Читать онлайн Искушение страстью, автора - Бурден Француаза, Раздел - I в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Искушение страстью - Бурден Француаза бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.9 (Голосов: 21)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Искушение страстью - Бурден Француаза - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Искушение страстью - Бурден Француаза - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бурден Француаза

Искушение страстью

Читать онлайн

Аннотация

Этот современный роман, сохранивший лучшие традиции литературы XX века, охватывает широкий круг исторических и политических событий, в которые оказывается втянутой семья Морванов.
Любовь и страсть, головокружительный успех и личная драма, надежда и предательство, – короче, всю гамму человеческих чувств суждено испытать героям романа.
Казалось бы, под мудрым руководством Клары – старейшей в роду – они успешно справятся со всеми невзгодами, посланными судьбой. Однако тайна, которую хранит Клара, подобно бомбе замедленного действия, способна в любой момент взорвать единый клан Морванов, созданию которого она посвятила жизнь.


Следующая страница

I

Валлонг, 1945
Клара вздрогнула: до нее донесся звук выстрела, сильно приглушенный толстыми стенами. В изголовье кровати она нащупала выключатель грушевидной формы и судорожно на него нажала. Из темноты высветилась привычная обстановка: два бержера, обитых шелком цвета слоновой кости, стол, покрытый скатертью с оборкой, тяжелые узорчатые занавески и маленький дамский столик, где она писала письма.
Привстав, Клара прислушалась, но дом снова погрузился в тишину. Уверенная, что выстрел ей не почудился, Клара поспешно накинула халат и устремилась к двери. У нее было не просто предчувствие, а уверенность, что произошла трагедия и сейчас перед ней предстанет тот ужас, которого она так боялась и мучительно ожидала уже столько времени, что привыкла жить в гнетущей тревоге. Она точно знала, что однажды, днем или ночью, случится непоправимое, – и вот этот момент настал.
Наверху лестницы ей стало дурно, и она чуть было не повернула назад, но, крепко вцепившись в перила из кованого железа, ступенька за ступенькой, начала спускаться. Сейчас она не могла позволить себе обморок. Сердце сильно билось, но она не стала возвращаться за лекарством. От этих пилюль все равно мало толку: Клара не была больна, а лекарство принимала, чтобы успокоить семью. Годы войны были тяжелыми, и не только из-за лишений. У каждого свое горе.
Большая передняя была погружена в полумрак ночников: каждый вечер, прежде чем подняться в спальню, Клара сама зажигала их. Под ее босыми ступнями плитка пола казалась ледяной. Она глубоко вдохнула, чтобы набраться храбрости, и, приблизившись к кабинету Эдуарда, вошла туда без стука.
Сначала она увидела Шарля: он стоял неподвижно посреди комнаты. И почти в тот же момент заметила Эдуарда: с залитым кровью лицом и остекленевшим взглядом, распластавшийся на столе, на бюваре, он был уже неузнаваем. Здесь же, рядом с чернильницей, был револьвер.
– Господи, – чуть слышно выдохнула она, – это случилось!
Ее дыхание больше походило на хриплые рыдания: она отчаянно старалась не потерять контроль над своими словами и действиями. Даже для нее удар был слишком силен. Шарль пошевелился, но она остановила его движением руки.
– Может быть, есть письмо? – начала она. – Ну, что-нибудь, что объясняло бы…
Она приблизилась к младшему сыну и прильнула к нему в напрасной надежде на поддержку.
– Мама, – шепнул он, – мне надо тебе сказать…
Он сомкнул руки у матери на затылке, не давая ей смотреть на Эдуарда, но та сопротивлялась с удивительной силой.
– Нет, ничего не говори, молчи, Шарль, умоляю тебя, молчи!
Сын бессильно посмотрел на нее, и она поняла, что ее авторитет все еще был непререкаем.
– Последнее время твой брат был в депрессии, он подолгу просиживал здесь, – четко произнесла она. – Мадлен это сводило с ума и детей тоже. А я ничем не могла помочь. Ни я, ни кто-либо другой. Ты ведь тоже так думаешь? Что же, теперь ничего не исправишь.
– Выслушай меня, – снова попросил он строгим голосом.
Не обращая на него внимания, Клара продолжала свою мысль, ее терзал страх за судьбы детей Эдуарда. Однако ни одна слеза не выдала ее горя. Она реагировала на все, как и подобает вождю клана. Это была исключительная женщина, и Шарлю не следовало об этом забывать. Какой бы ни была боль, Клара умела держать удар. А тут у нее просто не оставалось выбора.
Отстранив Шарля, она окинула взглядом кабинет. Самое ужасное – этот револьвер; когда-то он принадлежал ее мужу, его привез адъютант. Она вспомнила о другой жуткой войне, когда мужа призвали, несмотря на его возраст (тогда на фронт стали отправлять юношей и ветеранов), он геройски проявил себя и, разделив участь многих других, погиб на поле брани, оставив ее вдовой. Револьвер вместе с посмертными наградами передали через адъютанта. Военная медаль, военный крест и благодарность отечества. Бедный Анри! Мысль о том, что Эдуарда убило его оружие, была невыносима. Во время немецкой оккупации револьвер с охотничьими ружьями тщательно прятали за бочками и мешками с углем в глубине самого дальнего подвала. После освобождения Эдуард сам принес их оттуда.
Клара лишь мельком взглянула на обмякшее тело старшего сына: она боялась, что эта страшная картина навсегда врежется в ее память. И все-таки то, что произошло, должно было случиться: она это всегда знала, она это предвидела. Это было неизбежно.
– Мама… – вздохнул Шарль у нее за спиной. Она протянула руку, взяла револьвер и, посмотрев на него, с отвращением отбросила на край стола.
– Позвони в жандармерию, – сказала она, не оборачиваясь. – Твой брат был очень набожен, надеюсь, священник не откажет…
Самоубийство не открывало двери рая, но она не сомневалась, что сумеет получить согласие священника. Эдуард достаточно страдал, она сама тому свидетель, смертью он искупил все свои ошибки. Церковь должна согласиться на отпевание, а о позоре не будет даже речи, она лично за этим проследит.
Клара, все еще не оборачиваясь, ждала действий Шарля: она была уверена, что, в конце концов, он должен сдвинуться с места, ведь телефон находился в холле. Она ждала, напряженная до дрожи в мышцах, и, наконец, услышала, как он направился к двери. Конечно, больше всех должна была страдать она – Клара это понимала, – но сейчас она не имела на это никакого права.
Как только Шарль вышел, Клара перестала сдерживать слезы. Ей казалось, что она съеживается, уменьшается и врастает в пол.
– Мой милый, мой бедный сын, – всхлипывала она.
Ее пальцы неловко касались волос Эдуарда в последней ласке. Он никогда не был ее любимцем, и она вдруг горько пожалела об этом. Если бы она любила его больше, смогла бы она уберечь его от этих страстей? Нет, скорее всего, нет; Эдуард не испытывал недостатка любви: Анри буквально обожал сына с самого его рождения.
Глухой голос Шарля – должно быть, он разговаривал по телефону – вернул Клару к реальности. Кто отважится подняться к Мадлен, разбудить ее и сообщить, что ее муж пустил себе пулю в голову? Кто сообщит ей, что она стала вдовой, как и ее свекровь, только уже не с такими почестями; что теперь она должна носить черное и воспитывать троих детей одна? Впрочем, не совсем одна. Семья непременно окружит вниманием ту, которая скоро превратится в «бедную Мадлен». О том, чтобы такой эпитет заслужил Эдуард, не было и речи.
– Жандармы в пути. Мама, мне надо тебе объяснить.
Она не слышала, как вернулся Шарль, и резко обернулась, оторвавшись от болезненного созерцания, в которое погрузилась незаметно для себя.
– А мне надо поговорить с Мадлен! – жестко отрезала она.
Наверное, ей придется ждать рассвета, чтобы в своей комнате выплакаться. А быть может, у нее не будет этой возможности никогда. Кларе пришлось собрать все силы, чтобы дойти до порога, где стоял ее сын.
– Закрой дверь, – приказала она. – Это не спектакль.
