэй узнала ее и даже назвала фамилию. Уиншо. Или Уинстон? А может быть, Уиллоуби.
– Девочка сказала, что ее фамилия Уингейт, – не смолчал Перегрин.
Казалось, в это мгновение метеор проломил крышу и упал в комнату.
После короткого, но весьма выразительного молчания лорд Харгейт переспросил:
– Уингейт? Рыжеволосая девочка? Но это же наверняка дочка Джека Уингейта.
– Насколько я помню, ей сейчас должно быть лет одиннадцать-двенадцать, – вставила леди Харгейт.
– А меня так больше интересует мама, – заметил Руперт.
– Странно, почему меня это нисколько не удивляет? – спросила Дафна.
Руперт невинно взглянул на жену.
– Но Батшеба Уингейт – знаменитость, дорогая. Она подобна тем неотразимым женщинам, которые, по словам Гомера, заманивают моряков прямо на смертельные скалы.
– Это сирены, – тут же вставил Перегрин. – Но они ведь мифические существа, как и русалки. Считается, что они привлекают внимание моряков какой-то музыкой. Смешно. Не понимаю, как музыка может кого-то куда-то заманить. По-моему, она способна только навеять сон. К тому же, если миссис Уингейт убийца…
– Никакая она не убийца, – перебил лорд Харгейт. Невероятно, но Руперт использовал в речи метафору, причем на редкость яркую.
– Трагическая любовная история, – насмешливо заметил Руперт.
Перегрин скорчил физиономию.
– Ты можешь пойти в бильярдную, – пришел на помощь Бенедикт.
Мальчика как ветром сдуло. Руперт прекрасно знал, что, по мнению Перегрина, не может быть ничего отвратительнее любовной истории, а уж тем более трагической.
Едва племянник закрыл за собой дверь, Руперт подробно рассказал жене, как прекрасная Батшеба Делюси околдовала второго, самого любимого сына графа Фосбери и сломала ему жизнь. Бенедикт же выслушал жалостливую историю по меньшей мере в десятый раз за вечер.
Все пришли к общему мнению, что Джек Уингейт сошел от любви с ума. Полностью поддался колдовским чарам Батшебы Делюси. И любовь убила его. Лишила семьи, положения – всего на свете.
– Так что видишь, она как раз и оказалась той самой сиреной, которая заманила беднягу Уингейта на роковые скалы, – заключил Руперт. – Совсем как в древнегреческом мифе.
– Все это и так очень похоже на миф, – презрительно возразила Дафна. – Не забывай, что общество считает чудовищами даже ученых женщин. Взгляды света порой преступно ограниченны.
Дафна говорила со знанием дела. Хотя она и вошла в одну из самых влиятельных семей Англии, большинство ученых-мужчин упорно отказывались воспринимать всерьез ее попытки расшифровать египетские иероглифы.
– Но только не в этом случае, – возразил лорд Харгейт. – Помнится, все началось еще во времена моего деда. В начале прошлого века. Каждое поколение рода Делюси дарило Англии талантливого мореплавателя, героя. Эдмунд Делюси, второй из сыновей и успешный морской офицер, подавал огромные надежды. Но однажды умудрился провиниться настолько, что его уволили со службы. Он оставил девушку, с которой был обручен, и подался в пираты.
– Должно быть, шутите, отец? – не поверил Бенедикт. Он уже до тошноты наслушался рассказов о трагической любви Джека Уингейта, но историю семьи Делюси слышал впервые.
Однако, как оказалось, граф говорил вполне серьезно, а подробности драмы звучали поистине ужасно.
По словам лорда Харгейта, в отличие от большинства пиратов Эдмунду удалось дожить до весьма почтенного возраста. На каком-то отрезке своей биографии он даже женился и родил нескольких детей. Все до одного унаследовали характер отца и передали его дальше, своим детям. Отличительной чертой представителей этой ветви старинного рода оказалась способность находить себе спутника или спутницу жизни из почтенного семейства, но с весьма вольными взглядами на мораль.
– Эти Делюси порождают лишь мошенников, шулеров и жуликов, – сделал суровый вывод граф. – Они абсолютно не достойны доверия и прославились бесконечными скандалами. Причем из поколения в поколение история повторяется. Двоеженство, разводы – все это для них вполне обычное дело. Сейчас живут преимущественно за границей, чтобы скрыться от кредиторов и при случае обчистить всякого, кто попадется в сети. Позорная семья.
