Читать онлайн Малибу, автора - Бут Пат, Раздел - ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Малибу - Бут Пат бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.09 (Голосов: 11)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Малибу - Бут Пат - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Малибу - Бут Пат - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бут Пат

Малибу

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Пэт Паркер с ревом пронеслась по бульвару Заходящего Солнца в открытом джипе «Айлендер». Ее роскошные светлые волосы развевались на ветру в типичном калифорнийском стиле, если такой был. Жаркое полуденное солнце обжигало лицо Пэт. Слева, там, где тянулась береговая полоса, в высоком приливе резвились подростки. Пэт крепко вцепилась в руль. Боже! Как же она устала! Она проделала долгий путь из Нью-Йорка! Она выехала из «Большого Яблока» семь часов назад, но ей казалось, что она уже целую вечность провела за рулем. Пэт включила радио, поймала какую-то местную станцию, гоняющую пляжную музыку в стиле «Бич бойз», и подумала о том, что неплохо бы прилепить что-нибудь на нос. У нее уже появились первые признаки грядущего облупления носа. Похоже, что спасти его уже было не суждено. Ладно, в конце концов, солнечный ожог не был самой страшной бедой. Она встряхнула головой, взбодренная солнцем и теплым ветерком. Это было как раз то, что ей нужно. Новизна, вызов судьбе! Полная смена декораций и действующих лиц. Ей захотелось петь во весь голос, она засмеялась этому береговому бризу. Она вспомнила события, предшествующие ее появлению здесь.
Три месяца прошло с тех самых пор, как она услышала от умирающего Роберта Мэплторпа странное и загадочное указание направиться в Малибу и повидать Бена Алабаму. Сначала она начисто отмела его. Что общего у патриарха американской фотографии и рядового фотохроникера ночной жизни Нью-Йорка? Алабама уже при жизни стал легендой. Он был и пейзажистом и портретистом Божьей милостью.
Она страшно гордилась тем, что ей удавалось снимать гомосексуалов в их чертовых норах-убежищах, и умилялась своей храбрости. Он был украшением, главной жемчужиной в журнале «Таймс», в элитарной артистической и художественной галерее на Пятой авеню и других долларовых кормушках. Она же получала пятьсот долларов за материал и появлялась в «Авеню» или «Детайлз», но только в том случае, если ей действительно везло. Было ли это пределом ее стремлений? Да и великие люди прошлого поступали иногда так же, как и она сейчас. Разве Пикассо не ушел к кубизму от «голубого периода» в своем творчестве? А Гоген не стал играть на парижской бирже? А Микеланджело не забросил все дела ради росписи потолка Сикстинской Капеллы? Список громких имен можно продолжать бесконечно, но список тех, кто предпочитал ничего не менять в жизни, был еще больше. Пэт Паркер вовсе не хотела принадлежать ко второй категории, и потрясение, которое она пережила в ресторане « Индокитай», помогло ей решиться и принять импульс, полученный от призрака ее старого друга. Несколько недель она потратила на то, чтобы просмотреть все свои архивы. Наконец она отобрала всего шесть снимков, которые, по ее мнению, могли дать представление о исправлении ее творчества и направилась на почту. С сердцем, ушедшим в пятки от волнения и страха, она отправила их с краткой сопроводительной запиской Бену.
«Дорогой Алабама!
Роберт Мэплторп настоял, чтобы я связалась с Вами. Мне кажется, что те шесть работ, которые я вамотправляю — мои лучшие снимки. Но мне самой кажется, если честно, что они не так уж и хороши. У меня сейчас своего рода профессиональный кризис. Можно мне к Вам приехать? Я могла бы навестить Вас в Малибу».
Ответа она не ждала. Самое большее, на что она смела надеяться — это вежливый отказ от кого-либо из помощников. Но телеграмма, пришедшая из Малибу, была краткой и емкой. «Приезжайте. Алабама». Она поехала.
И вот сейчас она в Малибу. Скоро она воочию увидит полулегендарную личность, приславшую ей пригласительную телеграмму. Ее сердце бешено забилось. Получится ли у нее? В приглашении все вроде, как надо. Но это всего лишь бумага, пусть и приглашение от самого Алабамы. Она твердо знала об этом человеке одно: он был известен как эксцентричная личность. Пэт Паркер успела повидать многих подобных людей, но он был известен как наиболее выдающаяся в этом плане личность. Пэт взглянула на пляж. Океан был голубым. Таким же было небо — в черных точках чаек и лениво летящих пеликанов, промышляющих рыбной ловлей. Справа от нее возвышались скалы со следами бесчисленных оползней, грозивших перерезать дорогу, по которой сейчас ехала Пэт.
Вскоре дорожный указатель сообщил ей, что она находится в заповеднике одного из старейших и богатейших в Америке видов искусств. Пэт въехала в самое чрево старого Малибу, миновала пирс ресторана «Алиса», знаменитый тем, что Арло Готье утверждал там в свое время что каждый волен делать все, что ему вздумается. Затем она проехала мимо ворот в Колонию Малибу, где жили кинозвезды, мимо Рынка Хьюго, мимо новомодной архитектуры испанской миссии, миновала аккуратные корпуса университета Пеппердин, недавно прославившегося тем, что вознамерился произвести переворот в умах обитателей Малибу, до сих пор занятых лишь уходом за своим здоровьем и телом.
Пэт приблизительно представляла себе, где она находится. Кто-то, назвавшийся Кингом, сообщил ей, что надо свернуть вправо с Тихоокеанского Берегового шоссе. Она так и сделала и теперь прямиком карабкалась на своей машине в горы. Она видела их выраставшие до небес, неприступные, серые бастионы, массивные, могучие и таинственные горы. Алабама жил где-то там, в глубине холмов Малибу, которые иначе еще назывались горы Санта-Моника. Поговаривали, что Бен Алабама вел себя так, словно все эти горы принадлежали только ему одному. Пэт перевела дух. Все, с кем она говорила об Алабаме, сходились в одном. Алабаме можно было либо понравиться с первого взгляда, либо нет. Он не признавал полутонов. Вы были либо его друг, либо враг. Он не умел быть нейтральным. Поэтому Пэт на всякий случай не взяла с собой много вещей. Если дела пойдут не лучшим образом, она проста уедет. В кармане ее джинсовой куртки фирмы «Левис» лежал обратный билет.
Окружающий вид потихоньку менялся. Скоростное шоссе теперь проходило вблизи маленьких опрятных магазинчиков, интимных ресторанчиков, кирпичных построек, кортов, дорожек для прогулок. Это было проявление парадной стороны цивилизации Малибу. С другой, прямо из ниоткуда возникали камикадзе на своих машинах и мотоциклах, стремящиеся опередить саму смерть или по крайней мере храбро устремиться ей навстречу. Пэт со страхом смотрела на этих подростков и их подружек, каждый раз с ужасом ожидая столкновения. Однако эти цветы калифорнийской земли в последний момент всегда находили для себя спасительную щель. Пэт проносилась мимо благообразных домов голливудских агентов знаменитых кинозвезд. Мимо туристов, глазеющих по сторонам, выискивающих, где же живет та самая слава, которая, как говорят, водится в Малибу. Пэт проехала мимо велосипедистов, ей даже показалось, что в одном из них она узнала Питера Фонду. Поддавшись местной манере езды, Пэт резко свернула в правый ряд, игнорируя негодующие гудки клаксонов автомобилей позади нее.
В Нью-Йорке спасаться бегством было не так уж и зазорно, это была нормальная реакция на преступность, на колебания температуры, на шум. А что было принято здесь? Замыкаться в себе, в своему внутреннем мирке? Найти забвение в лекарствах? Может быть, ей удастся найти ответ на этот вопрос.
Думая таким образом, Пэт продолжала свой путь на вершину горы. С каждым поворотом ее машина медленно вползала все выше и выше, заставляя восторженно биться ее сердце, когда она бросала взор вниз с высоты птичьего полета. Выше нее, казалось, уже были только ястребы, кружащиеся в теплых восходящих воздушных потоках в каньоне. Они плавно покачивались в воздухе, выискивая неосторожную мышь или иную живность. Все вокруг было покрыто яркой и цветущей растительностью. В этих горах было изобилие горчицы, дикого табака, воздух был пропитан запахом пурпурного и белого жасмина. Словом, перед ней предстала удивительная по красоте картина дикой природы, подчеркнутая суровостью скал. Жизнь здесь била ключом. Резкий крик соек предвещал их мгновенное появление, а затем они так же быстро исчезали в листве. Она с удовольствием слушала драчливую перебранку черно-белых ворон и сорок, оспаривающих друг у друга право владения телефонными столбами. Движение в кустах напомнило о существовании доселе неизвестных ей зверей — койота, оленя и американской рыси. Вокруг нее царила дикая природа, и Пэт Паркер, которая никогда не была к ней равнодушна, почувствовала умиротворение. Это было как раз то, что ей нужно! Именно здесь, в горах Алабамы, она будет снимать то, что на самом деле достойно запечатления. В этом Пэт была сейчас полностью убеждена. Все, что было раньше, теперь казалось несущественным и мелким, репетицией перед настоящей работой. Пэт оттачивала свое мастерство фотографа в зловонных ночных клоаках Нью-Йорка. Да, все так, у нее был опыт и мастерство. Но все это уже представлялось ей сейчас совершенно ненужным. Здесь нужно было уметь другое — увидеть всю красоту, которую Господь Бог создал и позволил человеку увидеть.