Она видела, что Шарль растерялся от того хладнокровия, с которым она брала ситуацию в свои руки. В конце концов, у него тоже была привычка командовать: ведь на войне он был офицером, хотя очень скоро стал узником концлагеря, а потом узником мрачной крепости, из которой вернулся всего два месяца назад.
– Я хочу коньяку, – потребовала она.
Властным жестом Клара взяла сына за руку и увлекла в библиотеку. Ночь была свежа, и в камине еще осталось несколько углей. Шарль протянул ей полстаканчика янтарной жидкости с бодрящим ароматом, она внимательно следила за сыном. Он был все еще очень красивый, несмотря на крайнюю худобу: элегантный и благородный, как до войны. Эдуард всегда и во всем завидовал Шарлю. Его внешности, его смелости и даже уму.
– Шарль, запомни, самое главное для нас – это семья. Ты согласен со мной?
Серые глаза сына остановились на ней с тем отсутствующим выражением, которое с некоторых пор стало ей слишком знакомо. Увы, Шарль заплатил слишком высокую цену войне и нацистскому безумию.
– Надо подумать о детях, – не отступала она. – О твоих детях, а теперь и о детях Эдуарда. Мы вместе будем их воспитывать, правда? Я сделаю все, что смогу, пока я жива. И ты тоже должен. Ты будешь их воспитывать, Шарль, хочешь ты того или нет!
По стеклам скользнул свет фар. После Освобождения шторы перестали задергивать, будто в отместку за годы комендантского часа. Голос Клары прозвучал обреченно:
– Я думала, все трагедии позади, но как я ошибалась!
Возле дома остановился грузовик на газогенераторе, хлопнули дверцы. Потом наступила тишина, нарушаемая лишь стуком маятника. Шарль не сводил глаз с матери.
– Знаешь, – медленно проговорила она, – это какое-то проклятие…
Клара, наконец, произнесла это слово и, с трудом переведя дыхание, решительно тряхнула головой. Теперь ей предстоят объяснения с жандармами, врачом, священником, вдовой, а еще нужно проследить за Шарлем: он мог сорваться в любой момент, – надо спасать то, что осталось от династии Морванов. Эдуарда она оплачет потом. Зазвонил колокольчик, и, проглотив душившие ее рыдания, Клара гордо подняла голову.
Самоубийство Эдуарда имело свое объяснение. Войну он провел изгоем: для участия в ней он был признан негодным. Проблема со здоровьем осталась у него с детства: из-за падения с лестницы и неудачной операции колено осталось неподвижным, нога перестала гнуться. С годами хромота усилилась, поскольку он отказывался пользоваться палкой. Конечно, речь шла не о серьезном увечье, однако в призыве ему отказали, а потом признали окончательно негодным для военной службы.
В этом несчастном случае Клара очень долго винила себя. Это ее недосмотр, это она не уследила за сыном. При виде Эдуарда ее всегда охватывало чувство вины, заменявшее недостаток любви. Он родился слишком рано, ей был лишь двадцать один год, и она была не готова стать хорошей матерью. Она обожала балы, танцы, всевозможные светские безумия нарождающегося столетия; сначала она считала, что беременность ее обезобразила, потом ее связал младенец, так что сил радоваться материнству не оставалось. Анри все понял – он был чутким партнером – и впредь вел себя осторожно, поэтому рождение Шарля шесть лет спустя стало праздником доброй воли. Этот ребенок появился у Клары в благоприятное время. И поскольку Анри уже давно занимался Эдуардом, Клара с чистой совестью посвятила себя Шарлю.
С самого начала он оказался легким, очаровательным ребенком. Анри водил Эдуарда по музеям и проверял уроки, она ходила с Шарлем в цирк и радовалась, когда он хлопал в ладоши. Отец занимался образованием старшего, а мать играла с младшим – словом, все четверо были счастливы, во всяком случае, Клара утешала себя этой мыслью. Потом разразилась Первая мировая война, положив конец семейной идиллии. Когда Анри погиб на фронте, Эдуарду только-только исполнилось четырнадцать, он был уже подростком, а Шарль – всего лишь восьмилетним ребенком. Они по-разному восприняли смерть отца. Перед Эдуардом разверзлась
type="note" l:href="#n_1">[1]
пропасть, и Клара так никогда и не сумела восполнить отсутствие отца.
В восемнадцать лет Эдуард избрал медицину, затем специализировался в хирургии. Могло показаться, что причиной этого выбора был бездарный практикант, который искалечил его колено. На самом же деле он последовал примеру отца: до гибели под Верденом Анри был видным хирургом. Медицина вообще была наследственной вотчиной Морванов в течение многих поколений: помимо Амбруаза Парэ, они могли гордиться еще несколькими предками – и Эдуард ими гордился.
Шарль решил не подражать старшему брату и стал адвокатом, для того времени в этом не было ничего необычного, да и ему это подходило больше. Блистательный, красноречивый, способный к учебе, он первый год провел на действительной военной службе в только нарождающейся авиации, а потом второй год – добровольцем, чтобы получить диплом пилота и лейтенантские нашивки. Он обожал летать, обладал массой достоинств, и его жизнь складывалась удачно.
Своим остроумием Шарль веселил Клару, был ласковым и умел тронуть ее сердце; она в этом не признавалась, но ей льстило его поведение – сначала примерного сына, а потом зрелого мужчины. Эдуард же оставался мрачным, никому не пытался понравиться: в эмоциональном одиночестве он зациклился на своей физической неполноценности. Ему хотелось, чтобы его уважали или жалели. Между братьями не было никаких точек соприкосновения: их всегда интересовали разные вещи. Эдуард вовсе не пытался соревноваться с Шарлем, предоставляя младшему преуспевать во всех спортивных забавах, сам же предпочитал блистать во время коктейлей с бокалом шампанского в руке, рассказывая в мельчайших подробностях об операциях в больнице Валь-де-Грас.
Клара часто устраивала приемы. Почти каждый вечер особняк на авеню Малахов был ярко освещен: в безумной атмосфере между двумя войнами многие спешили жить, После смерти Анри она пять лет пребывала в трауре, но с 1922 года снова начала появляться в свете и принимать у себя. Она не хотела навязывать сыновьям отшельническую жизнь, а что касается ее самой, то в свои сорок лет она не утратила желания нравиться. Однако, если она и принимала ухаживания, то любовников не заводила. Во всяком случае, о них никто не знал. Клара чувствовала слишком большую ответственность за династию Морванов, чтобы путаться с кем попало, и старалась вести себя как истинная глава семьи. Даже если нравы стали вольными, а модная эмансипация позволяла женщине быть более раскованной, Клара знала границы, которые переходить нельзя. Читать Арагона и слушать Равеля – пожалуйста, но прослыть веселой вдовой – об этом не могло быть и речи.
Вскоре одной из ее первоочередных задач стал поиск достойной супруги для Эдуарда. Эта женщина должна была дать ему то сочувствие, о котором он мечтал, должна была гордиться им и его врачебной деятельностью, и проявлять некоторую покорность. Последнее качество Клара считала необходимым: за долгие годы наблюдений она заметила в Эдуарде властолюбивые замашки. Она внушала себе мысль, что таким образом он восполняет недостаток уверенности в себе, что это способ скрыть комплексы. На самом же деле она просто отказывалась признать, что в старшем сыне было нечто злобное, даже нездоровое, и, может быть, в этом частично виновата она сама.
Мадлен казалась ей идеальной кандидатурой. Во-первых, она была единственной наследницей преуспевающего промышленника, во-вторых, она отвечала всем требованиям Клары. Ничем не примечательная, но любезная, она с восторгом слушала, когда Эдуард рассказывал о больнице, где начинал хирургическую практику; кроме того, она была ревностной католичкой и вполне прилично образованна. Не очень красивая, она была исполнена свежести своих двадцати лет. Прибегнув к помощи умелой портнихи и потратив немало сил, Клара сделала Мадлен привлекательной. Во время званых ужинов Мадлен всегда оказывалась рядом с Эдуардом, и тот, в конечном счете, заметил ее. Девушка ловила каждое его слово, улыбалась, потупившись – и он был завоеван.