Вот, оказывается, как обстояло дело. А Бенедикт едва не пошел следом за одной из них.
Но, даже взяв себя в руки и обуздав порыв, он не смог избавиться от наваждения: весь день все вокруг разговаривали о ней и только о ней.
Она казалась настоящей сиреной, роковой женщиной. Но она прогнала его. Впрочем, прогнала ли?
«Дерзость здесь абсолютно ни при чем. Все дело в инстинкте самосохранения».
Что скрыто в этих словах – требование оставить в покое или призыв?
Не то чтобы ответ на вопрос имел огромное значение. Да Бенедикт никогда и не узнает ответ, потому что и не подумает выяснять.
Даже до свадьбы все романы Бенедикта Карсингтона были очень спокойны. В браке же он отличался безукоризненной верностью. После смерти Ады выждал положенное время и лишь после этого завел любовницу, да и то связь хранилась в строжайшей тайне.
А Батшеба Уингейт представляла собой ходячую легенду. Голос отца вывел Бенедикта из глубокой задумчивости.
– Ну, Бенедикт, что же ты собираешься делать с Лайлом?
Виконт попытался определить, какую часть разговора пропустил, задумавшись. Понял, что не может восстановить логическую цепочку, а потому ответил как можно более обтекаемо:
– Будущее мальчика не в моих руках.
С этими словами он встал и положил журнал на место.
– Не говори ерунды, – категорично заявил граф. – Кто-то же должен взять на себя ответственность.
«Да, конечно, должен. И разумеется, как обычно, это обязан сделать именно я», – подумал Бенедикт.
– Ты же знаешь, что Атертон не в состоянии заниматься делами, – вступила в разговор мать. – Перегрин не только уважает тебя, но и искренне любит. Так что тебе и предстоит исполнить родственный долг. Если не вмешаешься, ребенок совсем отобьется от рук.
Бенедикт с грустью подумал, что вся жизнь представляет собой бесконечную цепь обязательств, и тут же упрекнул себя за крамольную мысль. Он любил Перегрина и лучше всех остальных знал, какой вред наносят мальчику Атертон и его жена – отец и мать.
Больше того, Бенедикт знал, что Перегрину необходимо для нормальной жизни, и вполне мог удовлетворить потребность в логике, спокойствии, понятных и простых жизненных правилах.
Бенедикт и сам верил в эти ценности, особенно в правила.
Без правил жизнь становилась непостижимой и необъяснимой. Без правил верх одерживали страсти, прихоти, причуды и капризы, а само существование выходило из-под контроля.
Он пообещал вмешаться и найти учителя рисования, а впоследствии, возможно, и настоящего мастера-наставника.
Когда вопрос наконец сочли решенным, Перегрину разрешили присоединиться к взрослым.
Остаток вечера прошел вполне спокойно. Угроза миру возникла один-единственный раз – в тот момент, когда Дафна осмелилась поспорить со свекром по поводу скандального обращения Британского музея с синьором Бельцони. Никто не захотел вмешаться, хотя разногласия достигли критического накала. Леди Харгейт с интересом наблюдала за поединком, а Руперт с гордостью взирал на отважную супругу. Даже Перегрин молчал и внимательно слушал. Египет был чрезвычайно дорог его сердцу.
По дороге домой, в экипаже, Бенедикт спросил племянника, почему тот ни разу не поинтересовался его мнением относительно злосчастных рисунков.
– Боялся, что проявите тактичность. А лорд Харгейт сказал чистую правду: мне срочно нужен учитель рисования.
– Обязательно найду, – пообещал виконт.
– Мама рыженькой девочки – учительница рисования, – подсказал Перегрин.
– Неужели?
Перед Бенедиктом во весь рост предстало искушение. Оно одарило улыбкой сирены и поманило пальчиком.
Уже тысячу раз он поворачивался к искушению спиной. Значит, сможет выдержать и это испытание.


На следующий день лорд Ратборн стоял в Холборне у витрины магазинчика, в котором продавались гравюры и эстампы, и внимательно смотрел на объявление. Лицо оставалось непроницаемым, однако сердце едва не выпрыгивало из груди.
И все из-за какого-то клочка бумаги.
Это нелепо и смешно. Поводов для волнения просто не существовало.
В объявлении указывались только первая буква ее имени и фамилия покойного мужа. Объявление было не печатное и не гравированное, а всего лишь написанное от руки. Правда, удивительно красивым почерком.


