Читать онлайн Беверли-Хиллз, автора - Бут Пат, Раздел - Глава 8 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Беверли-Хиллз - Бут Пат бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.54 (Голосов: 13)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Беверли-Хиллз - Бут Пат - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Беверли-Хиллз - Бут Пат - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бут Пат

Беверли-Хиллз

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 8

– С чего это Ливингстон дает бал, папуля?
Роберт непроизвольно дернулся. Слово «папуля» оказывало на него подобное воздействие потому, хотя он был отцом физически и юридически, но таковым никогда себя не представлял. Это и составляло проблемы в их отношениях с Кристиной. Он любил ее горячо, но по-своему, и его чувства к дочери отличались от нормальной родительской привязанности.
– Сколько Франсиско живет в этом городе, столько и устраивает балы… Они помогают выяснить, мертвец ли ты в социальном смысле или еще трепыхаешься. Некоторым людям это важно знать.
Роберт разглядывал себя в зеркало. Знаменитый ежегодный бал в «Сансет-отеле» в нынешнем году был задан на «черную тему», но его это нисколько не заботило. Все равно вечерний костюм был черный, такого же цвета галстук-бабочка и мягкие мокасины. Единственным добавлением к обычной одежде ради атмосферы «черного» бала являлась черная жилетка, та, которая осталась ему от отца.
Даже сейчас он словно воочию видел эту жилетку на спинке стула в гостиной какого-нибудь бунгало. Остальная одежда папаши валялась кучей на полу, а из соседней спальни доносились томные стенания, означавшие, что отец развлекает свою очередную пассию. Роберт не мог не улыбнуться при этом воспоминании. Он весь пошел в отца. Он никогда не вел себя как «правильный» папаша.
– Хочу представить тебе семейную реликвию, – решил развлечь дочь Роберт. – Жилетка твоего дедушки. Если я в детские годы видел ее на спинке стула, то сразу догадывался, что отец трудится в спальне.
– Потрясающе, папа! – Кристина подошла к отцу и уставилась в зеркало на свое отражение из-за его плеча. Их улыбки встретились и слились в одну.
– Ты отлично смотришься, Кристина. И платье просто потрясающее. Это Шанель?
– Благодарю за комплимент, папочка. Ты сам выглядишь на все сто. Но откуда ты знаешь про такие вещи, как Шанель?
– Это входит в мой бизнес, – сказал он серьезно, потом рассмеялся: – Нет, конечно. Но хотя я не слишком внимательный отец, все-таки счета оплачиваю я.
Здесь он был полностью прав. Их всех сыгранных им ролей к роли отца он был менее всего приспособлен. Большую часть жизни Кристина провела с матерью, и об этом периоде у Роберта не сохранилось никаких воспоминаний. Его брак со знаменитой актрисой не выдержал испытания славой, вернее, не устоял перед фактом, что его кассовый успех превысил ее наивысшие достижения. Такое в Голливуде считалось веским поводом для развода, после чего она удалилась на Восточное побережье, забрав малютку Кристину с собой.
Дочь вернулась уже почти взрослой в систему, где он был солнцем, а все другие небесные тела вращались вокруг него. И стала новой планетой с загадочной орбитой. Он оторвался от созерцания их отражений в зеркале, обернулся и обвил рукой гибкую талию дочери. Любовь переполняла их обоих. Ей хотелось родительской, отцовской любви, ему – подарить ей эту любовь, но оба не знали, как вести себя в такой ситуации. Эта сфера чувств была недоступна для них обоих.
Роберт прижал ее к себе покрепче, и тут же почувствовал некоторое неудобство. Груди ее, касаясь его груди, отвердели, тонкость ее стана, запах и жар ее тела возбуждали его. «Помилуй меня, боже! Что же я за чудовище! Почему я лишен элементарных чувств, заложенных в природу человека? У меня на уме только одно».
Любое его движение, малейший жест, взгляд, интонация одного-единственного произнесенного в присутствии женщины слова или короткого восклицания – все было наполнено сексом. Другие люди воспринимали юных девиц как детей, любовались ими, оберегали, окружали родительской заботой. Он же невольно видел свое, в его воображении каждая девочка несла в себе соблазн, глядя на них, он наслаждался, как садовод первыми завязями плодов. Он чувствовал за собой вину и мучился ею, но другой метод общения с женским полом, какой-то там дружбы, уважения, чисто деловых отношений был ему недоступен. Роберт очень желал сменить свою сущность, переделать психику, но это была бы даже не пластическая операция, а нечто иное, что нельзя купить за деньги.
Кто-то вежливо постучал в дверь.
– Кто там?
– Это я, Джой, сэр, с напитками, которые вы заказали.
– О'кей, Джой, подожди секунду.
Роберт шутливо шлепнул дочь по попке.
– Пойди поздоровайся с Джоем, дочка. Он будет очарован, увидев тебя.
– Как хочешь, папа. Я мигом.
Оставшись один, Роберт снова посмотрелся в зеркало. Собственное отражение приятно воздействовало на него. Тягостные мысли улетучились. Он изобразил несколько улыбок, и одна из них его удовлетворила. С такой улыбкой он и явится сегодня в банкетный зал «Сансет-отеля», владельцем которого вот-вот станет. Его звезда воссияет над величественным зданием. Папаша на том свете запляшет от радости.
С памятного ленча в Звездном зале все его мысли были заняты покупкой отеля. Поэтому он и согласился пойти на прием, устраиваемый Ливингстоном. Обычно он избегал подобных сборищ, однако сегодня был особый случай.
Не называя имен, Франсиско намекнул, что там будет некто под стать Роберту. Возможно, это был лишь хитро расставленный капкан в расчете на любопытство и тщеславие кинозвезды, но Роберт мог подозревать, что там он встретится с будущим соперником на торгах. Вернее всего, так оно и есть. Ливингстон ничего не предпринимает просто так. Какой-то конкурент? Возможно, султан Брунея, скупающий все подряд суперклассные отели, выставленные на продажу по всему миру. Есть еще с полдюжины кандидатур. Сверхбогатые дельцы, спекулирующие недвижимостью, или мультимиллионеры – «коренники», такие, как Перельман, Мерв Гриффин и Дональд Трамп, которые набрасываются на все, что уникально, престижно и дорого.
Роберт поправил галстук. Коктейль, один из доставленных Джоем, был ему сейчас просто необходим, чтобы войти в атмосферу предстоящего праздника. Кристина задерживалась, и он прошел в гостиную, где застал ее выслушивающей любезности улыбчивого служителя.
– Как дела, Джой? Неужто Ливингстон доверил тебе готовить напитки для сегодняшней вечеринки?
Это была шутка, понятная только посвященным. Джой работал барменом в лондонском «Савойе» под началом Гарри Крадока, автора бессмертного фолианта «Коктейли отеля «Савой». Франсиско Ливингстон соблазнил его податься в Беверли-Хиллз. Теперь он занимал должность советника при бармене «Сансет-отеля» и персонального смешивателя коктейлей для мистера Ливингстона. В особых случаях, таких, как сегодня, Джою поручалось обслуживать избранных гостей. Вся обслуга отеля была задействована в подготовке к празднеству, и то, что сам Джой доставил напитки в бунгало, должно было польстить самолюбию Хартфорда.
– Добрый вечер, сэр. Не могу вам выразить восхищение мисс Кристиной. Она просто красавица. Я так давно не имел удовольствия видеть ее…
Кристина слегка покраснела, а Роберт склонился к серебряному подносу.
– Что у тебя здесь намешано, Джой? – Роберт понюхал коктейль и попробовал напиток. Чудодейственный эликсир, как всегда, взбодрил его. Это был удивительно изысканный коктейль, безупречно сбалансированный, холодный, как лед. Фрукты прекрасно гармонировали с алкоголем, крепость была почти неощутима.
Роберт быстро покончил с восхитительным напитком.
– А кто гостит у мистера Тауэра?
Обычно Джой уклонялся от ответов на подобные вопросы, но Хартфорд был все равно что член семьи, Уинтроп Тауэр – тоже.
– Все тот же человек, что работает на него. – Тут вышколенный пожилой слуга опустил глаза в знак неодобрения, а потом, подняв их, продолжил уже воодушевленно: – О, и еще очень хорошенькая девушка, сэр. Таково мое мнение, сэр. Мисс Хоуп, так ее зовут, кажется.
Джой знал, в какой сфере лежат интересы Роберта Хартфорда.
– Я как-то встречал ее. Она и вправду красива. В тот раз она дала мне на чай десятку.
– Что она сделала? – с недоумением вырвалось у Кристины.
– Не может того быть, сэр. – Джой был в недоумении.
– Именно так и было. Она сунула десять долларов мне в руку после того, как я помог поднять Уинти наверх.
– Она еще очень молода, сэр, – сказал Джой. Ему девушка понравилась, и он попытался как-то оправдать ее.