Через полгода в церкви Сент-Оноре д'Эйло состоялось пышное бракосочетание. Платье делало Мадлен просто очаровательной, и Клара торжествовала, когда Эдуард в свои двадцать шесть лет наконец-то выглядел удовлетворенным. Полная преданность молодой жены неожиданно придала ему статус соблазнителя. Ему это было очень нужно: он никогда не умел нравиться. Его романы – кстати, весьма редкие – почти всегда оканчивались неудачей. В отличие от брата, коллекционера сердец и побед, Эдуард, запутавшись в собственных комплексах, никого не мог влюбить в себя. Что же до многозначительного вида, который он для уверенности так охотно на себя напускал, то это только заставляло случайных подруг зевать от скуки.
Благодаря Кларе, все правильно рассчитавшей, Мадлен тоже нашла свое счастье, по крайней мере, на первое время. Восхищение Эдуардом ослепляло ее, и она перешла от покорности воле отца к покорности мужу. Чтобы стать идеальной женой, она искала общества и совета свекрови и с радостью поселилась в особняке на авеню Малахов. Здесь она родила троих детей: Мари в 1930-м, Алена два года спустя и еще через год – Готье. Пока старший брат предавался радостям брака и отцовства, Шарль без памяти влюбился. Из всех девушек, увивавшихся вокруг него, он видел только одну, ослепившую его до головокружения. Ее звали Юдифь Мейер; этой дивно красивой еврейке он посылал цветы и посвящал стихи, которые писал по ночам. Он даже едва не провалил экзамены, и это он, ни разу не получивший плохой оценки за весь университетский курс! Обеспокоенная Клара потребовала познакомить ее с Юдифью, и та ей неожиданно понравилась. Ну как же можно остаться равнодушной к такой обворожительной красоте? Как устоять перед таким обаянием, умом и веселостью? Клара была очарована.
– Я представляю тебе Юдифь Мейер, – объявляет Шарль. Если его беспокоит мнение матери, то девушку, кажется, совсем нет. Она вдруг начинает улыбаться, жмет руку Клары, выдерживая ее взгляд. Что в ней поражает, так это естественность. Врожденная легкость. Она знает, что очаровательна, но не играет на этом, а пользуется только представившимся случаем. На все вопросы она отвечает искренне, без вызова, но и без смирения. Она поднимает взгляд на Шарля, стоящего рядом с креслом, вовсе не ища поддержки, а просто ради удовольствия посмотреть на него.
Клара слишком хорошо знает младшего сына, чтобы не заметить, до какой степени это серьезно. Двое молодых людей, даже еще не помолвленных, уже являются семейной парой. Это так очевидно, что Кларе нечего сказать. Она без особой убедительности напоминает Шарлю о возрасте, об учебе, которая еще далеко не закончена, но она уже поняла, что Юдифь Мейер будет ему идеальной женой и что откладывать бессмысленно.
Покоренная Клара предлагает шампанское. Юдифь сразу соглашается и добавляет, что этот напиток – ее любимый, потому что праздничный. От полноты чувств Шарль переполняет бокал, и девушка одаривает его лучезарной улыбкой. Ей все в радость.
Сожалея, что Юдифь принадлежит к скромной семье бедных торговцев, Клара все-таки позволила своему второму сыну сочетаться браком; итак, в двадцать два года, будучи еще студентом, Шарль женился на Юдифи. Эта трогательная свадьба, на которой счастье лилось рекой, все-таки породила озлобление – у Эдуарда. Его задела разница между его женой – этой белесой невзрачной гусыней, успевшей после первых родов набрать пятнадцать килограммов, – и неотразимой женой Шарля. Рядом с блистательной Юдифью Мадлен походила на матрону. А Эдуард чувствовал себя рядом с братом совсем невыразительным и уже старым, хотя ему было всего около тридцати. Более того, присутствие на свадьбе многочисленных друзей Шарля: пилотов в парадной форме, партнеров по теннису, поло, лыжам – словом, целой толпы веселой молодежи превратило чопорную церемонию в незабываемый праздник, закончившийся только на рассвете.
С того дня несчастный Эдуард начал страдать. Он завидовал Шарлю, жаловался на жизнь и в довершение всего поддался искушению постыдных чувств к невестке. Разумеется, Юдифь даже не замечала его. В нем и вправду не было ничего, чтобы привлечь внимание такой женщины, как она, – лишь скорбная складка в уголках губ да многозначительный вид, который он по-прежнему напускал на себя. В любом случае Юдифь видела только Шарля, она была от него без ума, и, видя их пылкую любовь, Эдуард выходил из себя. К счастью, молодожены решили жить подальше от авеню Малахов, в квартире рядом с Пантеоном, подаренной Кларой им на свадьбу. Шарль снова принялся за учебу и спешил получить диплом адвоката. Мать выделяла им содержание, а Юдифь делала его совершенно счастливым. Через шесть месяцев после свадьбы родился Винсен, без каких-либо признаков недоношенности, через два года Даниэль и, наконец, в 1937 году – Бетсабе.
Клара оказалась во главе большой семьи, она баловала шестерых внуков, и это целиком поглощало ее. Благодаря выдающейся предприимчивости, ей удавалось преумножать состояние Морванов: она любила цифры, крупные финансовые операции, спекуляции и биржевые курсы. После девальвации франка половина ее капиталов была переведена за границу, а финансовый советник, чьими услугами она продолжала пользоваться после кончины Анри, на правах наблюдателя одобрял ее инвестиции.
В Париже еще не говорили о войне, но Гитлер уже объявил о своей цели – завоевании нового жизненного пространства «силовыми методами». Мюнхенский сговор состоялся, когда Бетсабе только начинала ходить. Через год, третьего сентября, Франция и Великобритания объявили войну рейху, и Шарль, как офицер запаса, был призван в авиацию. За несколько месяцев люфтваффе
type="note" l:href="#n_2">[2]
Геринга закрепили успех при помощи атак и пике своих зловещих бомбардировщиков – «штук»
type="note" l:href="#n_3">[3]
. Самолет Шарля был сбит в битве на Соме, он успел выпрыгнуть с парашютом, но едва приземлился, как оказался в плену у немцев.
Для Клары весь ад только начинался. Она себе и представить не могла, что двадцать лет спустя ей придется пережить ужасы новой войны. Первая забрала у нее Анри, и при мысли о том, что вторая может отнять любимого сына, Клара сходила с ума. Что же до Эдуарда, он не был мобилизован и остался единственным мужчиной в семье. На него легла ответственность за женщин и детей, и он настоял, чтобы все переехали на юг, во владение Морванов в Валлонге, расположенном между Сен-Реми и Боде-Прованс, где обычно семья проводила лето. В этом многокомнатном доме было достаточно места, чтобы всем разместиться; также там были огород, курятник и четыре гектара парка, куда пустили откармливаться овец и телят. Жизнь в Валлонге устроилась без особых трудностей: основным занятием всех французов в то время была забота о пропитании. Лет пятнадцать назад Клара потратила немало денег и провела в дом электричество, затем водопровод, построила две просторные ванные комнаты и установила чудесную новинку – единственный в деревне телефон.
Впервые вся семья объединилась под одной крышей. Дети были счастливы. Мари, Ален, Готье, Винсен, Даниэль и маленькая Бетсабе дни напролет на свежем воздухе играли в фермеров. Мадлен и Юдифь ценили общество Клары – своим спокойствием она вселяла в них уверенность, – а Эдуард нашел работу в Авиньонском госпитале. Они жили бы почти нормально, если бы не полное отсутствие вестей от Шарля. Где он находится, что с ним? Юдифь металась, изводя себя этими вопросами, но ответа на них не было, и в глазах у нее все время стояли слезы. Эдуарду хотелось бы ее утешить, но в присутствии жены и матери он ничего не мог предпринять по отношению к хорошенькой невестке, к которой до сих пор испытывал навязчивое влечение.
Прошел целый год, а многочисленные письма Клары в различные министерства не давали результатов. Чиновники из Виши предлагали обратиться в Международный комитет Красного Креста в Женеве или в Центр розыска и информации о военнопленных в Париже, учитывая, что Шарль офицер и если он еще жив, то, скорее всего, находится в концлагере в Германии или Польше. Теперь надо было только отыскать его следы среди миллиона заключенных! Клара не теряла надежды и продолжала заниматься поисками, однако, занятая написанием писем в своей комнате, она не замечала, что под ее крышей происходит что-то неладное.