«Уроки акварели и рисования с почасовой оплатой. Опытная преподавательница, обучавшаяся на, континенте. Можно ознакомиться с образцами работ.
Просьба обращаться за разъяснениями».


Бенедикт взглянул на Перегрина.
– Веснушчатая девочка сказала, что это здесь, – заметил племянник. – Здесь, в витрине, должна быть работа ее мамы. Она сказала, что я смогу сам решить, достойна ли ее мама меня учить. Только непонятно, как я могу судить, если, по ее же словам, ничего не смыслю в рисовании. – Он нахмурился. – Если честно, я и сам подозревал ужасную правду даже, до того, как она сказала. Так что лорд Харгейт вовсе не удивил, когда обозвал мои рисунки убогими и ничтожными.
Перегрин принялся с энтузиазмом разыскивать среди выставленных в витрине разнообразных художественных опусов работу миссис Уингейт, а Бенедикт поймал себя на мысли о том, что отцу не мешало бы хоть изредка выбирать выражения.
Если бы граф не отозвался о творческих усилиях Перегрина так убийственно-строго, парень не стал бы требовать немедленных уроков рисования. Он буквально сгорал от нетерпения и нельзя было терять ни минуты. Леди берет учеников; она разумна и приветлива, так что же еще требуется?
Бенедикту следовало ответить, что о занятиях с Батшебой Уингейт не может быть и речи.
Но он этого не сказал, а уступил настойчивости племянника. Из любопытства. Глупая слабость.
Действительно, Атертон отнюдь не утруждал себя подробностями учебы сына… собственно, также, как и подробностями его жизни. Он всего лишь выразил желание, чтобы сын посещал достойную школу, и уехал, предоставив секретарю сотворить это чудо.
В настоящее время супруги Атертон пребывали в фамильном шотландском поместье и в этом году возвращаться в Лондон не собирались.
Собственно, подобное поведение не слишком отличалось от поведения других родителей-аристократов.
Вот только Перегрин коренным образом отличался от других аристократических отпрысков. Он вписывался в тот мир, в котором умудрился родиться, ничуть не лучше, чем вписался бы в клетку для канарейки тот самый сокол-сапсан (по-английски – перегрин), в честь которого, очевидно, и получил свое редкое имя.
Смысл его жизни вовсе не ограничивался добросовестным следованием примеру отца, деда и бесконечной цепочки предков из рода Далми.
Бенедикту никогда не приходила в голову даже мысль о возможности чем-то отличаться, а потому он не мог не уважать честолюбивых устремлений племянника и его преданности убеждениям и поставленной цели.
И все же лорд Ратборн не мог внятно объяснить, почему оказался именно здесь, в одном из самых унылых кварталов Холборна.
Он намеревался найти Перегрину учителя рисования. Но Батшеба Уингейт не могла занять этот почетный пост. Маркиз Атертон ни за что не согласится, чтобы его сын брал уроки у представительницы ужасного семейства Делюси, а тем более такой представительницы.
– Вот она! – Перегрин с восторгом показывал на акварель, изображавшую пейзаж Хэмпстед-Хита.
Бенедикт взглянул и вновь почувствовал странную тяжесть в груди. Казалось, кто-то очень сильный сжимал в кулаке сердце.
В небольшой работе сосредоточилось все, что составляет смысл акварели: линия, форма, свет и тени, а главное – творческий дух, настроение. Казалось, художница просто остановила мгновение жизни.
Пейзаж был прекрасен – мучительно, маняще прекрасен. Бенедикту хотелось его получить.
Слишком остро хотелось.
Само желание не имело ровным счетом никакого значения. Важно было то, что автор работы не мог учить Перегрина. Впечатлительным детям не нанимают в наставницы столь известных особ.
Лорд Харгейт велел нанять учителя, а не учительницу.
– Ну что, как вам? – встревоженно поинтересовался Перегрин. – Нравится?
«Скажи, что работа не выдерживает критики. Скажи, что акварель посредственна, скучна, малоинтересна. Скажи все, что угодно, кроме правды, и сможешь уйти и забыть о ней».
– Блестяще, – ответил Бенедикт.
Помолчал, пытаясь восстановить нарушенную связь между мозгом и языком.
