Читать онлайн Палм-бич, автора - Бут Пат, Раздел - Глава 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Палм-бич - Бут Пат бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Палм-бич - Бут Пат - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Палм-бич - Бут Пат - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бут Пат

Палм-бич

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 2

Лайза Старр переключила свое сознание на высшую скорость и перешла на сгорание. Потоки импульсов от осатаневших, протестующих мускулов отзывались в бешено работающем мозгу болью и восторгом, восторгом и болью. Это надо прочувствовать, выстрадать, если хочешь увлечь группу за собой. Тут-то и заключается весь секрет. Воздух в маленьком, душном гимнастическом зале ходил ходуном от грохота тридцати пар кроссовок, упорно отбивающих ритм упражнения по аэробике.
– Выше. Поднимайте выше.
Голос Лайзы утонул в хриплом реве стереоаппаратуры, но ее поняли. Все, кто был в зале, нашли в себе новый запас сил и еще энергичнее стали работать ногами.
Лайза видела, как растет напряжение. Отлично. Они поспевают за ней. Не останавливаются. На блестящих от пота лицах читалось изнеможение, но что-то в них проступало еще. Восхищение и благодарность. Лайза учила их делать нечто сложное, искать и находить нечто сверх возможного. Они были на пределе сил, и это доставляло им удовольствие.
Пора менять темп.
– Руки вверх, ноги в стороны – и раз, и два, и три, и четыре…
Это упражнение Лайза любила. Чем-то была приятна строгая геометрия движений, во время которых ладони хлопали над головой, а ноги прыжками безостановочно раздвигались и сдвигались.
Для нее и для многих в группе это упражнение было возможностью расслабиться. Отдыхом посреди всепоглощающего действия. После чудовищно тяжелого поднимания колен передышка необходима. Однако легко было не всем. Лайза отыскала глазами свою подругу.
Бедная Мэгги. Она фанатически предана занятиям и работает усерднее остальных, однако вид у нее такой, будто ее постоянно сводит какая-то судорога. Не то чтобы Мэгги была уродиной, все части тела, если рас-. сматривать по отдельности, вполне сносные, но фигура в целом производила ужасное впечатление.
Незаметно для Лайзы Мэгги с явным восторгом смотрела на свою подругу и наставницу, и глазам ее представала совершенно иная картина. Иногда Мэгги размышляла над тем, что же именно в великолепном теле Лайзы заслуживает наибольшего восхищения. Совершенная линия круглых ягодиц, напоминающих половинки сердца и плавно переходящих в бедра безупречной формы? Ее грудь, уверенно выпирающая вперед, неподвластная силе земного притяжения и увенчанная упругими сосками, проступающими через уже промокшее насквозь розовое трико? Ее шелковистые темные волосы с танцующей челкой, взлетающие и падающие на мускулистые плечи? Или, может быть, само лицо – огромные глаза, синие, как Коралловое море? Лайза умела делать их еще больше, когда хотела выразить удивление или интерес, и, казалось, глаза эти притягивали мужчин, как магниты. Маленький упрямый носик, который порой недовольно морщился. Полные, зовущие губы, которые, когда Лайзе было хорошо, приоткрывались, и за ними поблескивали превосходные зубы. Как на это ни посмотри, приходится согласиться, жизненная лотерея – сплошной обман. Лайзе Старр слишком повезло.
Находящаяся перед группой Лайза заставила себя сосредоточиться. Эти люди отдавали себя целиком, и она должна была отвечать им тем же. Если она позволит себе расслабиться хоть на секунду, то потеряет их, поставит под сомнение свою абсолютную приверженность к физической культуре. Эту ошибку допускали другие преподаватели, и из их групп начинался повальный отсев. У Лайзы, разумеется, таких проблем не было, и она рассчитывала обходиться без них и дальше. Эта вечерняя группа буквально трещала по швам от наплыва желающих, и прыгающие тела едва не касались друг друга, используя каждый дюйм маленького зала.
– Так, теперь поднятие колен в последний раз. Начали. Почувствуете боль…
Лайза прокричала последнее слово на пределе голосовых связок, и со скрытой радостью группового мазохизма группа ускорила движения. Деревянные доски гимнастического зала Уэст-Палм вновь заходили от ритма стаккато. Лайза видела, как на ее глазах сгорают калории. И даже ощущала запах гари. Насыщенный морской влагой воздух раннего вечера проникал через открытую дверь в маленькое помещение и неподвижно висел в зале, презрительно сопротивляясь убогим потугам древнего вентилятора под потолком заставить этот воздух циркулировать. Пот насквозь пропитывал облегающие трико, обнажая контуры скрытых под ними крепких, мускулистых тел.
– И двадцать, и еще двадцать, и раз, и два…
– Лайза, ты жестока.
Шутливый тон Мэгги потерялся в силовом поле яростного напряжения, когда от мускулов вновь потребовалось совершить невозможное и использовать последние остатки кислорода в помещении.
Теперь Лайза сама почти достигла того магического момента преодоления себя, когда тело и душа сливаются воедино, когда сладкая боль переплавляется во всепоглощающее ощущение, – пика занятий. Внезапно ставшее легким тело взлетело на облако, на котором, казалось, Лайза могла плавать вечно. Однако она была наставницей. Она не могла бросить блуждать без поводыря группу, этот отставший караван, силы которого утрачивались в попытках поспеть за нею.
– А теперь расслабимся, – прокричала Лайза. – Не останавливаться. Продолжайте легкий бег, но теперь отдыхайте.
Слова ее были встречены стонами облегчения, однако атмосфера взаимного восторга была почти осязаема.
– Эй, Лайза, где тебя обучали, в Дахау? – прокричала крупная, мускулистая девушка из последнего ряда. Лайза присоединилась к общему смеху.
– Чтобы заставить тебя двигать задницей, Полин, кнутов и дубинок недостаточно.
Лайзе было хорошо. Именно за это ей и платили, однако дело было не только в этом, далеко не в этом. На лицах этих девушек читалось уважение, которого Лайза не видела до того, как взялась за эту работу. И речь шла не просто о ее самоутверждении. Она приносила им пользу, и результаты были действительно налицо. Похорошев физически, ее ученицы чувствовали себя лучше, и проявлялось это в тысяче мелочей. Лайза видела, как за коротких шесть недель их фигуры улучшились, походка стала уверенней, ранее застенчивые девушки отпускали шуточки, становились более общительными, научившись больше любить себя. Это приносило огромное удовлетворение, и Лайзе хотелось этого все больше и больше.
– Ладно, теперь поработаем ногами.
Гибкая, как пантера, Лайза растянулась на резиновом мате.
Сдвинув колени и удерживая всю тяжесть торса на растопыренных кончиках пальцев, она взглянула вверх на море выжидающих глаз. Каков этих женщин средний возраст? Тридцать? Двадцать пять? Наверное, около того. Приятно в семнадцать лет заставлять их буквально плясать по ее приказу, работать под щелканье ее кнута на манеже. Что бы они сделали ради нее? Что она могла бы заставить их сделать? Легкое возбуждение от сознания своей власти пронзало Лайзу, когда она видела, что они любят ее, замечала, как они любуются ее прекрасным телом, завидуют ей из-за него, а то и желают обладать им, – да, в глазах некоторых девушек светился и слабый намек на недозволенное, в чем даже нельзя себе признаться. Влажную атмосферу зала словно легкий шотландский туман неуловимо наполнял пьянящий аромат физического желания. Это желание не выражалось ни словами, ни действиями, но существовало там, в сияющих глазах, в изредка бросаемых томных взглядах, в понижении таинственных гормонов, которые метались в пульсирующей крови. Лайза чувствовала это желание, осознавала его, но, как и остальные, противилась ему, усилием воли загоняла в глубины подсознания. Желание ворочалось там, придавая сладкий тайный привкус и боли, и восторгу физического напряжения.
– А теперь я хочу, чтобы вы поработали над своими попками. Сделайте ваши зады прекрасными. Правую ногу поднять тридцать раз. Начали: и раз, и два…
Музыка теперь стала тише; бьющий по мозгам тяжелый рок, предназначенный для обычных упражнений, сменила более тонкая мелодия – настойчивая, ласкающая, нежная. Каждая фаза усиленных занятий, длившихся час с четвертью, имела различный характер, и сознание Лайзы переключалось на соответствующую скорость, чтобы гармонировать с ним. Данная фаза почему-то всегда приносила Лайзе чувственное наслаждение. Здесь боль отсутствовала. Если группа, вероятно, могла бы поднять ноги по пятьдесят или шестьдесят раз, то Лайза была способна без труда заниматься этим полчаса. Для нее разминочные движения были равносильны почесыванию зудящего места, и она испытывала сладкое чувство, растягивая мышцы, которые уже достигли пика физического состояния. Сейчас, высоко поднимая правую ногу вбок, Лайза ощущала напряжение в ягодицах, теплое горение в паху от раздвинувшегося влагалища, губы которого раскрывались, а затем с силой сдвигались под воздействием движения ноги вниз. В такие минуты Лайза пыталась представить, каково это – заниматься любовью с мужчиной.