Каждое утро Эдуард отправлялся в больницу, где обычно оперировал. К оккупации он относился безучастно, не помышляя ни о сопротивлении, ни о коллаборационизме. Даже разговоры о политике он почти не поддерживал, не утруждал себя прогнозами и не рисковал слушать запрещенное радио. Он замкнулся в себе и казался равнодушным ко всему, кроме своей хорошенькой невестки: он пожирал ее жадным взглядом.
Из этого состояния его вывело официальное уведомление о том, что Шарль находится в Форэ-Нуар, куда он был переведен после попытки побега из Вестфальского лагеря. Признанный опасным, лейтенант Морван не имел права ни на переписку, ни тем более на посылку. Для Эдуарда это известие оказалось потрясением. Оно не осчастливило, не успокоило, а, скорее, оглушило его.
Едва успокоившись тем, что младший сын жив, Клара оказалась перед новой нависшей серьезной опасностью. Юдифь была еврейкой, а антисемитская кампания, вскормленная немецкой пропагандой, набирала обороты. Время стало опасным: коллаборационисты, трусы и завистники писали бесчисленные доносы. Здесь, на юге Луары, Юдифь сначала не проставляли отвратительную желтую звезду на документах, но в 1942 году, после высадки союзников в Северной Африке, остатки разбитых фашистов начали преследовать евреев по всей Франции. Клара никому не доверяла и умоляла Юдифь не показываться в деревне, чтобы о ней забыли. Даже Мадлен время от времени бросала на нее странные взгляды, будто оценивая опасность, которую невестка навлекала на Морванов. Клара потеряла сон, она начала жалеть о выборе Шарля, проклиная не только немцев, но и всех подряд. Что до Юдифи, то она боялась еще больше, чахла и вдруг по непонятной причине стала избегать общения со всеми, кроме маленькой Бетсабе. Присланная Шарлем и наполовину перечерканная цензурой открытка не могла утешить ее: она беспокоилась за мужа, зная, что он способен на все, лишь бы вернуться домой. Она говорила Кларе, что каждую ночь ей снится, как Шарль сидит в карцере, голодает, его пытают, расстреливают. Она рыдала в подушку, заставляла себя прочитывать десятки молитв, но не верила в их силу. Она так тосковала по Шарлю, что отдала бы десять лет своей жизни, чтобы хоть пять минут побыть рядом с ним, обнять его; в отсутствие мужа ее любовь к нему только усилилась.
В сгущающейся с каждым днем атмосфере страха Клара держалась стойко. Безволие Эдуарда возмущало ее, но она гнала от себя всякие мысли и по-прежнему доброжелательно улыбалась ему, пытаясь не замечать его трусость. Она помогала Мадлен со стиркой, ходила к окрестным фермерам, чтобы раздобыть мяса или молока, достала с чердака старую швейную машинку и перешивала на ней платья себе и невесткам. Ее жизнелюбивый характер противостоял всем бурям, и она даже находила силы, чтобы придумывать игры для внуков.
С опозданием больше чем на месяц Юдифь узнала, что в Париже арестовали и выслали ее родителей, имущество конфисковали. Оно было совсем скромное: магазин и мебель из маленькой квартирки, которую они снимали наверху, в районе Бастилии. Это известие окончательно добило Юдифь: она приняла решение ехать в столицу, и ничто не могло остановить ее. Напрасно Клара ее отговаривала: через два дня молодая женщина с Бетсабе на руках села в поезд. Ей необходимо было знать, что случилось с ее родителями: эта чудовищная неопределенность была для нее невыносима. Больше года ей пришлось ждать, пока что-то выяснилось про Шарля, и для новой муки у нее не было сил. Она объявила, что тоже хочет бороться против врага, хочет быть полезной, а вести жизнь живого мертвеца за толстыми стенами Валлонга для нее невыносимо.
На перроне вокзала Клара махала платком и не знала, что видит невестку с внучкой в последний раз. Через два дня, на рассвете, Юдифь была схвачена в квартире близ Пантеона. Она попала в гестапо и была угнана в Равенсбрюк вместе с пятилетней дочкой. Они погибли там почти одновременно. Об этом семья узнала много времени спустя. Как и многих других евреев, ее арестовали по анонимному доносу.
Конец войны стал для Клары настоящей Голгофой. Вся забота о Винсене и Даниэле легла на нее, и она не знала, сироты они или нет. Ей казалось, что им каждую минуту грозит опасность, она бледнела при каждом звонке в дверь и всего боялась. Эдуард совершенно не помогал ей. Он был единственным мужчиной в семье, но, если бы его вообще не существовало, никто бы не заметил разницы. После исчезновения Юдифи он окончательно погрузился в молчание. На настойчивые вопросы он отвечал, что ему не по себе. Его отец когда-то погиб за отечество, его брат, все еще находившийся в немецком плену, тоже проявил себя, а он военные годы провел как рантье, как тыловая крыса: от него никому не было пользы. Может, за этими словами скрывался крик о помощи, но Клара не расслышала его. Она думала лишь о том, чтобы защитить внуков, металась в поисках следов Шарля, молилась за Юдифь и Бетсабе, ей приходилось управлять имением и заботиться о том, чтобы семья не голодала. Высадка союзников в далекой Нормандии и капитуляция Германии год спустя стали одними из самых счастливых дней ее жизни. От радости она проплакала несколько часов – а ведь из нее ничто не могло выжать и слезинки, – потом спустилась в подвал и принесла три бутылки шампанского, специально припасенного для такого случая. Даже детям разрешили выпить, а потом разбить бокал, как делают русские. Казалось, жизнь начнется снова: война окончена, Шарль должен был вернуться.
Но надо было запастись терпением. После третьей попытки побега его отправили в замок Кольдиц под Лейпцигом – крепость особого режима для особо опасных офицеров. Через год Шарля перевели в другой лагерь, на западе Дрездена, откуда 11 мая всех заключенных освободила 77-я дивизия 11-й американской армии. Возвращение в Париж – часть пути он проделал пешком – заняло у Шарля три недели. Оттуда он позвонил Кларе, и она была вынуждена рассказать ему об ужасной гибели Юдифи и Бетсабе.
В июне 1945 года всему миру открылись зверства Холокоста. Кинохроника и страницы газет обнажали одну за другой страшные картины. С конца апреля отель «Лютеция» принимал депортированных, рассказывавших о жестокости, об истреблении, о девяти кругах ада. Почти обезумевший Шарль направился туда. У него не было ни малейшей надежды увидеть жену и дочь – то, что они погибли, было абсолютно достоверно, – но он хотел узнать хоть что-то о том, что случилось в Равенсбрюке, как и почему Юдифь и Бетсабе погибли там с семью тысячами других француженок.
В Валлонг он вернулся только в начале июля. Увидев сына на перроне Авиньонского вокзала, Клара поняла, что для семьи Морванов война еще не закончилась.
Винсен и Даниэль стояли слева и справа от отца и, не поднимая глаз, подпевали латинским песнопениям. Похороны дяди Эдуарда потрясли их, но они выдержали Достаточно испытаний и научились крепко стоять на ногах при любых обстоятельствах. В тринадцать и одиннадцать лет у них больше не было права на детские слезы, и Шарль подавал им достойный пример, хотя от присутствия этого худого мрачного человека мальчикам становилось не по себе. Почти так же не по себе, как от плача кузенов, предававшихся горю и не отходивших от Мадлен.
Ища поддержки, Винсен и Даниэль украдкой бросали взгляды на Клару. Казалось, в ней ничто не изменилось: несмотря на смерть старшего сына, она по-прежнему оставалась той непоколебимой, как скала, бабушкой, которую они обожали.
Застывшим взглядом Шарль уставился на священника, не видя его. Он устал и чувствовал себя чужим в собственной семье, чужим двоим своим сыновьям. Да и всем остальным тоже: он мог думать только о Юдифи и Бетсабе, доводя себя этим до одержимости.
– Папа… – шепнул Винсен.
На мгновение оторвавшись от своих болезненных мыслей, Шарль увидел, что люди вставали со скамеек, шли благословлять гроб. Он скривил губы в бесцветной улыбке, поблагодарил сына и тоже пошел по центральному проходу. Темно-синее пальто болталось на его плечах: он почти не набирал вес. Хотя Клара проявляла чудеса предприимчивости и после возвращения сына обегала все соседние фермы, принося домой свежие яйца, кур, овощи. Она готовила его любимые пироги, часами стояла перед кухонной плитой, и весь первый этаж дома был пропитан аппетитными запахами. Мадлен пользовалась этим и объедалась, а Шарль ел мало и неохотно.
