Читать онлайн Состоятельная женщина, автора - Брэдфорд Барбара Тейлор, Раздел - 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара Тейлор бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.67 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара Тейлор - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара Тейлор - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Брэдфорд Барбара Тейлор

Состоятельная женщина

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

2

Американская штаб-квартира компании „Харт Энтерпрайзиз” занимала шесть этажей современного здания на Парк-авеню в районе Пятидесятых улиц. Если сеть английских универмагов, основанная Эммой Харт много лет назад, являлась как бы видимым символом ее успеха, то „Харт Энтерпрайзиз” представляла собой его движущую силу – сердце и мускулы. То был гигантский спрут, чьи щупальца простирались чуть ли не по всему миру, держа в своих цепких объятиях швейные фабрики, камвольно-суконные комбинаты, недвижимость, компанию по розничной торговле и несколько газет в Англии, не считая крупных пакетов акций в других наиболее крупных английских компаниях.
Эмме Харт как основателю принадлежали по-прежнему все сто процентов акций „Харт Энтерпрайзиз”, которая находилась полностью под ее единоличным контролем, как, впрочем, и „Харт Сторз” – сеть универмагов, носившая ее имя и охватывавшая север Англии, Лондон, Париж и Нью-Йорк. „Харт Сторз" в отличие от „Харт Энтерпрайзиз” была государственной компанией, акции которой можно было приобрести на Лондонской бирже, хотя Эмма являлась там председателем совета директоров и владела контрольным пакетом акций. Что касается „Харт Энтерпрайзиз", то, помимо перечисленного, она располагала в Америке недвижимостью, компанией по пошиву одежды на Седьмой авеню и имела крупные пакеты акций в нескольких промышленных предприятиях США.
„Харт Сторз" и „Харт Энтерпрайзиз" оценивались во многие миллионы фунтов стерлингов, а между тем это была лишь часть ее состояния. Помимо всего прочего, Эмме принадлежали сорок процентов акций корпорации „Сайтекс", крупные авуары в Австралии, включая недвижимость, горные разработки, угольные шахты и одно из самых крупных в стране овцеводческих хозяйств в Новом Южном Уэльсе. Небольшая, но весьма богатая компания „Э. Х. Инкорпорейтед”, находившаяся в Лондоне, осуществляла все операции, связанные со всеми ее личными капиталовложениями и недвижимостью.
Эмма взяла себе за правило не реже нескольких раз в год наезжать в Нью-Йорк. Она принимала самое деятельное участие во всех начинаниях своей обширной империи, но вовсе не потому, что не доверяла своим управляющим: скорее в ее душе жила постоянная подозрительность, присущая жителям Йоркшира. Она не желала ничего оставлять на волю случая и, кроме всего прочего, считала важным свое присутствие в деловом центре Америки – хотя бы эпизодически. Как только „Кадиллак”, встречавший их в аэропорту Кеннеди, остановился перед подъездом небоскреба, где размещалась штаб-квартира ее компании, Эмма вновь подумала о Гэй Слоун. Тогда, в Техасе, разговаривая по телефону, она сразу же почувствовала, что ее секретарша нервничает. Сперва она приписала это обычной усталости, вызванной долгим трансатлантическим перелетом, но, странное дело, в последующие несколько дней нервозность Гэй не только не ослабевала, но наоборот, увеличивалась. Голос Гэй дрожал, она говорила отрывисто, и Эмме всякий раз казалось, что ее секретарша хочет поскорее свернуть их телефонный разговор. Это не только озадачивало Эмму, но и тревожило – уж очень не похоже это на обычно выдержанную и спокойную Гэй Слоун. Может быть, всему виной ее личные проблемы? Впрочем, хорошо зная свою секретаршу, она склонна была исключить подобную версию. Интуиция подсказывала Эмме: Гэй нервничает из-за дел, связанных с их бизнесом. Дел, достаточно важных для компании и каким-то образом затрагивающих ее лично. Вот почему, еще в лимузине, она приняла твердое решение прежде всего переговорить со своей секретаршей.
