Читать онлайн Беверли-Хиллз, автора - Бут Пат, Раздел - Глава 3 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Беверли-Хиллз - Бут Пат бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.54 (Голосов: 13)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Беверли-Хиллз - Бут Пат - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Беверли-Хиллз - Бут Пат - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бут Пат

Беверли-Хиллз

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 3

Над банкетным залом царила одна громадная хрустальная люстра, ослепительно яркая, как сверхновая звезда. Ее малые подобия сияли по углам, и вся эта тяжкая масса света, почти ощутимая материально, обрушивалась с потолка на людской муравейник. Мимолетные разговоры вспыхивали и угасали, сливаясь в общий шум, похожий на гул океанского прилива на побережье Санта-Моники.
Стены «Сансет-отеля» едва выдерживали напор заполнившей его до отказа роскошно одетой толпы.
– Бог мой, Кристина! Зачем ты вытащила меня на это сборище? Какого черта Франсиско позволил этим свиньям превратить свой отель в хлев? И зачем было выставлять эти раззолоченные стулья? Свиньям безразлично, на что опускать свои жирные задницы.
Говоря это, Роберт Хартфорд доброжелательно улыбался, кивая направо и налево. Он жадно вдыхал изысканный аромат духов дочери, касался плечом ее плечика, скрытого черным атласом жакетика от Джорджо Армани.
Его мягкий тон и бархатный тембр голоса совсем не соответствовали смыслу произносимых им фраз. Кристина Хартфорд ко всему этому привыкла, но не поддаться его чарам не могла. Все-таки она была женщина.
– Пап, ну расслабься. На Каролин Киркегард стоит взглянуть, вот увидишь.
Роберт усмехнулся и вдруг потянул носом.
– Что за дурацкий запах? – спросил он с недоумением.
– Вначале полагается окуривать помещение, – объяснила Кристина.
– И чем это нас окуривают? Не дай бог, мы еще попадемся за наркотики.
– Ты шутишь, пап? Жгут кедровые веточки и шалфей, чтобы «очистить» комнату, убрать запечатленные здесь прежние звуки.
– Боже мой! А я столько всего наговорил! – воскликнул Роберт с притворным ужасом.
Кристина переплела его пальцы со своими. Контакт между дочерью и отцом был на удивление благотворным для обоих.
Наметанным глазом Роберт оценил женщину, которую сам и создал, точнее, участвовал в акте творения. Ему трудно было судить беспристрастно, однако он очень старался. Тело у нее было великолепное, и одевалась она со вкусом. Правда, излишне дорого, а потому без дерзости и полета фантазии. Это было следствием чересчур щедрого содержания, которое он ей определил. Деньги чаще всего порождают стандарт, их отсутствие вынуждает изобретать нечто самобытное. Такого за Кристиной, к сожалению, не наблюдалось. Его дочь – хорошенькая, но уж никак не красавица. И все же Роберт обожал ее. Для него Кристина олицетворяла разницу между любовью и сексом. Если б не она, Роберт никогда бы не пришел к пониманию, что это не одно и то же.
– Послушай, детка. В этом городе не может существовать двух женщин по имени Каролин Киркегард. Если это та самая особа, которую я выбросил из своего фильма пять лет назад, то я бы сказал, что она действует на нервы, как плохой виброфон.
Кристина не стала с ним спорить. Скоро отец увидит выступление великого медиума и забудет свою неприязнь.
– Я узнаю ее, когда увижу. Подобные личности не забываются.
Это была истинная правда. Роберт не мог совсем выбросить из головы Каролин Киркегард, и при воспоминании о ней его неизменно охватывала дрожь отвращения. Огромная мужеподобная туша, обладающая пугающей пробивной силой, она выделялась в безликой толпе эпизодников, подобранных специально, чтобы изображать его свиту.
Она, словно башня, возвышалась над всеми и в переносном, и в буквальном смысле, а в кафе затмевала всех остальных партнеров, отвлекая на себя внимание даже от главного героя, что само по себе было недопустимо.
Но от нее исходило еще и нечто другое. У Роберта она постоянно вызывала странные и казавшиеся ему самому постыдными эмоции. Но то, что она чем-то притягивала его к себе, отрицать было невозможно. Наблюдая за ней, он вспоминал о мотыльках, летящих на огонь и сгорающих в пламени, о неведомой силе, заставляющей скорпионов-самцов вступать в роковую связь с черными вдовами. Гипнотическое воздействие Каролин было сродни тому оцепенению, которое охватывает водителя в момент предшествующей неминуемой ужасной автокатастрофы или пассажира начинающего падать самолета.
Действовал Роберт решительно и не терял ни секунды.
Он пригласил в свой офис режиссера и продюсера и заявил им, что эту громадную самку не следует подпускать к воротам студии, а негативы кадров с ее участием должны быть уничтожены и пересняты заново. Он даже не попросил, как обычно, подсластить пилюлю и найти приемлемые объяснения для увольнения актрисы. Он именно хотел, чтобы она узнала, что ее вышвырнули вон по требованию самого Роберта Хартфорда.
Кристина усадила его на крошечный, обитый алой тканью диванчик, и сама устроилась рядом, прижимаясь и одаривая его животворным теплом юного девичьего тела. Он поежился, ощущая одновременно и удовольствие, и неудобство.