«Мама, – с отчаянием думал он, – почему ты не захотела меня выслушать?»
Теперь он уже никогда не заговорит: момент истины миновал. Шарль взял кропило из рук своей племянницы Мари и небрежно, все с тем же рассеянным, почти отсутствующим видом начертал крест. Клара, поддерживающая Мадлен, проводила его взглядом, пока он не сел на место. Потом повернулась к священнику: тот ожидал, когда закончится шествие родственников и друзей, чтобы начать мессу; с этим, как Клара и предполагала, трудностей не возникло. Самоубийца или нет, Эдуард имел право на христианские похороны, ведь это же такая малость.
Служащие похоронного бюро стали собирать венки и букеты. Цветы и соболезнования Кларе прислали многие, но передвигаться по стране было еще сложно, и народу было не так много. После стольких лет войны жизнь только-только набирала ход, и каждый оплакивал своих умерших. Перед миллионами невинно замученных, которых не удается даже сосчитать, самоубийство выглядело вызывающе.
Клара возглавляла шествие, Мадлен опиралась на ее руку, рядом были ее дети. Шарль шел позади вместе со своими сыновьями.
– Отвлеките чем-нибудь ваших кузенов, пусть дадут матери передышку, – шепотом приказал он.
Винсен воспользовался этим и побежал к Алену, участливо обнял его за плечи. Они были примерно одного возраста, понимали друг друга с полуслова и в своей тесной компании доверяли друг другу мальчишеские секреты. Даниэль не столь расторопно занял место между Мари и Готье, плохо представляя, как себя вести. В одиннадцать лет он оказался теперь самым младшим среди Морванов – его сестренка Бетсабе уже не вернется, – и он не представлял себя в роли утешителя. Но чего ему и в самом деле не хотелось, так это сердить отца. Ему сто раз повторяли, что отец много пережил за годы заключения, что гибель жены и дочери в Равенсбрюке стала для него такой трагедией, что ему потребуется много времени, чтобы снова стать собой, и поэтому все должны быть с ним ласковыми. Винсен с Даниэлем хотели быть ласковыми, но не знали, с чего начать. Замкнувшись в высокомерном молчании, Шарль за целый день мог не произнести и трех фраз, а его остановившийся взгляд светло-серых глаз был совершенно невыносим. У сыновей остались лишь смутные воспоминания о том, каким отец был до войны – старшие говорили, что очень веселым. Видя его теперешнего, в это трудно было поверить. Шарля все еще можно было назвать красивым мужчиной: правильные черты лица, мягкие блестящие светло-каштановые волосы, прямой нос, красивые глаза, – однако его портило выражение жесткости и циничная улыбка, от которой на впалых щеках появлялись две вертикальные складки.
Едва они прибыли на кладбище Эгальера, как разразился ливень. Предусмотрительная Клара взяла с собой зонтик и раскрыла его, защищая Мадлен и ее черные вуали. Дети все теснее прижимались друг к другу, а священник поеживался под дождем у края открытого склепа. Морваны воздвигли склеп еще в прошлом веке: внушительных размеров, он был слишком строгий для своей эпохи. Тело Анри, согласно завещанию, перевезли сюда в 1918 году: он хотел покоиться вместе с родителями. Теперь, продолжая традицию, к нему присоединялся его сын, и Клара подумала, что, по логике вещей, следующей в этом семейном мавзолее будет она.
Позади Морванов люди, несмотря на проливной дождь, оставались на месте, только мужчины надели на головы шляпы. Неподвижный, с непокрытой головой, Шарль стоял с тем же отсутствующим видом, одинаково равнодушный как к внезапному ливню, так и к могильщикам, опускавшим на ремнях гроб с телом брата. Клара поглядывала на него из-за платка, который держала возле рта. Сколько месяцев, сколько лет понадобится ее младшему сыну, чтобы вернуться к нормальной жизни? Снова стать тем красавцем мужчиной, обаятельным и веселым, о котором до войны так мечтали женщины? В конце концов, ему всего лишь тридцать шесть, он еще восстановится – и чем раньше, тем лучше для его детей. Клара тоже страдала: сначала потеряла мужа, сегодня хоронила старшего сына, но ведь, в конечном счете, воля к жизни неизбежно должна взять верх – надо только набраться мужества и объяснить это Шарлю.
Дождь прекратился так же внезапно, как начался, радуга возвестила появление солнца, люди стали расходиться.
– Дети хотят вернуться пешком. А нас ты подвезешь? – подошла к Шарлю Клара.
Он кивнул, но не сказал ни слова. «Ситроен-15» Эдуарда был еще на ходу, и Клара регулярно доставала бензин на черном рынке. Здесь, как и во всем другом, она проявляла редкую находчивость.
– Винсен, – вполголоса позвал Шарль.
Сын, уже готовый уйти с кузеном Аленом, на минуту повернулся к нему.
– Если тебе что-то понадобится, обращайся ко мне. Тон был спокойный, почти ласковый, но мальчик не обманулся. Все стало ясно: с этих пор в семье будет только одна власть. Пока Шарля не было, Клара заменяла его, она, в силу обстоятельств, даже заменила Юдифь, но с этим покончено: Шарль возвращается к своей роли. Винсен кивнул, потом немного постоял и неторопливо удалился.
– Что-то он невеселый, – шепнул Ален уже за оградой кладбища.
– Представь себя на его месте.
– Может быть, но все-таки…
Ален бросил взгляд через плечо, чтобы убедиться, что дядя его не слышит, потом закончил фразу:
– Знаешь, он говорит, что мы все вернемся в Париж.
– Ну и что?
– Я не хочу никуда уезжать отсюда!
Винсен удивленно посмотрел на брата. За время пребывания в Валлонге Ален сильно подрос. К тому же, он больше всех проводил времени на улице, ему всего было мало: и солнца, и свежего воздуха. Он лучше всех удил рыбу в потоках и строил хижины. Загорелая кожа подчеркивала золотистый оттенок янтарных глаз, а черные волосы придавали его внешности что-то цыганское. Ален вообще не походил ни на кого в семье: ни на родителей, ни на Клару…
– Мама сделает так, как решит твой отец, – продолжал Ален с неприязнью. – И бабушка тоже.
Он говорил «твой отец», потому что не знал, как называть совершенно чужого ему дядю. До войны он видел его только на семейных праздниках. Потом он превратился в офицера-в-плену-у-немцев, за которого каждый вечер надо было молиться, но Ален никак не мог четко представить его. А вернувшийся человек с обликом бесплотного призрака, скорее, пугал, чем привлекал.
Винсен медлил с ответом: идея вернуться в Париж ему очень нравилась. Там американцы, девушки, можно ходить в лицей, в кино, и он уже сыт по горло этой жизнью в деревне, где ничего не происходит. Единственные немцы, каких они видели во время войны, – мужественные люди, переехавшие сюда из-за несогласия с гитлеровским режимом. В тринадцать лет Винсен мечтал совсем не о пении цикад, и Париж притягивал его как магнит. Он открыл, было, рот, думая, что Ален разделит его энтузиазм, но вовремя вспомнил, что кузен только что похоронил отца и не стоит в такой момент тревожить его.
Клара резким движением опустила чашку, и блюдце треснуло. От гнева сжав губы, она провела ногтем по трещине. В шестьдесят три года она сохранила восхитительную посадку головы, чистую кожу, стальной блеск голубых глаз. Еще можно было сказать, что она красивая женщина, – ну, во всяком случае, сильная.
– Ноги моей больше не будет в той квартире, – продолжал Шарль. – Её надо продать.
– Не так быстро! – парировала Клара. – Пройдет время, рынок недвижимости оживет, квартиры будут рвать друг у друга… Ты хочешь жить на авеню Малахов?
А что ему оставалось делать? Мать и даже Мадлен были нужны ему, чтобы воспитывать детей. Он будет присматривать за племянниками и племянницей, снова займется адвокатурой, будет держать марку. Или же прямо сейчас поднимется на чердак и повесится, если ему не хватает мужества встретить ожидавшую его жизнь.
– Места хватит для всех, – продолжила Клара. – Я сделаю перепланировку, ты не будешь стеснен. Но тебе понадобится еще одно помещение… в другом месте… для конторы… Когда ты рассчитываешь начать работу?
– Как можно скорее, – процедил он сквозь зубы.