Выйдя из машины, Эмма почувствовала, что ее знобит: несмотря на ярко сиявшее в голубом небе солнце, январский день в Нью-Йорке был сырым и холодным, поскольку ветер дул со стороны Атлантики. И всегда, сколько она себя помнит, она мерзнет здесь в это время года: иногда ей даже казалось, что с годами ее кости превратились в ледышки, кожа покрыта инеем, а кровь застыла в жилах. Может, все дело было в йоркширских холодных туманах, с раннего детства впитавшихся в ее плоть и потом уже никогда не выветривавшихся оттуда? Эмма ощущала этот пронизывающий холод всегда – и под палящим тропическим солнцем, и перед жарко пылавшим камином, и в ее жарко натопленном нью-йоркском офисе, где Эмма буквально задыхалась от духоты.
Выйдя из машины, она закашлялась и вместе с Полой быстро направилась к подъезду. Простуду она подхватила раньше, перед тем как поехала на заседание правления „Сайтекса" в Техасе. Мучивший ее по временам кашель теперь спустился ниже и засел в груди. Проходя через вертушку двери, Эмма почувствовала, как здесь тепло, и на сей раз с благодарностью подумала о батареях центрального отопления в здании.
Поднявшись на скоростном лифте на тринадцатый этаж, они прошли с Полой в свои служебные апартаменты. Выходя из лифта, Эмма предупредила Полу, что хотела бы сразу переговорить с Гэй – и одна.
– Почему бы тебе за это время не посидеть за балансовыми отчетами? – предложила она Поле, уточнив, что речь идет об их нью-йоркском магазине. – Пригласи Джонстона и поработайте с ним вдвоем.
Пола утвердительно кивнула.
– Хорошо. Тогда позвони мне, если я тебе понадоблюсь, бабушка. Я надеюсь, что все будет хорошо.
Пола свернула налево, а Эмма пошла вперед – туда, где находился ее кабинет. Быстро, бодрой походкой пройдя приемную, Эмма тепло поздоровалась с дежурной и открыла двойную дверь, за которой начинались ее личные владения. Впрочем, она тут же плотно закрыла ее за собой: ей никогда не был по душе американский обычай держать двери своего офиса открытыми. Более того, она находила эту привычку экстравагантной и вредной для работы – словом, Эмма любила уединение и всегда к нему стремилась.
Небрежно бросив на один из диванчиков сумку и твидовый жакет, она прошествовала через всю комнату к столу, все еще держа в руке свой портфель. Ее стол был поистине колоссальных размеров – сооружение из тяжелого стекла и полированной стали, являвшееся как бы фокусом всего кабинета. Сам же кабинет, несмотря на масштабы, отличался уютностью. Стол находился в дальнем углу возле окна с зеркальным стеклом. Оно составляло, собственно, одну из стен – от пола до потолка, и через ее сверкающий прямоугольник открывалась панорама Нью-Йорка, которая всегда казалась Эмме чрезвычайно выразительно написанной живой картиной. Картиной, как бы концентрировавшей всю энергию города и все его богатство.
Эмме нравился ее нью-йоркский офис при всей его несхожести с лондонским, располагавшимся в одном из городских универмагов: там было множество антикварных изделий времен первых Георгов, нравившихся ей своей изысканной сочностью. Здесь, в Нью-Йорке, напротив, обстановка была целиком выдержана в духе модерн. Чувство стиля было одним из достоинств Эммы – и как ни любила она старинную мебель, она понимала, что подобная обстановка совершенно бы не смотрелась на фоне этого модернового гиганта из стали и стекла с его рациональной архитектурой. Поэтому она обставила свой офис лучшей мебелью самого современного дизайна. Стулья конструкции мисс Ван дер Роэ, длинные диваны в элегантном итальянском стиле – все в темных кожаных чехлах, мягких и податливых, как шелк. Высокие этажерки, сделанные из стекла и стали, доверху заставлены книгами. По соседству с ними шкафчики полированного розового дерева и маленькие столики итальянского мрамора на ножках из хромированной стали.