Обычно Лайза была слишком занята, чтобы думать о подобных вещах, однако что-то в восхитительной физической раскованности разминки вызывало эти мысли из потаенной глубины. Сокрытое в крови, поте и слезах пламя разгоралось. Лайзе хотелось очутиться в теплых, сильных руках мужчины, и чтобы он принадлежал ей, а она – ему. Ей хотелось почувствовать, как его крепкое тело прижимается к ее крепкому телу. Мужчина, который одновременно и любил бы ее, и доставлял бы ей радость. Нежный, сильный, чуткий, могущественный. Лайза была твердо уверена, что со временем эта фантазия станет реальностью. Не сейчас, позже. Но скоро.
Осторожно, Лайза. Оставайся с ними. Будь с ними.
– Хорошо, девочки. Начали. Левой ногой – и раз, и два, и три…
Еще десять минут, и почти что все позади. Сначала упражнения, необходимые для отдыха. Легкая растяжка, медленное, размеренное дыхание.
– Хорошо, ребята. Все. Спасибо и до завтра.
– О, Лайза, ты меня сегодня в гроб вогнала. Мне кажется, что я труп. Нет, правда!
Положив руку на влажное плечо Лайзы, Мэгги излучала волны любви.
– Ерунда, Мэгги. Ты двигалась прекрасно. Я отмечала тебя несколько раз, У тебя получается, правда.
– Знаешь, Лайза, я люблю тебя в таком случае, но спасибо за поддержку.
Мэгги не питала иллюзий относительно себя. Мешок с картошкой – и тот наверняка двигался бы изящней. Это было так в духе Лайзы – щадить ее чувства. Но все равно, с точки зрения Мэгги, Лайза всегда поступала правильно, и Мэгги с удовольствием погружалась в тепло ее ауры.
– Ладно, Мэгги, давай выпьем кофе и чего-нибудь перекусим. Я к этому времени обычно жутко хочу есть.
Ни та ни другая и не подумали принять душ. Душ мог подождать. Если бы они помылись и остыли, то снова расплавились бы от влажного воздуха Флориды, прежде чем добрались домой. Почему-то потная Лайза выглядела бесконечно более соблазнительно, чем потеющая Мэгги.
В столовке на Клематисе они заказали кофе без кофеина и пончики. Лицо Мэгги приняло серьезный вид.
– Знаешь, Лайза, у тебя действительно очень хорошо получаются эти занятия. Мне кажется, тебе надо всерьез подумать о переходе на полную ставку.
Лайза рассмеялась.
– Тебе это просто кажется, потому что я снисходительна. Меня можно заменить любым, кто потребует большей отдачи.
– Нет, Лайза, я серьезно. Ты прирожденный тренер. Другим преподавателям до тебя далеко. Не только я так думаю. Вся группа об этом говорит. Ронни бесится, что у других девушек в группах больше никого не осталось.
На этот раз смех Лайзы прозвучал более задумчиво. Ситуация действительно складывалась таким образом, и из-за этого начали возникать некоторые проблемы. Она была на много голов выше остальных, и клиентура, естественно, это отмечала. Ронни, которому принадлежал гимнастический зал, действительно за последние недели охладел к Лайзе. Если остальные инструкторы начнут травлю за ее спиной, то она может оказаться жертвой собственного успеха.
– Да эти кошки просто ждут того, чтобы я перегорела, разорвала связку или чтобы со мной случилось что-нибудь еще. Ну что ж, ждать им придется долго. Мое тело меня не подведет.
Мэгги прочла решимость в глазах подруги. Иногда ей казалось, что Лайза отлита из самой лучшей закаленной стали. Как будто ничто не могло смутить ее. Прошел лишь год после страшной трагедии, способной подкосить любого, однако Лайза справилась, стала сильнее, чем прежде, прошла испытания и не сломалась от непоправимой беды. Не то чтобы она не страдала от горя. Лайза, естественно, ощущала боль, потому что она была сильной, но не жестокой. Тут есть разница.
Мэгги решилась высказать свою идею.
– Я и еще несколько девушек считаем, что тебе надо отколоться и заняться своим делом. Открыть собственный зал. Ты уведешь от Ронни всех клиентов. Мы все перейдем на твою сторону, до последнего бойца.
Они обе улыбнулись при невольном упоминании о противоположном поле. От некоторых привычек не избавишься без боя.
Лайза заговорила с сомнением в голосе:
– Но, Мэгги, любовь моя, для того чтобы открыть гимнастический зал, необходима такая вещь, как деньги. Надеюсь, ты не забыла, что это такое. Да нужно еще разбираться в счетах, собственности, займах и тому подобных вещах. Я могу взять группу, а все остальное – извините-подвиньтесь. Я разбираюсь в прыжках на месте, а не в бизнесе.
– Этому можно научиться – я бы помогла. Может быть, кто-нибудь вложит свои деньги. У меня есть пятьсот долларов. Ими можно частично оплатить профессиональные консультации.
– Кажется, у меня есть страховка, – неуверенно сказала Лайза. – Но я вообще-то рассчитывала использовать ее для учебы в колледже и потом заняться преподаванием.
Мэгги поняла, что дело сдвинулось с места.
– Послушай, милая. В этом мире полно преподавателей, и они ни черта не знают, кроме того, о чем им рассказали другие. Что ответил этот художник, Брак, на вопрос о том, был ли у него талант, когда он обучался искусству? «Если и был, то мой преподаватель узнал бы об этом последним».
Лайза могла согласиться с этим. Оригинальное мышление в профессии преподавателя имеет тенденцию к истощению, как духовная пища на сходках Ку-Клукс-Клана. Однако преподавательская карьера надежна. Может быть, не так увлекательна, но гарантирует кусок хлеба на всю жизнь. У нее будут профессия, муж, возможно, двое-трое детей, и она сможет вносить выплаты по закладным. Это и есть американская мечта. Лайза инстинктивно содрогнулась. Она попыталась выразить свою дилемму словами:
– Преподавание – это так легко, Мэгги, так надежно. Тяжеленько отказаться от устойчивых доходов. Беда в том, что я знаю – это будет бегство от действительности. Насколько увлекательней взять жизнь за шкирку и встряхнуть ее, как на тренировке. Мне кажется, я всегда смогу вернуться к профессии преподавателя позднее… – Лайза запнулась. В жизни все совершенно иначе, и она об этом знала. Как только ты сходишь с привычной лестницы, как тут же кто-то другой занимает твое место.
Появляются новые отличники, любимчики учителей, у которых нет подозрительных прогулов в расписании. А если попробуешь вновь забраться на нижнюю ступеньку, то получишь в морду сапогом, а то и чем-нибудь похуже. Так система вырабатывает послушных рабов, которые служат ей. Только выйдешь, как дверь захлопывается перед твоим лицом. Не рыпайся и живи по правилам, и тогда твои вены будут принимать все большее количество вызывающего привыкание наркотика надежности, причем каждая доза будет тщательно вымерена и мучительно растянута по времени. Чем больше получаешь – тем больше хочешь, чем выше лестница – тем круче с нее спрыгивать. Это ловушка, в которую с таким большим удовольствием попадают мистер и миссис Средние Американцы, – наркота, добровольно садящаяся на иглу привычки к комфорту. Эта мысль заставила Лайзу ужаснуться. В нежном семнадцатилетнем возрасте она и представления не имела, кем станет, но она знала, что в любом случае добьется феноменального успеха – в том или ином смысле. Сейчас ее честолюбие не находило точки применения и дожидалось повода, чтобы устроить бунт против обыденности; однако вечно это продолжаться не могло, и внутренне Лайза осознавала, что надо не просиживать штаны, а отдаться на волю инстинкта.
Мэгги облизнула последние крупинки сахара от пончиков на своих коротеньких пальцах. Ей ни в коем случае нельзя было есть пончики, не говоря уже о том; чтобы заказывать новую порцию. Она украдкой поймала взгляд официантки.
– О нет, Мэгги, нельзя – у тебя еще мало мускулов. Лайза рассмеялась своей роли жандарма. Жировым клеткам Мэгги было еще очень далеко до превращения в мышечный белок.
Мэгги не стала возражать. Не многие могли противиться Лайзе. Она обладала очарованием волшебницы из детских комиксов, какой-то мягкой силой, которой невозможно, да и не хочется сопротивляться. Мэгги часто пыталась анализировать эту особенность характера подруги, но потерпела фиаско, и в целом так и не могла найти ответ. Пришлось успокоиться на том, что дело здесь в мотивации. Просто Лайза желала людям добра.
– Э, Лайза, знаешь, я действительно загорелась этой мыслью о гимнастическом зале. Тебе, правда, надо решиться. Попробуй.
В ее воображении возникла волшебная палочка. Стоит Лайзе захотеть, и она своего добьется.
Пару секунд Лайза молчала. Обхватив подбородок обеими руками, она задумчиво смотрела на сидевшую напротив подругу.