– Она что, не от мира сего? – засмеялась Кристина.
– Она подумала, что я из охраны отеля или что-то в этом роде, – Роберт помедлил, задумавшись. – Она собирается на прием?
– О, да, сэр, собирается. Она выглядит как кинозвезда, сэр. Убедительней, чем некоторые настоящие.
– Если ты ей угодишь, она в следующий раз сунет тебе двадцатку. – Кристина решила поддразнить отца.
Роберт рассеянно что-то промычал в ответ.
– Джой! – обратился он к слуге. – Будь истинным ангелом и смешай мне то же самое. За десять минут ты управишься, надеюсь. И раз ты уже сюда возвратишься, то захвати для нас несколько канапе.
Отец и дочь расположились друг против друга за стеклянным столиком, где под бронзовой статуэткой работы Родена лежала стопка отпечатанных на голубой бумаге сценарных синопсисов.
– Правда, что «Галакси» будет платить тебе по семь миллионов за фильм, папа?
Роберт попытался изобразить на лице скуку, как обычно он делал, когда речь шла о деньгах, но у него ничего не получилось. Он не смог скрыть своего удовлетворения от заключенной не так давно сделки.
– Если говорить честно, то… в общем, да…
– Это же здорово! – воскликнула Кристина.
– Догадайся, что я собираюсь купить на эти деньги?
– Что-нибудь фантастическое.
– И да, и нет. Я покупаю «Сансет-отель».
– Неужели? Зачем? Я слышала, что он выставлен на продажу, но…
– Думаешь, я не осилю? Вздор! Я могу поднять эту глыбу. И я это сделаю. Банки дадут мне кредит. Что им остается? В Америке мало осталось людей, кому можно с уверенностью давать крупные кредиты. Я как раз в числе избранных. В худшем варианте они все равно не прогадают, заработав на моей популярности и престижности сделки. Я готов выложить сто пятнадцать миллионов!
– Ты что, папочка, заключил пари? С кем? С самим собой?
Неожиданная проницательность дочери ошеломила Роберта. Он не знал, как ей ответить. Его выручил Джой, явившийся с коктейлями. Роберт опрокинул в себя сразу половину высокого запотевшего бокала, ожившим взглядом порыскал по подносу и выбрал себе канапе с копченой семгой. Он с вожделением отправил его себе в рот.
– А почему бы и нет? Я разделился на две половины. Одна из них обязательно выиграет.
Кристина его шутку не восприняла.
– Когда ты собираешься объявить об участии в торгах?
– Когда наступит подходящий момент. Кредитная линия сейчас открыта. Контракт подписан. Теперь все дело в психологии. Думаю, что сегодня вечером я заброшу камень в тихую воду.
– О боже, это самое невероятное, что я когда-либо от тебя слышала. Папуля, можно я наймусь к тебе на службу, если ты приобретешь эту халупу? Считать грязные простыни перед отправкой в прачечную?
– И бросишь учебу?
В нем наконец проснулось родительское чувство. А впрочем, он бы мечтал о том, что его девочка будет работать бок о бок с ним.
– Я уже переполнена знаниями. Мне хочется послужить на реальном поприще. Ты против?
Роберт Хартфорд попытался вжиться в образ отца.
– Нет, конечно. Ты можешь работать со мной, вернее, на меня. Я не откажу тебе в вакансии. Ты мое единственное дитя, и все, что принадлежит мне, станет когда-нибудь твоим.
Кристина, не заметив мрачного подтекста последней его фразы, радостно захлопала в ладоши.
– Я знала, что в этот уик-энд небо благоприятствует нам. Солнце и Луна скоро сойдутся на одной линии с Юпитером!
– Что за чепуху ты несешь? Ты в нее веришь?
– Конечно. Это религия нового века. Папа, ты отстал от жизни.
Роберт скорчил недовольную гримасу, но Кристина оседлала своего любимого конька, и ее трудно было остановить.
– Приближается и час Венеры. Может быть, тебя ждет встреча с женщиной, которая не будет тебя раздражать, как больной зуб во рту.
Роберту были не по нутру подобные остроты, но все же он рассмеялся.
– Зубы у меня в порядке, а моих женщин я покамест отправил в отпуск. Ты та самая женщина, с которой я хочу предстать на «черном» балу.
Коктейль начал действовать, и он какое-то время пребывал в благодушном настроении. Навязчивые сексуальные видения улетучились. Он предстанет перед публикой в роли пристойного папочки под ручку с хорошенькой дочерью, а завтра или послезавтра станет владельцем самого престижного в мире отеля. Но все же странное пророчество Кристины отпечаталось в его памяти. Вдруг откуда-то из подсознания всплыл образ девушки с гордым, но печальным лицом, сунувшей ему в ладонь десять долларов. Взбодрившись предчувствием, что он скоро ее увидит, Роберт провозгласил, обращаясь к дочери:
– Довольно потешаться над своим стареньким папашей. Изобразим красивую пару, выходя в большой свет.


Плавательный бассейн «Сансет-отеля» в этот вечер был превращен в вулканический кратер. Адский дым вздымался над ним, а на водной поверхности, подсвеченной кроваво-алыми лучами, лопались пузыри газа. У бортиков толпилась публика, облаченная в черные одеяния. Из дальнего края бассейна выплыла вереница абсолютно черных лебедей, напоминающая похоронную процессию. Они медленно продефилировали перед гостями и уплыли опять во тьму.
Оркестр, аккомпанирующий зрелищу, тоже скрывался за дымовой завесой, но искусно управляемой, так что, повинуясь невидимой силе, из густой, почти вязкой на ощупь смеси выступал какой-нибудь инструмент или рука, отделенная от тела, или часть лица музыканта и губы, дующие в саксофон. Это был великолепный трюк, достойный всяческих похвал в завтрашней прессе. Исполнялся Вагнер, и грандиозность его музыки в сочетании с изобретательной картинкой и обилием шампанского «Жуае-Розе» 1979 года, розового, как разбавленная кровь, создавало необходимую атмосферу. Приглашенные Ливингстоном режиссеры праздника заслужили свой немалый гонорар.
Их выдумкам способствовали еще и природные силы. Никогда раньше до этого дня в году не расцветали так пышно гардении, магнолии, дикие орхидеи и прочие цветы в саду «Сансет-отеля». Их аромат веял над слоем удушливых испарений из бассейна, и стоило лишь кому-то из гостей выпрямиться во весь рост, как он из ада попадал в райские кущи. И тогда он вдыхал живительный калифорнийский воздух, который почему-то еще никто не догадался продавать в пластиковых бутылках с наклейкой «Беверли-Хиллз-эйр», а высокие пальмы, шелестя кронами, осеняли его крестным знамением.
Откуда-то из подземных глубин возникла фигура, облаченная в черный плащ, с лицом, скрытым под черной широкополой шляпой. Она шагнула в выплывшую из тумана лодку на дальнем конце бассейна. В движениях этого призрака наблюдалась некая скованность, как будто музыка, исполняемая оркестром, доставляла ему мучения. Фигура корчилась, а лодка тихо плыла сама по себе. А потом вдруг это закутанное в черное тело исторгло звуки. Оно запело. Слова, если кто-либо мог их различить, были полнейшей абракадаброй, да еще без рифмы:
Приди ко мне сейчас, ведь жизнь кончается,Приди ко мне сейчас, ведь смерть близится.
– Я был бы рад, если б эта гадина упала с лодки и вымокла как следует, – прокомментировал Роберт на ухо дочери эту арию. А рядом с ними, в пяти футах от Роберта, Паула шептала на ухо Грэхему:
– Все это муть жуткая. Но как он устроил этот дым?
– Сухой лед, лапонька! Они его разместили даже на деревянных дощечках под перьями лебедей. А каждый их трюк управляется электроникой. Там сидит целая бригада инженеров.
– Я же только подала идею Ливингстону, а как он ее развил… – призналась Паула и тут же пожалела о своей откровенности.
– Пока еще твои идеи на рынке не стоят ни цента, но впредь ты ими не разбрасывайся.
Совет презираемого ею педика был должным образом оценен Паулой. Она постепенно начала вникать в сущность мира, который уж слишком легко принял ее в свои объятия поначалу.
Их троица не смешивалась с толпой, стояла чуть поодаль, маленькая, сплоченная ячейка внутри всеобщего праздника, но это еще более подстегивало радостное возбуждение Паулы. Она обрела друзей и попала в сказку. Самый лучший ее друг – Уинтроп Тауэр. Но если Уинти был для нее воплощением радости ее нового бытия, то Грэхем оставался для нее загадкой. Одно было ясно – он проявлял к ней интерес, правда, непонятно, какого свойства. Его глаза неотступно следили за ней. Если внезапно она оборачивалась, то часто ловила в них огонек, который тут же угасал. Она не имела ничего против него, он даже нравился ей, но ее раздражали постоянные перепады его настроения. Казалось, что его веселость лишь скрывает мрачность его души. Он был как айсберг, чья верхушка из белого льда сверкала в солнечных лучах, а основная масса, неизведанная и непонятная, пряталась в темной морской пучине.