Взгляды бесконечной вереницы людей, проталкивающихся мимо, скользили по нему и его дочери, безуспешно пряча за опущенными ресницами жадное любопытство. Здесь собралось даже не золото, а еще более драгоценная платина Беверли-Хиллз. Если их кинуть в печь, сжечь, а потом вытащить расплавившиеся украшения, и мужчин средних лет с массивными браслетами, и их жен с колье и серьгами, и старлеток, щедро одариваемых за сексуальные услуги, то, охладив металл, можно заиметь с дюжину слитков, которым и цену-то трудно назвать.
Разумеется, тут же мелькали и людишки ниже по рангу. В компании киношной публики, состоящей из операторов, ассистентов и администраторов на побегушках, из кожи вон лезли, чтобы выделиться, несколько сценаристов, думающих, что они настоящие писатели и «творцы», а также актеры, считающие себя неоценимыми. Роберт охотно им помогал карабкаться наверх, пока они не достигали той ступени, откуда им было удобней лизать ему подошвы.
Еще, конечно, здесь присутствовали доктора, увеличивающие женские титьки, адвокаты, занимающиеся разводами, и дантисты – творцы белоснежных голливудских улыбок.
Роберт невольно погрузился в изучение всех этих лиц, довольный тем, что ни одно из них не было для него загадкой.


– Смотри! Начинается, – встрепенулась Кристина.
Люстра и светильники по углам зала начали меркнуть, а гул голосов стихать. Зажглись два узконаправленных прожектора, осветивших маленькую эстраду, а гремевшая до этого рок-музыка плавно перешла в едва слышную мелодию, от которой почему-то свербило в ушах.
Роберт, при всем своем скептицизме, не мог не поддаться всеобщему энтузиазму, охватившему толпу.
– Если б вы знали, что это за дрянь… – пробормотал он, жалея всех собравшихся в зале людей и людишек, но электрическое поле всеобщего восторга уже начало действовать и на него.
Двое служителей в униформе «Сансет-отеля» вынесли на сцену три черные дорические колонны из папье-маше, каждая высотой примерно в пять футов. Они обследовали пол, выискивая отметки мелом, сделанные заранее, чтобы разместить колонны точно по углам равностороннего треугольника.
Третий служитель появился с другой стороны. Он нес простенький стул с прямой спинкой и металлическими ножками. Примерившись, он поставил его на центр треугольника. Затем все трое мгновенно исчезли, будто испарились.
Мистическая музыка стихла. Аудитория застыла в молчании. Никто не шевельнулся, не кашлянул. Три черные колонны, как три черных победно торчащих фаллоса, приковывали к себе внимание.
Выпорхнувшая на сцену девица не была главным действующим лицом начавшегося представления, но Роберт Хартфорд счел ее вполне заслуживающей права покрасоваться перед публикой. Даже если публика столь избалована зрелищами, как та, что собралась в данный момент в «Сансет-отеле».
Девушка соорудила у себя на голове копну из рыжих, словно пронизанных знойным солнцем, слегка вьющихся волос, в которую так и манило зарыться лицом. Длинная, до середины ягодиц, рубашка, грубо обрезанная по подолу, выгодно подчеркивала соблазнительные выпуклости девичьего тела. Девушка несла поднос с тремя прозрачными кристаллами горного хрусталя, сияние которых притянуло взгляды присутствующих в зале.
Грациозно двигаясь, она поочередно водрузила кристаллы на вершины трех черных колонн, и грани их засверкали под лучами прожекторов. Возникла как бы беззвучная, гипнотическая цветомузыка. Свет, струившийся изнутри камней, был прекрасен, но и давил на психику. Какую-то секунду девушка наслаждалась произведенным эффектом, позволяя кристаллам самим, без ее участия, устанавливать контакт с людьми. Потом она сделала шаг вперед и произнесла тихим, ласкающим слух голоском:
– Меня зовут Канга. Я ученица Каролин Киркегард и ее верная последовательница. Распорядительница Судеб готова предстать перед вами. Может быть, свет ее мудрости разгонит тьму, и очистятся умы наши от тумана заблуждений, подобно кристаллам, извлеченным из мрачной толщи земной и засиявшим при свете истины.
Она быстренько развернулась, словно балерина в фуэте, и покинула сцену.
– Хотел бы я пообщаться с этой девчонкой пару часов, – шепнул дочери Роберт. – Она весьма сексапильна.
Кристина раздраженно шикнула на него.
– Что-то истинный бог запаздывает, – продолжал шептать Роберт. – Я уже начинаю скучать. Девчонка с могучими сиськами смылась слишком быстро, могла бы еще немного покрутиться перед нами.
Кристина пожалела заблудшего, неверующего отца.
– Расслабся и отдайся чувствам, – посоветовала она.
– Так со мной бывает, только когда я начинаю заниматься любовью. И то изредка, – парировал Роберт. Он повертел головой. – После той девчонки с подносом на титьках я на другом уже не могу сосредоточиться.
Кристин невольно фыркнула и тут же вернула на лицо каменное выражение. Сзади кто-то зашикал на них. Роберт обернулся в возмущении.
– Эй, кто тут распоряжается?.. Мы не в церкви…
– Тихо! – выкрикнули из заднего ряда.
Вот уж чего не ожидал Роберт, что элитная публика будет вести себя, словно в низкопробном стриптиз-клубе. Ему уже давно не смел никто что-то приказывать. Он хотел бы встать и уйти, но почему-то прилепился к месту.