Наконец она заговорила:
– Знаешь, Мэггс, наверное, я попробую. Только я хочу сказать одну вещь. Я, правда, благодарна тебе за предложение – ну, насчет пятисот долларов. Это действительно мило с твоей стороны, но если я берусь за дело, то делаю его одна. Может, я займу деньги в банке или воспользуюсь страховкой. Это будет чертовски рискованно, зато действительно здорово.
Мэгги не удержалась и вскрикнула от восторга. Отлично! У Лайзы получится, и, как всегда, она увлечет за собой и подругу. В больших карих глазах Мэгги между яркими пятнами щек, раскрасневшихся от возбуждения, появилось мечтательное выражение. Они – настоящие подруги. Конечно, это тривиально – девушка с роскошной внешностью и ее простенькая подружка. Однако надо смириться с тем, что в эти трудные времена, когда удача сопутстствует, скорее, красивым, чем отважным, во всем мире девушкам по имени Мэгги приходится стоять на танцах у стеночки, смотреть и ждать, в то время как девушки по имени Лайза стремительно вращаются в пируэтах под безудержные звуки музыки. И Мэгги искренне не жалела об этом. Ее более чем устраивало жить на вторых ролях, – ощущая триумфы Лайзы как свои собственные и погружаясь в бездны отчаяния при ее неудачах. Так было всегда, насколько помнила Мэгги. С тех далеких дней в школьном дворике, где ее никогда не приходилось уговаривать поделиться конфетами или игрушками с маленькой девочкой, которая была намного красивее, чем любая «александеровская» куколка; с тех времен, когда ее не задевало, что Лайза ходит в любимчиках у учительницы; с тех жарких и влажных дней в Уэст-Палм, когда она с такой гордостью гуляла с Лайзой по улицам и на мальчишечьи «але» высокомерно отвечала, что «им» неинтересно.
– О, Лайза, это же просто замечательно! Я просто уверена, что у тебя получится. У тебя все получится. К тебе уйдут все, и мне просто тошно думать о том, как ты впустую тратишь время в этом жутком классе.
От возбуждения Мэгги всплеснула руками. Затем выражение живейшей радости на ее лице затуманилось.
– Но ты ведь позволишь мне помочь тебе? Я не имею в виду деньги, раз тебе так не хочется, но во всех организационных вопросах. Мне не надо зарплаты. Во всяком случае, большой.
– Ну же, Мэгги. Это ведь твоя идея. Я без тебя, скорее всего, и не справлюсь. Без тебя я, скорее всего, не справлюсь ни с чем. И вообще нам надо довести до конца работу над твоим новым телом, сделать кое-какие завершающие штрихи.
И они обе рассмеялись.
У Мэгги было мало иллюзий относительно того, какое место она заняла бы на конкурсе красоты. Лицо – еще куда ни шло, и уж конечно, она не была настоящей уродиной, хотя чертам ее не хватало четкости, а бледная кожа по цвету мало отличалась от бежевой краски стен гимнастического зала. Нет, подводило ее именно тело, и «завершающими штрихами», о которых говорила Лайза, тут было не обойтись. Однако улучшение произошло резкое, и хотя Мэгги все еще не обрела форму, по крайней мере «формы» у нее уже появились. На первых порах увлечение Лайзы занятиями не вызывало восторга у Мэгги, и она являлась в гимнастический зал в ироническом настроении, высмеивая преклонение перед телом и презрительно подшучивая над почти что религиозной верой в необходимость физического совершенства, которую исповедовали участники занятий. Лайзе, как и всегда, удалось перетянуть ее на свою сторону. Она ни разу не осмеяла ее, перед чем не остановились бы многие другие «подружки» Мэгги. Вместо этого Лайза осторожно провела ее через агонию начальных уроков, и природная самоуверенность, которую Мэгги сохранила, несмотря на недостатки внешности, получила мощное подспорье в результате начавшегося буквально на глазах болезненного процесса преобразования тела.
Теперь у нее даже появился молодой человек – раньше у нее ухажеров не имелось.
– Обещаю тебе, Лайза. Ты в это не поверишь, но в один прекрасный день я стану первой в группе. Вот попомни.
– Знаешь, Мэгги, я рассчитываю на это. Мэгги улыбнулась. Когда такие вещи произносятся вслух, то в них верится легче. Раз Лайза убеждена, то, скорее всего, так оно и будет.
– Хорошо, Лайза. Давай сразу приступим к делу. Прежде всего необходимо помещение. На Клематисе сдается отличный зал. Я как раз на днях думала о том, как прекрасно он подошел бы для гимнастических занятий. Одному Богу известно, сколько за него просят. Чем ты собираешься сейчас заниматься, Лайза? Можно, я приду к тебе, и мы начнем разрабатывать планы? Лайза охладила кипучую энергию подруги.
– Боюсь, сегодня вечером не получится, Мэгги. Уилли Бой Уиллис обещал заглянуть к половине шестого, чтобы поговорить о былых днях. Ты же знаешь, каким он становится, когда начинает пить пиво.
Мэгги заметила, что Лайзу при этих словах охватила грусть. Плечи ее опустились, голос стал глуше, глаза внезапно затуманились. Мэгги знала, в чем тут дело, и протянула руку через стол, чтобы подбодрить подругу.
– О, Лайза, милая. Если бы я только могла тебе помочь. Ты ведь такая стойкая. Крепись.
И Мэгги увидела, как по прекрасному, но сейчас вдруг помрачневшему лицу покатилась огромная слеза.
* * *
Мешки под глазами у Уилли Бой были такими, что в них уместился бы весь мусор из бара, и когда ему случалось поздно вечером проходить мимо ящиков с отходами заведения «У Рокси», то такое вполне могло произойти. Заплывший жиром живот свисал у него над ремнем, словно некий непристойный фартук, а между пропотевшей тенниской и поясом столь же неопрятных джинсов на пару дюймов выпирала нездоровая кожа. В рыжей его бороде явно что-то водилось, и обследования, которые время от времени он производил там своими тупыми пальцами с ногтями в трауре, похоже, подтверждали эти тревожные догадки.
Однако Лайза не видела того, что видели в Уилли Бой Уиллисе другие, и не ощущала тех его запахов, которые ощущали другие. Для нее Уилли Бой был повлекшей мечтой, горько-сладкой прогулкой по воспоминаниям, пропуском в прошлое, где все было так прекрасно и по-другому.
– Да, Лайза, крошка, я помню тот случай, когда твой старик и твой дед устроили в баре арм-рестлинг. Помню его, как вчера. В тот вечер никто не хотел ставить на победителя. Понимаешь, они ругались и орали друг на друга, словно заклятые враги, но так же точно, как то, что я сейчас стою тут перед тобою, я не видел, чтобы кто-нибудь любил друг друга больше, чем эти двое мужчин.
Лайза знала это. Мать всегда притворялась, будто ее бесит дружба отца с мужем, однако в душе эта дружба доставляла ей удовольствие.
– И что же произошло, Уилли Бой?
Усевшись на потертый диван, Лайза поджала под себя длинные ноги и пристально, с напряженным вниманием уставилась в лицо гостя.
Уилли Бой наигранно рыгнул. Жизнь, проведенная за стойкой бара «У Рокси», научила его рассказывать истории. Весь фокус был в том, чтобы говорить столько времени, сколько могло хватить для внимания аудитории. Он жадно и долго пил пиво из банки, как бы задабривая недовольных божков своего желудка ценной ритуальной жертвой.
– Ну, я уверен, там речь шла о деньгах. Помнится, о больших деньгах. По крайней мере, о пятидесяти баксах – это настоящие деньги. А твой отец и говорит мне:
«Держи эти деньги, Уилли Бой, потому что старина Джек, такой гад, никогда не платит свои долги».
Лайза мысленно представляла эту сцену, слышала любимые голоса.
– И вот они начали. Вот что я тебе скажу, и не Ошибусь. Мне приходилось видеть арм-рестлинг – и большой, и маленький, и высокий, и низкий, – но такого соревнования, какое произошло в тот вечер в баре «У Рокси» между стариной Джеком Кентом и молодым Томми, мне видеть не доводилось никогда. Клянусь жизнью, что если бы в зале пукнул таракан, то мы бы его услышали.
Лайза ощутила напряжение в душном от испарений баре, где притихшие пьянчуги наблюдали за борьбой гигантов.
Уилли Бой отметил, что увлек аудиторию. Безо всяких усилий. Память у него была уже не та. Спиртное сделало свое дело, однако он знал ценность преувеличения.
– И можешь дать мне в ухо, если я вру, но клянусь, что этот поединок продолжался пятнадцать минут по часам, и за все это время я не видел ни капли пива ни на чьих губах – настолько борьба захватила всех, – а такого в часы работы «У Рокси» не случалось ни до, ни после того, это точно.
Лайза тоже находилась там. Болела за обе стороны. За отца, который любил ее, защищал ее, доставлял ей самые счастливые минуты в жизни; и за деда, который веселил и пугал ее, который олицетворял собой и радость, и опасность, и приключение.