Жизнь дана нам лишь для того, чтобы поклоняться смерти,Из черноты мы вышли и в черноту уйдем.
Голос дьявольского гондольера реял над толпой.
– Что за пошлость! – простонал Уинтроп, доверительно склонившись к ушку Паулы. – Все эти песнопения о смерти будят во мне адский аппетит и зверское желание выпить. Так, наверное, и задумано. Надо отдать должное Франсиско. Он подготовил сногсшибательную рекламу своей кухне и бару.
Приемы, устраиваемые Ливингстоном, давно уже стали легендой Голливуда, и когда они еще только намечались, о них уже шли разговоры, а после их еще долго обсуждали. И темой пересудов служили не только приглашенные оркестранты, кушанья и напитки, аттракционы и концертные программы. Главное, что всех интересовало, – это список гостей. Для большинства обитателей Беверли-хиллз, а так же их почитателей и пожирателей бульварной прессы отсутствие твоей фамилии в списке означало чуть ли не попадание в колонию прокаженных и, что еще гораздо неприятнее, резко снижало твою кредитоспособность.
Странный баритон заканчивал арию. Голос его тянул длинную, тягостную, почти сверхъестественную ноту. Потом фигура исчезла в тумане, сопровождаемая аплодисментами зрителей, дополненными еще записями из динамиков.
– Паула, неплохо бы еще освежиться шампанским. Разыщи парня с подносом.
– О'кей, Уинти, если ты считаешь, что тебе еще не хватает!
– Думаю, что я еще не достиг предела.
Паула покорно сделала несколько шагов в сторону и обратила на себя внимание официанта в черном костюме.
– Будьте добры, пару бокалов шампанского.
– С большим удовольствием. Если вы мне дадите на чай, – откликнулся Роберт Хартфорд.
Расстояние между ними было настолько невелико, что он мог обнять ее. Тепло его тела проникало в ее тело. Она ощущала, как бьется его сердце. Никаких слов не было произнесено, их тела сами завели беззвучный разговор.
Его обольстительная энергия сконцентрировалась в луч, подобный лазерному, и обрушилась на Паулу. Взгляд его обволакивал все ее тело. Несмотря на то, что вокруг толпились сотни людей, они были одни, и никого больше не существовало. Эти первые мгновения вспыхнувшей и разгорающейся все ярче близости были настолько сладостны, что Паула уже и не желала ничего иного, ей хотелось, чтобы они длились вечно. Она не знала, нужно ли ей произнести какие-нибудь слова, но, впрочем, это было неважно.
Роберт вытянул руку и дотронулся до ее руки, а она едва удержалась, чтобы не упасть ему тут же на грудь и оповестить весь мир о том, что сейчас происходит с ним и с нею.
Но мир уже все и так понял. Когда они очнулись, то увидели, что все молча наблюдают за ними. На лице Уинтропа блуждала неопределенная улыбочка. Кристина была явно уязвлена и скривила губы, охваченная дочерней ревностью. Для Грэхема это зрелище было как нож в сердце.
– Мы ведь еще не познакомились должным образом… – сказал Роберт.
– Паула Хоуп, – быстро произнесла Паула.
– Бог мой! Я-то думал, что вы давно знакомы. Паула, это Роберт Хартфорд, мужчина, которого бог наделил даром обольщать женщин. И на уме у него только они. – Уинтроп Тауэр несколько запоздал со своим представлением. Спохватившись, он добавил: – Кстати, познакомьтесь. Старина Грэхем, наш хороший друг из-за океана.
Поклон Грэхема был сдержанным. Роберт ответил еще суше.
– Теперь я знаю, кто вы. Вы та самая девица, что сунула папочке чаевые, – вдруг подала голос Кристина.
Паула вмиг покраснела. Не только от воспоминания о своем чудовищном промахе, но еще больше от неожиданного и столь неподходящего Роберту Хартфорду обращения «папочка». Блондинка по возрасту вполне могла быть ее сестрой.
– Я тогда не узнала его, – Паула постаралась, чтобы это не прозвучало как извинение.
– В какой же дыре вы до той поры жили? – Кристина была безжалостна. Впрочем, она прикрыла язвительность своего вопроса легким смешком. Но подтекст был ясен. «Ты дремучая деревенщина», – хотела сказать Кристина.
Паула могла достойно выйти из положения, заявив, что нет такого закона, обязывающего всех людей до единого знать в лицо Роберта Хартфорда, но это болезненно укололо бы самолюбие «папочки», который всю жизнь трудился лишь ради того, чтобы его узнавали по всей Америке. В этом случае дочь добилась бы своей цели, воздвигла бы сразу между отцом и Паулой преграду.
Не в характере Кристины было плести интриги и отпугивать от Роберта женщин, но эта девушка была слишком красива, а отец у Кристины только один.
– Никому не запрещается в нашей свободной стране не узнавать Роберта Хартфорда, – произнес Роберт с добродушной ленцой. – Возможно, Паула тратила свое время на более важные занятия, чем листать журналы весь день напролет или торчать в кинотеатре с утра до вечера.
– Нет-нет, Кристина совершенно права. С моей стороны это была непростительная оплошность, и, разумеется, я видела большинство ваших фильмов. Только я никак не ожидала повстречаться с вами. Ни тогда, ни вообще…
Паула протянула оливковую ветвь мира потерпевшей поражение дочери, не руководствуясь какими-либо подспудными мотивами, а лишь тронутая ее огорченным выражением лица. Она была вознаграждена тотчас изменившимся к ней отношением Кристины.
– Какой у вас знак? – с живым интересом поинтересовалась та.
– Телец, – откликнулась Паула осторожно, не очень уверенная, что атаки на нее не возобновятся.
– Сейчас как раз удачный для вас период. В этом месяце Луна вам благоприятствует. И замечательное взаимодействие Солнца и Нептуна.
– О, – произнесла Паула и едва не сказала «большое спасибо», но почувствовала, что в подобном случае благодарить неуместно.
Роберт сверлил Паулу взглядом.
– Что ж, теперь, раз мы живем, можно так сказать, под одной крышей, будем частенько встречаться.
– Да, да, будем встречаться, и не раз, – подхватил Грэхем, утрируя акцент лондонского кокни, но его дурачество выглядело тяжеловатым, а сарказм так и выпирал наружу.
Роберт полуобернулся к нему, в глазах вспыхнула злоба, но он так и не решился что-то сказать. Грэхем смотрел ему прямо в глаза. Оба они поняли, что стали соперниками.
– Я очень рада, что попала сюда, – искренне сказала Паула, игнорируя недобрые ощущения, которые наплывали на нее подобно туманной дымке над бассейном. Она физически была рядом с Робертом, а душевно она уже отдалась ему, и ей никак не хотелось нарушать эту восхитительную близость. Она была настроена на одну волну с ним. Они вместе слушали одну и ту же мелодию. Уинтроп все это понимал. И еще он догадывался, что Грэхем глубоко увяз в своем увлечении Паулой. С этим Тауэр мог примириться, а вот история с Хартфордом внушала ему тревогу. Хартфорд специализировался на том, что делал женщин несчастными после короткого периода блаженства. Если Паулу затянуло в водоворот его сексуального обаяния – а это уже очевидно, – то она непременно утонет. Как ее покровитель, Тауэр обязан не допустить столь печального исхода.
– Роберт, что это за слухи о продаже отеля и о том, что ты – потенциальный покупатель?
Только такой вопрос мог пробить невидимую скорлупу, в которую заключили самих себя Роберт и Паула.
– Если я куплю «Сансет», ты возьмешься за его переделку? – Роберт прямо заговорил о самой насущной проблеме. Внутренний голос подсказывал ему, что момент как раз подходящий.
– Если бы у меня имелось столько же мальчиков с ангельскими голосами, сколько раз с такой же просьбой обращался ко мне Франсиско Ливингстон, то я бы уже дирижировал большим церковным хором.
– А если с просьбой обращусь я?
Уинтроп рассмеялся. Шарм Роберта действовал безотказно. Да, все будет иначе, если Роберт попросит его. Он знал и любил Роберта уже много лет. С Франсиско все обстояло иначе. Тауэр выработал умение подбирать себе клиентов, с которыми у него не будет забот, и отмечать тех, кто потенциально способен доставить ему неприятности. К последним он относил и Франсиско. На каждой стадии процесса дизайна Ливингстон будет противостоять переменам, он будет с величайшим трудом расставаться со старым, всеми фибрами души противиться новому. Несмотря на то, что умом Франсиско понимал, что Тауэр превратит «Сансет» в шедевр искусства дизайна, эмоционально он с этим согласиться не мог. Роберт, напротив, предоставит Уинтропу свободу действий. И только в таких условиях Уинти брался за работу.