Невольно она притормозила. Свернула на обочину, остановила джип, выключила зажигание и окунулась в обволакивающую тишину. Вылезла из машины, порылась в багаже и вытащила свой «Никон», примеряя к нему двадцатидевятимиллиметровый объектив. Далеко внизу лежал голубой ковер океана, кое-где покрытый черными точками любителей серфинга, хорошо видимыми с высоты на фоне белых барашков волн. Стены каньона обрамляли, панораму с одной стороны темно-серыми скалами, с другой — темно-коричневыми. Птицы, казалось, добрались до самого неба и не летали, а ходили по прозрачному потолку небес. Пэт поставила на автовзвод камеру, предварительно установив выдержку в сто двадцать пять и диафрагму одиннадцать. Показатель освещенности был у нее в голове, а ясность и легкость бытия — в душе. Она с волнением приготовилась — это будет первая фотография в ее новой жизни.
И вот тут она заметила какое-то движение. Ниже нее, в густых зарослях в тени гигантского дуба, таился кто-то, несомненно, кто-то был очень большим, страшно большим для Пэт Паркер, оказавшейся одинокой на этой пустынной дороге. Красота обернулась совсем неожиданной стороной и наполнила ее сердце страхом. Сразу она вдруг осознала, что всего лишь одинокий и беззащитный путник в этих суровых горах. Городские улицы, со всеми их порой таящими смертельную угрозу неожиданностями, были все же ближе и понятны Пэт — она там родилась, выросла и все, знала. Здесь же, в горах, все было для нее новым и незнакомым. Пэт опустила камеру, оглянулась через плечо на свой джип, стоявший поодаль. Она вся сжалась в испуге, ноги ее, казалось, уже сами готовы были пуститься в бегство, не дожидаясь команды. Что за звери водились тут? А что за люди? Загорелые горцы, непредсказуемые в своих поступках и привыкшие жить по своим законам в этом забытом Богом и людьми крае? Или гнусный тип людей, которые искренне позабавлялись бы, напугав до полусмерти этого длинноногого фотографа из Нью-Йорка?
Голос, который раздался из-за густых веток, был не страшным, а пожалуй, циничным:
— Ну, что же, неплохая идея. Пожалуй, этот вид подойдет для оформления шоколадных коробок или почтовых открыток. Ветки раздались, и обладатель противного голоса, вылез наружу. У него было насмешливое лицо, которое бороздили морщины сложившиеся в покровительственной улыбке. Небольшая козлиная бородка смешно задралась вверх. В ответ блеснула вспышка ее «Никона» и раздался щелчок затвора аппарата.
— Так, теперь у меня есть собственный садовый гном, — произнесла она с таким же сарказмом в голосе.
Незнакомец замер в изумлении. Еще никто и никогда не называл Алабаму «садовым гномом»! Из всего того, кем бы он не хотел быть, «садовый гном» стоял на первом месте. В Рок-Хаусе неосторожные любители велосипедных прогулок, бывало, называли его грубияном. Наказание следовало незамедлительно и требовалось какое-то время, чтобы все последствия исчезли с лиц неосторожных обидчиков Алабамы. Но все они были мужчинами. Теперь же перед ним стояла женщина. К тому же очень хорошенькая, очень драчливая и очень остроумная. Алабама вдруг с изумлением обнаружил, что вовсе не сердится на эту занозу. Пока же он продолжал продираться сквозь заросли, а Пэт обнаружила, что она поторопилась назвать его «садовым гномом». Правильнее было бы сказать, что она «сняла» глыбу камня или сухопутного кита — все это пришло в голову, когда Алабама наконец полностью вытащил свое мощное и большое тело из кустов. И пожалуй, его настоящим призванием было уничтожение фотографов, подумала Пэт.
Пэт сделала шаг назад. Он шагнул вперед. Ее надменная улыбочка испарилась, когда она осознала, что происходит, и чем все может закончиться.
— Садовый гном, говоришь? — пророкотал он с нотками настоящего веселья в голосе.
— Ну, вы так выглядели, когда я увидела вас в зелени… Я думала… Я хотела… Я хочу… Я не хочу… — бормотала Пэт, как вдруг поняла, что он вовсе не сердится на нее, напротив, искорки смеха в его голосе и глазах говорили о том, что он даже доволен.
Она мгновенно прекратила тщетные попытки оправдаться. Но Пэт можно было понять — ведь не каждый день происходят такие встречи с незнакомцами, особенно в диких горах Санта-Моника…
— Ладно, положим, что так. Но оттуда, где вы стоите, фотография получится отменно скучная, — произнес Алабама.
— Оттуда не значит отсюда. И это урок номер один по фотографии, — резко ответила Пэт.
По-своему она была права. Порой играли роль миллиметры — снимок мог получиться удачным, а могло не хватить и одного микрона.
— Да ну, в самом деле? — поддразнивал Алабама, продолжая надвигаться на Пэт. Она, пятясь, выставила вперед подбородок.
— Так, — протянул величайший из фотографов мира. — А что говорится во втором уроке?
— Никогда не критикуй работу другого, если сам не имеешь о ней ни малейшего представления! — звонко выкрикнула Пэт.
Алабама широко улыбнулся — она снова рассердилась! Глаза ее горели гневом, слова просто пригвождали к земле. Да и она — дар Божий и кое-что смыслит в искусстве фотографии, к тому же он был в восторге от того, как она сердится. А если попробовать ее еще раскрутить? Она назвала его «садовым гномом». В самом деле!
— Ха! Работа! Если это работа, то работа сопляка! — проревел Алабама.
— Не будьте таким отвратительным, — сказала Пэт и постаралась придать своему голосу всю холодность, на какую была способна.
Хмм… Противный садовый гном? Это было впервые. Доселе такое в жизни Алабамы не встречалось. Он почти добрался до нее, оттеснив к обочине, задыхаясь от того, что пришлось взбираться в гору.
Тут, рядом, она выглядела гораздо привлекательнее, чем когда он разглядывал ее из-под горы. Ее глаза влекли к себе. Бездонная голубизна подчеркивала правильный разрез глаз. Дерзкий рот охранял белоснежный частокол ровных зубов. А все ее тело казалось ему. изготовленным к бою грозным оружием. Ее летняя блузка не могла скрыть ложбинку между грудями. Потрясающие ноги увенчивал плоский живот балетной танцовщицы. Алабаме пора было заняться либо делом, либо обнять и поцеловать ее.
— Послушай, не сердись! Я пошутил. Так ты фотограф? — произнес Алабама и протянул свою руку.
Она не приняла ее.
— Да, я фотограф, — огрызнулась Пэт.
— Ну в таком случае, может быть, приходилось обо мне слышать. Меня зовут Алабамой.
— Зовут Алабамой, — повторила едва слышно Пэт.
Тут, поддаваясь ей, самое время произойти какому-нибудь землетрясению, или наводнению, или еще чему-то подобному. Она уже готова была провалиться сквозь землю в любом случае.
Алабама? Алабама! Противный «садовый гном»! Алабама, которому она дала уроки номер один и два по фотографии! Прежде она видела его лицо в газетах, но только теперь она его узнала. Что-либо исправлять было уже поздно. Она никак не могла представить, что познакомится с ним, когда он будет продираться через кусты в диких безлюдных горах.
У нее закружилась голова.
— Послушайте, я очень сожалею…
Алабама отмел ее бессвязное бормотание жестом, каким отгоняют муху.
— Ну а кто вы? — спросил он ее.
— Я — Пэт Паркер, которая к вам должна приехать и познакомиться. — Ее голос звенел от напряжения. Ей казалось, что все пропало. Секунду Алабама смотрел на нее, не двигаясь. Затем его рука с громким звуком шлепнула по бедру, он присел, и из его мощной груди послышались просто громовые раскаты смеха.
— Привет, Пэт. Все очень здорово, а то мне показалось, что я никогда не узнаю, что же в третьем уроке!
Дик Латхам проскользнул в контору отделения студии «Космос» в Нью-Йорке, словно школьник, опаздывающий на собрание. Его застенчивая улыбка убеждала всех и каждого, что он переживает за свое опоздание, за то, что он заставил всех ждать. Он пожал плечами в знак сожаления и пошел мимо кресла председательствующего, прося не обращать на него внимание и продолжать заседание. Кто-то вскочил, чтобы придвинуть ему кресло, но, встретившись с выражением глаз Латхама, плюхнулся назад. Но нет, нет, он еще никого не собирался вышвыривать на улицу. Он просто сам удобно уселся и позволил этим славным ребятам самим выбрать себе судьбу.
Однако коммерческий директор, временно исполняющий свои обязанности в студии «Космос», потерял самообладание. Его речь, прежде гладкая и уверенная, стала сбивчивой, полной неоконченных мыслей и странных, порой загадочных недомолвок. Он вытер пот, выступивший из-под его крахмального воротничка роскошной рубашки, а в мозгу безостановочно звучали слова, услышанные им где-то в телепередаче: «Не позволяйте никому видеть, что вы потеете — это значит, что вы не владеете собой». Здесь, в главной конторе киностудии «Космос», под полным светом юпитеров коварного Джона Саладина, он потел, капли пота срывались с него, как роса в Туманных Горах.
— Как я уже говорил… многократно повторяю… многократно повторял… при смене хозяина страдает репутация… надо пройти через это, сохраняя… Я думаю, что новое руководство захочет поменять направление деятельности студии…
Он в отчаянии уставился на необъятный стол, словно матовый блеск полировки мог помочь ему разглядеть путь, как выбраться из словесного болота, куда он сам себя загнал.