Однако, несмотря на весь этот модерн, в обстановке ее офиса не было ничего сурового или холодного: во всем виделась классическая элегантность и царствовал совершенный вкус. Комната оставляла впечатление спокойной красоты и мягкости, создаваемой туманной гаммой, в которой органично смешивались голубые и серые цвета, – приглушенные, неброские, они составляли основной тон стен и пола, перебиваемый тут и там более яркими мазками, будь то подушка, лежащая на диване, или развешанные по стенам бесценные картины французских импрессионистов. Пристрастие хозяйки к искусству было видно и по скульптурам Генри Мура и Бранкузи, и по ритуальным маскам из древнего камбоджийского храма Ангкор-Ват, покоившимся на черных мраморных пьедесталах в разных местах ее кабинета. Огромное, уходящее, кажется, в самое небо окно было задрапировано в прозрачные голубовато-серые занавеси, которые больше всего напоминали сгустки тумана, сползавшего с потолка. Когда занавеси не были задернуты – а именно такой Эмма, войдя, застала свою комнату, – офис „Харт Энтерпрайзиз” казался плывущим в небе, парящим над бетонными громадами Манхэттена. Садясь за стол, Эмма не смогла сдержать улыбки: во всем чувствовалась рука ее секретарши Гэй Слоун. Вид из окна ничем не загроможден – так, как любила Эмма. На рабочем столе только телефонный аппарат и серебристый бокал с ручками, а рядом с ним – желтый блокнот для записей, которым она предпочитала пользоваться, и переносная металлическая настольная лампа, которая давала целое море света. Почта, служебные бумаги и накопившиеся за время ее отсутствия телексы были сложены тремя аккуратными стопками; около телефона лежали подколотые телефонограммы, с которыми надлежало ознакомиться в первую очередь. Эмма вынула очки и начала их просматривать. Затем перешла к телексам. Покончив с теми и другими, Эмма позвонила Гэй, и как только та вошла, сразу поняла, что ее опасения небезосновательны.
Лицо секретарши заметно осунулось, под глазами темнели круги, а вся она казалась напряженной как струна. Гэй Слоун было под сорок, секретаршей она работала здесь последние шесть лет. До этого она работала в Эмминой компании еще столько же. Все эти годы она являла собой эталон добросовестности и работоспособности, не говоря уже о безусловной преданности своей патронессе: она не только восхищалась ею, но и любила. Высокая, хорошо сложенная, красивая, Гэй была сдержанной и прекрасно умела владеть собой.
Но сейчас, пока она шла через весь кабинет к ее столу, Эмма не могла не заметить, что с секретаршей творится что-то неладное. Обменявшись приветствиями, Гэй взяла блокнот и села на свое обычное место напротив Эмминого стола.
Откинувшись на спинку стула, Эмма постаралась расслабиться, чтобы и Гэй – по возможности – могла чувствовать себя как можно более раскованной. Посмотрев на секретаршу ласковым взглядом, она тихо произнесла:
– Итак, Гэй, что стряслось?
Секунду поколебавшись, та поспешно ответила с нарочитым удивлением в голосе:
– Да ничего. А что такое? Немного устала, миссис Харт. Дальний перелет, разница во времени, наверное, сказывается.
– Давай позабудем про разницу во времени, Гэй! Мне кажется, тебя что-то очень расстроило. Я почувствовала это сразу же после твоего возвращения в Нью-Йорк. А теперь, моя дорогая, выкладывай мне поскорее, в чем дело. Речь идет о делах здесь или же в Лондоне?
– Да ничего нет. Уверяю вас! – воскликнула Гэй, но от Эмминых глаз не укрылось, что при этих словах она слегка побледнела и отвела взгляд в сторону.