Каролин Киркегард опередила его, захватила в клещи, прилепила его зад к сиденью. На сцене она возникла так же неожиданно, как атомный гриб над Хиросимой. Роберт почувствовал, что не может не пялить на нее глаза, будто она сразу лишила его воли. О да, это была та самая «его» Каролин Киркегард, ни капли не изменившаяся. И то же ощущение, что он проглотил большой кусок дерьма, снова вернулось к нему. Он вдруг ощутил, что она его ненавидит, что она каким-то образом чует его присутствие поблизости и что она не из тех самок, с кем ссориться безопасно.
Каролин Киркегард уселась на стул в центре треугольника, и лучи, отраженные от граней кристаллов, сосредоточились на ней. Она сидела неподвижно, вскинув голову. Бледная толстая шея как будто только ждала, чтобы по ней полоснул жертвенный нож какого-нибудь языческого жреца.
На ней было черное платье с глубоким вырезом и бесстыдными разрезами сбоку, обнажающими не только ляжки, но и бедра, почти до талии. Одеяние предназначалось скорее для того, чтобы не скрывать, а показывать публике мощные молочно-белые телеса. Они выпирали из-под темной ткани, как зубная паста из раздавленного тюбика. Это было торжество плоти, настоящий ее праздник.
Подобную Валькирию создала сама природа и постаралась вовсю. Ее волосы натуральной блондинки были закинуты назад, открывая высокий лоб, как ввел это в моду Тони Кертис в фильмах пятидесятых, но сзади они были безжалостно подстрижены, словно обрублены, открывая взгляду мощную шею, на которую был насажена скульптурной лепки голова.
Лицо ее, как ни странно, было будоражаще красиво. Под грозными бровями сияли неестественным, металлическим блеском ее голубые, неживые глаза. Это не была голубизна неба или моря. Цвет их скорее походил на голубоватое свечение электрических разрядов. Аудитория заглядывала в них, словно в провал, в межзвездное пространство, в некую «черную дыру», о которой толкуют астрономы и пишут фантасты, и никто не знает, что таится на ее дне.
Больше секунды в ее глаза смотреть было невозможно. Большинство публики вертело головами, ерзало на месте, отворачивалось. Роберту тоже стало страшновато. Но, однако, все присутствующие – и наглый киношный народ, и накачанные наркотой дамочки, и трезвые медицинские светила, и храбрые голливудские ковбои – начали помимо своей воли срываться с краю в эту бездонную пропасть.
Покорившись чужой воле, они избавились от забот, им не нужно проявлять собственную инициативу, думать своей головой. Их зовут, и они откликаются на зов, устремляясь в пустоту. Они отдали какому-то неизвестному божеству и ум свой, и энергию, а взамен получат, может быть, безопасность и покой…
Четко очерченные губы Каролин Киркегард не шевелились, однако им слышался ее голос. И она обещала именно это… и еще блаженство, как будто она выставляла перед ними блюда, полные спелых фруктов, сочащихся сладостью, – манго, и папайя, и киви, и они пожирали их с жадным аппетитом, насыщаясь, прежде чем совершить прыжок. Они ели, двигали челюстями и без страха думали, что и их скоро съедят без остатка, и от этой мысли тоже испытывали наслаждение.
Торс Каролин Киркегард мог заставить плакать от зависти поклонниц бодибилдинга и нудистских пляжей. Любые дозы стероидов, впрыскиваемых или глотаемых, не дали бы того результата, какой демонстрировало чудище, расположившееся на эстраде. Плечи этой самки были прямы и широки, а руки, бугрящиеся мускулами, были способны победить в армрестлинге любого громилу на побережье. В грудях, распирающих лиф платья, не ощущалось воздействия силикона. Они были натуральны и поэтому возбуждали. Неуловимое движение обладательницы могучего бюста – платье чуть сползло, и появился коричневый, большой, как юбилейная медаль, сосок.
Роберт, очнувшись от гипноза, смотрел на нее не как на живую женщину, а как на некую совокупность геометрических фигур, искусно подогнанных по размеру.
– Разве она не богиня?
Его сознание еще не вырвалось из сумрака, тишина в зале давила на него, словно толща темной воды на погрузившегося в бездну водолаза. Он никак не мог отыскать подходящие слова, чтобы ответить дочери, и язык его бессильно застрял в пересохшем рту.
Однако разумная мысль все-таки прорвалась сквозь пелену и вспыхнула в его мозгу. Каролин Киркегард нельзя так просто послать к чертям собачьим. Как бы это ни было смехотворно, но она личность неординарная. Хотя бы своими великанскими размерами. Она не просто женщина из плоти и крови. Она существо, созданное кем-то для того, чтобы наказать нас за наши грехи. И мужчин, и женщин, и детей – она всех ненавидит. Она бесполое создание, способное изъясняться, словно бы на эсперанто, со всеми, без различия наций, полов и возрастов. И воздействует на всех своей ужасающей сексуальностью.
– Пап, не отвлекайся. Смотри на кристаллы, – потребовала Кристина.
Кристаллы на колоннах, обозначающих треугольник, в центре которого восседала Каролин, вдруг ожили. Они начали покачиваться, и вслед за ними пришла в движение вся толпа в зале, повторяя движения проклятых камней.
Но это наваждение, к счастью, продолжалось недолго. Лучи прожекторов переместились с кристаллов, и те сразу погасли, посерели, а сосредоточились на лице Киркегард.