– Я бы ответил: «Вполне возможно».
– А как мне получить более определенный ответ?
– Пригласить меня на свой знаменитый интимный ужин при свечах, милый мой.
Тауэр сопроводил это заявление позой, известной всем его приятелям, – уперся изящно руками в бедра и томно взглянул собеседнику в лицо. Конечно, он шутил, и Роберт подхватил шутку.
– И ты придешь, Уинти?
– Приду, милый мой. Приду. Только рук не распускай. Уважай мои седины.
Оба расхохотались.
– А если серьезно, Уинти? Могу я на тебя рассчитывать?
– А я могу рассчитывать, что получу карт-бланш?
– Конечно, Уинти.
– А ты не будешь давить на меня и торопить?
– Не буду, Уинти.
– И согласишься, чтобы Паула – мой ассистент – служила посредником между нами?
И тут произошло невероятное – Роберт Хартфорд покраснел. Два алых пятна засветились, словно красные огни светофора, на загорелых щеках, а затем краска залила все его лицо. Он сунул палец за тугой воротник рубашки, как будто в приступе удушья, и в величайшей растерянности опустил голову вниз, уперевшись взглядом в кончики своих туфель, как будто был не в силах справиться с нахлынувшим на него неизведанным чувством. Для тех, кто наблюдал за ним, зрелище было просто захватывающим. Оно так очаровывало, что Уинтроп чуть не подумал, не является ли это новоизобретенным орудием обольщения, которым Роберт пополнил свой и без того богатый арсенал. Если так, тогда он применит его и на экране, за что, возможно, заработает «Оскар».
Не поднимая глаз, Роберт тихо сказал:
– Так тому и быть.
Душераздирающий крик, разнесенный мощными репродукторами, возвестил, что ужин подан.
– По-моему, вполне достаточно было бы гонга, – буркнул Уинтроп. – Старина Франсиско что-то перебарщивает.
Он вцепился крепкой стариковской хваткой в локоть Грэхема и потащил своего дружка-слугу за собой. Они влились в людской поток. Туда же засосало и Кристину.
Роберт не двинулся с места. Паула также.
– Я буду рада сотрудничать с вами, – сказала Паула. Такие слова обычно говорятся после заключения контракта, но интонация, с которой она их произнесла, была так же далека от традиционной, как Луна от Марса.
Он не откликнулся. Лишь сосредоточил весь свет, исходящий от него, свет своих голубых глаз, мистический, нереальный, гипнотизирующий, сияние своей улыбки, таинственную игру света и теней на лице от сказочно пушистых ресниц. Он чуть склонил голову набок, откровенно показывая Пауле, что решил продемонстрировать ей свою магию.
Их молчание было островом среди моря шумов, и хотя слов не произносилось, они общались, причем на более высоком уровне, чем какие-то там обычные звуки. Паула отдавала себе отчет, что с ней происходит. Она влюбляется все сильнее, все глубже. Она уже влюблена в самого блистательного и знаменитого киноактера на Земле. Это было безумие. Это было ужасно. И это было так сладостно.
Когда Роберт все-таки заговорил, голос его обрел странно низкую тональность, некоторую грубоватость, а главное, пугающую безапелляционную решимость.
– Нам пора стать любовниками, – сказал он.
Большой банкетный зал «Сансет-отеля» никогда не выглядел столь зловеще. Он походил на черную дыру, всасывающую в свои глубины обряженную в темные одежды толпу. Центральная люстра в георгианском стиле – та самая, что освещала бальный зал герцогини Ричмонд накануне битвы при Ватерлоо, – по-прежнему занимала свое главенствующее место. Но вокруг нее весь потолок был задрапирован узорчатым черным шелком. Широкие полотнища той же ткани ниспадали колышущимися полотнищами на стены и углы, отчего громадный зал напоминал некий сверхъестественных размеров шатер. Тридцать столов, каждый на десять персон, расположились плотно в одной части зала и были накрыты черными скатертями. С таким фоном контрастировали молочно-белые столовые приборы от Веджвуда; сочетание черного и белого создавало траурную атмосферу. В центре каждого стола помещались хрустальные полушария с плавающими гардениями, по поверхности темно-голубой, как полночное небо, воды дрейфовали на округлых плотиках из черного дерева черные свечи от Риго. Воздух был насыщен тяжелым ароматом цветов и сгорающих в серебряных плошках благовоний, а из спрятанных динамиков доносились звуки той же погребальной арии, что исполнялась таинственным певцом у бассейна и напоминала каждому о тематике необычного празднества, устроенного Ливингстоном.
Однако никакие потусторонние силы, призванные на помощь из преисподней распорядителями бала, никакая гнетущая атмосфера не могла отрешить голливудскую элиту от сугубо практических мыслей. Они хотели знать, кто еще приглашен и как это соотносится с их собственным статусом.
Но попадание в список приглашенных не избавляло гостей от тревог, не позволяло расслабиться. Адреналин по-прежнему бушевал в крови, ибо возникали новые причины для волнений. За каким столом тебя усадят? И с кем? Искренне веря в то, что хороший хозяин должен обходиться с гостями, как с малыми детьми, независимо от их возраста, Ливингстон поместил внушительных размеров классную доску с диаграммами, поясняющими, за какими столами и в каком порядке будут рассаживаться гости. Возле этого оракула, возвещающего чей-то триумф и чье-то поражение, триста самых именитых деятелей развлекательного бизнеса сгрудились, словно японские клерки в ожидании надземки. Ливингстон ожидал такого столпотворения и поэтому сделал доску огромной. Две недели заняло у него составление плана размещения гостей – четырнадцать дней, полных вдохновенного, напряженного труда. В результате были сглажены все острые углы. Франсиско надеялся, что и старая вражда не разгорится, и новые альянсы сцементируются на его празднике. Впрочем, он был не прочь сыграть роль не только миротворца, но и поджигателя. Он был достаточно стар и влиятелен, чтобы позволить себе это и не бояться последствий. Бывшие партнеры по сомнительным сделкам, закончившимся провалом. Противники в феодальных войнах олигархов, супруги, разочаровавшиеся друг в друге (слово, заменившее в Беверли-Хиллз термин «разведенные»), безжалостной волей Ливингстона сталкивались на поле сражения личных амбиций. С целью усугубить чувство оскорбленного достоинства у некоторых столы были бестактно пронумерованы от первого до тридцатого, и не надо было быть профессором математики, чтобы уяснить, кто выше по иерархии, а кто ниже. Роберт Хартфорд стоял поодаль, отдельно от взбудораженной толпы. Рука, чуть придерживающая его за локоть, служила веским доказательством того, что ему ни к чему суетиться. Первый помощник менеджера отеля, Мартин, сообщил ему:
– Ваше и мисс Кристины место за столом мистера Ливингстона. Если вы последуете за мной, я провожу вас туда.
Стол Ливингстона, под номером первым, размещался в центре у самой площадки для танцев, и, несмотря на то, что не существовало помоста и специального освещения, было очевидно, что этот стол и есть Первый. Ливингстон уже находился там, гордо возвышаясь над предназначенным ему стулом. Он приветствовал Роберта, сделав легкий приглашающий жест.
– Роберт, дружище, рад тому, что ты смог сюда выбраться. А это, должно быть, Кристина. Когда-то я качал тебя на коленках, дорогая. О, да это было так давно.
Роберт оглядел стол. Он не увидел именных карточек. Личности его соседей были пока окутаны тайной. В нормальной ситуации такое могло стать поводом для раздражения, но суть празднества, затеянного Ливингстоном, как раз состояла в том, что оно походило на беспроигрышную лотерею, где на каждый билет выпадал «Роллс-Ройс». И все-таки, кто они? Франсиско ничего не предпринимает просто так. Он явно приготовил для себя развлекательную программу, но какая роль отведена в ней ему? И если Франсиско собрался развлекаться, то почему не радоваться моменту и ему, ощущать снова вкус к жизни? Все чудесно, чудесен праздник, и сказочно прекрасно личико девушки по имени Паула, которое методично возникало в его воображении, стоило только ему подумать о ней.
– А вот и Барбра. Дорогая, ты выглядишь божественно.
Барбра Стрейзанд действительно выглядела богиней. Облаченная в наряд от Скази с желтыми бриллиантами, с высокой прической – творением Виктора Видаля, она, словно ангел, прервавший на время свой полет, грациозно опустилась на место справа от Ливингстона. Немало таланта потребовалось, чтобы не только стать суперзвездой, но и выглядеть таковой вне экрана.