Миссис Харт вся подобралась – от прежней расслабленности уже ничего не оставалось. Подавшись вперед, она положила локти на стол и, сверкая очками, уставилась на Гэй Слоун. Ей было совершенно ясно сейчас, что ее секретарша не хочет раскрыть нечто тревожащее и по-настоящему серьезное. На мгновение Эмме даже показалось, что Гэй вот-вот не выдержит напряжения и сорвется.
– Ты не заболела, Гэй? – обеспокоенно спросила она.
– Нет, миссис Харт, со мной все в порядке. Спасибо за заботу.
– Может быть, какие-то неприятности в личной жизни? – стараясь проявлять максимальное терпение, продолжала Эмма, пытаясь добраться до истинной причины.
– Нет, миссис Харт, – почти прошептала секретарша.
Сняв очки, Эмма в упор взглянула на сидящую перед ней женщину, буквально сверля ее взглядом.
– Ну же, моя дорогая! – произнесла она отрывисто. – Я слишком хорошо знаю Гэй Слоун и поэтому вижу, что-то тебя гнетет. Не понимаю, что мешает тебе рассказать мне, в чем дело? Может быть, речь идет о какой-то ошибке, которую ты совершила, и теперь боишься все объяснить? Неужели после стольких лет ты можешь меня бояться? Все мы люди и все не без греха, а я вовсе не такое чудовище, как обо мне говорят. И уж кто-кто, а ты должна бы, кажется это прекрасно знать.
– Я и знаю, знаю, миссис Харт... – Голос Гэй осекся. Она была близка к тому, чтобы разрыдаться. Сердце ее билось так быстро, что ей самой казалось, вот-вот оно выскочит из груди и разорвется.
Женщина, сидевшая перед Гэй Слоун за массивным столом, была сейчас предельно собрана, полностью держа себя в руках. Она никогда не проявляла слабости, и секретарше миссис Харт было об этом известно. Она могла быть жесткой и упругой, как тетива, эта несокрушимая женщина, сумевшая добиться своего феноменального успеха благодаря своему железному характеру и силе воли в сочетании с редкой находчивостью и деловой хваткой. В глазах Гэй Эмма была несгибаемой, как холодная сталь, которую нельзя ни скрутить, ни сломать. „Но, Боже, неужели именно сейчас я это сделаю?” – с ужасом подумала она, снова охваченная паникой.
Эмма между тем продолжала все так же упорно разглядывать свою секретаршу, с присущей ей зоркостью отмечая малейшие нюансы в выражении ее лица. От ее взгляда не ускользали ни подрагивание лицевых мускулов, ни испуг в глазах, и по мере этих наблюдений Эммина тревога все росла. Наконец она с решительным видом встала, пересекла кабинет и подошла к бару розового дерева, озадаченно покачивая головой. Открыв его, она плеснула немного коньяка в коньячную рюмку и, вернувшись к Гэй, предложила ей выпить.
– Это тебя успокоит, дорогая, – произнесла она, дружески похлопав ее по руку.
На глаза Гэй навернулись слезы, у нее перехватило дыхание. Коньяк был обжигающим, но сейчас это ее нисколько не волновало: наоборот, его резкость странным образом пришлась ей по душе. Медленно потягивая из своей рюмки, Гэй припоминала многочисленные случаи доброты со стороны Эммы Харт – нет, решила она, ни в коем случае нельзя обрушивать на эту замечательную женщину то, что она узнала. Пусть уж это сделает кто-нибудь другой. Она отдавала себе отчет в том, что на свете было достаточно людей, считавших миссис Харт своим самым грозным противником. Людей, для которых она была воплощением цинизма, жадности, коварства и жестокости. Но она знала и другое: не было человека, более щедро отдающего свое время и деньги, с сердцем, способным многое понять. Как было и на этот раз. Да, Эмма, возможно, и была упрямой, властной, даже властолюбивой. Но ее вины здесь не было. Это жизнь сделала ее такой. Когда бы Гэй ни доводилось беседовать с Эммиными оппонентами, она неизменно уверяла их, ни на йоту не греша против истины, что среди прочих бизнесменов ее калибра миссис Харт, единственная, была способна на сострадание, отличалась чувством справедливости, милосердием и безграничной добротой.