– Знаешь, когда рука старины Джека все-таки рухнула на эту стойку, раздались такие вопли радости, какие услышишь разве что на собачьих бегах. И радовались все за обоих, это точно.
Уилли Бой тяжело опустился на стул и потянулся к награде за свой рассказ – банке «бада». Выходить на манеж ради «жидкого ужина» ему случалось не раз. Он слишком крепко сжал банку, и струя смешанного со слюной пива потекла у него изо рта по руке на некогда голубые джинсы.
– А как Джек принял поражение?
Уилли Бой рассмеялся.
– О, Лайза. Его же победил Томми. Бесплатно скажу тебе вот что. Старина Джек был крутой мужик. Настоящий громила. Я видел, как он делал в этом баре из ребят отбивную только за то, что ему не понравились их лица. Он и меня пару раз отодрал. Но Томми Старр мог открутить Джеку яйца, и тот все равно бы любил его. Вот какая у них была дружба.
Некоторое время Уилли Бой молчал, как бы взвешивая целесообразность последующего сообщения.
– После этого Джек хотел упиться в доску, но Томми не хотел ничего, кроме как вернуться к твоей матери. Я никогда не видел, чтобы мужчина так любил девушку, как Томми любил Мэри Эллен. Никогда, правду говорю.
Он поднял глаза, чтобы выяснить, какой эффект произвели эти слова на Лайзу, но увидел, что она уже не с ним, что она ушла в мир собственных воспоминаний.
Ни один звук не вызывал у Лайзы такой уверенности в надежности окружающего ее мира, как скрип старого кресла-качалки, но существовал он как часть общей обстановки. Он прочно ассоциировался с другими ощущениями: теплыми и крепкими коленями матери, на которых, поджав ножки, сидела Лайза, вечерним дурманящим запахом цветущего жасмина, горько-сладостными жалобами исполнителя кантри по радио, мерцающим светом керосиновой лампы. Лайза была почти что на седьмом небе, когда сидела на материнских коленях на крыльце старого дома, и Мэри Эллен всегда рассказывала ей именно про рай. Пять бурно прожитых Лайзой Старр на этом свете лет не позволяли ей прочувствовать все тонкости рассказов матери, однако она безошибочно угадывала в них тихую страсть и помнила ее слова так, словно они были сказаны вчера. Вечер за вечером эти рассказы будоражили Лайзу, проникали в глубины ее сознания и наконец стали частью ее жизни; как иногда ей казалось – самой важной частью. Приятная обстановка, в которой происходили эти разговоры, сформировали у девочки мощные ассоциации, и постепенно, но непреклонно, ее сознание очистилось от всякой, ереси, которая могла выхолостить силу непреложных истин, изрекаемых матерью.
Лайза ни на секунду не забывала о смысле материнских слов. За мостом, в нескольких сотнях ярдов, существовал волшебный мир, населенный богами и полубогами, прекрасными, добрыми людьми, которые не могли совершить зла. Очаровательные, обладающие изысканными манерами, остроумные, утонченные и в высшей степени порядочные обитатели и временные жители Палм-Бич заселяли иную планету, их поведение и образ мыслей отличались от поведения и образа мыслей обычных смертных из Уэст-Палма. Они вели блестящую жизнь, полную музыки и танцев, учтивых бесед, культуры и совершенства, отстраненную от финансовой и моральной борьбы за выживание, которая кипела по другую сторону от прибрежного железнодорожного полотна. Сверкая глазами, с верой новообращенной, Мэри Эллен вновь и вновь рассказывала о роскошных банкетах, о хитроумном расположении цветов, о приездах и отъездах богачей и знаменитостей; а Лайза все это время удивленно слушала, и умиротворенная, и возбужденная живым голосом матери. У других детей, ее друзей и врагов по сотням невзаправдашних уличных сражений, существовали Другие идолы – Человек – Летучая Мышь, Супермен, – Капитан Марвел, – однако для Лайзы все они были вымышленными героями, бесплотными призраками, готовыми растаять при соприкосновении с несравненной Палм-Бич реальностью какого-нибудь Стэнсфилда, Дьюка или Пулитцера. На свои наивные вопросы Лайза получала терпеливые, уверенные разъяснения.
– А почему мы не живем в Палм-Бич, мама?
– Такие, как мы, там не живут, золотко.
– Но почему?
– По рождению. Некоторые люди рождаются для такой жизни.
– Но ты же там когда-то жила, в доме у Стэнсфилдов.
– Да, но я там работала. Я там по-настоящему не жила.
После этого мать уносилась в мечты, глаза ее заволакивала пелена, и она осторожно говорила:
– Но в один прекрасный день, Лайза, если ты вырастешь очень красивой и очень доброй, как принцесса из сказки, кто знает, может быть, какой-нибудь принц возьмет тебя туда, за мост.
Плохо разбираясь в премудростях мира, Лайза, тем не менее, улавливала отсутствие логики в словах матери, однако этого было недостаточно, чтобы усомниться в справедливости ее слов, да девочка этого не хотела. Это было царство фантазии, мечтаний, белых рыцарей и стремительных пони, сверхчеловеческих возможностей и высшего разума, а Палм-Бич был таинственной вселенной, по которой скакали мифические существа и без конца совершали безрассудные подвиги. И Лайза навсегда сохранила в себе блистательную веру. Она мечтала о том, что в один прекрасный день сама станет частью этой жизни. Ее повезут туда в золотой карете под звуки марширующего оркестра, в раю ее встретит хор ангелов, и когда она во всей красе переедет по мосту на другую сторону, то туда вместе с ней перенесутся ее мать и семья. И тогда вся огромная благодарность семьи прольется на нее. Она, Лайза, превратит эту невероятную мечту в явь и будет вечно купаться в лучах любви и уважения за совершенный подвиг.
* * *
Твердый голос Уилли Боя вклинился в сознание Лайзы, прерывая грустные, сладкие воспоминания.
– Кажется, мы с тобой разминулись, Лайза.
– Да, я вспомнила маму, – слабо улыбнулась она.
– Да, что за женщина была! Второй такой красавицы я в нашем округе не видел. Да, у нее был шик – настоящий шик, – он был у твоей матери, Лайза. Томми повезло.
Они грустно посмотрели друг на друга. Оба знали, что сейчас произойдет. Оба желали этого. И каждый по-своему боялся.
Зачарованно, словно змея во власти заклинателя, Лайза наблюдала за развитием событий, не в силах остановить заведомо обреченную попытку изгнать духов, тщетное стремление заставить сгинуть призраки прошлого.
– Так я и не узнаю, как это случилось. Никогда себе не прощу того вечера.
Уилли Бой часто начинал именно так. Но Лайза-то знала. Знала до мельчайших подробностей – и хранила эту память денно и нощно всю жизнь. Томми и Джек. Пьяное возвращение домой. Ускользающие мысли, подогретое алкоголем воображение. Рука об руку, мужской запах, товарищество многолетних проверенных партнеров по пьянке. Старый дом, тихий, но хорошо освещенный. Хихиканье с настояниями неукоснительно соблюдать тишину. Скрипящие половицы, спотыкающиеся шаги, притупившееся зрение. Кто по рассеянности опрокинул локтем керосиновую лампу, какой случайный шум заглушил звук ее падения – проехавшая машина? Паровозный гудок? Чья-то шутка, без которой можно было обойтись?
Пожар начался еще до того, как мужчины забрались под жаркие простыни; он набирал силу, пока приятели проваливались в пьяное оцепенение. Жадно набросившись на рассохшиеся от дневной жары бревна, подгоняемый капризным ночным бризом, огонь беспрепятственно предался дикой оргии разрушения. Лайза, спавшая беспокойно, услышала и почувствовала его первой. Распахнув настежь дверь, она ударилась о стену жара, оглушившую ее треском и шипением ревущих языков пламени. Ее спас только инстинкт. Лайза захлопнула дверь перед огнем и за несколько мгновений, которые подарило ей это интуитивное правильное действие, успела выбраться через окно спальни в спасительную темноту заднего двора.
Стоя там одна, в полном смятении чувств, едва соображая, что происходит, Лайза наблюдала, как пламя пожирает ее мирок. Между сном, пробуждением и явью пронеслись лишь несколько коротких секунд. Теперь ее охватил жуткий ужас. За оградой кричали соседи, и их тревожные крики проникали в полусонное сознание Лайзы.
Ее отец, мать и дед находились в гудящем огненном котле. Удалось ли им, как и ей, спастись? Или они уже исчезли – исчезли навечно, не оставив возможности даже для горестного прощания? Лайза подбежала к свирепому пламени, еще раз ощутила на своем лице его беспощадный жар, вдохнула удушающий запах дыма. Боль, которая обожгла ее неприкрытые, обнаженные соски, чудовищный, безымянный – ужас, который внушал пожар, заставили Лайзу отпрянуть назад. И тут она увидела тень.
Из самого центра бушующего огня, дергаясь точно лунатик, появился призрак.
Парализованной ужасом Лайзе потребовалось несколько секунд, чтобы понять, кто это. Это была ее мать, и она пылала. Мэри Эллен вырвалась из ада, однако ей не удалось спастись от него.