«Многократно» — было тем словом, которое он вообще избегал употреблять. Сегодня же оно просто прилипло к языку и никак не хотело исчезнуть, кануть в словарное небытие. Да, почему все же многократно? И что он сам имел в виду под «новым руководством»? Он был представителем старого руководства! И за столом сидело все старое руководство. Но, очевидно, сработала мысль о том, что когда-нибудь, возможно, такое приключится, и действительно появится новое руководство. Эта же мысль витала над столом, окатывая страхом всех собравшихся.
Дик Латхам улыбнулся, откинулся назад в своем кресле, и его ухоженные, наманикюренные ногти выстучали дробь по полированной поверхности длинного стола. Он посмотрел на полотна Тициана, затем полюбовался Рембрандтом. Только после этого взглянул на искаженные страхом за свое будущее лица руководства студии «Космос». Они, поймав его улыбку, попытались улыбнуться в ответ. Боже! Как они пытались это сделать! Сколько героических усилий было затрачено на это! Напрасно. Страх перекосил их улыбающиеся губы, превратив все в какую-то гротескную гримасу. В глазах тщетно пыталась утвердиться уверенность в себе и своих силах. Это было похоже на то, как если бы палач из прихоти попытался заставить улыбнуться жертву под уже занесенным топором. Дик просто поразился: в чем душа-то их держится?! Он не спеша наклонился вперед и потянулся к чашке кофе. Нет, не так, он только подумал это сделать, а все уже было приготовлено неизвестно откуда материализовавшимся официантом. Дик с трудом убедил себя, что все происходит в действительности.
— Что это такое? — спросил Дик Латхам. Исполняющий обязанности коммерческого директора студии «Космос» перевел дух. Наконец хоть кто-то что-либо произнес. На пару секунд он мог расслабиться. Господина Латхама интересовала марка кофе.
— Он из Кенни, сэр. Из Рифтовой Долины. Так сказал мистер Кент. Вам налить?
Латхам кивнул, и напиток с бульканьем полился из серебряного кувшина в фарфоровую чашку. Сделав рукой движение, примерно обозначавшее: «Не обращайте внимание, продолжайте», он внимательно изучал руководство студии: грошового агента, бывшего юриста и, наконец, голливудского хлыща, который достался ему в наследство в качестве директора студии. Боже! Ну и фигура! Маленькии, пухленький, во рту дурно пахнущая сигара — прямо ожившая карикатура. Что за сделку он заключил с дьяволом? Что он ему отдал за славу и успех? Талант тут явно был ни при чем, умение внятно говорить — тоже.
— Итак, как мы многократно делали… что-то вроде обозрения… многократно мы будем делать это и дальше…
Неожиданно он плюхнулся в свое кресло, словно его оглушили мешком с песком, и кивнул бородатому человеку в очках, сидящему рядом. Следующий докладчик поднялся, поправил очки, прокашлялся и заговорил тонким высоким голосом. Его глаза замерли, уставившись в папку, лежащую перед ним на столе.
— Как обычно, я разделил наши проекты на те, что наверняка будут закончены, и на те, которые еще находятся в стадии подготовки и уже либо получили какой-то статус, либо чем-то привлекли наше внимание. Я не хотел бы резкого изменения существующего положения вещей… — сказал человек в очках, и в воздухе повисла пауза. Со всех сторон на Латхама смотрели выжидающие глаза; в своей деятельности миллионер занимался журналами и издательством. Что может он понимать в киноделе? И поймет ли? Заведующий производственным отделом продолжал монотонно бубнить:
— Но я хотел бы упомянуть и то, что, согласно маркетинговому тесту, положение фильма «Пожар дома» обнадеживающее. Они дают шестьдесят пять пунктов на предварительных просмотрах, а это огромный показатель. И мы надеемся на лучшее в День поминовения.
— А на скольких экранах? — неожиданно спросил Латхам. Он уже не улыбался, а его глаза сузились в щелку. Все присутствовавшие напряглись — вопрос был по существу. А новый владелец студии снова проявил небывалый интерес к отделке потолка, затем тщательно изучил свои ногти, затем успел запомнить на всю жизнь узор китайской обивки мебели.
— Тысяча, я полагаю, — наконец выдавил из себя заведующий производственным отделом совершенно подавленным голосом. — Мы планировали медленный, постепенный рост.
— Бюджет! — рявкнул Латхам.
О, Боже! Он таки добрался. Он все знал и обо всем, и обо всех!
Земля стала уходить из-под ног заведующего производством, но он сделал еще попытку оттянуть неизбежное.
— Пассив или актив?
— И то и другое! — леденящим душу тоном произнес Латхам.
— Тридцать пять на сорок, — еще выдохнул перепуганный насмерть человек.
Все было крайне плохо. Картина стоимостью в сорок миллионов долларов плюс еще пять миллионов расходов на актеров не имела права идти только на тысяче экранах. Надо было по крайней мере две тысячи кинотеатров. Да, только так. Если всего тысяча прокатных экранов — дело труба.
Собравшиеся снова задумались о своей дальнейшей карьере. Куда им податься, когда все для них кончится? Где еще найдут они такое теплое местечко? Где еще смогут так вольготно жить, любить тех, кого привыкли любить, и быть любимыми сами…
— Итак, проект «Пожар дома» сгорел, — подытожил Латхам. Все идет по-старому, «Космос» так и не избавился от привычки терять деньги.
Никто из них не шевельнулся. Неужели так быстро? Как это пройдет, без шума? Выгонит ли он всех разом? Здесь и прямо сейчас? Или же оставит нескольких для того, чтобы убрать помещение и развесить приветственные плакатики в честь будущих преемников?..
— Но так уж случилось, что для меня это не большая потеря. С этой минуты студия «Космос» перестает заниматься производством фильмов, — сообщил собравшимся Дик Латхам.
Что? Ладно, с ними покончили, но при чем здесь студия? Того, что произошло, не бывает. Это все им снится. Студии продают точно так же, как банки с сардинами Но их не открывают и не закрывают. Меняются характеры киногероев, но студии продолжают жить! Студии могли принадлежать конгломератам, концернам, производителям сухого молока, на худой конец, сверхбогачам, возомнившим себя гениями кино. Все это уже есть сегодня: рядом уже шныряют пронырливые япошки, скупившие американские предприятия. Завтра наступит еще чей-нибудь черед. В студии можно делать все — можете всех там трахнуть, выгнать, набрать новых, почистить и помыть, но студии нельзя закрывать. Это не по-американски.
А этот чистенький и такой гладкий Латхам посмел нанести сокрушительный удар.
Исполняющий обязанности коммерческого директора все-таки нашел в себе силы, несмотря на реальную угрозу лишиться работы, произнести:
— Вы не можете этого сделать…
— Это как посмотреть. Я думаю, что сейчас вы все убедитесь, что смогу, — прозвучал в тишине твердый голос Латхама. — «Космос», по оценкам графства Лос-Анджелес, стоит около миллиарда долларов. Если бы я решился избавиться от него, продав или закрыв, неважно, как, а потом положил бы деньга под проценты — то это принесло бы мне сотню миллионов в год… а прикиньте среднюю пятилетнюю прибыль, господа! Ну, кто назовет мне сумму?..
Латхам посмотрел на финансиста «Космоса», единственного человека, кто взирал на все с восхищением.
— Двадцать миллионов в год, но, конечно же, все зависит от того, как считать.
— Считать точно, — оборвал его Латхам, — И еще, скажем, проблему следует обозначить вот так: зачем выпускать плохие фильмы, когда можно делать хорошие деньги?
На такой вопрос не было ответа, или если он и был, то никто не решался вслух его произнести. Истина была в том, что для собравшихся выгоднее было выпускать плохие фильмы, чем делать хорошие деньги. Чужой миллиард в банке — это скучно. А миллиард на финансирование ваших затей — самая чудесная реальная фантастика! Это было настолько очевидно для собравшихся, что не вызывало никаких споров.
— Господа! Мне остается только попросить вас всех подать в отставку. Без сомнения, все ранее заключенные контракты будут скурпулезно выполнены до конца.
Дик встал, стряхнул несуществующую пылинку с идеально вычищенного пиджака и послал прощальную улыбку собравшимся.
— Удачи вам, господа! — были последние его слова. Дик мягко прикрыл за собой дубовую дверь, прошел через предбанник. Секретарша, почти хорошенькая, перехватила его у дверей.
— Как вы велели, мистер Хаверс ждет вас в вашем офисе, а потом у вас завтрак с Эммой Гиннес во «Временах года».
— Отлично! — произнес Дик. Он не любил лифты и взбежал по лестнице наверх. Как там в сказке — одним ударом семерых! А он целых двадцать шесть. Всех уволил, наверное, рекорд Гиннеса поставил. Боже! Как ненавидел он любую некомпетентность. Почти так же сильно, как любил груди Эммы Гиннес.
Латхам бурей ворвался в свой кабинет. Хаверс вскочил с дивана и взволнованно спросил:
— Как все прошло?
— Великолепно! Они попытались всучить мне липу насчет нового фильма, пытаясь уверить, что он спасет «Космос». Ты можешь в это поверить?
— Да, — поддакнул Хаверс. — На фильм пришли бы только те, кто не успел попасть на «Индиану Джонса Ш», да и то их было бы не много.
Латхам засмеялся, он любил Хаверса. Ему нравилось, что Хаверс никогда не скрывал и никогда не стыдился своего практицизма и горячей любви к деньгам. Именно по этой причине Хаверс стал человеком номер два в империи Латхама.