– А вот и Дэвид! Присаживайся рядом с Барброй, старина. Вы, конечно, знакомы и, я уверен, оба знаете Роберта Хартфорда и его дочь Кристину. Дэвид Плутарх сделал себе состояние на том, что связал нас напрямую с небесами, запустив туда кучу спутников. Так или иначе, он наша звезда в области связи, что в некоторой степени связывает его и с Робертом, и с Барброй. Ха-ха, вышло складно, не так ли? Да! А, и ты здесь, дорогая! Вот оно, наше связующее звено, как я осмелюсь выразиться. Пожалуйста, вот место для тебя между мною и Робертом. Разреши, я тебя представлю. Кто еще не знаком с Каролин Киркегард?
Она нависала над столом, как джинн, выпущенный на волю из лампы Аладдина. На ней был смокинг, но он никак не напоминал мужской вечерний костюм. Изделие Донны Каран поражало чудовищной шириной плеч. Они и так были массивны, но модельерша еще больше подчеркнула их. Шелковая отделка изгибалась изящной линией, но великолепная задумка и мастерски сделанная работа оставались незамеченными, так как все внимание отвлекала на себя картина, которую они обрамляли. Каролин Киркегард была обнажена от могучей, как столб, шеи до пуговицы чуть ниже пупка. Громадные, плотные, как две дыни, груди были бесстыдно открыты на всеобщее обозрение. Контраст угольно-черного, облегающего фигуру, как гигантский презерватив, «наряда» и молочно-белого тела производил впечатление воистину незабываемое. Бедра, широко раздвинувшие фалды смокинга, походили на две колбы песочных часов невероятных размеров. Ресницы и брови, густые, как у Хемингуэя, были основательно подкрашены, а глубоко посаженные, бездонные глаза обведены ярко-лиловым, что, впрочем, как ни странно, создавало некую напряженную гармонию с кроваво-красными очертаниями ее губ. Несмотря на клоунское обилие грима на лице и комическую вычурность одеяния, от нее веяло чем-то угрожающим. Ее присутствие тревожило нервную систему. Над всем столом словно нависло радиоактивное облако.
Роберт невольно отшатнулся, но Ливингстон указал Каролин на место рядом с ним, и она, не церемонясь, согласно кивнула головой. Он, Роберт Хартфорд, когда-то безжалостно прервал кинематографическую карьеру этой женщины. Однако Каролин Киркегард, подобно птице Феникс, вышла невредимой из пламени, которое он с садистским удовольствием разжег, да еще обрела непонятную власть над людьми. После того как он демонстративно покинул ее идиотское представление, культ этой жуткой дамы все укреплялся, она набрала силу, но что она делает здесь? Какого дьявола она затесалась в компанию с Барброй Стрейзанд, Ливингстоном, Плутархом?
Его мысль вдруг застопорилась, когда он встретился взглядом с мужчиной, чьи глаза горели от страсти, словно неоновая реклама. Плутарх! Он смотрел на Каролин, как жертва колдовства смотрит на соблазнившую его чародейку. Был в его взгляде плотский голод и рабская преданность, смешанная с гордостью за то, что им владеет столь могущественное существо. Все стало ясно. Дэвид Плутарх и Каролин Киркегард стараниями дьявола сблизились, а это означало, что ей рукой подать до его миллионов, что его возможности, престиж, влияние – все теперь в ее распоряжении. Роберт тяжело вздохнул. Он обречен провести с ней в одной клетке ближайшие пару часов. И нет никакой возможности отсюда сбежать. Ливингстон никогда не простит ему, а то, что Роберт так жаждет заполучить в свои руки, уйдет от него навсегда. Распределением мест за столом занимался лично Ливингстон и часто проявлял при этом неоправданную жестокость, но все-таки почему Киркегард усадили рядом с Робертом? Знал ли Франсиско – а, впрочем, он знал все – историю взаимоотношений Роберта с Каролин. Если так, то что заставило его свести их вместе? Что за этим кроется?
– Я не уверен, Каролин, что вы не встречались с Барброй, но, вероятно, не знакомы с Робертом Хартфордом, потому что вы впервые в нашем тесном кружке. Мы должны поблагодарить Дэвида за счастье видеть Каролин среди нас.
В тоне его речи ощущалось удовлетворение, самодовольство фокусника, удивившего тех, кого уже трудно чем-нибудь удивить.
– Привет, Роберт, – произнесла Каролин.
Она опустила голову и уставилась на свой стул. Роберт чуть подвинул стул к ней привычным движением воспитанного мужчины. Мгновенно он осознал всю значимость своего поступка. Он проявил галантность к женщине, которая ненавидит его. Каким-то образом она «заставила» его сделать это. Первое очко за ней. Второго очка она не получит.
– Мы знакомы еще с «Ангелов в небесах», – сказал он.
– Да, вы разрушили мою актерскую карьеру, Роберт. Но, возможно, вы оказали мне благодеяние.
Она обратила на него свою улыбку жалящего скорпиона – если скорпионы вообще улыбаются.
С любознательностью достаточно разумного человека он попытался разобраться в своих чувствах по отношению к ней. Физически она по-прежнему его отталкивала. Она была слишком тяжеловесна, злобна и пугающа. Он не выносил ее наглой самоуверенности. Он вышвырнул ее из кино, потому что исходящая от нее энергия действовала ему на нервы, а еще потому, что ее харизма стала вдруг соперничать с его, и обе они были несовместимы. А это имело не меньшее значение при работе в Голливуде, чем деньги и приобретенная ранее устойчивая популярность.
– Я была удивлена, заметив вас среди зрителей на одном из моих выступлений, кажется, в этом же зале, – сказала Каролин. Опять ее улыбка впрыснула в него порцию яда.
Смысл ее слов был понятен. Прошлое – это уже древняя история, но «забытое» совсем не означает «прощенное», хотя обиженная персона возвысилась над своим обидчиком настолько, что у нее теперь есть своя аудитория, и таким, как Роберт Хартфорд, приходится взирать на нее откуда-то из задних рядов.
– Да, моя дочь затащила меня туда, – он сделал паузу перед тем, как продолжить. – Но на меня представление не подействовало… почему-то.
Последнее словечко он выделил с подчеркнутым сарказмом.
– Я рада, что таких, как вы, было немного.
Поединок глаз и улыбок продолжился.
Она наклонилась, чтобы взять бокал с водой, разрез на ее костюме распахнулся еще шире. Роберт глазами устремился туда. Он не мог удержаться, так же, как и Ливингстон, устремивший взгляд на другую грудь. Обе груди сразу охватить взором было невозможно.
– Что за слухи о том, что ты, Франсиско, продаешь «Сансет»? – вступила в разговор Барбра Стрейзанд.
– О, Барбра, с тобой нельзя соревноваться на аукционе. Ты подхватываешь на лету все, что таится лишь в мыслях. Я собирался произнести по этому поводу несколько слов в конце ужина. Моя речь будет испорчена, если я вытащу из шляпы кролика раньше времени.
– В таком случае я скажу, что есть очень симпатичные люди, которые нацелились на покупку. Я не вынесу, если наш «Сансет» станет еще одним звеном в цепи безликих отелей.
Она со всем своим актерским мастерством показала, как это будет ужасно.
– Почему бы нашему милому Плутарху не приобрести его? Я уверена, что он ничего здесь не изменит, и мы будем по-прежнему приходить сюда, как в родной дом. Мы даже забальзамируем тебя, Франсиско, и поместим за стойкой, а каждый раз, когда придем сюда ужинать, будем касаться твоей ноги, как прикладываются ради удачи к копыту конской статуи игроки в «Отель-де-Пари» в Монте-Карло.
Ледяное молчание воцарилось за столом. Плутарх занялся изучением своей салфетки. Улыбка скорпиона застыла на губах у Киркегард. Роберт Хартфорд так сжал губы, что они образовали тонкую черту на его окаменевшем лице.
Смех Франсиско, нарушивший молчание, был вкрадчивым, но совсем не добрым. Он отвлекся, встречая новоприбывших гостей.
– Как раз вовремя, Дональд, – сказал он, привстав. – Барбра прямо за столом уже проводит аукцион по продаже моего отеля. Ты как раз успел, так что принимай участие. Йована, ты, как всегда, очаровательна. Конечно, все знакомы с супругами Трамп, потому что супруги Трамп знакомы со всеми.
Каролин мысленно оценивала свои шансы. Плутарх уже стал ее собственностью. Она требовала от него отель, и он обещал, но все-таки последние остатки здравого смысла удерживали его от этой сделки. Пока Ливингстон не назвал свою цену, но на встрече накануне поздней ночью Плутарх внутренним чутьем проницательного бизнесмена угадал, что у него есть конкурент, и причем серьезный. Каролин намеренно не разделяла с ним его тревог. Однако сомнение шевельнулось в ней, когда она узнала, что Дональд Трамп – есть та персона, которая заинтересована в покупке отеля. Он владел отелями везде, по всем меридианам и параллелям земного шара, но внедриться в Беверли-Хиллз ему пока не удалось. «Сансет-отель» стал бы жемчужиной в его императорской короне.