Лайза прыгнула вперед, как зачарованная глядя на пляшущие, рвущиеся языки пламени, которые скакали и вились вокруг обнаженной плоти матери. Ноздри Лайзы пронзило зловоние горящей кожи тела, которое подарило ей жизнь и теперь на ее глазах корчилось в огне. Сердце Лайзы застонало от ужаса.
Ослепленная огнем, Мэри Эллен проковыляла к Лайзе, и сквозь ее обожженные губы просочился сухой, опаленный крик боли и страха. Пытаясь обрести спасение, которого ей не суждено было найти, Мэри Эллен делала руками странные, молящие жесты, напоминающие движения ребенка, который с завязанными глазами 'играет в жмурки.
Не обращая внимания на огонь, Лайза бросилась в объятия Мэри Эллен, предлагая свое обнаженное тело как бальзам для смертоносных ран, как пищу для безжалостного огня взамен материнской плоти. Она грубо опрокинула. Мэри Эллен на землю и, распластав ее, накрыла собой, словно одеялом, в отчаянной попытке перекрыть к телу матери доступ кислорода, без которого пламя не может гореть. Она не чувствовала боли, когда огонь пытался перекинуться на нее, не думала об увечьях, которые могла нанести себе своим самопожертвованием. Она была животным, которым движет только сила инстинкта, сила любви.
Мать и дочь катались вместе по выжженной, редкой траве двора, стеная духовно и физически. Потом появились руки других людей, раздались другие голоса, последовал резкий шок от холодной воды, послышались приглушенные восклицания ужаса.
Поменявшись местами с матерью в отношениях, освященных временем, Лайза покачивала Мэри Эллен на своих руках; мать и дитя вцепились друг в друга, сопротивляясь рукам, которые пытались разъединить их. Лайза нежно вглядывалась в обезображенное лицо, красоту которого слизнул беспощадный огонь; сила пожара искорежила и истерзала родные черты. Бормоча слова ободрения и отчаянной надежды, Лайза гладила спаленные волосы, но чувствовала присутствие ангела смерти, который парил над ними, подлетая и вновь отлетая прочь, – и она понимала, что мать умирает.
И когда ощущение горя прорвалось сквозь захлестнувшие Лайзу волны страха и ярости, сквозь ток адреналина, толкавшего к действию, то хлынули слезы.
– О, мама, – рыдала Лайза, а большие соленые слезы наполняли ее глаза и струились по сухим щекам, равномерно капая на распухшую, потерявшую цвет и сочащуюся влагой кожу. – О, мам, останься со мной. Не уходи. Пожалуйста, останься.
Она обнимала умирающую мать, прижимала ее к своему сердцу, пытаясь слиться с нею, вдохнуть жизнь в смерть, отсрочить неизбежный уход в вечную пустоту. Узнать Мэри Эллен было невозможно, она была низведена до самой жалкой карикатуры на свою былую красоту, однако в ее изуродованном теле еще билось сердце, еще дышали легкие. Для Лайзы этого было достаточно, и она молила Бога не забирать дар жизни, без которого ничто невозможно, без которого нет никакого будущего.
Мэри Эллен попыталась пошевелить израненными губами, и Лайза склонилась, чтобы услышать произносимые сквозь боль слова. Она их никогда не забудет, всегда будет относиться к ним с уважением и пронесет их через жизнь, как талисман – волшебный амулет, который осветит ей путь вперед.
– Милая Лайза. Я так тебя люблю… так люблю.
– О, мам, я тоже люблю тебя. Я люблю тебя. Оставайся со мной. Оставайся со мной.
– Я пошла… в твою комнату. Но ты спаслась. Я так счастлива.
Ее голос звучал все слабее, но она снова заговорила:
– Лайза. Милая девочка. Все эти вечера, на крыльце. Помни, о чем я тебе рассказывала. Не сдавайся, как я. У тебя получится. Я знаю, что получится. Понимаешь, о чем я говорю. О, Лайза… прижмись ко мне.
– Не разговаривай, мам. Скоро сюда приедут врачи. Постарайся не говорить.
Теперь пучина горя окончательно поглотила Лайзу, и она зарыдала, почувствовав под своими руками, как дернулось исковерканное тело матери, цеплявшееся за ускользающую жизнь.
– Я помню, мамочка. Я все помню. Не умирай.
Мамочка, пожалуйста, не умирай.
Но, не внимая этой горячей мольбе, Мэри Эллен вогнула спину, и по телу ее пробежала судорога. И словно лист, гонимый ветром, в ее последнем вздохе прошелестело:
– Палм-Бич… Лайза… всего лишь только мост…
* * *
Было двенадцать часов дня, и солнце палило землю, вонзаясь лучами в пропеченный тротуар, как стрелами, сверкающими и дрожащими в неподвижном воздухе. Но Лайза и Мэгги отчего-то как бы не замечали этого и, сдвинув головы, вели напряженный разговор возле банка.
– Но что же ты собираешься сказать, Лайза? Ты же знаешь, это действительно ушлые ребята. Папа всегда говорит, что они дают в долг только тем, кто в деньгах не нуждается.
– Все будет нормально, Мэггс. Гимнастический зал у меня заработает. Я это знаю и заставлю этого типа тоже поверить. Мы договоримся. Вот посмотришь.
Вид у Мэгги был сомневающийся, однако, как всегда, самоуверенность Лайзы оказалась заразительной.
– У тебя есть все документы?
Лайза помахала скоросшивателем перед носом подружки и рассмеялась.
– Это все бутафория, Мэгги. Банкиры дают деньги людям, а не стопке бумаг. Как я выгляжу?
Теперь наступила очередь Мэгги смеяться. На ее взгляд, Лайза всегда выглядела прекрасно. Свободный, небесно-голубоватого цвета льняной жакет поверх белой тенниски. Длинные загорелые ноги, рвущиеся из-под короткой белой плиссированной хлопчатобумажной юбки, носки по щиколотку и парусиновые туфли на шнуровке. Но одежда была, по правде говоря, не существенна, она лишь отвлекала от главного – от великолепного тела, которое наряд так неумело скрывал.
– Будем надеяться, что этот парень счастливо женат и является столпом церкви – в противном случае там на тебя будет совершено покушение.
– Ты о чем-то другом можешь подумать, Мэгги? Э, уже поздно. Я, пожалуй, пойду. Пожелай мне удачи.
По мере того как лифт поднимал Лайзу все выше, самоуверенность ее падала. Прошла неделя или две с тех пор, как она приняла решение, и с каждым прошедшим днем ее желание возрастало в геометрической прогрессии. Она намеревалась открыть гимнастический зал, успех которого в этом мире будет непревзойденным, – этакий центр физического совершенства, слух о котором распространится широко и далеко. Она создаст его, слепит его, воплотится в нем, а за это зал подарит ей то, чего она желает. Это будет ее пропуск через мост, ее посмертный подарок погибшей матери. Скоро боги и богини услышат о ней по всем небесным каналам связи, и как только эта новость перенесется через сверкающую гладь озера, молодые обитатели рая будут искать с ней встречи, дарить ей свои тела, чтобы она придавала им форму, ваяла их, тренировала. В знак признательности они позволят ей бывать среди них. Перед Лайзой стояло только одно препятствие. Банкир по имени Уайсс. Без денег она никуда не пробьется, не состоится, будет обречена на вечное прозябание.
Лайза не противилась мрачным мыслям, которые завладели ее рассудком. Она научилась этому фокусу. Чтобы добиться чего-то в жизни, нужно чертовски хотеть этого. В этом весь секрет. Если нет желания, то тебе кранты. А чтобы подогреть желание, необходимо подумать о последствиях неудачи, чем Лайза сейчас и занималась. К тому времени, как лифт приготовился выплюнуть Лайзу Старр на нужном этаже, она была полна железной решимости. Она добьется своего, чего бы ей это ни стоило. Уайсс выдаст ей ссуду, и ради этого она пойдет на все. Она победит всеми правдами и не правдами.
Назначая прием, секретарша с вытянутым лицом вела себя неприветливо, и с тех пор настроение ее, судя по всему, не изменилось. К счастью, ждать Лайзе не пришлось. Распахнув дверь в офис, секретарша коротко объявила:
– Мисс Лайза Старр, мистер Уайсс. Назначена к вам на двенадцать часов, – и провела Лайзу в помещение.
Уайсс, маленький и похожий на сову, вскочил на ноги при появлении Лайзы, и морщинистое лицо его осветилось мгновенно вспыхнувшим вожделением. Лайза буквально слышала, о чем он думал, когда радушно приветствовал ее, и ощутила его взгляд, скользнувший по приятным очертаниям ее тела, сладостно задержавшийся на полных губах, не стесненных лифчиком сосках и устремившийся жадно вниз, чтобы изучить сокровенную Мекку, лишь слегка закамуфлированную короткой юбкой.
– А, мисс Старр. – Коротенькие ручки раздвинулись в приветствии. – Прошу вас, садитесь.