Кристина охнула и подалась вперед. Ее движение повторили и все присутствующие. Голова Киркегард засветилась подобно кристаллу. Волшебный свет погас беззвучно, зато ярко вспыхнула под потолком знаменитая хрустальная люстра.
Каролин Киркегард смежила веки, глубоко задышала носом, ее торс, втягивая воздух, задвигался, как кузнечный мех, раздуваемый над горном. Шум, производимый ее мощным дыханием, пронесся над затихшим в оцепенении залом, и все ощутили, как их коснулось дуновение ветра.
Она встала, выпрямилась, распростерла руки и взяла по кристаллу, расположив их на ладонях. Хотя они и были тяжелы, никакого напряжения мышц в ее вытянутых руках не наблюдалось. Она доказывала этим, что силы ее неизмеримы.
– Она черпает энергию из кристаллов и передает ее нам, – объяснила шепотом Кристина. – Ты это чувствуешь?
Роберт хотел бы ответить ей, что чувствует лишь желание набить морду наглой шарлатанке, но язык почему-то не повиновался ему. Может быть, на него так подействовало электромагнитное поле охваченной нелепым восторгом толпы. Оно сковывало его, парализовало и тело, и мозг.
Он едва не взвился до потолка, когда внезапно ударила изо всех динамиков громкая, абсолютно диссонансная, режущая слух скрежещущими звуками музыка, – если только этот адский звуковой коктейль можно было назвать музыкой.
– Боже! А это еще зачем?
– Оно не созвучно тебе, но наши чувства настроены по-другому.
– Но тут нет ничего похожего на музыку, – запротестовал Роберт.
– Это и не музыка. Это Оно.
– Что «Оно»?
– То, что мы не можем услышать.
– Я все могу услышать. И все могу оценить.
– Нет, не все. Это музыка шаманов, общающихся с духами…
Властный голос Киркегард прервал ее пояснение.
– Соедините руки в единую цепь, – обратилась она к публике.
Голос ее хлестал по ушам тех, кто его слышит, как пастуший кнут. Никто не посмел воспротивиться, даже Роберт Хартфорд. Он только благодарил бога, что сидит подальше от этой стервы, в задних рядах, но все равно послушно вложил правую руку во влажную от возбуждения ладонь дочери, а пальцам левой позволил коснуться руки соседа.
Каролин убедилась, что ее приказу подчинились все, и праздновала победу. Она ощутила приятную дрожь. Власть над людьми доставляла ей наслаждение, и постепенно, с годами, другие радости жизни ее уже не прельщали.
Эти люди желали убежать от действительности, где сиюминутно надо принимать решения, в мир, где они могли бы беспечно танцевать под дудку того, кто за них думает и решает. Простой, нет, даже простенький мир, к которому стремится каждое человеческое существо, привыкшее к покою и сытному существованию в утробе матери и зачем-то выброшенное на жестокий свет божий при рождении. Все их проблемы решатся сами собой, растают, улетучатся, если они доверят право распоряжаться собой несокрушимой воле Каролин.
Держаться за руки с соседями – справа и слева – оказалось, как это ни странно, весьма благотворным средством для поднятия настроения – вроде первой понюшки кокаина после многодневного воздержания. От плоти каждого человека исходили токи, они перемешивались с твоими, и общий, крепко заваренный «бульон» был целительным.
Каролина распрямилась, и ее величественный рост буквально подавил публику. Зрителям первых рядов пришлось задирать головы, чтобы видеть ее лицо.
– Кто я? – прошелестел голос над головами. – Я та, кто я есть?
– Ты та, кто ты есть! – на едином дыхании откликнулась аудитория, превратившаяся из нормальных людей в собрание кретинов.
– И буду такой, какая я есть!
– Ты будешь такой, какая ты есть!
– Что за словесный понос? – возмутился Роберт. – Абракадабра.
Он, щадя дочь, воздержался от более крепких выражений, но, хотя он говорил достаточно громко, Кристина его не слышала. Она улыбалась чему-то непонятному, что творилось в ее душе. Возникали в воображении какие-то неясные образы и тут же исчезали, уступая место другим.
Она, оказывается, как все присутствующие, уже прожила множество жизней, и каждая предшествующая жизнь наложила отпечаток на их сегодняшнее существование и может обогатить их неисчерпаемыми сокровищами тысячелетнего опыта. Прошлое, настоящее и будущее – все заключается в личности индивидуума, и он, уверовав в это, уже начинает ощущать себя не смертным ничтожеством, а участником великого процесса истории.
– Я останусь той, какая я есть! – заявила Каролин, и хор послушно вторил ей. И Кристина тоже.
Роберт уже по-настоящему рассердился. Эта ведьма несет вздор, которым до нее забивали уши доверчивых простаков тысячи шарлатанов-проповедников с той поры, когда это стало прибыльным бизнесом. И опять дураки попадают в ту же ловушку. Стоит только поглядеть на лица его обалделых соседей по ряду и на личико Кристины – просто жуть берет. Он не верил собственным глазам. Его дочь, милая, умная Кристина!
Ее черты как бы размылись, потеряли человеческое выражение. Лицо стало похоже на гладкий обмылок дешевого мыла, к которому уже неприятно прикоснуться. Вот что делает стерва Киркегард с элитой Беверли-Хиллз, а уж как эта гадина разгуляется, если ее выпустить в массы безграмотных, суеверных бедняков.