– Думаю, даже слишком хорошо, – наконец продолжил он. – Вряд ли такая художница будет тратить время на обучение непослушных детей. Она наверняка ищет взрослых учеников, которые уже что-то умеют и хотят отточить мастерство. Не сомневаюсь, что девочка говорила искренне. Очень мило с ее стороны предложить услуги матери. Однако…
В этот момент дверь магазина открылась. Из нее поспешно вышла женщина и начала спускаться по ступенькам крыльца. Взглянула в сторону Ратборна и… споткнулась.
Виконт инстинктивно бросился на помощь и успел поймать даму как раз вовремя, не позволив упасть.
Она оказалась в его объятиях.
Он посмотрел вниз.
Шляпка по-разбойничьи сбилась набекрень.
Перед его взором оказалась непокрытая голова – кудрявая, иссиня-черная, блестящая в лучах предвечернего солнца макушка.
Дама слегка откинула голову, и он взглянул в огромные синие глаза, бездонные, как сама морская пучина.
Его голова склонилась. Ее губы раскрылись. Он крепче сжал ее в объятиях. Она едва слышно вздохнула.
Он вдруг ощутил собственные руки на ее плечах, тепло ее кожи, которое не могли скрыть даже одежда и перчатки… дыхание на своем лице – ведь оно оказалось всего лишь в нескольких дюймах от ее лица.
Он поднял голову. Заставил себя успокоиться. Нормально дышать, нормально думать…
Он отчаянно искал правило – какое угодно, лишь бы это правило помогло вернуть мир из хаоса и восстановить пусть не сам порядок, а хотя бы видимость порядка. Юмор способен сгладить любую неловкость.
– Добрый день, миссис Уингейт, – произнес он. – А мы как раз говорили о вас. Как мило с вашей стороны выпасть из дома в нужный момент!
Наконец-то он отпустил ее. Батшеба выпрямилась и водрузила шляпку на место, однако непоправимое все-таки произошло. Даже муслин и шерсть не смогли защитить от тепла его рук. Она все еще чувствовала на губах дыхание, почти ощущала его вкус. Запах дразнил обоняние – мужественный, терпкий, волнующий. Она постаралась отвлечься, сконцентрироваться на куда более спокойных запахах крахмала и мыла.
Он пах чистотой, безукоризненной чистотой. Как давно она не оказывалась так близко к безупречно чистому, накрахмален ному, идеально отглаженному мужчине.
Теперь она знала, что под подбородком у него маленький шрам – чуть ниже левого уголка рта. Тоненький, слетка изогнутый, длиной примерно в три четверти дюйма.
Она вовсе не хотела знать ни о шраме, ни о запахе свежести, мыла и крахмала. Не хотела знать ровным счетом ничего. Все три года после смерти Джека она едва замечала мужчин, а до этого не замечала никого, кроме Джека. И лишь изощренность судьбы заставила обратить мучительно пристальное внимание на лорда Безупречность.
– Лорд Ратборн, – заговорила Батшеба, все еще слегка задыхаясь и сгорая от смущения. Да, судьба распорядилась так, что она упала именно в его объятия.
– Вы сказали, что каждый из нас вращается в собственном кругу, – заметил Бенедикт. – И все же, как видите, эти круги пересеклись.
– Да, но мне необходимо срочно уйти, – с этими словами Батшеба отвернулась.
– Дело в том, что мы ищем учителя рисования.
Она повернулась и удивленно взглянула на виконта.
– Да, именно так. Для Лайла, моего племянника. Того самого молодого человека, который вчера так неудачно… э-э… вызвал раздражение мисс Уингейт. Собственно говоря, вот и он сам. – Виконт кивнул в сторону мальчика.
– Та девочка сказала, что мои рисунки всего лишь не очень хороши, – пояснил лорд Лайл. – А насколько они плохи на самом деле, скрыла. Но лорд Харгейт утверждает, что рисунки просто убоги.
Виконт молча взглянул на племянника, и тот торопливо добавил:
– Я имею в виду мисс Уингейт. Она была так добра, что высказала свое мнение. И как выяснилось, проявила излишнюю снисходительность.
Судя по всему, вчера Батшеба ошиблась, предположив, что ровно через девять с половиной минут Оливии придет в голову очередная идея. На самом деле оказалось, что дочка уже работала над ее осуществлением.
Определить ход творческой мысли было совсем не трудно: «Этот джентльмен, определенно, шишка, и у него куча денег», Подобно предкам из рода Делюси, молодого лорда Лайла она восприняла как «знак».