Уайсс порхал над плечом Лайзы. Он не стал на самом деле пододвигать ей стул, словно бы не желая идти на такой раболепный шаг, несмотря на феноменальное физическое обаяние молодой посетительницы. Вместо того он согнул свое тело под углом от поясницы, склонился к Лайзе и принялся делать небольшие быстрые движения руками, как бы дирижируя сложным физическим процессом усаживания в роли кукловода, связанного невидимыми нитями с конечностями Лайзы. Маленький язычок выскочил у него, будто у ящерицы, и облизал сухие губы, в то время как беспокойные глазки бегали по наивысшей позиции скрещенных ног, где не справляющаяся со своим предназначением юбка, как могла, прикрывала конфетно-полосатые хлопчатобумажные трусики Лайзы Старр.
Уайсс неохотно ретировался за внушительный стол и занял позицию в высоком кресле, обитом темно-зеленой кожей. По мере отступления фантастических видений и возврата холодной реальности сладострастная улыбка частично угасла. Черт. Джозеф Уайсс – Казанова, Дон-Жуан, дамский угодник – непоправимо превращался в шестидесятидвухлетнего старика Джо Уайсса с дурным запахом изо рта и плоскостопием.
Он уставился на стол, внимательно рассматривая почти что чистый лист бумаги.
– Ну-с, мисс Старр. Чем могу?
– Мистер Уайсс, мне очень нужна ссуда в двадцать тысяч долларов для того, чтобы открыть здесь, в Уэст-Палме, гимнастическую студию.
Все было сказано. Лайза обдумала все возможные начала, однако по природе своей предпочла самое прямое.
– У меня есть собственные двадцать тысяч долларов за страховку, и я их тоже вложу в это предприятие, – добавила Лайза.
– А-а, – одобрительно произнес Уайсс. Так-то лучше. Ей что-то нужно от него. Как правило, людям от него что-то нужно, и это весьма приятно. Ведь они порой готовы сделать что-то для него взамен. На этот счет у него имелся богатый опыт, а девушка так молода, так хороша.
Лайза немного подождала, однако Уайсс ничего не добавил к произнесенному загадочному звуку. Неужели ей надо начинать длинную речь – о ее рекомендациях, прогнозе ее доходов, об уже найденном помещении на Клематис-стрит? Чутье подсказывало Лайзе, что это не так. Она сидела как можно прямее и внимательно смотрела на банкира, отметив вновь загоревшийся в его беспокойных глазках похотливый огонек.
– Это очень большая сумма, мисс Старр, – наконец заметил он.
– Это будет выгодным вложением капитала для вашего банка, – с живостью отозвалась Лайза, желая продемонстрировать свою уверенность.
Уайсс пристально взглянул на нее. Хорошее вложение капитала для банка? Глупости. Для него самого, как для лица, дающего в долг деньги банка? Может быть.
Очень может быть. Он вперился взглядом в тугие соски, зажмурился и нервно сглотнул. Можно попробовать, однако тут полно мин. Один неверный шаг – и все сорвется.
– Возможно, вы посвятите меня в некоторые подробности вашего делового предложения?
Ему явно не удалось изобразить добродушие. Определенно прозвучала какая-то насмешка.
Лайза была готова к этому. Банкиры любят бумаги. Посмотреть на то, что можно показать другим. Она притащила с собой их целую кипу: характеристики, фотографии предполагаемого помещения, расчеты вероятных доходов. Она передала конверт банкиру, кое-что пояснив. Пару минут Уайсс просматривал бумаги.
Когда он поднял глаза, взгляд у него был хитрым.
– Это весьма впечатляет, Лайза. Вы позволите мне называть вас так? Но мне кажется, нет документов, удостоверяющих, что вы прошли подготовку по физической культуре. – Он помолчал долю секунды, прежде чем решиться на следующий шаг. – Хотя, я полагаю, можно утверждать, что ваша… э-э-э… великолепная физическая форма является тому доказательством.
Вновь скользкие глазки пробурили Лайзу, стрельнули по груди, нацелились на плоский живот и спустились еще ниже.
Лайза не смогла сдержаться и покраснела. Боже, он клеится к ней, как банный лист.
Она нервно рассмеялась и пошла в открытую.
– Боюсь, по разминке и аэробике дипломов не выдают, однако я, конечно же, могу принести характеристики с того места, где преподаю сейчас.
Произнося это, Лайза понимала, что Уайсс говорил совершенно о другом.
Раздался смущенный смех Уайсса.
– Нет, я уверен, что в этом плане проблем не будет. Я полагаю, что физическая сторона дела для вас вообще не может представлять трудности. Совершенно не может.
Он почувствовал, как внутри него закипает адреналин. Насколько сильно эта лисичка хочет заполучить свой спортзал? Потому что, если она действительно хочет, то у нее есть только одна возможность добиться своего. Только одна. Двадцать тысяч баксов за какую-то паршивую студию, которая лопнет через полгода? Это смешно. Но двадцать тысяч долларов, чтобы переспать с ней разок за счет банка – кто знает, может, и не один раз – это, вероятно, неплохая сделка. Такое случалось не в первый раз, и Уайсс страстно надеялся, что и не в последний. Что с того, что ссуда окажется неудачной и его репутация несколько подмокнет? Все имеют право на досадные ошибки. Его простят. Без сомнения. А девочка так молода и так аппетитна. Он воспользуется видоизмененной версией своей основной речи, – той, со ссылкой на неопытность клиентки.
– Лайза, буду с вами предельно откровенен. Боюсь, мой опыт подсказывает, что эта ссуда отнюдь не будет надежной. Есть несколько причин. Вы молоды, вы очень молоды, и вы полный новичок в бизнесе. И ваши упражнения в спортзале – хотя это сейчас и модно – еще не деньги в банке.
Уайсс радостно рассмеялся своей убогой шутке, отметив появившееся в прекрасных глазках разочарование. Весь фокус в том, чтобы растоптать ее в пыль, прежде чем начать собирать по кусочкам.
– Истина в том – я прошу прощения за свой пессимизм, – что, по моему мнению, ни один банк не даст вам такой ссуды. – Уайсс печально покачал головой и слегка прищелкнул языком. – Ни один, – добавил он без необходимости.
Лайза видела, как деньги ускользают от нее, и ее наполнил ужас. Она была так уверена, так уверена. Раньше ей было достаточно одного лишь желания – и оно моментально становилось билетом в нужном для нее направлении. Успех складывался из честолюбия и усилий. Сейчас впервые в жизни она была на грани краха. На ее пути стоял этот человек, Уайсс, он предрекал ей, причем вполне правдоподобно, что будут и другие уайссы, которые поступят так же, если она к ним сунется. Она прекрасно знала, что гимнастический зал будет пользоваться успехом, но как же, черт возьми, убедить в этом банкира? Он видел лишь ее неопытность и наивность.
Однако Лайза ошибалась. Уайсс, глазки которого возбужденно мигали под толстыми стеклами очков, видел гораздо больше. Он склонился к Лайзе, пребывающей В почти осязаемом огорчении, и бросил ей спасательный канат.
– Однако, – Уайсс повторил это слово, – однако я буду предельно честен и признаюсь, что вы мне нравитесь, Лайза. Вы мне очень нравитесь, и я восхищен… тем, что вы сделали, и тем, что вы намерены сделать.
Последовала пауза, полная тайного значения: Уайсс желал, чтобы Лайза осознала намек.
– Вероятно, я сумею помочь. Вероятно, мы вместе потрудимся над этим, – произнес он наконец.
Уайсс изобразил сальную улыбку. Пока что он ходит вокруг да около. Насколько яснее он может выразиться? Он ждал какого-либо поощрения с ее стороны. Дружелюбная улыбка Лайзы оставалась строго нейтральной, однако разум ее подал сигнал тревоги. Безотчетно, где-то на уровне подсознания, она уже поняла, что происходит. Некий атавистический инстинкт подсказал ей, что Уайсс задумал нечто, и это «нечто» – гнусное.
– Я полагаю, что, на мой взгляд, – пробормотал мистер Уайсс, – было бы замечательно, если бы мы, ну, что ли, поддерживали контакт – возможно, во внерабочее время, – пока вы пользуетесь нашей ссудой. Разумеется, если я решу дать делу ход.
Ну вот. Он высказался. Карты раскрыты. Ты спишь со мной за двадцать тысяч. Ясно, как Божий день.
Лайза следила за игрой и немедленно поняла, что он имеет в виду. Она не была удивлена, и это, в свою очередь, удивило ее. Глубокой душе взметнулся фонтан отвращения, однако, отвечая, Лайза сохранила непроницаемое лицо.
– Что ж, я, конечно, приветствовала бы отеческие наставления делового плана. Я была бы за них очень благодарна.
Лайза тут же пожалела о своем замечании. Она двигалась по канату, и отсутствие страховочной сетки было очевидным. Уайсс захотел попользоваться ею, а она более или менее ясно дала понять, что он – грязный старикашка, годящийся ей в дедушки. Двадцать тысяч, которые маячили секунду назад у нее перед носом, покачиваясь, уплыли прочь.