– И будущее, и прошлое – все едино, и все во мне, – таинственным шепотом, однако слышимым на весь зал, возвестила Каролин.
Роберт поднялся с места. Он уже вдоволь наслушался этой чепухи, с него хватит. Он не удосужился даже сказать Кристине, что уходит, и попрощаться. Дочь его пребывала в трансе, душа ее витала в высших сферах, и обращаться к ней было бесполезно.
Роберт постарался произвести как можно больше шума, протискиваясь меж тесных рядов, заполненных «зомби», и спотыкаясь о вытянутые ноги.
Каролин углядела со сцены, что некая личность, не поддавшаяся гипнозу, покидает зал. Этот растиражированный киноэкраном профиль был ей, конечно же, знаком. Но это не лишило ее апломба. Даже наоборот. Всегда, в любой аудитории обнаруживаются скептики.
Зато зрелище массы обращенных к ней лиц, исполненных благоговения, впрыснуло в нее дополнительную порцию энергии. Какое это наслаждение – властвовать над людьми. Они уже лишились собственной воли, веры, знаний, – они уже обрекли себя на рабское служение своей повелительнице Каролин Киркегард.
– Поднимите руки над головой, – приказала она, и тысяча рук взметнулась вверх. – Мы все братья и сестры и принадлежим Вечности.
Роберт старался не слушать эту белиберду, которая назойливо лезла в уши, пока выбирался на свободное пространство. Он привык, что сотни любопытных глаз следят за ним, когда он появляется в общественных местах, и стоически нес это тяжкое, но в чем-то и приятное бремя суперзвезды. Но сейчас публика была так поглощена лицезрением Каролин, что его просто не замечали. Он испытал чувство обиды и укол глупой ревности. Харизма Киркегард вмиг лишила его заслуженного великими трудами статуса.
Впрочем, у выхода стоял человек, который смотрел только на него, а не на эту шарлатанку. Причем Роберту показалось, что он где-то видел его прежде. Когда их взгляды встретились, это сразу вызвало у него раздражение, что отразилось и на лице. Но человек не смутился. Наоборот, он ответил Роберту сочувственной улыбкой, давая понять, что догадывается, по какой причине тот покидает зал, что затронуто его эго, и поэтому знаменитый киноактер сейчас пребывает не в лучшем расположении духа.
Роберт уловил в этом взгляде, устремленном на него, легкую насмешку и мгновенно напустил на себя каменно-неприступный вид, минуя эту полузнакомую ему личность, не удостоив ее и кивком. Черт с ним, кто бы он ни был!
Но человек, которого Роберт Хартфорд с такой нарочитой небрежностью оставил у себя за спиной, совсем не огорчился тем, что киноактер не признал в нем давнего знакомого. Прислонившись к обитой темным дубом стене холла, он, чуть поворачивая голову, мог почти одновременно наблюдать за тем, что творится в банкетном зале «Сансет-отеля», и любоваться романтическим пейзажем, открывающимся за прозрачной стеклянной стеной, которая отделяла «Сансет-отель» от неумолчного Тихого океана и суетного мира.
Внешне он вполне соответствовал той публике, какая допускается в холл без унизительного допроса. Костюм на нем был темно-синим и отлично сшитым, голубая рубашка и в тон ей безукоризненно завязанный дорогой галстук – стандартный облик делового джентльмена, готового выступить хоть по телевидению, хоть на заседании директоров компании. И выражение лица было под стать одежде – решительное и агрессивное, когда улыбка растаяла, сменившись язвительной гримасой.
Дэвид Плутарх опоздал всего лишь на пару минут к началу представления, но уже не нашел себе места в зале. Он не собирался надолго здесь задерживаться, но вскоре уже никакая сила не могла увести его отсюда. И дело было не в словах, произносимых, а вернее льющихся, как раскаленная лава, из уст этой женщины, а ее внешний облик.
Такой самки он еще не встречал и даже не подозревал, что человеческая раса может породить подобное существо. Она воплощала собой в реальности все его подсознательные сексуальные мечтания, и желание клокотало в нем. Гигантских женщин было немало, он видел их на баскетбольных площадках и в стриптиз-барах, но сочетание мощи физической с гипнотической силой сулило совсем новые наслаждения.
Самка, назвавшаяся Каролин Киркегард, была под стать ему. Она хотела повелевать, а не подчиняться. Он, сколотивший за пару десятков лет состояние, четвертое по величине в Америке, и все ради того, чтобы иметь возможность топтать ногами, обутыми в туфли ручной работы стоимостью в тысячу долларов, тех, кто менее удачлив и вынужден служить ему, понимал и разделял ее чувства.
Они нашли друг друга. И в одной постели тоже окажутся обязательно. Разница между ними только в том, что он медлителен, осторожен, а она жаждет немедленных результатов. Женщина с такими роскошными формами слишком тороплива и хочет скорее получить прибыль. Ей хочется покупать, пробовать на вкус, удовлетворять свои прихоти. Ей нужен мужчина, который умерит ее порывы.
– Вы и есть цветы на лужайках, птицы в ветвях деревьев, колосья на полях, – взывала Каролин и после паузы присовокупила: – И черви в земле!
Это было уже чересчур, однако аудитория не протестовала. Контакт с ней был уже установлен, и никто не испытал стыда от того, что ему уготовили участь червя.
– Все мы существуем в единой протоплазме, – твердо заявила Киркегард.