— Мне оповестить прессу и телевидение?
— Подожди часок-другой. Я обещал дать время Лиз Смит и ее конторе.
— Кому все это достанется? Фрэду Сэнду? Дугласу?
— Нет, передай все Стивену Шапиро, он — от Стэна Хермана. Предоставь ему двухмесячные льготы и привилегии, а затем открывай доступ для всех.
Латхам заглянул через плечо своего партнера в парк сквозь маленькое окошечко.
— Скажи Стивену, чтобы нашел меня в «Броад-Бич» в конце недели. А сейчас я собираюсь в Малибу.
— У меня готов «Боинг».
— Нет, не беспокойся, я не хочу шокировать. Доберусь при помощи МГМ. Никогда раньше не пользовался услугами этой фирмы, заодно и проверю, все ли так хорошо, как обещают в рекламе. Да, закажи мне комнату, Эмма Гиннес поедет со мной.
Распоряжаясь таким образом, Латхам не видел ничего особенного в том, что он отдает их Хаверсу, словно слуге. В империи Латхама все были лишь слугами, невзирая на громкие должностные титулы.
— Когда мы будем приступать ко второй фазе сделки «Космос»?
Латхам поудобнее устроился в кресле, осмотрел безупречную сорочку, еще раз прошелся придирчивым взглядом по пиджаку, выискивая хоть какой-нибудь намек на пылинку. Затем повернулся во вращающемся кресле направо, потом налево. Осмотрел себя в зеркале под китайской рамой. Да, все выглядит у него хорошо. Даже он сам. Вот только загар стал бледнеть. Ну ничего, к концу недели он исправит это упущение.
— Да, вторая фаза «Космос». Осиное гнездо. — Он поиграл длинными тонкими пальцами, глубоко вздохнул. Да, пожалуй, одеколон «Наваждение» из коллекции Кэлвина Клейна — не лучший выбор. С ним придется расстаться: этот аромат эротичен до болезненности. Надо вернуться к привычному запаху «Ройял яхт» — это, несомненно, будет единственно верным решением.
— Мы уже почти перекрыли Каньон, скупив там земли. Это было нетрудно. Пять миллионов долларов, шестьсот акров. Старый хрыч хотел заложить в контракт кое-какую неизменяемую статью. Но взамен выбил себе только лишних полмиллиона долларов. — Харвес хорошо разбирается в человеческих слабостях и тут он лишний раз убедился в неотразимой силе наличных…
— А рядом уже земля Алабамы… — произнес Латхам с отстраненным, выражением лица.
— Да, интересно, что он сделает, когда узнает, что рядом с ним будет построена киностудия?
Латхам сглотнул, как если бы только сейчас до него дошла вся грандиозность его замыслов. Он собирался построить совершенно новую киностудию «Космос», оснащенную по последнему слову техники, прямо в сердце холмов Малибу. Знаменитая торговая марка «Космоса» — вращающийся земной шар на фоне сверкающей звездами вселенной будет жить и дальше. Он построит студию на земле, купленной за гроши. А почти миллиард долларов, который он выручит за нынешнюю студию «Космос» в графстве Лос-Анджелес, он предоставит правительству Соединенных Штатов в качестве займа. Это будет сделка века! Когда он думал об этом, в нем все пело от восторга.
Одно было ясно как день: когда Бен Алабама узнает, что Дик Латхам собирается так бесцеремонно обойтись с его обожаемой природой, он просто пролетит сквозь крышу от бессильной ярости.
* * *
— Этого не может быть!
— Но было!
— И что, прямо перед всеми?!
— Да, я стояла как раз рядом. Там была и Дженифер, спроси ее!
— Боже мой!.. Я с трудом могу поверить, что такое вообще возможно. Но это круто! Это просто невероятно!
— А он ей и говорит… Я точно не помню его слов, но смысл такой, что она сделала ему самое непрофессиональное предложение и что она нарядилась как драное чучело!
— А что на ней было?
— Ну, этот ужасный тюль, знаешь, как у балетных танцоров; преогромный желтый пояс с бабочками-бантиками и ботинки Алисы в Стране Чудес. Она выглядела как сестра Золушки — толстая и некрасивая. Ну ты же сама знаешь, как кошмарно Эмма одевается!
— А что она сказала?
— Да ничего! Она молча убежала. Этот красавчик просто уничтожил ее. Это было как в кино.
— Я просто не знаю, что делать. Может, спрятаться? Ведь она войдет и поймет, что мы все знаем!
Аманда уже успела им рассказать, что было в Англии, когда она еще работала вместе с Эммой в журнале «Класс». Эмма тогда была непробиваема. Они ничего не могли с ней поделать, а всем известно, как мастерски англичане могут извести человека словечками. Эмма появилась откуда-то с севера из местечка Джойси и сменила свое имя с Дорен на Эмму Гиннес. Она стала брать специальные уроки дикции, чтобы убрать страшный сельский акцент. Аманда рассказывала, что в это время все были безжалостны к ней. Они раскопали, что Эмма пробивала свой путь наверх, начав с работы в каком-то заштатном пригородном журнальчике. И это стало предметом их многолетних шуток в ее адрес. Они звали ее «Сельским развлечелием», по названию журнала.
Саманта Дюпон и Мэри Полк рассмеялись мелким смешком, смешали цветные карандаши, плакатики и транспаранты и пустые кофейные чашки на своих столах. Во время перерыва на обед атмосфера в журнале «Нью селебрити» мгновенно менялась в лучшую сторону. Саманта, возглавлявшая отдел художественной прозы, лично присутствовала на том памятном вечере в театре Джуллиарда, когда их ненавистный босс была буквально размазана и уничтожена молодым актером. И она приберегала самые пикантные подробности на закуску, желая помучить остальных ожиданием. Она продолжала свой рассказ:
— Как бы там ни было, но Эмма терпела все это в течение нескольких лет. Никогда не протестовала, не устраивала истерик, не плакала — просто принимала все унижения и оскорбления и молча проглатывала их. Аманда рассказала, как Виктория Брокэм обычно спрашивала у Эммы, что подумает о той или иной проблеме рабочий класс. Ну, типа: «Как рабочие отреагируют на это, Эмма, ведь вы у нас эксперт в этом. Так как они к этому отнесутся?» Ее коллеги любили выставлять банки с пивом «Гиннес» на видное место и смеялись своей шутке. Они были жестокими, потому что Эмма Гиннес и тогда была такой же, как и сейчас, здесь — неуклюжей, толстой, бесцеремонной и подлой. И вот однажды хозяином журнала стал кто-то другой, и они с удивлением обнаружили, что Эмма Гиннес назначена главным редактором, — сообщила Саманта.
Очарование рассказа поблекло. На всех присутствующих словно набежала тень.
Аманда рассказывала, что Эмма тайком записывала на пленку неодобрительные отзывы Виктории Брокэм о новом хозяине. И дала ему послушать. Виктория посмеивалась над его акцентом или мимикой. Так говорит Аманда А как оказалось, люди в верхах очень чувствительны к такого рода насмешкам.
— И их всех уволили?
— Да, именно так все и было.
Повисла неловкая, напряженная тишина. Прошло уже три недели с того момента, как Дик Латхам нанял Эмму Гиннес для спасения пошатнувшегося журнала, И три недели, как Саманта и Мэри все еще продолжали работать в этом журнале. Но они, конечно, не предполагали проработать здесь до самой пенсии. Они работали в последнем издании журнала, выпускаемого в традиционном стиле. Журнал «Нью селебрити» был зачат, но никто из его работников не мог с уверенностью сказать, что жизнь действительно зародилась в нем. Две подружки попытались воспрянуть духом.
— Так что там с разгромом под Джуллиардом?
— А как звали того парня?
— Тони Валентино Он стоящий парень. В первый раз Эмма проявила настоящий вкус. Он был просто великолепен, но, по правде говоря, я не любительница одних мускулов.
— Боже! Мы должны что-нибудь сделать для него. Я представляю, как он себя чувствовал… Ну, когда речь пошла о женитьбе…
Снова зазвучал смех, но ненадолго.
— Кто и на ком женится? — спросила Эмма Гиннес, входя в комнату.
Подчеркнутая правильность ее произношения звучала даже более зловеще и угрожающе, чем угроза в ее голосе. Эмма остановилась на пороге, глаза осматривали комнату в поисках предательства, инакомыслия или оскорбления величества. Мэри Полк, чья жизнь была в служении моде, дважды поморщилась. В первый раз потому, что внезапно появилась их нелюбимая начальница, над которой они как раз насмехались. А второй раз — при виде одежды, что была на Эмме Гиннес. Ужасная красная юбка в паре с жакетом и такой же шляпой выглядели просто невероятно уродливо в комплекте.
— Э-э-э, я шутила над недавним знакомым Саманты, — наконец нашлась Мэри.
— Да, я согласна, друзья Саманты — это неиссякаемый источник юмора, — согласилась Эмма, проходя вглубь помещения. — Ее заметки и статьи тоже довольно забавны… довольно глупы, да, скорее глупы, чем забавны.