Вслед за парочкой Трампов подошли еще двое гостей, и были они тем удивительны, что были совершенно безлики.
– Познакомьтесь, Генри и Фреда Копе-Кокс. «Кокс и Плейфер» – лучшая адвокатская фирма Западного побережья, по моему непросвещенному мнению. Фреда и Кокс пришли последними, но это не означает, что они последние в нашей компании.
Таким неуклюжим каламбуром Ливингстон ясно показал собравшимся истинное положение в списке «последних» гостей.
Все пришли к единому заключению – Франсиско продает отель. Покупатели собрались здесь за столом. По этому поводу приглашен и стряпчий с супругой. Но неужели Великая Сделка свершится именно здесь, в разгар праздника?
Следующая реплика Франсиско развеяла все сомнения.
– У меня появилась идея, – заявил он после того, как десять серебряных вазочек, заполненных белужьей икрой, одновременно опустились на скатерть и десять официантов склонились, наливая в рюмку «Столичную» из запотевших бутылок.
– Почему бы нам немного не пофантазировать? Пусть все поочередно выскажутся, что намерены сделать, если «Сансет-отель» станет их собственностью. Я, естественно, в игре не участвую.
Он сделал эффектную паузу и вызвал первого игрока:
– Барбра?
– Я вышвырну всех постояльцев и буду пользоваться отелем в одиночестве. Меня устроит, если персонал, неплохо обслуживающий четыреста гостей, сосредоточит внимание на мне одной.
Все рассмеялись с чувством облегчения. По крайней мере, она не серьезный соперник.
– Каролин?
– Я буду проводить здесь семинары нашего движения и просвещать постояльцев отеля. «Сансет» станет центром новой вселенной.
– Дэвид?
– Подписываюсь под словами Каролин…
– Йована?
– Я бы оставила все, как при вас, Франсиско. У меня не поднялась бы рука тронуть то, что есть само совершенство.
– Спасибо, дорогая. Дональд?
– Я не прочь бы заиметь недвижимость в Калифорнии. При условии, что продавец не заломит бешеную цену.
– Генри?
– Я единственный за этим столом, кто материально не в состоянии участвовать в торгах. Я лишь специалист, нанятый следить, чтобы ни одна нежелательная запятая не проникла в будущий контракт и чтобы воля мистера Ливингстона была в нем отражена ясно и четко и не искажалась впоследствии.
Супруга адвоката опрошена не была. Ее пропустили.
– Кристина?
– Заранее согласна с мнением отца, – произнесла она после паузы, но взгляд ее был прикован к Каролин.
Настал черед Роберта. Он старался мысленно отделить реальность от вымысла. Была ли это действительно игра или Франсиско был вполне серьезен? Трудно сказать. Старик любил всякие выкрутасы и был не прочь ради забавы поставить в трудное положение даже своих любимых друзей. Сделав глоток водки и подержав жгучее спиртное на языке, Роберт вдруг успокоился и начал ровным голосом:
– Я имею за своей спиной всем вам известного Уинти. Он уже представляет, как преобразить наш любимый «Сансет». Я не выгоню Франсиско на улицу, как только что с юридическим изяществом намекнул его адвокат. Я специально построю для него дом на участке земли, отведенном отелю, и он будет постоянным консультантом во всех вопросах функционирования отеля до конца дней своих.
– И обещай, что будешь молиться, чтобы он прожил долго-долго, – подсказала Каролин шепотом, который был слышен всем присутствующим, несмотря на шум в зале.
– Ты же не веришь в абсолютную смерть, – отпарировал он громко.
– Смерть означает перевоплощение.
– Надеюсь, кто был дерьмом, дерьмом и останется, – Роберт отбросил всякую вежливость.
Франсиско Ливингстон притворился, что не слышит этой перепалки. Он восседал на своем стуле, как птица на жердочке, – старая мудрая сова; ложка, полная черной икры, поднесенная ко рту, подрагивала возле синеватых старческих губ. Он углубился в размышления.
Каролин почувствовала, что энергия переполняет ее. Она собралась дать бой. Франсиско, старый хрыч, действует наверняка и продаст свою собственность, без сомнения, Трампу. Она все знала об этом нью-йоркском дельце, но этого знания, к ее сожалению, было недостаточно. Она не знала, в чем его слабое место. Плутарх будет плясать под ее дудку и выложит денежки за отель, если, конечно, Ливингстон не взбесится и не назначит невероятную сумму. Что касается Роберта Хартфорда, то его нелепые притязания она воспринимала как застольную шутку. Он, может быть, и обладает каким-то влиянием в Голливуде, но денег у него раз-два и обчелся. Он игрок из низшей лиги, кинозвезда, возомнившая себя профессионалом на чуждом ему поприще, а по существу, жалкий дилетант. Он одержим сексуальными комплексами, и, если дать ему отпор, красавчик станет смешон, как Микки-Маус.
Каролин заглотнула полную ложку икры, и ей показалось, что она так же поглотит и деньги, которые сейчас пачками банкнот и вожделенными чеками будут выброшены на черную скатерть. Ей даже захотелось протянуть руку помощи человеку, который когда-то ее смертельно обидел.
– Ваша дочь прелестная девушка.
Роберт насторожился.
– Она часто посещала мои собрания. Вам это известно?
– Да. Я считаю, что они поучительны. Вы можете быть довольны собой. Нищим и неудачникам нет места в царстве будущего! Вполне актуальный лозунг. Не упомянуты лишь освенцимские печи!
– Но ведь Кристина никакая не неудачница. Не так ли, Роберт?
– У нее нет собственных денег.
– Зато есть богатый отец.
– Займись своей семьей, Каролин, если ты вообще родилась нормальным способом от мужчины и женщины.
Она хихикнула так мерзко, что его пронзило электрическим током.
– Туше! Ты попал в точку, Роберт! Но семья – лишь обуза для такой, как я.
Ее слова почему-то настроили Роберта на философский лад. Каждый человек выбирает себе путь в жизни, подчас неосознанно, но этот выбор уже навсегда, до смертного порога, определяет его судьбу. Кто-то ползет тихо и медленно, как улитка, огибая препятствия, кто-то бездумно через них скачет, а кто-то взлетает и летит над мусорной кучей, которую представляет собой жизнь. Каролин предпочла последний вариант, рискуя шлепнуться с высоты в дерьмо, но ведь таков же и он, Роберт Хартфорд. Оба они – грешные, тщеславные, неуемные души. Разница лишь в том, что он парит (как ему казалось) в светлом небе, а она чертит виражи в мрачных грозовых тучах. Власть Роберта над людьми зижделась на сексуальном обаянии. А на чем строит свою карьеру она? Как раз на антиобаянии. На болезненной, постыдной, но также сексуальной тяге подсознания к уродству. И на огромной силе воли, наглой энергии, страсти подчинять и властвовать.
Каролин смотрела на него и догадывалась, о чем он думает. Она обладала чувствительной антенной, которая улавливала исходящие от него волны. Но точно такая же антенна была и у него, и на эту антенну наваливалась ее враждебная сила.
Она была так громадна, так красива и так безобразна одновременно, так страшна своими мускулами и своим строго направленным в определенную точку безумием, своей изощренной хитростью и ледяной жестокостью. Смог ли бы он ее трахнуть? Насильно, с воплями, с борьбой, а потом с криком наслаждения – хотя бы один раз, чтобы избавиться от гадкого наваждения.
«Нет, не сможешь, – передал ему ее взгляд, – но попытайся, попробуй. Такая схватка была бы забавна. Но ты ничего не добьешься и будешь унижен».
Вслед за черной икрой на столе появился морской язык, выловленный утром в Северном море и проделавший стремительное путешествие из Европы на сверхзвуковом лайнере. А чуть позже подан был бифштекс «а-ля Веллингтон» и соус «Старый моряк» – секрет кухни «Сансет-отеля». Франсиско Ливингстон привстал со стула, и тотчас людской гул стих.
Даже стоя Ливингстон лишь чуть-чуть возвышался над головами сидящих – щуплый, безупречно одетый старик, но голос его сохранил властные патрицианские интонации.
– Дорогие друзья! Дорогие мои друзья! – лгал он. – Спасибо вам, что вы откликнулись на мое приглашение. – Он сделал паузу, подобно гончей, вынюхивающей след лисицы. – Мы столько справляли здесь праздников, столько устраивали приемов за эти долгие годы, но сегодня я с грустью говорю, что этот вечер последний.
Словно ветер в ивах, шелест пробежал по залу.