В этом месте Гэй прервала свои размышления, неожиданно осознав, что пауза в их беседе явно затянулась, и глаза миссис Харт по-прежнему сверлят ее. Поставив рюмку на край стола, она робко улыбнулась Эмме:
– Спасибо. Теперь мне гораздо лучше.
– Вот и прекрасно. А теперь, Гэй, почему бы тебе не довериться мне, а? Не может же твоя новость быть такой уж страшной в самом-то деле.
Гэй буквально парализовало от ужаса. Что делать? Она не могла заставить себя заговорить.
Заерзав на стуле, Эмма наклонилась вперед.
– Послушай, Гэй, – начала она настойчиво, – это что, имеет отношение ко мне? – Голос, произнесший эти слова, был спокоен и тверд.
Казалось, Гэй неожиданно тоже обрела уверенность. Кивнув, она уже было собралась говорить, но в этот момент увидела зажегшийся в глазах Эммы огонек ожидания, и мужество вновь покинуло ее. Закрыв лицо руками, она непроизвольно вскрикнула:
– Боже, боже! Ну как я смогу все вам рассказать?
– Это необходимо, моя дорогая! – резко бросила Эмма. – Рассказывай все начистоту. Не знаешь, откуда начать, начинай с середины. Выкладывай все как есть. Это самый лучший способ, когда речь идет о неприятных вестях. Думаю, что на сей раз речь идет именно о них, не так ли?
Гэй кивнула и снова начала говорить, глотая готовые вырваться наружу слезы: руки ее дрожали, губы не повиновались ей, и фразы получались бессвязными, быстрыми, потому что сказать ей хотелось так много – и как можно скорее. Сказать, чтобы наконец отделаться от того, что преследовало ее уже несколько последних дней.
– Дверь... Это была дверь... Я вспомнила... Вернулась обратно... Услышала, как они говорили... нет, кричали... Были так раздражены... шел какой-то спор... И они говорили, что...
– Минутку, Гэй! – Эмма прервала ее жестом руки, чтобы остановить этот бессвязный поток. – Мне не очень хотелось бы тебя прерывать, но нельзя ли изъясняться чуть-чуть яснее? Понимаю, что ты огорчена, но говори помедленнее и постарайся успокоиться. Итак, о какой двери идет речь?
– Простите, – извинилась Гэй и глубоко вздохнула. – Я говорю о двери комнаты, где размещаются наши архивы. Комнаты, куда можно попасть из зала заседаний правления в лондонском офисе. Я позабыла запереть ее в пятницу вечером, когда уходила из конторы. Тут я как раз вспомнила, что не выключила магнитофон, и это напомнило мне о незапертой двери. Я, конечно, вернулась, так как в субботу вечером должна была вылетать обратно в Нью-Йорк. Открыв дверь в архивную комнату с моей стороны, я прошла в другой конец, чтобы закрыть дверь, ведущую в зал заседаний.
Эмма как бы воочию увидела перед собой их архив в лондонском офисе. Длинная узкая комната с двумя разгороженными рядами ящиков, от пола до потолка, в которых хранились всевозможные папки с бумагами. Год назад по ее распоряжению в задней стене прорубили дверь, чтобы архив мог соединяться с залом, где заседает правление компании. Эмма считала, что тем самым членам правления можно будет иметь прямой доступ к любым документам, которые им потребуются, когда на заседании зайдет речь о том или ином вопросе. К тому же проходная комната оказалась весьма полезной, поскольку в зал заседаний теперь можно было попадать кратчайшим путем – каждому из своего кабинета.