Она бросилась в атаку, ее слова были полны сарказма, цинизма и иронии. Эмма отлично знала, что они за штучки, эти красотки. Она хорошо знала им цену. Они были заокеанскими кузинами тех сволочей, что делали невыносимой ее жизнь, когда она работала в журнале «Класс» в Англии. В своем стремлении выбиться наверх она готова была стерпеть любое унижение, какое только могли выдумать или изобрести британские аристократки. А классовая жестокость была их любимым спортом. Сотни лет подготовки в отражении возможных выскочек из низов были уже заложены в их генах. И они знали, как с хирургической точностью применить то или иное слово, чтобы оно было как можно болезненнее, как использовать наиболее действенным способом самый малый жест, как отравить ядом самую невинную улыбку. По сравнению с Викторией Брокэм и ее соратниками эти американки были начинающими любителями в искусстве уничтожить человека. И это несмотря на то, что они были служащими ее же журнала. И если они собирались делать тоже, что и их британские коллеги, то они будут так же примерно наказаны. Она переняла их навыки, дополнила и улучшила своими методами, и сейчас все американские снобы ждали своей очереди получить заслуженную трепку.
Эмма присела за стол, пальцы запустила в груду хлама, взяла линейку, и посмотрела сквозь прозрачную пластмассу на свет лампы.
— Бог свидетель, я не брала на работу фотографа из Пент-Хауза. И эту девицу, которая выглядит ках шлюха с улицы. В этом есть какая-то традиция, или здесь принято просто снимать сиськи и задницы?
У Мэри Полк отвисла челюсть от неожиданности. С ней никто так не говорил с тех пор, как она вышла из детского возраста. Черт, даже судья не говорил с ней таким тоном, когда она попалась на героине в далекие дни своей молодости. Наверняка страховые фонды были задуманы именно для таких случаев, как этот. А теперь эта английская выскочка имеет наглость заявить ей, что у нее совсем нет вкуса! Нет вкуса! Предки Мэри Полк могли позволить себе не ютиться на «Мзйфлауре» — корабле первых переселенцев, они встречали суденышко в порту. Иисусе, ее семья сохранила классовые традиции. Мэри вспомнила о семейной гордости, ее глаза блеснули патрицианским огнем и она приготовилась к сражению.
— Эти снимки были сделаны Клодом Дэром, а девушка — Сэм Акрефильд. — Она произнесла эти имена таким тоном, словно бы выносила смертный приговор эталону вкуса и красоты Эммы Гиннес.
— Совершенно верно, — произнесла Эмма, едва улыбаясь и развалясь на стуле. — Порнографический фотограф и шлюха. Вопрос заключается в том, что они делают в нашем журнале?
— Послушайте, Эмма! Все пользуются услугами Клода, а он всегда работает с Сэм. Вы должны об этом знать. — Саманта стала волноваться. Она должна была вступиться за своих друзей.
— Все работают с Клодом… Все работают с Клодом… — Эмма тщательно скопировала мимику Мэри и постаралась как можно точнее передать ее манеру говорить. — Конечно, я знаю это. И любой в Западном Хэмп-шире, кто еще не выжил из ума, знает это. Вот в этом-то и заключается вся проблема. Послушай, дорогуша. Совершенно невозможно отличить один выпуск журнала от другого, один фасон повторяется везде. Почему? Да потому, что «все работают с Клодом Дэром» и только круглые идиоты, притворяющиеся, что они работают, или слепцы не могут заметить, что ваш выдающийся фотограф Клод Дэр полностью выдохся, что он импотент в творческом плане. А ваша Сэм Акрефильд просто девушка по вызову.
— Не вижу никакой, связи между их сексуальным поведением и нашим журналом, — высокомерно бросила Мэри Полк.
— Ну так я скажу тебе, законодатель моды, — прошипела Эмма. — Явный секс, — Эмма поиграла интонацией, — остался в моде прошлого года, и я боюсь, что ты тоже, милочка.
Эмма бросила вызов. Прозвучал зов трубы. Эмма была готова к драке. Если эта бостонка двинет хоть одним мускулом — она пропала.
— А кого вы хотите вместо него, Эмма? — едва прошептала Мэри.
— Пэт Паркер, — не теряя ни секунды, выпалила Эмма.
— Пэт Паркер? — переспросили в изумлении обе девушки в унисон.
— Но она же занимается фоторепортажами, — растерянно проговорила Мэри.
— И потом, она специалист по жанровым снимкам, — сказала Саманта. — Я говорю, что она не из известных, но вряд ли подойдет для «Селебрити»…
— Боже! Вы правы. Для «Селебрити» — нет, для «Нью селебрити» — да, — зазвучал триумфально голос Эммы. — Пэт Паркер всегда вовремя. Всегда там, где надо. Мне плевать у кого она причесывается или в каких ваших модных журналах не печатается! Если вы не работаете рискованно, вам не восхитить людей в этом мире. Вот и все. Безопасность пресна и скучна. Попробуйте заострить тематику, и вы увидите, что отбоя от читателей не будет! Но нам надо сначала их расшевелить. Отучите их от безмятежной жизни.
— Отучить их от покоя? Благодарю вас, Эмма. Большое вам спасибо, — слабо пробормотала Мэри, раздавленная критикой.
— Возможно, мы сможем использовать ее для рубрики «Звезды завтрашнего дня». Может быть, ей удастся убедить Тони Валентино переменить свое решение? — предложила Саманта.
Она с улыбкой запустила словесную ракету с ядерной боеголовкой в Эмму Гиннес. Вполне вероятно, что сама Саманта погибнет при взрыве, но надо дать понять этой проклятущей Эмме, что все в журнале знают до мельчайших подробностей историю ее унижения — это оправдывало риск.
У Эммы все поплыло перед глазами. В очередной раз интуиция ее не подвела. Она могла поклясться, что эти вертихвостки обсуждали именно ее, когда она появилась в комнате. И вот сейчас все это стало совершенно ясным. Кровь прихлынула к ее щекам и пошла расходиться по ее лицу, словно круги на воде от брошенного камня. Она сжала кулаки, пульс учащенно забился. Мысленно перед ней предстали все, кто когда-либо ее травил и унижал, она вспомнила лица всех, чьи слова жгли ее мозг, как кислота прожигает ткани. Еще больше она побагровела, когда вспомнила лицо этого парня, полного такого самомнения и самолюбования, который при всех, кто сейчас присутствует, унизил и растоптал ее в грязи. А это было трагедией всей ее жизни. Она всю жизнь стремилась достичь такого положения, где ее никто бы не посмел никоим образом обидеть. Тяжелая работа, самопожертвование, интриги и долгожданная победа, И что потом? Тут же появился новый кретин и испортил, отравил ей существование. Ей, стоящей во главе армии влиятельных людей. И кто? Никому не известный выскочка. Как его там звали? Валентино? Все в ней напряглось, когда она только лишь мысленно произнесла это имя. Глаза сузились, а зрачки впились в девушку, которая посмела дразнить ее.
— А вы знаете… Вы, может быть, знаете, почему я вас пока еще держу на работе? Ну так я вам скажу. Я хочу, чтобы вы выпустили последний выпуск вашего журнала для маразматиков «Селебрити». Зачем? Затем, что следом за этим на полном контрасте выйдет выпуск нового журнала «Нью селебрити». И каждый сможет почувствовать разницу. Вот почему я вас пока еще держу. Я сама никогда бы не смогла изобрести такую чудовищную скуку и серость, что вы успешно взрастили в «Селебрити». У вас двоих к этому есть несомненный талант. Вы можете навести тоску на всю Вселенную! Вы наслаждаетесь банальностями. Когда Господь творил безынициативных людей, он в уме уже держал вас за образец. Сейчас я отбываю во «Времена года» на ланч с Диком Латхамом, а затем отправлюсь на уикэнд в Малибу. И еще я хочу вас предупредить, что собираюсь уволить вас обеих. Вы, козявки, вы меня поняли? — прокричала высоким гневным голосом Эмма.
Долго сдерживаемые слезы наконец прорвались и хлынули потоком по ее щекам. Да, вышвырну их, и все дела! Эти красотки никогда не будут голодать, никогда не будут мерзнуть в холодной комнате с голыми стенами. На лето они отправятся в Хэмптонский курорт, а на зиму куда-нибудь в Англию, где какой-нибудь кретин-издатель предложит им перезимовать под его теплым одеялом в отделе рекламы… Такие никогда не переведутся. Наоборот, они вновь и вновь появляются, пересказывая, как знаменитая Эмма Гиннес, несмотря на свое влияние и славу, была втоптана в грязь в театре Джуллиарда никому неизвестным актером-новичком.
Эмма поспешила к двери, обернулась, и девушки увидели перекошенное яростью лицо их главного редактора.
— Ненавижу вас! Ненавижу вас всех! Придет день, и я вам покажу, как умею ненавидеть! Помянете вы еще меня!
* * *
Тони Валентино нежился в шипящих пузырьках огромной ванны «Джакузи». Закрыв рукой глаза от солнца, он тщетно пытался сохранить печальный настрой. Он хмурился, помотал головой в раздражении, выдал весь репертуар классических жестов горечи и сожаления, но безуспешно. В другой раз этого вполне бы хватило ему для придания мыслям нужного направления. Он считал: разреши телу сделать что-то — и душа последует в том же направлении. Но только не сейчас. Сейчас это было сделать просто невозможно. Малибу был слишком могущественен. Он исподволь проник в него и в подмогу себе вызвал надежного союзника — удовольствие от жизни. Тони повернулся, потоки направляемой, «холодно кипящей» воды обволокли его тело. Он посмотрел сквозь стеклянные борта на побережье. Волны величественно и лениво катились на южное побережье Калифорнии, так же неспешно и с достоинством, как это делали многие века до этого и будут делать после. Пеликаны и чайки ныряли за рыбой. Нырки разгуливали по карамелевому песку. Тони потянулся за стаканом ледяного «Сан Пеллегрино», добавил немного лимона в минеральную воду и стал, подпевать песенке Милли Ванили, которая раздавалась из динамиков аудиосистемы «Сони».