– То, что я собираюсь сказать, наверное, удивит некоторых из вас. Вы можете подумать, что я без нужды драматизирую ситуацию. Меньше всего мне хотелось бы испортить вам ужин, который я долго и тщательно планировал в надежде доставить вам удовольствие, но факты – упрямая вещь. Я старый одинокий человек. Возможно, многим из вас это покажется смешным, но мне не с кем поговорить, а мне есть что сказать. Поэтому я решил сказать это всем, всем сразу, всем моим друзьям, которые скрашивали до сих пор мою жизнь, а «Сансет-отель» превращали в самое радостное место на земле…
«Кончай тянуть резину», – мысленно приказала Каролин.
– Не так давно я навестил своего врача, что делаю время от времени, когда банк извещает меня, что я могу на это раскошелиться.
Аудитория засмеялась, но несколько принужденно.
– И знаете, что врач сказал мне?
Все молчали. Никто не знал, но некоторые догадывались.
– Он сказал, что я умираю.
Шепот, отдельные возгласы, гул в зале. Ливингстон терпеливо ждал, пока голоса утихнут. Когда он вновь заговорил, тон его стал благодушно-доверительным.
– Он был весьма откровенен. Год-два я еще протяну. В лучшем случае, три.
У Каролин от возбуждения глаза вспыхнули адским пламенем. В голове Плутарха бешено заработал калькулятор. Оба сделали один общий вывод. Франсиско без промедления продаст отель тому, кто первым выложит деньги на стол. Плутарх едва поборол желание схватить старикана за руку и тут же сунуть ему в ладонь задаток.
Роберт думал о том же, что и они, но сердце его упало. Он чувствовал, что приз ускользает от него.
– Выслушав такое пророчество, я решил в качестве шутки устроить маленький «черный праздник», чтобы немного позабавиться, справляя траур по самому себе. Возможно, я погрешил против хорошего вкуса, но идея эта уж очень щекотала мою фантазию, а когда знаешь, что дни твои сочтены, даже от щекотки не стоит отказываться. Ведь часто она связывается с воспоминаниями о приятнейших моментах, согласитесь, а таких, честно признаюсь, в моей жизни было немало.
Нервный смешок пробежал по залу. Своей затеей и речью Франсиско Ливингстон укрепил свою репутацию большого оригинала.
– В результате я принял решение расстаться с делом всей жизни, скинуть с плеч своих приятную, но тяжелую ношу. Я продаю «Сансет-отель». Пожелайте мне удачи, а также счастливого пути на тот свет. Я люблю вас всех!
Абсолютно неожиданно он прервал свою речь и опустился на стул.


Правая рука Роберта все еще подрагивала, в ушах звенело, ноги словно не касались пола. Он вспоминал прикосновение иссохшей, как древний пергамент, кожи пальцев, искривленных артритом, пожатие, как бы говорящее безмолвно: «Я доволен. Я доверяю тебе. Не подведи меня». И Роберт, внутренне посмеиваясь, прокладывал путь меж задрапированных черным столов навстречу своему новому предназначению. Он улыбался, раскланивался, делал руками приветственные жесты, но не задерживался ни на мгновение, даже не замедлял шаг. Его намерения были слишком серьезными. И дела обстояли даже слишком хорошо. Он должен был немедленно отыскать Уинти. Он должен был сообщить ему, что только что приобрел «Сансет-отель».
На столы уже подавалось кофе и ликеры, и площадка для танцев заполнилась парами. Где же этот чертов Уинти? Вряд ли он танцует. Скорее он где-то присосался к бокалу с выдержанным столетним французским коньяком, который Ливингстон приказал подавать заодно с ликерами.
А вот и он. Сидит в полном одиночестве. И занят именно тем, что и предполагалось.
– Уинти!
– Роберт! Привет, старина. Господи, что за бомбу он подорвал! Все-таки у старикана есть яйца, пусть даже черные, как все вокруг. Жутко, конечно, знать, что тебе уже отмерен срок. Бедняга! Но это не испортило мне аппетита. Потрясающий ужин. А ты что скажешь?
Роберт схватил Тауэра за плечи.
– Кто владелец «Сансет-отеля»?
– Бог мой, Роберт, ты тоже нализался. Я не удивляюсь. Вино здесь выше всяких похвал. Где только Ливингстон раздобыл его? Наверное, он уже заранее заимел связи в потустороннем мире.
– Я купил его! – крикнул Роберт.
– Кого? Что? Что ты пил? Если то же, что и я, то, значит, мы с тобой наравне. Я собираюсь отчаливать скоро, если только не принесут еще коньяку. Жаль с ним расставаться.
– Послушай, меня, Уинти, послушай! Я только что купил «Сансет». Я заключил словесное соглашение с Ливингстоном, засвидетельствованное его адвокатом. Это все официально. Отель принадлежит мне.
В разгоряченном мозгу Роберта прокручивались волнующие видения. Плутарх отреагировал первым, едва только Ливингстон сел на свое место. «Я заинтересован в покупке, – сказал он. – Назовите только цену». И он улыбнулся Каролин, гордый тем, что смог проявить подобную решительность на глазах у своего кумира.
– Я бы предпочел сперва услышать ваше предложение, – попросил Ливингстон.
– Сто шестьдесят миллионов.
Сердце Роберта остановилось, как только он осознал, что никогда не сможет побить ставку Плутарха. А у того глаза засветились торжеством, когда Ливингстон повернулся к Трампу, но Трамп лишь молча покачал головой.
– Роберт?
Роберт почувствовал на себе взгляд Каролин. Она уже наслаждалась его поражением.
– Я не могу перекрыть названную сумму, – произнес он, не поднимая глаз.
– А какова твоя предельная ставка, Роберт? Все-таки я хотел бы знать.
– Сто пятнадцать.
Старый лис улыбнулся ленивой, но с некоторой хитрецой улыбкой.
– При соблюдении определенных условий я согласен.
– Что?!
Дуэт Плутарх – Киркегард не получился гармоничным. Он ворвался в достаточно уравновешенную атмосферу застольного разговора, и сразу повеяло чем-то неприличным, слишком бесстыдно откровенным. Ее голос прозвучал на раздражающе высокой ноте и грубо резанул по нервам, его же был сдавлен от величайшего изумления. И это означало первую в жизни Роберта Хартфорда победу в совсем иной области, чем секс и кинематограф.
Тауэр хоть и был нетрезв, но рассказ друга глубоко поразил его.
– Роберт, но ведь это немыслимо. А что другие соискатели? Я так понял, что он собрал за столом нескольких. Или он валяет дурака?
– И для этого пригласил адвоката? И заявляет Плутарху, что не продаст ему отель даже за миллиард долларов? Мол, он не хочет, чтобы «Сансет» попал «не в те» руки. Я думал, что у Плутарха случится припадок.
– И сколько ты уплатишь, если не секрет?
– Я же говорил. Сто пятнадцать миллионов, но на условиях…
– Каких условиях?
– Я или мои наследники как минимум в течение десяти лет обязуются не перепродавать отель. Это первое условие. А второе – ты до конца года представляешь план полной реконструкции отеля, всей обстановки и дизайна помещений.
– Я?
– Ты, конечно. Ты же согласился совсем недавно, и мы обменялись рукопожатиями в присутствии той красивой девушки…
Роберт поглядел по сторонам. Где же она? Он желал, чтобы она была здесь и услышала о его триумфе.
– Ладно, Роберт, раз я обещал, то сделаю. Причем с удовольствием.
– А где твоя помощница?
– Где-то тут. А, вот она!
– Что у нее, черт побери, с ногой? – не выдержал Роберт.
Паула заметно прихрамывала. Чувство жалости охватило его. Он сам удивился, что у него в душе нашлось место для подобных эмоций в момент своего торжества. Он поспешил ей на встречу. Его обеспокоенный вид резко контрастировал с ее счастливой улыбкой.
– Что случилось? Вы подвернули ногу?
– О! Пустяки. Когда мне было два года, произошел несчастный случай. Одна нога у меня чуть короче другой. Я к этому давно приспособилась. Подумаешь, какое дело!
В доказательство она рассмеялась.
– Нет, – серьезно сказал он. – Этого не может быть.
Паула была озадачена. По ее лицу было видно, что она требует от него разъяснения, хотя вслух она ничего не произнесла.
– Я хотел сказать, что это несправедливо.
– И все-таки я вас не понимаю.
Разве мог он сказать ей правду? Каждая женщина, которую он выбирал для себя, должна быть совершенством в своем роде. Если не совершенством красоты, то обладать ярким, сильным характером или быть сверхзабавной или сверхбогатой. Он выбрал Паулу, он уже успел привязаться к ней. Она была так красива, что просто не могла быть калекой. Это слово взорвалось в его мозгу, как граната, и он мгновенно утерял всякое чувство реальности.
– Я имел в виду… Я хотел сказать, что вам надо что-то сделать с этим, – расплывчато пояснил наконец Роберт.
Говорить такие вещи молодой девушке было верхом невоспитанности, но то, каким тоном он произнес это, было еще хуже. Отвращение его было явным. Отвращение и даже брезгливость эстета к уродству, чистюли – к грязи, праведника – к грешнику. Слова эти означали, что ее физический недостаток отталкивает его, что он не может хотя бы из вежливости пренебречь им.