Батшеба уже не торопилась уйти. Напротив, одного лишь упоминания о занятиях рисованием оказалось достаточно, чтобы она остановилась и начала считать, сколько уроков и по какой цене позволят переехать в приличный район не позже, чем через месяц.
– У Оливии на все имеется собственное мнение, – заметила она. – Но хуже всего то, что она никогда не держит его при себе.
– И все же она права, – возразил Ратборн. – Парень совсем не умеет рисовать. И если не научится, то не сумеет осуществить собственные честолюбивые замыслы.
– Честолюбивые замыслы? – словно эхо, повторила Батшеба. Слова так удивили, что она даже перестала считать. – Неужели для этого недостаточно просто жить?
Она обратилась к молодому лорду Лайлу:
– В один прекрасный день вы проснетесь маркизом Атертоном. И тогда сможете рисовать, писать картины, даже ваять скульптуры – и делать все это как угодно плохо. Никому не придет в голову искать недостатки. Знакомые будут восхищаться вашей чувствительностью или скажут, что вы по-своему видите и понимаете прекрасное. Они будут выпрашивать произведения, а потом пристроят их в конюшне или в комнате, которую обычно отводят нежеланным гостям – чтобы те поскорее уехали. Так зачем же, ради всего святого, вам утомляться и скучать на уроках?
– Я знаю, что когда-нибудь ко мне перейдет титул маркиза Атертона, – ответил мальчик. – Но ведь этого мало. Я хочу стать настоящим исследователем, путешественником и изучать сокровища Египта. А исследователь обязательно должен уметь рисовать.
– Вы сможете нанять художника, и он будет выполнять все необходимые зарисовки, – не сдавалась миссис Уингейт.
– Думаю, тебе стоит прислушаться и понять намек, – вступил в разговор Ратборн. – Судя по всему, леди вовсе не сгорает от нетерпения давать тебе уроки.
– Вы не слишком внимательно слушали, – возразила Батшеба. – Я сказала совсем не это.
– Прекрасно понимаю, что вы имели в виду, – тут же отозвался Перегрин. – Боитесь, что я отнесусь к занятиям несерьезно.
– Да, тебе предстоит удостовериться в серьезности собственных намерений, – согласилась Батшеба и постаралась трезво взглянуть на ситуацию, убрав с переднего плана ярко сияющую кучу денег. – Лорд Ратборн наверняка понимает, что для тебя придется создать определенные условия. Как бы там ни было, а продолжать дискуссию здесь, на крыльце, не самый лучший вариант.
Она позволила себе посмотреть на виконта и встретила прямой, открытый взгляд. Казалось, в темных глазах блеснула искра облегчения.
Конечно, отсвет тут же погас, но все же это было своего рода чувство, разве не так?
Она должна понимать: если Ратборн узнал ее имя, значит, узнал и все остальное. Вряд ли хоть один представитель британского бомонда сомневался относительно репутации Батшебы Уингейт.
Раз так, разговор об уроках не мог идти всерьез: виконт ни за что не наймет ее в качестве учительницы. А сюда явился лишь для того, чтобы удовлетворить каприз племянника… или, возможно, свой собственный.
Вероятно, он думал об отношениях иного плана, а племянник всего лишь дал удобный повод.
Никто не ожидает от мужчины, пусть даже и безупречного, соблюдения обета безбрачия. Свет будет считать его воплощением благородных идеалов даже в том случае, если он заведет любовницу, но сумеет сохранить связь в секрете.
– О каких определенных условиях вы говорите? – поинтересовался юный лорд Лайл.
– Мы занимаем время леди и отрываем ее от других учеников, – перебил Ратборн. – Давай обсудим тему в другое время, Перегрин.
– Да, будьте так любезны, – поддержала Батшеба, гордо подняв голову. – А если все же решите брать уроки, напишите мне на имя мистера Попхема, хозяина этого магазина. Всего доброго.
С пылающим лицом и полными слез глазами она поспешно удалилась.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Лорд Безупречность - Чейз Лоретта



Мило, но ничего особенного. Лучше читать подросткам.
Лорд Безупречность - Чейз ЛореттаВ.З.,64г.
2.12.2012, 16.40





Мне понравилось, можно один раз почитать.rnУмная, решительная героиня, без всяких тараканов в голове
Лорд Безупречность - Чейз ЛореттаVINTIK
15.12.2013, 19.14








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100