Уайсс неловко рассмеялся. Неужели она так наивна? Или она говорит «ни за что»?
– Я имею в виду, что, возможно, мы могли бы с вами время от времени сходить вместе поужинать – узнать друг друга поближе.
В его голосе зазвучали нотки безнадежности. Лайза понимала, что ей предстоит принять одно из самых важных решений в своей жизни, а подсказать, как следует поступить, некому. Имелись две возможности: либо продаться этому нелепому старикашке и получить необходимую сумму, либо отправляться с пустыми руками в учительницы. Стать шлюхой или респектабельной опорой общества. Палм-Бич или Миннеаполис. Риск или надежность. Она металась, страдая от нерешительности. Уайсс проговорил сквозь сжатые зубы:
– Что вы скажете?
Лайзе показалось, что она хранила абсолютное молчание целую вечность.
Мысли строчили у нее в голове пулеметными очередями. Загнав свой мерзкий отросток в ее прекрасное тело, он запачкает, осквернит ее, навечно завладеет ею, отняв у нее девственность. Но это ведь займет совсем немного времени, пройдет, забудется, будет стерто из памяти под могущественным воздействием воли, если плодом ее тяжелого испытания станет гладкий путь к победе и славе. Уважение к себе будет потеряно навек, если она продастся этому дьяволу ради того, что ей нужно. Однако торжественное обещание, данное погибшей матери, будет исполнено, и она приблизится к раю. «Всего лишь один мост… всего лишь только мост…» Глядя сквозь внезапно навернувшиеся слезы на своего потенциального мучителя, на своего потенциального спасителя, Лайза явственно почуяла запах паленой плоти. Кто он – дьявол или ангел?
Уайсс видел смятение в повлажневших глазах Лайзы, пока та боролась с собой. Наконец-то до нее дошло. Теперь от него ничего не зависело. Ему оставалось лишь ждать. В сладостном предвкушении он откинулся в кресле и принялся смаковать нараставшее в нем приятное чувство.
– Я, кажется, не вполне понимаю вас, – услышала Лайза свой голос.
Она оттягивала время, лихорадочно перебирая в уме все, что помогло бы ей принять решение.
– Думается, вы вполне понимаете меня, – быстро возразил Уайсс. Он не позволит ей сорваться с крючка.
Всеми правдами и не правдами. Лайза обещала это себе всего лишь несколько минут назад. Неужели все праведные пути исчерпаны? А если так, то как далеко она способна зайти на пути не праведном?
Словно живо заинтересованный наблюдатель следила Лайза за собственным мыслительным процессом, зачарованно ожидая, как же она поступит. Казалось, душа ее витала поблизости как пассивный зритель, пока она подобно лунатику, спотыкаясь, двигалась вперед.
Но когда Лайза решилась наконец заговорить, голос ее звучал решительно, и даже вызывающе.
– Мистер Уайсс, кажется, я понимаю, что вы имеете в виду. Вы имеете в виду, что одолжите мне деньги, если я пересплю с вами, и только, если я пересплю с вами.
Лайза помолчала. Когда она продолжила свою речь, голос ее прерывался.
– Что ж, вы должны знать, что я не хочу делать этого и считаю, что с вашей стороны очень дурно требовать этого и желать этого. Но деньги мне нужны – и нужны очень, потому что я очень много хочу от жизни. Поэтому, если вам так хочется, я вам отдамся, но при одном условии: здесь же, сейчас же, в эту самую минуту. А после этого вы дадите мне деньги. Все деньги – заверенным банковским чеком.
Медленно, очень медленно, вся внутренне пылая, Лайза поднялась с места.
На Джо Уайсса обрушилась мощная волна сознания вины, погасившая танцующее пламя страсти с той же легкостью, с какой торнадо задувает пламя свечи. Бушующие потоки очистительного стыда затопили его низменные желания. Возродился Джо Уайсс – отец своих детей, муж своей жены, сын своей матери. Он с трудом подыскивал слова, чтобы полнее выразить свое раскаяние. Лайза Старр стояла перед ним неподвижно, предлагая себя в качестве жертвы, – воплощение фантастической решимости и целеустремленности.
И тут сознание вины сменилось у Джо Уайсса иным чувством – восхищением, и совершенно неожиданно он впервые за весь день рассмеялся искренне.
Эта красивая семнадцатилетняя девочка обвела, победила, обыграла его, и Уайсс смеялся, потому что по какой-то странной причине он был вовсе не против такого исхода. В этом и должна заключаться суть истинного очарования. До этого момента он ни секунды не сомневался, что дело Лайзы имеет не больше шансов на успех, чем снежинка в адском пекле. И вот теперь он внезапно потерял свою уверенность. Кредитная деятельность научила его одному: деньги даются под людей, а не под идеи. Эта девушка была личностью, причем такой, которая способна внушить доверие любому, самому недоверчивому банкиру. Помимо того, что обладала прочими, более бросающимися в глаза достоинствами.
– Лайза Старр, – объявил Уайсс, – вы получите деньги, а от себя я вам бесплатно добавлю вот что: вы чертовски далеко пойдете.
За все свои шестьдесят два года Джо Уайсс никогда не был настолько прав.
* * *
Лицо Бобби Стэнсфилда отражалось в ручном зеркальце, и отражение ему нравилось. Флоридский загар, идеально ровный, словно подкрасил кожу в роскошный темно-коричневый цвет, оставив крошечные белые полоски лишь в едва наметившихся морщинках вокруг сияющих, смеющихся глаз. Имея долгую практику, Бобби произвел быстрый осмотр. Начал сверху. Песочного цвета волосы, блестящие, густые, пребывали в надлежащем порядке – этот строго выверенный хаос намекал на счастливое сочетание в Бобби мальчишеского и мужского начал, что так любили его избирательницы. Бобби помотал головой из стороны в сторону, позволив своевольной пряди соскользнуть на правый глаз, прежде чем отбросил полосы вновь назад, характерным нетерпеливым взмахом руки. Гармонию излишне совершенных в остальном черт лица нарушал притягательным диссонансом нос, аккуратно перебитый много лет назад доской во время серфинга. В ходе бесконечных политических и семейных дебатов Стэнсфилды решали вопрос о целесообразности пластической операции. Теперь, и много раз в прошлом, Бобби благодарил Бога, что вердикт был вынесен отрицательный. Этот нос был нужен ему. Он стал его торговой маркой, символом мужественности, доказательством того, что Бобби Стэнсфилд, несмотря на все прочие свидетельства обратного, очень далек от тщеславия. Рот? Когда закрыт – чуточку тонковат; подразумевается возможная холодность, если не жестокость. Когда открыт – невероятное, совершенное обрамление для белоснежных зубов безупречной формы. Подбородок гладкий и квадратный, без малейшей тени небритости – этого кратчайшего пути к потере голосов. Отлично. Он смотрится превосходно. Бобби дал лицу растянуться в самодовольной улыбке, и улыбка, изучив себя, отозвалась положительно.
– Как я выгляжу, Джимми?
– Они все уписаются, – хохотнул стоящий рядом с ним невысокий, приземистый человек.
Смех, тем не менее, не помешал Джимми Бейкеру окинуть зорким профессиональным взглядом реквизиты Стэнсфилда ниже воротника. Темно-синий галстук из рубчатого шелка в косую малиновую полоску; стандартный костюм от «Брукс бразерс» цвета морской волны и не слишком хорошего покроя во избежание ощущения совершенства, способного оттолкнуть аудиторию; черные мокасины от «Гуччи» из кожи, мягкой, как попка младенца. Все было на месте, и все сочеталось, на кандидате можно поставить крест за оплошность, не более гнусную, чем расстегнутая ширинка. В этой жизни расслабляться некогда.
Из-за кулис обоим мужчинам были видны сцена и трибуна. И, что более важно, они оба могли слышать и ощущать, как нарастает возбуждение в зале отеля. Безликое помещение, оформление которого было без затей скопировано с аэропортов и залов ожидания всего мира, вибрировало от жгучего нетерпения: три тысячи женщин и горстка мужчин готовились встретить своего избранника. Над сценой кто-то повесил плакат с надписью: «Человек, которого вы знаете».
На трибуне какой-то безымянный партийный поденщик набивал себе цену, купаясь в отраженных лучах славы главного героя дня.
– А теперь, дамы и господа, момент, которого мы все ждали. Я с огромным удовольствием представляю вам человека, который в представлениях не нуждается. Дамы и господа, человек, который – хотя сам он о себе этого не говорил – в один прекрасный день станет президентом вот этих самых Соединенных Штатов, сенатор Бобби Стэнсфилд!
При упоминании своего имени Бобби сделал глубокий вдох и бросился в море оваций, которыми взорвался зал.