— Рад, что сюда приехал? — Она возвышалась над ним, вся просвечиваемая насквозь солнечными лучами.
Тони уставился на нее, положив руки на борта «Джакузи». Улыбаясь он кивнул, хотя знал, что это всего лишь отсрочка, которая поможет ему притупить боль, которая притихнет, но никогда совсем не уйдет. Малибу действительно излечивало раны. Но от действительности все равно не убежишь. А он и не хотел убегать. Элисон это поняла и благодарно улыбнулась, потому что он не гнал ее. Если знать, что эта богатая девочка никогда и не в чем не нуждалась и не знала отказа, то надо оценить по достоинству ее улыбку.
— Слушай, может, нам чего-нибудь перекусить? Ты не поможешь мне приготовить барбекью? Это ведь по-калифорнийски…
Он не ответил, дотянулся до черных солнечных очков и водрузил их себе на нос, чтобы скрыть выражение своих глаз и чувств.
— Только полезную и здоровую пищу, пожалуйста. Никакой соли. Никакого холестерола. Никаких липопротеинов! — засмеялся Тони, поразившись самому факту, что он еще может смеяться.
— Ты что, думаешь я себе враг? В этом краю зелени, жиры будут ядовитой отравой. Так, у нас есть спаржа, затем куриные грудки и шпинат. На десерт — клубника и ежевика, если угодно.
Смех звучал в ее голосе. Элисон была-по-настоящему счастлива и очень добра, подумал Тони. Она вытащила его из прострации, в которой он пребывал. Постаралась сделать все возможное, чтобы он забыл о своих горестях и печалях. Она, совершенно определенно, любила его, но только непонятно за что. Совершенно непонятно, почему богатая, молодая и красивая аристократка, в доме которой подавали еду на серебре, выбрала в любовники человека, у которого холодные амбиции уже полностью подавили все человеческие чувства. Он был очень груб с ней. Он ее просто использовал, продолжал пользоваться и сейчас. Она же отвечала на все это ангельской добротой, щедростью и здоровым юмором. Какое-то странное чувство — то ли благодарности, то ли еще чего — стало зарождаться в душе Тони, но то, что последовало дальше, отвлекло его от самоанализа. Элисон стояла прямо перед ним, как стоят актрисы на сцене, и патрицианские гены сказывались в любой черточке ее облика. Каждая клеточка, каждая жилка ее тела и лица говорили об этом.
Надменность бровей, тень густых ресниц и римский профиль. Черный как ночь купальник разделял ее надвое внизу живота. Нежная лайкра туго обтягивала осиную талию, переходя в округлые бедра. Точки сосков сексуально поблескивали на солнце сквозь тонкую ткань, раскрывая тайну Элисон Вандербильт, вернее, говоря о том, чего она сейчас хочет. Девушка страстно желала любви. Но за все ее годы детства и юности она смогла убедиться лишь в одном: она вовсе не вызывала ответного чувства любви у кого-либо. Она смирилась с этим грустным явлением и уже больше не мечтала о восхищении собой, об уважении, теплоте, участии и нежности. Всего этого, в отличие от богатых домов, великолепных лошадей и автомобилей, никогда не было в ее жизни. Она стала видеть свое предназначение в том, чтобы давать удовольствие, а не получать его. Природа не терпит пустоты, и то место, где должна была бы быть любовь, заполнило вожделение, прорывавшееся наружу, несмотря на старательные усилия подавить его.
— Входи, Элисон, — пригласил Тони. Его голос был небрежен.
Секунду Элисон как-бы колебалась, но затем довольная улыбка появилась в уголках ее рта. Глаза загорелись, и она помотала головой в береговом бризе, словно породистый пони. Она подошла к борту «Джакузи» и затем нырнула в пенящуюся воду. Она была рядом с ним, а он не сделал ни единого движения ей навстречу. Он рассматривал ее длинную и тонкую шею, капельку над верхней губой, заглядывал в ее глаза, тщетно пытавшиеся спрятаться в любовании облаками. Он смотрел в ее глаза и легко читал всю ее, как книгу, написанную для него специально крупными и отчетливыми буквами. Боже! Он знал все ее тайны и знал, что ее тело уже готово и только ждет его сигнала, чтобы отдаться ему в любовной истоме. Он посмотрел на берег — до него было около десяти ярдов. Граница пляжа Колонии доходила до высшей отметки прилива. Но в этой солнечной нирване никто не следил за соблюдением такой неспокойной и подвижной границы частных владений. Еще он понял что чтобы сейчас ни случилось, все будет здесь и, возможно, при людях. При мысли об этом сердечко Элисон Вандербильт испуганно сжалось. Она снова дерзнула посмотреть на Тони. Его руки скрылись под водой, голова чуть наклонилась, выражение лица было ждущим. Затем он выгнулся и одним движением оказался рядом с ней в пенящейся воде. Элисон судорожно сглотнула. Ее глаза широко раскрылись, пульс участился. Облако нереальности начало накрывать ее с головой здесь, в волшебном райском краю, где море любит пустыню… В горле у нее пересохло, словно оно было ложем прожаренного солнцем каньона. Грудь ее налилась истомой, бедра напряглись, и она вдруг взмокла, словно и не была сейчас в воде, а где-то в сердце пустыни под солнцепеком.
Он полулежал напротив нее абсолютно обнаженный. Она не отрываясь смотрела на это великолепное творение Всевышнего, которое по праву принадлежало ей. Она просто чувствовала себя обязанной насытить эти великолепные части мужского тела своим женским участием. Но Элисон замерла неподвижно. Тони знал, что ему следует делать, и она без его приказа не двигалась. Затем она, словно получив его приказ, дотронулась до своей груди, сжала ее. Ее пальчики нащупали сквозь нежную ткань сосок и стали нежно его гладить. Секунду спустя он уже гордо выпрямился, довольный вниманием к себе. Элисон сильнее сдавила его своими пальцами, и в этот момент волна наслаждения зародилась глубоко внутри нее и поднялась выше, затопляя мозг страстным желанием. Бедра напряглись, затем спина выгнулась дугой. Ее губы открывались, вновь напрягались, предчувствуя сладостное прикосновение. Элисон дотронулась рукой до второй груди, рожок соска был уже полностью возбужден. Элисон смотрела сквозь полуприкрытые глаза на Тони, довольная и гордая тем, что он видит все ее естество, предназначенное только для него. Она была счастлива, что он знает, что она отдает всю себя на его полную милость.
Груди выскользнули из тесного купальника. Их снежная белизна резко контрастировала с ее загорелым телом. Элисон снова собрала их в ладони и протянула Тони жестом подарка. Да, она их дарила ему. Элисон пощипывала соски до тех пор, пока боль не превратилась во все увеличивающееся наслаждение, в фейерверк страсти. Вожделение буквально заполнило всю ее без остатка, ее правая рука скользнула вниз, к самой ее сердцевине, ноги раздвинулись и указательный палец мягко пробежался по ткани трусиков. Элисон тихо застонала, едва ее палец обнаружил средоточие наслаждения, и в ней проснулась вся животная сущность самки.
— Ну, Элисон, сделай это! Поласкай себя, — мягко произнес Тони, и его слова открыли последние шлюзы, сдерживающие Элисон.
Она забилась в водовороте наслаждения, который уносил ее куда-то в свой особый мир волшебного экстаза. Ее пальцы делали свое дело. Сознание лишь фиксировало те мгновенные картины наслаждения, что проносились у нее перед глазами. Ее самое нежное место пульсировало, разгоралось нестерпимым пламенем. Требовало все более смелых и резких ласк. Элисон одной рукой ласкала свою грудь, другой нежно, но твердо вела немой диалог с собой. Затем ее пальцы начали входить и выходить, словно хорошо приработавшийся поршень. Она все больше и больше входила в экстаз. Ей было все равно, видят ли ее с берега или нет, она убыстрила темп. Ей было важно лишь одно. Она мастурбировала для одного человека в мире — для Тони. Она взглянула на него, и выражение его лица стало наградой Элисон за ее труды.
Элисон продолжала пальцами ласкать свой нежный бутон, но уже глубже и сильнее они входили внутрь. Постепенно её порывистые лихорадочные движения приобрели ритм. С нарастанием любовного крещендо она все более выгибалась дугой в ожидании приближающегося оргазма. И все время она неотрывно смотрела на Тони. Она делала это для него. Она все была готова сделать для него.
Тони подвинулся поближе к ней и обнял ее своими крепкими руками. Их головы были напротив друг друга, и Элисон чувствовала его возбужденное горячее дыхание на своих щеках. Он накрыл ее своим телом. Элисон взметнула ноги и обняла его сильные бедра. Ее правая рука все еще продолжала оставаться в глубине сладкой пещеры. Элисон почувствовала напряжение его мужского естества и, вытащив наконец свою руку, дотронулась до Тони. От его размеров и крепости можно сойти с ума, только и смогла подумать Элисон и приготовилась принять дорого гостя. Но Тони сперва хотел напиться любовного напитка из ее губ и страстно поцеловал. Но в этом страстном поцелуе не было ничего от нежности любви. Это был поцелуй грубого завоевателя, который долго и тяжко воевал за свою добычу, и теперь пришел черед наслаждаться ею. Дрожа от возбуждения и страха, она постепенно сдавала свои позиции и полностью отдавалась на его власть. Она уже не могла отличить, где и чей язык, его губы стали частью ее губ, все это было в сопровождении целого симфонического оркестра звериного наслаждения. Тони брал ее, словно это было в последний раз, словно он ворвался в осажденный город. Это было и больно, и одновременно так восхитительно, что она так и не смогла до конца разобраться, что же ей нравится больше всего. Его руки перебирали ее роскошные волосы, ласкали щеки, вынуждали ее губы ловить его губы…
Тони опустился вниз ее живота. Глаза его жадно пожирали ее. Тони не любил ее вовсе, но сейчас он хотел ее, и он возьмет эту девушку, хочет она или нет. Он ничего не обещал ей кроме того, что наполнит ее всю своим самым сокровенным. Но уж этим-то он ее напоит досыта. Он не обещал ей нежности, участия, просто сострадания. Она сможет получить лишь то, что сама сможет найти, и не его вина, что она будет страдать в эмоциональном одиночестве.