Плутарх даже рот раскрыл от изумления. За такое блестящее изречение следует платить не долларами, а пригоршней бриллиантов. Еще немного – и она превратит всю эту толпу в единую протоплазму, откуда сможет качать до бесконечности живительные соки. А чем это кончится? «Отдай мне свои деньги, стань моим рабом, следуй за мной», – а дальше уже пострашнее: «Откажись от семьи своей, прогони друзей, а кто воспротивится братству нашему, пусть умрет в муках!» Вздор, конечно, но, возможно, с кровавыми последствиями.
Но Плутарх, все это понимая разумом, ликовал в душе. Ему нравилось фантазировать по поводу этой сексапильной великанши. Он представил, как ее громадная туша навалится на него, плоть ее будет содрогаться под ним в порывах страсти, а потом, оба удовлетворенные, они спокойно подсчитают, сколько миллионов можно выжать из ее харизмы, прежде чем ей придется сбежать от своих почитателей.
Проигравших всегда в сотни раз больше, чем выигравших, и пусть проигравшие плачут. Таково великое правило, и оно непоколебимо. Плутарх, сам того не замечая, расплылся в довольной улыбке. Ведь его мысли так совпали с мыслями медиума на сцене. Они одурачат множество кретинов и вместе, в постели, отпразднуют победу.
Ягнята уже готовятся к закланию и даже не ведают об этом. Сам-то он не жертвенный ягненок. Он случайно зашел в вестибюль «Сансет-отеля», случайно заглянул в зал и, не найдя там себе места, решил постоять в дверях и послушать. А женщина, возвещающая со сцены какую-то белиберду, ему понравилась, да и вдобавок подсказала, как извлечь выгоду, если ее спонсировать. Он совсем от нее не зависим. В любой момент он может повернуться и уйти, как только что сделал это надутый индюк Роберт Хартфорд, на много пунктов переоценивающий свою популярность.
Дэвид Плутарх, ощутив сухость во рту, судорожно стал вдыхать воздух. В вестибюле исправно работали кондиционеры, но ему стало нестерпимо жарко. Тоненькие ручейки пота вдруг заструились по его лицу, попали в глаза. Господи, что с ним происходит? Он вытирал пот, и платок мгновенно напитывался соленой влагой. А его мужское естество бесстыдно распирало брюки. Он желал ее, эту великаншу, эту шарлатанку и… колдунью.
А в зале, не заметив, что ее отец ушел, Кристина поочередно то ощущала себя цветком на лугу, то червем, зарывшимся в почву.
Ей было хорошо – легко и бездумно.
Кристина ждала дальнейших указаний со сцены.
– Вы… все… ничто! Ничто!
Это слово вылетело из разверстого рта Киркегард подобно ракете, разорвавшейся над головами толпы. Обвинение в собственном ничтожестве слушатели восприняли покорно. Оно было справедливо.
И Кристина, полностью расслабленная, ударилась затылком о спинку кресла. Ей стало приятно ощущать себя не существом с руками и ногами и каким-то, пусть и хилым, разумом, а куском бесформенного желе наподобие разрубленной медузы.
– Кто ты?
– Ничто! – прошелестело по залу.
– Громче! Я не слышу! – требовала Киркегард.
– Ничто… ничто…
– Повторите!
– Ничто… ничто…
– Я ничто… – У Кристины вырвался из уст не шепот, а вскрик.
И проповедница взглянула на нее строго, отправив в путешествие куда-то в пустоту. Исчезли покрытые панелями из темного дуба стены, зеркала в стиле чиппендейл, хрустальные люстры – образовалась дыра во времени и пространстве, но не «черная», как пишут астрономы, а ослепительно белая, будто больничная палата.
И вдруг Каролин поманила ее к себе – не только ее, а всех других. Кристина вскочила с кресла, и все остальные тоже. Они все устремились к ней, торопясь, наваливаясь на спины впередибегущих. В проходах образовалась давка, но никто не взобрался на эстраду. Каролин отделила себя от толпы властным движением руки.
Никогда еще в жизни ранее Кристина не чувствовала свою значимость, свою ценность. Кто она была? Богатая девчонка, дочь богатого человека, страдающая от одиночества и собственной никчемности. А теперь она частица – неважно чего, но частица, молекула, клеточка какой-то вселенной. Она плакала от восторга, и слезы смывали с ее лица тщательно наложенную косметику.
А какое неизгладимое удовольствие доставляло это зрелище Каролин! Возвышаясь над толпой, она бессознательно облизывала пухлые губы, словно хищный зверь в предвкушении обильной трапезы. Но у нее хватило сообразительности вовремя удалиться со сцены в миг наивысшего торжества, оставив Кристину и ей подобных фанатиков лишь в самом начале пути, по которому они так жаждут пройти до конца.


Каролин шла по бесконечному коридору и улыбалась широко и удовлетворенно, подсчитывая в уме, сколько подписей поставят новые приверженцы всеобщей Вечности в листах пожертвований. О том, в какую сумму это выльется, ей не хотелось даже загадывать. Богатые дураки и дурочки спешно начнут подписывать чеки и умолять в отчаянии, чтобы организация соизволила принять их дар.
Но торопиться с приемом денег не следует. Это был наиболее хитроумный из придуманных ею трюков. Пусть они не сразу избавятся от ощущения, будто они должники перед Вечностью, пусть побольше адреналина накопится в их крови, пусть походят в должниках, поживут с этим бременем. Тем счастливее они будут себя чувствовать, когда раскошелятся.