Не смотря по сторонам, он пробрался сквозь ослепляющие лучи прожекторов и подошел к залитой светом трибуне. Теперь наконец он может наладить контакт с аудиторией, начать ритуальную встречу взаимного благоволения и братской любви, которая так важна и для него, и для них. Бобби протестующе улыбался, смиренно склонив голову, однако внутри него все ликовало. В ушах звучали медоточивые банальности представляющего его оратора. Он слышал подобные слова тысячу раз в тысяче жутких залов, но они никогда ему не приедались. Как и отец, Бобби впитывал каждое такое слово. Стэнсфилдам были не нужны ни пища, ни вода, ни витамины, как остальным. смертным; они заправлялись другим горючим. Им было необходимо признание, шумное признание, общественное признание. Не важно, что говорили люди, не важно, кто говорил. Фразы и высказывания были бессмысленны и несущественны. Главное заключалось в том, чтобы они были пусть неточным и незатейливым, но выражением безусловной любви.
Бобби устало поднял руку, как бы пытаясь остановить поток восторженного одобрения. Он не рассчитывал, что это сработает, и это не сработало. Аплодисменты лились рекой, перемежаясь теперь криками и визгом включившихся в привычный процесс женщин.
– Мы тебя любим, Бобби!
– Мы с тобой, Бобби! Навсегда! До самого Белого дома!
Мальчишеская улыбка нерешительно заиграла на его губах, безжалостно доводя до предельной точки показатель сексуального возбуждения аудитории. Быстрым движением головы Бобби сбросил свою прядь в предназначенную для нее позицию, чтобы тут же заботливой рукой откинуть ее обратно на место, и под бурю аплодисментов, вызванную этим жестом, посмотрел прямо в зал внезапно засверкавшими глазами, показывая, что их любовь докатилась до него, тронула его, что он принадлежит им. Бобби вновь поднял руку, чтобы остановить приливную волну преклонения, открыл и закрыл рот, как бы пытаясь заговорить. Еще раз улыбнулся. Рассмеялся. Бросил взгляд в сторону. Покачал головой.
Он разговаривал с ними, но без слов. На языке жестов это означало: я потрясен вашим приемом. Потрясен и глубоко тронут. Меня так никогда не приветствовали. Это впервые. Вы все особенные. Особенные люди. Особенные друзья. Вместе мы пойдем к славе. Вашей славе, моей славе.
Как раз в этот момент в дело вступают помощники. С обеих сторон сцены из-за кулис выскочили безупречно одетые молодые люди, жестами умоляющие аудиторию дать возможность перевести ритуал на следующий этап, этап, когда герой должен по-настоящему заговорить.
Бобби воспользовался последовавшей тишиной, как беззвучной скрипкой Страдивари. Долгое время он ничего не говорил. Напряжение нарастало. Наконец из задних рядов зала раздался одинокий голос женщины – толстой, светловолосой, на пятом десятке, – которая выражала всеобщие чувства.
– Я люблю вас, Бобби!
Теперь он осчастливил их своим смехом. Смех был короткий, глубокий, журчащий, предельно искренний и безумно обворожительный.
– Что ж, благодарю вас, мэм, – последовал великолепный ответ.
Слова были произнесены коротко, за исключением последнего, которое тянулось нескончаемо, словно ноги стриптизерши. Аристократ Старого света, джентльмен с южной плантации. Аромат времени Ретта Батлера.
Аудитория вновь зашлась в демонстрации коллективной любви. Какая находчивая! Воспитание. Блестящее остроумие. Он слопает русских мужиков на завтрак, кастрирует международных банкиров, заставит Фиделя Кастро проклинать свою мать за то, что родила его.
Когда смех и хлопки наконец утихли, Бобби как бы растерялся, занервничал, словно потерявшийся маленький мальчик, выброшенный в океан восторга аудитории. Он поправил и без того прямой галстук и крепко вцепился в трибуну жестом, который говорил, что ему потребуется вся что ни есть их помощь и поддержка. Переполненный зал забурлил материнскими инстинктами, вступившими в приятный альянс с сексуальными.
Голос зазвучал низко, намеренно сдержанно, оставляя широкое пространство для длительного путешествия к драматическому кульминационному пункту, когда Бобби заставит аудиторию захлебнуться в экзальтированной радости, после того как он выразит им свою любовь и покинет их.
– Дамы и господа, сегодня вы меня чрезвычайно обрадовали… теплотой своего приема. Я благодарю всех вас от глубины сердца.
Склонив голову, Бобби ощущал, как на них нисходит любовь, он чувствовал ее, был этой любовью, и сладостные слезы наворачивались на его сияющие глаза. Дальнейшие слова буквально вибрировали от искренности его эмоций.
– Когда приезжаешь в Саванну, то ожидаешь вежливого приема и хороших манер. Иногда мне кажется, что они были изобретены жителями Джорджии. Но сегодня вечером у меня такое чувство, будто я оказался среди близких друзей. И если вы позволите, то мне бы хотелось именно в таком духе говорить с вами.
И уже более решительным голосом он торжественно, как молитву, стал произносить знакомые слова:
– Величайшее преимущество друзей заключается в том, что с ними можно говорить свободно, потому что знаешь, что они сердцем разделяют твои ценности, что тебя здесь не поймут не правильно. Можно не соглашаться по пустякам, но в глубине души ты знаешь, что мы – на одной стороне. Я могу прямо сейчас назвать вам список тех истин, которые известны вам, мне. Очевидных истин, в которые мы страстно верим… но которые наши недруги отвергают.
Бобби обожал следующий пассаж. Он в определенном смысле был концентрированным выражением сущности самого Стэнсфилда. Сила его веры озаряла слова, и в ответ слова придавали силу чувствам.
– Мы верим в святость семьи… в величие нашей любимой страны. Мы верим в Бога и в христианскую мораль Библии. Мы верим в необходимость быть сильным, чтобы иметь возможность защищать свободу. Мы верим в индивидуума и в его неограниченное право добиваться лучшей жизни для себя и своих близких.
Бобби одно за другим нанизывал положения своей излюбленной программы, перемежая каждое взмахом вытянутой руки, подчеркивая каждое указующим перстом. Аудитория перед Бобби гудела от едва сдерживаемой страсти, изливая на проповедника энтузиазм новообращенных, – ведь он взывал к их самым глубинным убеждениям.
Сначала определить общие интересы, одинаковые взгляды. Затем выявить врага.
– Но вам и мне известно, что некоторые люди… свои же американцы… денно и нощно работают над тем, чтобы разрушить те институты и убеждения, которые так дороги нам. Это усомнившиеся, пессимисты, которые не упускают ни одной возможности, чтобы осмеять и оплевать наш патриотизм. Они с пренебрежением относятся к нашей армии, предпочитая видеть нас слабыми перед лицом внешней угрозы. Они стремятся изгнать религию из школ, разрешить уничтожение нерожденных невинных младенцев и повсюду поощряют извращения и порнографию во имя своих убеждений. Проповедуя веру и свободу, они денно и нощно стремятся отнять у нас право самим определять наше собственное будущее – постоянно усиливая правительство и безликую бюрократию, которыми они пытаются управлять сами. Но мы бдительны. Мы знаем об их честолюбивых планах. Нам известны планы Большого брата.
Гром аплодисментов заглушил последние слова. Воспользовавшись передышкой, Бобби поискал глазами за кулисами Джимми. Даже дикого восторга аудитории ему было мало. Ему хотелось и профессионального одобрения.
Джимми Бейкер тут же поймал его взгляд и поднял вверх два больших пальца. Если бы это было возможно, то он воспарил бы выше седьмого неба. Возможно, тут Сыграли роль коктейли с виски перед ужином, однако, в основном, ощущение подъема было вызвано тем, как эта публика принимала своего «кандидата». В какое-то блаженное мгновение, несколько ранее, он мельком прикидывал – а не смог ли бы Бобби Стэнсфилд продержаться всю двадцатиминутку, вообще ничего не говоря, за исключением того любезного ответа даме из зала. Выступление вошло бы в книги рекордов как речь «Что ж, благодарю вас, мэм». Теперь же мозг профессионального менеджера избирательной кампании занимался оценкой феноменальной способности Стэнсфилда набирать голоса избирателей.
Беспокойный взор Джимми обратился в конец зала, и выискал там группу Эн-би-си. Отлично. Они снимали встречу на пленку, обеспечив бессмертие тому трепетному возбуждению, которое мог генерировать его мальчик. Потребовались некоторые усилия, чтобы убедить компанию, что речь будет блистать остроумием, которое им необходимо осветить. Кажется, до них это дошло, и они прислали превосходного выездного продюсера.
Речь подходила к кульминационной точке, и эмоции увлеченной Бобби аудитории бурлили и разливались по всему залу. Это было виртуозное исполнение, и внезапно, со взрывом громоподобных аплодисментов, оно закончилось.
Бобби почти что сбежал с подиума. Он был весь в поту, получив избыточную дозу внимания.
– Отлично, Бобби. Просто отлично. Эн-би-си все отсняла. Я никогда не видел такой аудитории. Лучше, чем в Орландо.
Бобби уже успокоился. Устало он провел рукой по знаменитому лбу.
– Они поняли, Джим. Это – мои люди, – произнес он. – Куда едем завтра?



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Палм-бич - Бут Пат


Комментарии к роману "Палм-бич - Бут Пат" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100