Но что же случилось? От волнения у Эммы сжалось горло. Совершенно очевидно, что разговор, невольным свидетелем которого стала Гэй, касался каких-то необычайно важных вопросов, иначе бы ее секретарша так на него не отреагировала. Эмма перебрала в уме разные варианты, но не остановилась ни на одном, решив, что обдумает их потом. Кивнув головой Гэй, она нетерпеливо стала ожидать продолжения рассказа.
– Я знаю, миссис Харт, вы всегда настаиваете на том, чтобы эту дверь непременно закрывали. Так вот, пока я шла через архивную комнату, то успела заметить, что дверь в зал заседаний не просто не заперта, а открыта настежь... точнее, прикрыта. И тут я услышала их голоса... И, понятное дело, растерялась, боясь, что они там, в соседней комнате, услышат, как я закрываю и запираю дверь. Мне же не хотелось, чтобы кто-нибудь решил, что я подслушиваю. Немного постояв, я тихонько выключила свет, чтобы они не знали, что я нахожусь там, миссис Харт. Я... – Гэй остановилась, затем сглотнула, чувствуя, что больше не может продолжать.
– Рассказывай дальше, дорогая. Я все понимаю.
– Я же не подслушивала. Не хотела этого делать, миссис Харт, верьте мне! Вы ведь знаете, что я не из таких, которые на это способны. Все получилось совершенно случайно... то есть то, что я услышала их разговор. А они говорили о том, что... том, что...
В этом месте Гэй снова умолкла. Она вся дрожала, во рту у нее пересохло, губы сжались. Секретарша взглянула на Эмму, которая сидела абсолютно прямо, прижавшись к спинке стула. Лицо ее было непроницаемо.
– Тут я услышала, как они говорят... нет, не они, а один из них говорит, что вы... вы... уже слишком стары, чтобы руководить делами. Конечно, говорит, доказать, что вы... вы... впали в старческое слабоумие или недостаточно компетентны, не так-то просто. Проще, говорит, было бы, если бы вы сами согласились уступить свое место другому, чтобы тем самым избежать огласки. Иначе на Лондонской бирже начнется паника с акциями „Харт Сторз”. После этого начался спор. Тогда он... ну тот, который говорил больше другого, заметил, что компанию следовало бы продать какому-нибудь консорциуму, что в общем будет довольно легко сделать, потому что он знает несколько таких консорциумов, которые весьма заинтересованы в расширении за счет приобретения новых компаний. И добавил, что „Харт Энтерпрайзиз” можно было бы распродать по частям... – Гэй в нерешительности замолчала и, взглянув на лицо миссис Харт, увидела, что оно по-прежнему совершенно непроницаемо, подобно маске.
Из-за гряды облаков как раз в этот момент показалось солнце, и всю комнату буквально залило ярким сиянием, ослепительным и безжалостным. С этой минуты безжалостный свет стал как бы еще одним действующим лицом в комнате: отражаясь в стекле, стали и мраморе, дрожащие солнечные блики играли на поверхности мебели, заполняя, казалось, все пространство вокруг, заставляя кабинет Эммы выглядеть чужим, нереальным, даже пугающим. Иссушающий свет проникал в самое ее душу – она заморгала и прикрыла глаза рукой, чтобы хоть как-то от него спрятаться.
– Пожалуйста, Гэй, закрой занавеси, – хрипло прошептала она.
Гэй тут же вскочила, обогнула стол и нажала на автоматическую кнопку, управлявшую всей работой по закрыванию занавесей. Легкие, полупрозрачные занавеси с шуршанием заскользили по всей высоте доходившего до потолка окна, и в комнате воцарился приглушенный, мягкий полумрак. Гэй вернулась к своему месту перед столом и, снова взглянув на Эмму, заботливо спросила:
– С вами все в порядке, миссис Харт?