Ее ассистентка Канга семенила за нею, подлаживаясь под шаг хозяйки. Каролин смотрела прямо перед собой, но, даже не оборачиваясь, ощущала, что Канге не терпится поговорить.
– Ну, как? – задала она на ходу краткий вопрос своей рыжеволосой ассистентке.
– О Кара! Полная победа! – Голос девицы был исполнен почтения.
– Был кто-нибудь стоящий?
– Только Роберт Хартфорд, другие мелкота.
– Роберт Хартфорд был на моем шоу? Какая, интересно, кошечка затащила его?
– Его дочь Кристина.
На секунду-другую Каролин Киркегард замедлила шаг, размышляя.
– В задницу Хартфорда! – произнесла она решительно. – А кто еще?
– Ну, Силверс, бизнесмен из Детройта. Других «тяжеловесов» я не заметила.
– Ты что, слепая? – вдруг взорвалась Киркегард. – Тебя надо бы уволить!
– Кого я проглядела? – всполошилась Канга.
– Плутарха! – Каролин выкрикнула это имя, будто пуская стрелу из арбалета в незадачливую ассистентку. – Получается, что я за тебя делаю работу, за которую тебе же и плачу!
– Плутарха? – Губы девушки дрогнули.
– За ним стоит два с половиной миллиарда и еще не меньше половины спрятано в тени от налогов. И кстати, – тут Киркегард хищно облизнулась, – смазливенький парнишка… и все при нем… то, что мужчине положено. Тебе таких людей следует сразу замечать, Канга. Плутарх – это крепкая основа, фундамент для нашей организации. Читай «Форчун джорнэл», читай «Форбс»! Ты должна поименно знать владельцев значительных состояний.
– Да, Каролин.
– «Да, Каролин!» – злобно передразнила ее Каролин, состроив издевательскую гримасу, но тотчас одернула себя, заметив, что приближается к отведенному для нее алькову.
Здесь располагался ее сценический гардероб. В поистине волшебной пещере, где нежно-оранжевые, под цвет закатного солнца, обои сливались с бесчисленными, покрывающими стены зеркалами, так что терялось ощущение объема и пространства, Каролин Киркегард чувствовала себя, как нигде, на месте. Видеть сразу множество своих отражений, любоваться тем, что каждое движение повторяется мгновенно и многократно, доставляло ей наивысшее удовольствие. Особенно при переодевании, когда в зеркалах мелькали то участки ее обнаженного тела, то детали ее белья и одежды.
Она сменила концертное одеяние на длинное платье из черного шелка с разрезами снизу почти до талии. В последнее время на нее работали модельеры Карла Лагерфельда и Чарльз Джордан.
– Как ты думаешь, они там, в зале, заметили, что я не ношу трусиков?
– Думаю, что да, – ответила зачарованная Канга.
Они обе – и Канга Джилслай, и Каролин Киркегард – любовались своими отражениями в зеркалах.
– Но ты замечаешь это потому, что я тебе плачу? И вдобавок получаешь от меня подарки. Признайся, Канга!
Все отражения Канги вмиг залились алой краской. Не только щеки, но и ушки покраснели. Она попыталась что-то возразить, но мощная кисть Киркегард впилась в ее упругую ляжку с хищным вожделением.
– Ты смотришь на меня только за деньги и за подарки?
– Нет, потому что ты прекрасна, Каро.
Канга вдруг нервно закусила губу. Ее пробрала омерзительная ледяная дрожь. Она знала, чем кончается подобная игра в вопросы и ответы. И сюда, в зеркальный альков, не заглянет случайно спешащий на вызов служащий «Сансет-отеля» или заблудший, подвыпивший постоялец.
– Это не так, Канга. Скажи правду!
Каролин возвышалась над девушкой и терзала ее не только сильными пальцами, но и убийственными лучами, которые исторгались из ее глаз. Вот эта великанша схватила волосы Канги, дернула, повернула ее голову лицом к себе.
– Говори правду!
– Я люблю тебя, Каро…
Каролин навалилась на нее, придавливая своей массой и любуясь лицом рыжеволосой красотки, вдруг ставшим личиком беспомощной жертвы.
Канга набрала побольше воздуха и нырнула в темную глубину. Блаженная волна полной пассивности накрыла ее, потянула за собой на дно. Противостоять воле Каролин Киркегард было бессмысленно. С первой же встречи, как она пригласила Кангу к себе дать ей на дому пару уроков аэробики, вся жизнь девчонки завертелась, словно подхваченная смерчем. Теперь Канга знала свое место. Она слуга этой великой женщины до конца дней своих. Вожделенные губы Каролин были в такой близости от ее губ. Они были пухлые, влажные…
– Я полюбила тебя с самого начала… И люблю все сильнее, – бормотала вконец покорившаяся Канга. – Пожалуйста, поцелуй меня! Пожалуйста, Каро!
Каролин ощущала, что девушка млеет от страсти, но ее желание пока еще не достигло высшего градуса. Она ослабила хватку и рассмеялась.
Канга старалась унять охватившую ее дрожь. То раскаленные, то ледяные волны пробегали по ее коже. Она даже попыталась улыбнуться. Господи, ведь ей еще были неведомы лесбийские забавы. Но после трех недель общения с Каролин она покинула своего молодого мужа, бросила любимую работу в гимнастическом зале и переселилась в тайное убежище Каролин высоко над городом.