Он прекрасно понимал: бездействие сведет его с ума. Это было худшее, что он испытал за время заключения. После трех попыток к бегству он месяцами сидел один в камере два на три метра и не выжил бы там, если-бы не мысль, что Юдифь ждет его. Каждую минуту он представлял, как увидит и обнимет ее. Когда немцы истязали его за попытки освободиться, одно ее имя давало силы, сжав зубы, все вытерпеть. Их жестокость лишь придавала ему сил, и если он не пытался бежать снова, то единственно, чтобы уберечь товарищей по заключению от возможных репрессий, а так никакое наказание не удержало бы его от побега.
Юдифь… В темном карцере он постоянно думал о ней, и она превращалась в навязчивую идею земли обетованной. Это сделало его возвращение еще большим кошмаром, чем само заключение. С тех пор он не мог больше произносить имя жены, тем более имя маленькой Бетсабе.
– Шарль! – раздраженно позвала Клара.
Молчание сына выводило ее из себя. Она, как всегда, решительно брала курс на будущее, перестраивая свою жизнь и жизнь своего клана. Эдуард похоронен, в Валлонге их больше никто не задерживает; она вдруг почувствовала, что торопится вернуться в Париж, заняться своими делами, надо было связаться с советником, подвести итоги. Их особняк, каким-то чудом не конфискованный, не сильно пострадал. Во всяком случае, так утверждала бывшая горничная, с которой она поддерживала переписку. В столице, конечно же, еще многого не хватало, были трудности с провиантом, но все это уже не так важно. Для Клары война слишком затянулась, и она торопилась ее закончить.
Шарль повернулся к матери, и та стала внимательно разглядывать его. Солнце Прованса оставило на нем легкий загар, но и он не мог скрыть впалых щек и кругов под глазами. Шарль был почти лишен плоти и сутулился, будто вся тяжесть мира легла ему на плечи. Он выглядел на десять лет старше своих лет, и его чудесные светло-серые глаза были затуманены мрачной поволокой.
– Ты начнешь нормально есть, – вдруг отчеканила она, – общаться и вернешься к жизни. А еще…
– Мама!
– Нет, я же не прошу тебя смеяться! Но стань снова самим собой, черт побери!
В гневе она поднялась и подошла к нему.
– Мой милый Шарль, у тебя нет выбора. Твой мрачный вид распугает всех клиентов: никто не поверит, что ты способен выиграть процесс. И потом, подумай о детях – просто недопустимо опять навязывать им такую жизнь. Все эти годы они видели только угрюмые или тревожные лица. Подумай и обо мне! До сих пор я держалась хорошо, но теперь мне нужна помощь. Я ее получу?
Клара знала, что сын не будет говорить о Юдифи и Бет, что эти имена не сорвутся с его уст. Ему нечем было защищаться, нечего возразить – и она этим воспользовалась, она была просто вынуждена.
– Ты меня слышишь, Шарль? Я могу рассчитывать на тебя?
– Конечно, мама, – ласково согласился он. На мгновение перед таким напором его лицо осветилось подобием улыбки, но печальная маска тут-же заняла свое место.
– Надо организовать переезд, – продолжала она. – Продумать тысячу мелочей, а на Мадлен нельзя положиться.
Клара не строила иллюзий насчет невестки: Мадлен можно было вести куда угодно, она соглашалась на все предложения, но сама не проявляла никакой инициативы. Что же до Шарля, то если он будет вести себя так же безучастно, то станет только обузой для семьи.
– Я не могу все делать одна, Шарль!
Последние слова вывели его из молчания, как будто он только сейчас осознал, с какими трудностями сталкивалась его мать. Она была права: Мадлен не может утешить даже собственных детей, а Юдифи с ее неистощимой энергией и бесшабашной радостью здесь больше никогда не будет.
– Сейчас многие женщины ищут работу, – объявил Шарль, – ты легко наймешь слуг. Всех пятерых детей я определю в лицей – это в первую очередь. Мальчиков в Жансон-де-Сайи, Мари в Виктор-Дюруи. Завтра я найду в деревне человека, который будет присматривать за домом. Мы ведь не можем просто закрыть ставни и уехать. И потом, кто знает, в каком поезде у нас будут места…
Клара старалась ничем не выдать удивления, но он в первый раз после возвращения из Германии произносил такую длинную речь. Успокоенная, она одобрительно кивнула. Шарль говорил о пятерых детях – значит, он готов взять ответственность не только за своих детей, но и за детей брата.
– Алена будет очень трудно убедить, – предупредила Клара. – Он сильно привязан к Валлонгу…
– Ну и что? Один-то он здесь все равно жить не будет.
На этот раз в его голосе не осталось и следа нежности. Может быть, не стоило ждать от него слишком многого на первый раз. Но главное было не разделять кузенов: Клара была уверена, что они стали необходимы друг другу. Они образовывали единое целое, и такая солидарность позволяла им до сегодняшнего дня переносить все беды.
– Что касается поезда, – продолжал Шарль, – я тебя предупреждаю: нас ждет целая экспедиция! Железнодорожники и американские солдаты не могут так быстро все восстановить…
Военные эшелоны все еще имели абсолютный приоритет, а переполненные гражданские поезда часами простаивали на путях и в депо. В стране царил хаос, путешествия были делом рискованным, но люди после долгих лет войны и вынужденной оседлости горели желанием куда-то ехать.
– Я вам не помешаю? – входя, спросила Мадлен.
Она принесла пачку писем, положила ее на круглый столик перед Кларой. Мадлен никогда и в голову не приходило, что она сама может их разобрать: она с обычной покорностью ждала, чтобы свекровь отдала письма, адресованные ей. Вообще-то большинство писем было адресовано Кларе; она пробормотала:
– Опять эти соболезнования…
Своих знакомых у Мадлен не было. Что до Эдуарда, то у того тоже никогда не было большого количества друзей. Коллеги из госпиталя предпочитали писать Кларе: для них она была вождем клана Морванов.
– Хотите, я сделаю еще чаю? – вежливо предложила молодая женщина.
Речь шла о противном суррогате, к которому им все-таки пришлось привыкнуть. Мадлен взяла чашку с треснувшим блюдцем и, уходя, бросила короткий вопросительный взгляд на Шарля – тот покачал головой.
– Сильви просит поцеловать тебя, – сказала Клара Шарлю, откладывая очередное послание. – Она очень печалится за тебя, да, по правде сказать, и за всех нас…
– Малышка Сильви?
Дальняя родственница, она была подружкой невесты на его свадьбе, он ее плохо помнил. Зато образ Юдифи в белом платье тут же возник в его памяти с невыносимой отчетливостью.
– Это было так давно… – безжизненным голосом обронил он.
Шарль не хотел вспоминать ни изящные руки Юдифи, держащие букет, ни изгиб ее шеи, когда она стояла на коленях перед алтарем. Ни тот день, когда он вошел к ней и увидел, как она кормит грудью Бет, лежащую у нее на руке. Моменты полного счастья. Счастья больше не будет никогда – оно погибло среди ужасов концентрационных лагерей.
– Пойду пройдусь, – резко бросил он.
Мать не успела сказать ни слова, а он уже вышел из библиотеки. Воздух снаружи был теплый, дивно благоухал, но ему было плевать. Он пересек парк, прошел вдоль дороги и поднялся на холм. Где-то на середине склона открывался роскошный вид на Альпы и долину Моллеж. Его взгляд блуждал среди оврагов, ущелий, отвесных скал, вырисовывавшихся в резком свете. Когда они с Эдуардом были детьми, Клара водила их сюда на пикник. В то время она уже была вдовой, но крепилась перед сыновьями. Неужели у него окажется меньше мужества, чем у нее?
Он присел на пень, подперев подбородок ладонями. Юдифь… Как она умерла? Из ее рук вырвали Бетсабе и втолкнули в газовую камеру? Как выглядели эти «печи»? Какое жуткое слово… А что она испытывала при этом? Какие страдания, какие страхи? Об этом он никогда ничего не узнает и может вволю помучить себя, представляя самое ужасное. А может, все было по-другому? Думала ли она о нем, задыхаясь от газа, звала ли его? Она была одна или за ее шею держалась дочь? Крики, смрад и люди, такие же испуганные, как она. И к какому святому взывать в этом кошмаре?
– Папа…
Шарль вздрогнул от голоса сына и поднял глаза: перед ним стояли две фигуры. За ним наблюдали Вин-сен и Даниэль – обеспокоенные и, скорее даже, сильно смущенные. Шарль был уверен, что это Клара послала внуков на его поиски.