Все произошло настолько стремительно, что все пребывали в изумлении, но боль, отразившаяся на лице Паулы, молниеносно пробудила у Грэхема ответную реакцию. Он заговорил:
– Калеки портят вам настроение, не так ли, мистер Хартфорд? Вы выглядите сейчас так, будто узрели привидение. Вы похожи на одного моего приятеля, который не выносит больниц.
– Нет-нет… Я совсем не то подразумевал…
Но зачем было оправдываться? Все поняли, что он лжет. Гримаса, застывшая на его лице, доказывала это.
– Я собирался потанцевать с вами, но… – Он беспомощно развел руками, изображая крайнее разочарование. Такой жест был бессмысленным, унижающим прежде всего его самого, но Роберт не мог ничего с собой поделать. Он был гадок и смешон в эти мгновения и понимал это со всей ясностью.
Со своими эмоциями он справиться был не в состоянии, оставалось только одно – спасаться бегством. Он попятился от Паулы, затем повернулся к ней спиной и рванулся прочь сквозь толпу, мимо танцующих пар, через холл, через сад, покидая неизвестно зачем роскошный дворец – отель, который только что прибрал к рукам.
Сады «Сансет-отеля» благоухали, и людской гомон, доносившийся из сияющего яркими окнами главного здания, постепенно стихал, утопая в пышной листве и гроздьях диковинных цветов. Ночной бриз усилился, навевая прохладу, но для Паулы он казался безжалостным селевым потоком, сметающим все ее надежды. Она сидела в расслабленной позе на мраморной скамье, холодившей ее зад сквозь легкий шифон юбки. Теплый, наполненный ароматами воздух ласкал кожу, проникал в поры, взбадривал, напоминал, какая она счастливица, но глухое отчаяние парализовало ее.
Стоило ей пройти с десяток ярдов, и она вновь вернулась бы в сказочный мир, но мир этот окончательно поблек для нее, лишившись главного светила. Рядом с ней через некоторый промежуток времени осторожно примостился Грэхем. Он не касался ее, был неслышим и почти невидим в полумраке. Как и все, приглашенные на «адское действо», он оделся в черное, но самоирония и желание, присущее всем лондонским кокни, подшутить над избранниками судьбы подтолкнуло его к пародии, и его вроде бы безукоризненный вечерний наряд выглядел шутовским. Трудно было определить, чем он добился такого впечатления, – может, лишней белой полоской или вышивкой на рубашке, но в этом трюке неожиданно проявился его талант и вкус, а умение поиздеваться над хорошим вкусом уже сродни мастерству.
– Не могу поверить, что он так груб, – сказала Паула.
В глазах ее были слезы. Она стыдилась их и поспешно, по-детски утирала их кулаком. Ведь совсем недавно она пребывала на седьмом небе от счастья. И вот воображаемый мир треснул, раскололся, распался на куски. Теперь, слабая, несчастная, утерявшая свой прежний гонор, Паула поведала Грэхему о том безумии, в какое она впала.
Лунный свет, пробившийся через кроны пальм, чертил на их лицах тревожные тени.
– Это колдовство, – лаконично заключил Грэхем, осторожно взял ее пальцами за подбородок и повернул ее личико к себе. Он был поражен страдальческим выражением ее лица, и его самого пронзила боль.
– Я хромаю… и что с того? А он… чем я его оскорбила?
– Он сам себя оскорбил. Выяснилось, что красавчик Хартфорд – просто свинья. – Грэхема переполняло сострадание. – Послушай меня, Паула. Все, кто здесь собрались, – не люди. Пусть у них деньги или экранный имидж – они все равно фантомы. А Роберт в одно-единственное мгновение разрушил все, что выстраивал годами, стоит это только узнать его поклонникам.
– Я больше не буду даже думать о нем, – прошептала Паула. Ее пальцы гладили ткань рубашки Грэхема с отчаянием и надеждой, как когда-то платье матери в поисках утешения от детских обид.
– И правильно, любимая моя девочка, – решился произнести Грэхем.
– Иногда мои братья подшучивали надо мною, если я вдруг начинала ковылять, но ведь они были совсем маленькие.
Грэхем весь обратился в слух. Все, что он знал о прошлом Паулы, было смутное повествование о какой-то жуткой трагедии, и ни он, ни Уинтроп не пытались копнуть поглубже.
– Я не рассказывала о своей семье, – как бы отзываясь на его мысли, продолжала Паула. Только что пережитое горе открыло какие-то шлюзы в ее душе. Ей срочно требовалось исповедаться. Голубоглазый парень, сидящий рядом с ней, был так внимателен, так безопасен – насколько она догадывалась о его отношениях с Уинти, – что ей захотелось выплеснуть на него горечь своего прошлого.
– Ты не поверишь… но все это правда.
Она начала говорить, и лицо Грэхема приблизилось к ее лицу, и его глазами, его губами и кожей впитывалось каждое произнесенное ею слово. А слова связывались во фразы, составившие короткий пересказ ее страшной биографии. Неожиданно Паула заметила странное изменение в выражении его лица. Он стиснул зубы, глаза его ввалились, и глазницы превратились в две черные дыры. Грэхем сжимал и разжимал пальцы, будто в судорогах.
Когда она закончила рассказывать, он долго не мог прийти в себя, а потом задал вопрос:
– И чем все кончилось?
– С утра пошел дождь, загасил огонь и незачем стало вызывать пожарную машину. Ну а потом соседи купили два игрушечных гробика и устроили символические похороны.
– И ты не обратилась к шерифу?
– Ты что, меня не слушал? Кому я там была нужна?
– Прости… Я просто гневаюсь, а гнев не находит выхода. Может быть, мне будет легче, если я расскажу о себе.
Он вспомнил о тех пьяных негодяях в пивных лондонского Ист-Энда, которые платили ему жалкие гроши за его красивое, юное личико и за надругательство над его телом. На эти деньги он жил и даже сумел скопить нужную сумму на переезд в вожделенную Калифорнию. Когда-то давно над ним посмеивались дешевки-кокни, девицы из баров, и на нем оставалась печать того унижения. Поэтому теперь он с величайшей осторожностью касался женской руки, опасаясь, что получит брезгливый отпор.
– Ты все понял, что я тебе рассказала? – спросила Паула, осушив слезы.
– Да, куколка! Насколько мой разум мог вместить этот ужас.
– А с тобой случалось подобное? – Ее сухие, но горячие от злобы глаза впивались в его глаза, которые он прятал от нее.
– Подобное – да, но не такое страшное.
– Значит, тебе повезло. Никто не знает, что творится у меня в голове. Я ведь способна убивать.
– Я это понял, куколка.
– Когда-нибудь я его убью.
Грэхем не спросил кого.
– Не думай об этом, Паула. Расслабься.
– Как?
Он наконец осмелился обнять ее, воплощенную красоту и женственность, ставшую ему вдруг доступной.
– Ты выдержал все это, потому что ты сильный?
– Может быть.
– Я тоже не слабая.
– Я знаю, Паула.
Она прижалась щекой к его щеке и ощутила исходящее от него тепло.
– Я убью его, – пробормотала она, черпая энергию от любящего ее существа.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Беверли-Хиллз - Бут Пат



Очень интересный роман!!!
Беверли-Хиллз - Бут ПатАнастасия
16.01.2013, 7.02





Начала читать роман, увидев высокую оценку рейтинга. И лишь потом заметила, что поставили ее всего 5 человек. но к тому времени этого было уже достаточно. Я получила неописуемый восторг, читала на одном дыхании, все больше проникая в строки....это было восхитительно, благодаря таким романам начинаю чувствовать себя книголюбом=)все новые и новые преграды возникают на пути героев к безграничному счастью, постоянно поддерживая напряжение, и стиль автора, такой прямой и понятный сразу располагает к приятному времяпрепровождению. Я осталась очень довольна и всем советую.
Беверли-Хиллз - Бут ПатАнна
22.07.2014, 11.04





Ага, капец как интересно. Дерзайте и может кому-то удастся то, что оказалось не под силу мне, а именно дочитать хоть до середины. Всем советую читать потому, как это НЕЧТО!!!
Беверли-Хиллз - Бут ПатРрррр
23.09.2014, 9.43





Честно говоря, я прочитала с трудом... ожидада большего. Для меня оказался тяжеловат. Но конечно дело вкуса. Ставлю 7....
Беверли-Хиллз - Бут Патatika
1.01.2015, 22.02





Роман хорош,читайте.Язык тяжеловат,но это возможно не совсем удачный перевод.
Беверли-Хиллз - Бут ПатLeya
20.01.2016, 23.22








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100