С того дня и до сих пор, не считая странных, щекочущих нервы сексуальных мечтаний, она уже пребывала в блаженном покое – и тело ее, и разум были вполне удовлетворены. И никакая сила не вырвет ее обратно из этой нирваны.
Каролин была неугомонна и продолжала свое странствие по «Сансет-отелю». Она подвела, вернее, подтащила Кангу к лифту и, когда дверцы бесшумно сжались, ограничив их обеих в тесном пространстве, нажала кнопку.
Стенки кабины были тоже сплошь в зеркалах. Пока лифт взмывал наверх, она наслаждалась, видя свои многократные отражения. Ее тело было потрясающим. Господь и хирурги, работая рука об руку, создали наконец совершенство. Она пролила ради этого потоки собственной крови, претерпела боль, исходила горючими слезами, но своей цели добилась.
Женщины, которые ее сейчас окружают, многого достигли благодаря аэробике, но, едва прикоснувшись к их накачанным телам, она испытывала омерзение. Всех их она сдувала, как цветочную пыльцу с ладоней – всех, кроме Канги. Она была слишком хороша, чтобы с ней расстаться. Когда Канга вертелась, кувыркалась и растягивалась в спортивном зале, выставляя на обозрение меж широко раздвинутых ног едва скрытое под узкими трусиками свое самое сокровенное место, или когда она в борцовских упражнениях валила на себя огромную Каролин, – никакой платы за такие удовольствия было не жалко.
– Мне здесь нравится, – вдруг заговорила Каролин. – Для тебя это не новость. Я и раньше признавалась тебе, что люблю Голливуд. И Беверли-Хиллз. Если обладать этими холмами и их жителями, то поимеешь и все остальное – и киностудии, и звезд, все, что о чем только можно мечтать.
– Кто-нибудь уже давно скупил здесь все земли, – резонно возразила Канга. – Я видела фотографию одного такого старикана в журнале. Он выглядит так, будто ему предстоит жить вечно.
– Я знаю, о ком ты говоришь, – кивнула Каролин. – Франсиско Ливингстон. Так вот, прошел слух, что он распродает скупленное им раньше…
Каролин, вытянувшись во весь рост и закинув руки за голову, в последний миг перед остановкой лифта полюбовалась отражениями своего тела в зеркалах. Дверцы раскрылись, уплыли в стороны. Никто, слава богу, не торчал у лифта, ожидая кабину, чтобы спуститься вниз.
Женщины оказались на самой вершине многоэтажного, похожего на океанский корабль здания.
С этой высоты лучше всего виделось то сияющее вечной иллюминацией и окутанное теплым калифорнийским воздухом сокровище, которое вознамерилась прибрать к своим рукам Каролин Киркегард.
– «Вечность» все это купит… со временем… И ждать осталось недолго.
– «Вечность»? Наша организация? Зачем нам гостиничный бизнес? А что потом? Закусочные при бензоколонках?
– Заткнись, Канга. Ты дура!
Канга до крови закусила губу и согласилась, что она действительно дура. Каролин знает, что делает. Она хочет расправить крылья… полететь… и накрыть черными крылами глупый, заблудший Беверли-Хиллз.
Они недолго любовались видом ночного города, в мечтах уже покоренного ими. Скоростной лифт спустил их в холл, и мечтательное настроение у Каролин сменилось деловым. Она на ходу разрабатывала программу своих ближайших выступлений, в уме подсчитала затраты на аренду банкетного зала и надлежащие налоги с точностью до доллара и заявила:
– Мы выкрутимся, девочка, и «Сансет-отель» будет наш. Сами его постояльцы и посетители принесут нам денежки в клювике. Смотри, на нас все пялят глаза.
Она помахала рукой тем, кто толпился в вестибюле.
– Мы здесь еще не свои, малышка, но скоро все станет на свои места, и мы тут похозяйничаем.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Беверли-Хиллз - Бут Пат



Очень интересный роман!!!
Беверли-Хиллз - Бут ПатАнастасия
16.01.2013, 7.02





Начала читать роман, увидев высокую оценку рейтинга. И лишь потом заметила, что поставили ее всего 5 человек. но к тому времени этого было уже достаточно. Я получила неописуемый восторг, читала на одном дыхании, все больше проникая в строки....это было восхитительно, благодаря таким романам начинаю чувствовать себя книголюбом=)все новые и новые преграды возникают на пути героев к безграничному счастью, постоянно поддерживая напряжение, и стиль автора, такой прямой и понятный сразу располагает к приятному времяпрепровождению. Я осталась очень довольна и всем советую.
Беверли-Хиллз - Бут ПатАнна
22.07.2014, 11.04





Ага, капец как интересно. Дерзайте и может кому-то удастся то, что оказалось не под силу мне, а именно дочитать хоть до середины. Всем советую читать потому, как это НЕЧТО!!!
Беверли-Хиллз - Бут ПатРрррр
23.09.2014, 9.43





Честно говоря, я прочитала с трудом... ожидада большего. Для меня оказался тяжеловат. Но конечно дело вкуса. Ставлю 7....
Беверли-Хиллз - Бут Патatika
1.01.2015, 22.02





Роман хорош,читайте.Язык тяжеловат,но это возможно не совсем удачный перевод.
Беверли-Хиллз - Бут ПатLeya
20.01.2016, 23.22








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100