Элисон все это отлично понимала. Но она любила его! И ее тело было ее подарком этому красавцу. И она находила свое истинное наслаждение в том, что отдавала на растерзание ему свое роскошное тело. Она хотела его ласк все сильнее. Тони вошел в нее грубо, отбросив ее ладошки, прикрывающие выступающий холм, поросший нежными зарослями. Просунул свою руку ей между ног, встал на колени, выгнул ее и…
Элисон почувствовала его мощь и настойчивость. Ей казалось, что он сейчас ее распорет всю до самого горла. И еще она его ждала, она его хотела, она его получила и не хотела отдавать! Она наслаждалась каждым мгновением, каждой лаской — нежной, грубой. Ей было все равно. Главное, она отдалась тому самому чувству самопожертвования в любви, которое так долго зрело в ней и просилось наружу. И теперь оно отвечало на каждый толчок его мускулистого тела, на каждую встречу ее женского естества с напряженной мужской плотью. Она раздвинула ноги насколько могла. Никогда еще в жизни она не была так открыта миру, любимому мужчине.
— Пожалуйста, еще, еще, — стонала Элисон.
Тони брал ее, наслаждаясь женским телом. Элисон порой теряла четкость мысли. Все вокруг было в волшебном тумане, страсть накатывала на нее и смывалась волнами наслаждения. С каждым разом они становились все выше, все круче. Элисон с восторгом ожидала девятого вала, чтобы он смыл ее всю в океан экстаза. Тони напрягся, она вновь почувствовала всю мощь и могущество его мужского естества, что сейчас было в глубине ее пещеры из индийских или арабских сказок. Тони содрал с нее остатки одежды, швырнул их воду. Грудь Элисон, освобожденная от всяких оков, отзывалась на ласку его рук. Он провел языком по ложбинке между ее грудями, его крепкие сильные пальцы сжали соски и стали их теребить. Он стал забавляться ее телом, доставляя удовольствие и себе и ей. Элисон снова обхватила его ногами и стала помогать ему своим телом, и долгожданный оргазм девятым валом накрыл ее.
Она задохнулась, потеряла всякую ориентировку в пространстве, забыла, где находится, как ее зовут. Она поняла только одно: такого счастья, такого экстаза у нее никогда в жизни не было. Она наконец выдохнула воздух и пронзительно вскрикнула. Она была словно гребешок могучей волны, легко летящей по океану. Она была птицей, парящей в теплом воздухе высоко над каньоном. Спазмы охватили все ее тело. Сладкие судороги сводили и разводили ее ноги, она не могла и не хотела скрыть своего удовольствия от сексуальной разрядки, от оргазма, который ей подарил Тони.
«О-о-о!» — вознесся к небесам ее крик. Но Тони не отпустил ее. Он не обратил ни малейшего внимания на ее состояние и собирался продолжать. И Элисон Вандербильт, к своему удивлению, вдруг поняла, что она еще хочет его и ничего не имеет против новой попытки взобраться на Эверест наслаждения. Тони поднял ее, раздвинул ноги, приподнял и подсадил себе на грудь. Он был в ней, он любил ее. Сейчас их связывала горячая нить его мужского естества, которая словно мост соединяла два тела. Элисон обхватила ногами его поясницу и откинулась назад. Сейчас она балансировала на его твердом, как железо, мужском жезле. Тони, помогал ей, ритмично двигаясь и поддерживая ее за талию лишь кончиками пальцев. Спустя минуту он начал свой финальный танец внутри Элисон. Она не могла видеть его орудие, но она его себе явственно представляла. Ее чувства все больше и больше возносили ему хвалу, лишь чуть-чуть преувеличивая его действительные возможности. Ее вновь охватило крещендо любовного предчувствия и томления. На этот раз Тони уловил его, и их тела слились в унисон любовной симфонии. Снова он крутанул ее к себе, они посмотрели друг на друга. Элисон смахнула мокрую прядь волос, ее дыхание было тяжелым, зубы крепко стиснуты в сладостной судороге. Она снова начинала таять от любви. Она просто стала вся жидкой, ее ноги и руки дрожали и отказывались служить. Она устремилась ему навстречу, побуждая его сделать с ней все, чего ему только захочется, взять ее всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Она заглянула в его глаза. Это было все, что она хотела сейчас. Она хотела выпить, всю его мужскую сущность, она ждала его освежающий фонтан, который должен оросить потрескавшуюся от засухи землю. И он наконец понял, что этот момент пришел. Он остановился. Элисон притихла и ждала в напряжении. Тони стал абсолютно спокоен. Ее тело связывал с ним только его железный и горячий мост, который, казалось, никогда не отпустит Элисон. Элисон вновь попробовала его представить, но не смогла, в ее влажной и теплой глубине он заполнил все пространство, и она уже просто не могла определить, где же кончается она, а где начинается он. Затем снова и снова. Их обоих охватывало вожделение перед неизбежным и таким сладостным сексуальным освобождением. Вожделение стало их сутью, их мыслью, их словом… И, наконец, фонтан взметнул свою ликующую струю, руки Тони сдавили мертвой хваткой грудь Элисон, он хрипел и содрогался в порыве оргазма. Элисон выгнулась дугой, закричала в порыве животной страсти и забилась в своем оргазме, догоняя его, дополняя их картину единения.
* * *
— Я даже не знаю, как делать фотографии, тем более выдающиеся. Я не знаю, как можно распознать стоящий объект для съемок. Одно я знаю наверняка — где есть красота. А она есть здесь! Все дело лишь в том, чтобы оглянуться повнимательнее, и рано или поздно, ты сможешь найти свой шанс.
— Алабама, это что значит, все получается наугад, случайно?
— Ну, не упрощай так. Нужна кропотливая и усердная работа. Ну, и, конечно, нужно везение, чтобы оказаться в нужный момент в нужном месте. Надо еще отточить технику, чтобы и во сне можно было сделать точную фотографию. Все должно быть отработано до автоматизма. Как только ты начнешь вычислять в уме и вспоминать таблицы — считай, дело пропало и кадр упущен. Доверяй первому порыву. И больше нет никаких секретов. Но все это относится к людям, которые уже что-то умеют и знают. Тем, кому требуется только полировка и шлифовка навыков. Талант может быть неразвитым, неосознанным, но он должен быть. Если же его нет — все без толку, не будет никакого успеха. Лишь новая занятная фотография, — твердо заявил Алабама.
Пэт Паркер болезненно поморщилась, но не от оптимистично-пессимистичного, в зависимости от того, откуда посмотреть, взгляда на искусство фотографии, а от того, что тесные джинсы натерли ей ноги и сейчас внутренняя часть бедер саднила. Она попыталась как-то разгладить ткань джинсов, чтобы хоть на минутку-другую освободиться от болезненного чувства.
Пэт колебалась, сказать ему об этом или нет. Нет, она ничего не скажет, иначе он примет ее за маменькину дочку, впервые в жизни пошедшую в поход. Алабама рядом с ней возвышался огромным утесом, великолепно смотрясь на фоне гор, мимо которых они проезжали. В этой атмосфере говорить о чем-нибудь заурядном, типа ее болезненных ощущений, было бы просто невозможным.
— Теперь я понимаю, почему люди носят специальные штаны для верховой езды. Иначе все полностью натрешь себе в одну минуту, — все-таки не вытерпела Пэт.
Алабама не оглянулся. Он не заинтересовался. Она посмотрела на Алабаму. Точно так же, как и в искусстве фотографии искусство верховой езды требовало постоянной тренировки. Пэт крепче обняла ногами лошадь и отдала должное японцам за их национальную черту — терпение в преодолении трудностей. Если это помогло японской йене укрепиться, то, может, верховая езда поможет выработать в ней терпение и поможет отточить ее искусство в фотографии на полях Санта-Моники?
— В этих горах есть только один-единственный враг, которого следует бояться, — наконец бросил через, плечо Алабама. Его лицо затеняла широкая черная кожаная шляпа, одинаково помогавшая ему от дождя и солнца. — Это человек. Он разводит огонь, который уничтожает горы. Он прокладывает через них дороги, губя все живое вокруг. Я еще не встретил ни одного такого покорителя природы, борца за прогресс и развитие, которого мне не хотелось бы пристрелить. — Рука Алабамы легла на полированную рукоять «Смит и Вессона» сорок пятого калибра, который внушительно смотрелся на его бедре.
Пэт порадовалась за себя, что она не строитель дорог. Она глубоко вдохнула ароматный лесной горный воздух, поправила широкополую шляпу, которую ей выдал Алабама. В ложбинке между ее грудями пробежала капелька пота, заставив ее передернуть плечами. Было слишком жарко, и ее кофточка прилипла к телу, намокнув от пота. В Нью-Йорке редко когда было так жарко, и Пэт не привыкла к жаре. К тому же кончились и сигареты. А в этом царстве Алабамы, где все было свежим и благоуханным, курильщики, очевидно, стояли совсем рядом со строителями дорог и прочими представителями прогресса.