– Извините меня, мальчики, – сказал он, поднимаясь.
Мог ли он и должен ли он был объяснять сыновьям, как умерла их мать? Во-первых, он сам ничего не знал об этом, а во-вторых, это было невыносимо. Так утверждали оставшиеся в живых. Слишком страшно, чтобы об этом можно было говорить. Никто никогда не смог бы им поверить, признавались они, испытывая стыд. Именно стыд… Каким истязаниям они подверглись, чтобы испытывать отвращение к самим себе, чтобы быть не в силах говорить о своих палачах?
– Поднимемся на вершину? – нерешительно предложил Шарль.
Мальчики дружно кивнули вместо ответа. Отец выглядел растерянным, им совсем не хотелось этой прогулки, но они благоразумно пошли следом. На резких поворотах они нагибались и цеплялись за можжевельник, чтобы не упасть. Запах розмарина окружал их, смешанный с ароматом лаванды, и Шарль отметил, что до сих пор не утратил чувствительность к запахам. Такое открытие необычайно поразило его. Ароматы Прованса напоминали ему молодость, беззаботные школьные каникулы, первые переживания… Он бы отдал что угодно, чтобы вернуть прошлое. Юдифь напрасно ждала его в Валлонге. Здесь она боялась за него, здесь же судьба ее была решена. Никогда больше Шарлю не будет хорошо в этом, когда-то любимом доме.
Но и в Париже каждый день будет вызывать море воспоминаний, и это тоже может превратиться в ежесекундную пытку. Так почему же он хотел столкнуться с этим?
«Я все продам: мебель, вещи, которые покупали вместе, свадебные подарки, ее одежду и даже украшения… Оставлю только ее записные книжки и блокноты, еще фотоальбомы, все это помещу в банковский сейф. Зачем мальчикам жить прошлым? Я сам расскажу им о матери все, когда придет время».
Когда-нибудь, если только найдет в себе силы. Два подростка запыхались, едва поспевая за ним, и удивлялись, что отец до сих пор такой выносливый. Он никому не рассказывал, что даже в самой тесной камере он каждое утро и каждый вечер изнурял себя физическими упражнениями. Отжимания, укрепление мышц живота – движения, повторяемые до тошноты. Он вынашивал планы побега, и это позволяло ему побеждать оцепенение и не впадать в депрессию. Он был уверен – от этого зависит его жизнь. Чтобы помешать ему поддерживать форму, надо было заковать его в цепи. В конечном счете, Шарль не ошибся и вышел, сохранив относительно хорошее здоровье после пяти суровых лет. Он считал их суровыми, не зная, что после освобождения столкнется с еще худшим.
– Смотри, славки! – крикнул Даниэль, протянув руку к стайке птиц, с хриплыми криками пролетавшей над ними.
– Да, птенцы с пустошей, – рассеянно подтвердил Шарль. – Откуда ты знаешь?
– Ален научил.
– У него призвание к орнитологии?
Прежде чем Даниэль успел ответить, Винсен перехватил инициативу:
– У него душа земледельца. Он обожает Валлонг и мечтает здесь остаться.
С легкой улыбкой Шарль положил руку на плечо сына.
– Вы ведь с ним хорошо ладите. Так объясни ему, что это невозможно. Попозже, когда он достигнет совершеннолетия, он будет делать, что хочет. А сейчас мы все едем в Париж: вам надо учиться.
Они чуть-чуть постояли, любуясь пейзажем и рекой Дюранс вдалеке, и стали спускаться. Внизу, в сухой долине, была видна крыша дома. Шарль прекрасно понимал, что его племянник испытывал к этому месту. Сам он в детстве мечтал здесь вволю каждое лето. Чем ближе было возвращение в школу, тем короче становились дни, сильнее становилось желание никогда не видеть ограду парижского лицея и навсегда остаться в Провансе. Голубые ставни, высокие белокаменные стены Валлонга казались раем. Главный дом буквой «П», голубятня, мощеный двор, затененный тутовыми деревьями. Не цитадель, не особняк, а большое, типично провансальское строение, история которого насчитывала два столетия. Дом был ориентирован с севера на юг с легким уклоном на восток, чтобы защититься от мистраля; его почти плоские кровли были выложены римской черепицей. Итальянское патио в середине главного корпуса приютило необычную пальму. Окна в мелкий квадратик, балкончики из кованого железа; к двойной двери вели семь ступеней и круглое крыльцо. Комнаты были просторные, почти в каждой камин, выложенный камнем. Со своего первого приезда через день после свадьбы Клара помешалась на Валлонге. Деревенскую обстановку в стиле Луи-Филиппа она выбросила – семья ее мужа целых два поколения набивала этим дом, – но не поддалась ни модному тогда модерну, ни артдеко. Напротив, она вернулась к традициям региона, отдав предпочтение ореховой мебели, плетеным стульям, сундукам и большим шкафам. Ее страсть к этому дому никогда не утихала, и каждый свой приезд она что-то добавляла к его украшению. Здесь она вместе с сыновьями укрывалась во время Первой мировой войны, здесь же искала утешения после смерти Анри. Таким образом, она постоянно что-то добавляла к интерьеру, полагая, что Валлонг всегда будет прибежищем Морванов, и будущее доказало ее правоту.
Глядя, как мальчики беззаботно резвились перед ним, Шарль второй раз за день улыбнулся. Этих двух маленьких дикарей он должен как можно быстрее вернуть к цивилизации: сельская жизнь затянулась. Спокойным шагом он спускался, чувствуя себя почти хорошо, но вдруг подумал о маленькой дочери: прошел всего год, как она встала на ножки, и его мобилизовали; на этом склоне она, наверное, уже бегала с матерью и собирала цветы. Бат-шеба на иврите – «дочь обещания». Когда Юдифь шептала «Бетсабе», это звучало нежно, бархатисто, почти магически. Его Бет, его малышка с большими черными глазами, не вырастет вместе с братьями: ее заморили голодом, замучили и убили где-то на западе Германии. Бетсабе…
Скрестив руки на груди, жена лукаво смотрит на него.
– Шарль, мне кажется, нашим мальчикам скучно! – объявляет она низким, чувственным голосом.
Чуть наклонив голову, она наблюдает за ним, ждет, чтобы он понял, потом трогательно улыбается, будто ласкает, и добавляет:
– Я бы очень хотела, чтобы это была девочка. А ты?
Шарля охватывает радость, такая же сильная, как и потрясение. Осознав, он делает к ней шаг, обнимает, целует шею, затылок, потом, наконец, губы. Запах Юдифи всегда сводил его с ума: это тонкая смесь особой туалетной воды, приготовленной для нее аптекарем, кисловатый аромат ее кожи и ладана, который она жжет в течение дня. Он прижимает ее к себе, не так сильно, как хотелось бы, – она смеется, потому что почувствовала его желание. Он мог бы заниматься с ней любовью с утра до вечера, жить в ней, не переставая желать ее снова и снова.
– Хорошо, пусть будет девочка, – согласился он, пытаясь справиться с дыханием.
При условии, что у нее будут черные глаза матери: миндалевидные, вытянутые к вискам. Но он согласится и на третьего мальчика.
– Любовь моя, – шепчет она на ухо Шарлю.
Теперь желание и в ней, он понимает это и берет ее на руки, несет в спальню. Она легкая и гибкая, но совсем не хрупкая. Он кладет ее на кровать, садится рядом.
– Что тебе подарить? Чем отблагодарить за такой подарок? – очень торжественно спрашивает он.
Снова смех, который он обожает, эта сумасшедшая веселость. Она могла бы потребовать украшения от Кардена, платье от Чьяпарелли или даже луну – он охотно бы снял ее, но Юдифь шепчет:
– Маленького полосатого котика.
Она произнесла это с таким гурманским видом, что Шарль почувствовал укол в сердце. Если она так мечтает о животном, то почему никогда раньше не говорила об этом? Он ласкает ее черные волосы, гладит челку кончиками пальцев. Она получит всех кошек, каких захочет.
Жирный кот протиснулся между ног Шарля; кот разозлился: он сидел в можжевельнике в засаде, а ему помешали охотиться. Шарль засунул руки в карманы, глубоко вздохнул. Сияние растворялось в синеватых сумерках: если бы он смотрел, это наверняка показалось бы ему утонченным.
«Другого пути нет, – решил он, и исступленная ярость охватила его. – Буду продолжать то, что начал!»
Он жаждал мести, и это было жизненным стимулом. Клара права: семья – это, конечно же, главное, но одно другому не мешает. Чуточку везенья – и он сможет вести два дела одновременно, ему некуда отступать: его судьба была решена.




Следующая страница

Читать онлайн любовный роман - Искушение страстью - Бурден Француаза

Разделы:
IIiIiiIvVViViiViiiIxXXi

Ваши комментарии
к роману Искушение страстью - Бурден Француаза



Потрясающий роман, это не стандартный ЛР, сага о большой семье,в которой произошла ужасная трагедия.Время действия-с 20-х до 60-х годов 20 века, война,фашизм.Младший брат воевал,пережил плен, а старший в это время в тылу изнасиловал жену брата, а чтобы брат не узнал,написал донос,и она с дочерью погибла в Равенсбрюке. Жена описала все в дневнике,младший брат вернулся из плена,прочел и пристрелил брата,выдав это за самоубийство.А потом воспитывал трех его детей.И только перед смертью рассказал все всем уже взрослым 5-ым детям.Самая потрясающая-мать, знала все, но на ней держалась вся семья.Тяжелая вещь, но стоит прочитать.
Искушение страстью - Бурден ФранцуазаТесса
13.11.2015, 21.06





Я не могу передать словами свои чувства, при чтении этого романа.Это жизнь!это книга зацепила струну моей души...надолго!!!
Искушение страстью - Бурден Француазасалихова
14.11.2015, 13.09





Это не любовный роман, но история очень интересная.
Искушение страстью - Бурден ФранцуазаЕлена
14.11.2015, 23.09





Необыкновенное произведение, вызывает тысячу эмоций. Настолько жизненно и захватывающе...
Искушение страстью - Бурден ФранцуазаДарья
18.11.2015, 7.42





Понравился,много грусти и сожаления.и конечно рекомендую.
Искушение страстью - Бурден Француазаледи
19.12.2015, 12.09





На сайте romanbook.ru есть еще три романа Франсуазы Бурден.
Искушение страстью - Бурден ФранцуазаТесса
13.01.2016, 22.41





Очень понравился роман.Хотелось-бы продолжения.
Искушение страстью - Бурден ФранцуазаНаталья
14.01.2016, 16.14





Написано очень сильно! Браво автору!
Искушение страстью - Бурден ФранцуазаРавенна
28.01.2016, 12.10





Жизненный роман,очень понравился сначала выбрала из-за названия,думая что эротика но нет это оказалось для меня намного лучше,чем ожидала.не жалею что прочитала,всем советую.после окончания послевкусие долго будет преследовать вас 10+++
Искушение страстью - Бурден Француазасоня
18.04.2016, 13.10








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100