— Верно, что Малибу собирается превратиться в город?
— Да, и развитие на этих землях — один из главных доводов в этом направлении. Если мы объединимся, то все, кто живет здесь, смогут повлиять на то, как будет развиваться этот край. В общем-то неплохая мысль, а? Это называется демократией.
— Но не для тех, кто занимается переустройством и вынашивает план развития за счет природы.
— Да. Обычно те, кто принимает решение о перекройке карты земельных участков, не являются местными жителями. Это у них называется «быть независимым в выборе решения». А развитие края означает поступление в казну новых налогов на содержание все новых бюрократов. А сами они вовсе не собираются жить в Малибу. Поэтому их все это очень мало касается.
— Местные газеты пишут обо всем, кроме проблем канализации. А это главная проблема Малибу.
— Канализация не играет здесь особой роли. В каждом доме есть санитарный бак. К тому же когда океан затопляет все эти великолепные дома на берегу, то люди оказываются буквально по колено в воде и все смывается. Но местные жители довольны этим неудобством, поскольку отсутствие центральной канализационной системы не позволяет строить отели и деловые центры на этом участке. Таким образом, местные жители против канализации; политики и благоустроители — за. Вот и причина всей заварившейся каши. — Алабама засмеялся, и его необъятный живот заколыхался в солнечных лучах от хохота при мысли, что все эти миллионеры, кинозвезды, художники, короче, вся богема, ведет смертельный бой за право самим распоряжаться своими нечистотами.
— Ну и кто же победит? — спросила Пэт.
— Я, — коротко ответил Алабама и пришпорил своего коня, понукая его в гору.
Пэт засмеялась и устремилась за ним. Занятно, Алабама стал казаться ей чем-то всеобъемлющим. Его уверенность, его веселость и неумеренность в питье, весь его эксцентризм странным образом нравился Пэт, и она неожиданно для себя стала относиться к нему как к своему отцу, которого никогда не знала. Он не ставил себя выше ее, и каждый раз она узнавала от него что-то новое, неважно, по фотографии, по искусству ли. При всем этом не было специальных уроков! Все было так взаимосвязано и взаимопереплетено. Алабама не переставал повторять, что образ жизни человека, его шкала ценностей — все это проявляется в том, как он видит мир через объектив и какие снимки он делает. В принципе любой человек внутри фотограф. И в большинстве случаев этому умению лучше там и оставаться. Даже свои явные недостатки Алабама являл как достоинства. Его манера напиваться пивом была вызовом серьезности и прозе жизни. А драка была проявлением американской традиции, воспитывавшей уверенных и сильных людей. Без них любое общество было бы обречено на проигрыш с таким же, но более боевитым. Его задиристость была всего лишь отстаиванием своих принципов, что должен был делать любой человек, кто жил по законам морали. Они достигли самого ближайшего пика, и Алабама повернулся в своем ковбойском седле для того, чтобы полюбоваться чудесным видом, открывшимся перед ним. Пэт последовала его примеру и замерла, восхищенная красотой дикой природы, открывшейся перед ней в кристально чистом горном воздухе. С одной стороны была долина Сан-Фернандо со всеми ее домами, дорогами, садами и прочими благами цивилизации, окаймленная горным массивом. С другой — Малибу граничил с океаном. В прозрачном воздухе Пэт смогла разглядеть Каталину, что на южном берегу залива Санта-Моника и на севере четко виднелся проход между горами в графство Вентура. Солнце играло, переливаясь блестками кристаллов, вплавленных в скальный массив, отдыхало на зарослях магнолий и жасмина. Глядя вверх, Пэт вдруг представила себя на лестнице в небо.
— Именно здесь можно постучаться в дверь небес, — сказал Алабама, поняв ее чувства.
Пэт спешила, забыв даже про стертые ноги.. Она достала свой рюкзачок, где хранилось самое необходимое, на ее взгляд, для нормального существования. Вынула «Лейку» и восьмидесятипятимиллиметровыи телеобъектив и прикрутила его к фотоаппарату. Глаза привычно оглядели небосвод, прикидывая выдержку. Она не глядя зарядила аппарат и на вскидку сделала три снимка.
— Тебе нужна широкоугольная камера, а не «Лейка». Ты делаешь цветные фотографии, а не что-либо! И для этого надо брать «Кодаком» и возможно, применить красный фильтр, чтобы не было теней. Сейчас солнце у нас над головой. Такое освещение не годится для съемки фотопейзажа. И тебе надо объектив шире, чем восемьдесят пять миллиметров. Примерно в половину больше.
Алабама наклонился со своего седла к девушке. Она его расстроила. Она делала все, как обычно, и совсем не продумывала свои действия. Он ничего и никому больше не будет рассказывать об искусстве фотографии. Пэт обернулась, мгновенно нашла в видеоискателе его недовольное, рассерженное лицо и на фоне монументальных гор в солнечном блеске закрепила навечно его изображение. Щелчок затвора подтвердил это историческое событие.
— А вот это и будет то самое искусство фотографии, — поддразнила его Пэт, широко улыбаясь, что смогла застать нужный момент в нужном месте.
— О-о-о! — только и произнес Алабама.
Ему следовало бы предусмотреть такой оборот. Но этот чертенок его провел. Настроение Алабамы заметно улучшилось, похоже, что из нее выйдет толк. Он убедился, она может мгновенно собраться и сделать нужный снимок. За много лет своей работы он еще ни разу не видел такого проявления реакции и мастерства в одном человеке. Она прекрасно пользовалась фактором неожиданности. Более того, эта девчушка видела предмет для фотографирования и могла определить нужный момент для съемки. Она могла правильно составить композицию, могла правильно ее разделить, могла и прекрасно отпечатать. Да, у нее определенно был талант. Он правильно сделал, что пригласил ее в Малибу и сейчас об этом нисколько не жалел. Фотографии, которые она сделала, пока была его гостьей, лишь подтвердили правильность его решения. Только дважды он засомневался в ней, но уже во второй раз она элементарно утерла ему нос, походя сбив с него немного спеси. Фотография «садового гнома», как он называл про себя тот снимок, должна была получиться великолепно.
Пэт повторила то, что сделал знаменитый канадский фотограф Карш Черчиль. Тот специально разозлил известного государственного деятеля и снял его в припадке ярости. Фотографии стали классикой.
Алабама припомнил этот пример, когда критически оглядел окрестности, проверил выдержку, степень освещенности, угол, на котором он был снят верхом на лошади. Словом, все, что могло бы быть учтено с профессиональной точки зрения. И он уже увидел себя на этом снимке. Он видел себя так же отчетливо, как слышал Моцарт свою музыку, едва записав ее на нотном листе. И он должен был признать, что снимок получился превосходный. Он спрыгнул с седла, подошел к Пэт и положил ей руку на плечо.
— Я прошу прощения. Я больше не буду так с тобой поступать.
Пэт засмеялась.
— Тебе не надо извиняться, и ты можешь делать все, что захочешь. Ты ведь же живая легенда.
— Ладно, я попробую, — ответил он со странным чувством, зародившимся глубоко внутри. Боже! Похоже, он собирался сообщить ей ту великую тайну, которую до сего дня знал только он и Кинг!
— Ты что имеешь в виду, Алабама? — спросила Пэт. — Я видела твои фотографии-шоу в «Метрополитен», что были сделаны в прошлом году. Они просто великолепны.
Пэт говорила, — чтобы скрыть смущение. Он ее озадачивал. Чувство доброты и неуверенности никак не было ему присуще. И он вовсе не старался сделать ей комплимент.
— Я скажу тебе, Пэт, почему мои фотографии такие же, как и много лет назад. Десять лет я не брал в руки фотоаппарат и не собираюсь и в дальнейшем. Я просто печатаю старые негативы и ставлю на них сегодняшнее число. Ну, и что ты об этом думаешь, мой дружок?
Пэт поняла, что ее проверяют. Шок, ужас или неприятие не годились для этого случая. Или это была какая-то слишком сложная шутка, или были какие-то причины, по которым это могло оказаться самой невероятной правдой. Ей надо было поверить в то, что Бэкбон перестал рисовать, что Кэрсон перестал хохмить с эстрады, что Рейган отказался выступать по телевидению. Все это было полной ерундой. Правда, иногда могло оказаться и правдой.
— Это правда, то, что ты мне сейчас сказал?
Алабама выглядел озадаченным. Нет, он был озадачен.
— Ну, я не совсем в этом сам уверен, Я рассказал тебе, потому что ты мне нравишься. Может, со временем ты сможешь все понять.
Так неожиданно тайное стало явным. Им предстояло подробно исследовать этот феномен во время становления и укрепления их недавно зародившихся дружеских отношений. Да, она ему нравилась. Но еще больше он восхищался ею и доверял ей. Она была человеком его типа. Таких в графстве Лос-Анджелес было всего несколько.
— Как бы там ни было, талантливая девочка, нам следует вернуться, если мы намереваемся посетить Латхама и его ланч. Как тебе нравятся миллиардеры? Они что-нибудь для тебя значат? — смеясь, спросил Алабама.
— Нет, пока ничего не значат, — так же со смехом ответила Пэт.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Малибу - Бут Пат


Комментарии к роману "Малибу - Бут Пат" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100