Эмма в этот момент разглядывала лежащие перед ней бумаги. Подняв голову, она посмотрела на Гэй совершенно отсутствующим взглядом.
– Да. Продолжай, пожалуйста. Я хочу знать все. И я абсолютно уверена, что ты еще что-то скрываешь.
– Да, кое-что, – согласилась Гэй. – После того, о чем я вам сказала, другой человек стал возражать, что сейчас с вами, по его словам, бороться просто бесполезно – ни в личном плане, ни в юридическом. И еще он сказал, что лучше немного подождать, потому что, мол, долго вы все равно не протянете, как он выразился. Вам уже под восемьдесят – ничего не поделаешь, возраст! Но тот, первый, заспорил с ним: вы, мол, такая сильная, что ждать пришлось бы слишком долго и в конце концов пришлось бы просто взять и вас пристрелить... – Гэй прикрыла рот рукой, чтобы подавить глухое рыдание, в глазах у нее стояли слезы. – О, миссис Харт, – с трудом закончила она, – я так виновата перед вами.
Эмма сидела так неподвижно, как будто превратилась в каменное изваяние. Глаза ее неожиданно сделались холодными, взгляд – сосредоточенно оценивающим.
– Ты скажешь мне, кто были эти двое джентльменов, Гэй? Ты, конечно, понимаешь, что понятие „джентльмен” я употребляю в данном случае весьма приблизительно, – прибавила она с ледяным сарказмом.
Еще до того, как та ответила, Эмма в душе уже знала, чувствовала нутром, кого назовет Гэй. Знала, но вместе с тем какой-то частичкой своего существа надеялась, что ошибается, и надо еще подождать, что скажет ее секретарша, прежде чем выносить окончательный приговор. Только тогда ее собственные страшные подозрения можно будет считать доказанным фактом.
– Господи, миссис Харт! Мне бы так не хотелось называть вам какие-то имена, – глубоко вздохнув, она продолжила. – Эти двое были мистер Энсли и мистер Лоусэр. И они опять стали ругаться друг с другом. И мистер Лоусэр сказал, что надо, чтобы в разговоре приняли участие и женщины. Необходимо заручиться их согласием. На это мистер Энсли возразил, что женщины и так на их стороне. Он уже переговорил с ними. Кроме миссис Эмори, которая все равно никогда не согласится. По его словам, ей ничего ни под каким видом нельзя говорить, потому что она тотчас же прибежит к вам и все выложит. Мистер Лоусэр снова заявил, мол, пока вы живы, они ничего не могут сделать по части перехода ваших компаний в чужие руки. Все равно, сказал он мистеру Энсли, у них ничего не выйдет из таких попыток. Для этого не хватит ни власти, ни достаточного количества акций, необходимых, чтобы контролировать дело. По его словам, оставалась единственная возможность – ждать. Ждать, пока вы умрете... Он был абсолютно в этом убежден и настаивал на своем мнении. И еще добавил, что именно он имеет все права на контрольный пакет акций компании „Харт Сторз” и уверен в том, что именно ему вы эти акции передадите. Тут он сообщил мистеру Энсли, что хочет лично возглавить всю сеть магазинов торговой империи „Харт” и никакому консорциуму продавать эти магазины не намерен. Мистер Энсли пришел в дикую ярость и стал орать, как будто его пытались зарезать. Он выкрикивал самые страшные вещи в адрес мистера Лоусэра, но тому в конце концов удалось каким-то образом его успокоить. Он даже сказал, что готов согласиться на продажу „Харт Энтерпрайзиз”, и это должно принести мистеру Энсли те миллионы, о которых он так мечтает. Потом мистер Энсли спросил у него, знает ли он содержание вашего завещания. Мистер Лоусэр ответил, что это ему неизвестно, но он уверен, однако, что вы поступите по справедливости и не забудете ни одного из них. Еще он сказал, что его немного беспокоит мисс Пола, поскольку у вас с ней очень уж близкие отношения, так что одному Богу известно, что она могла у вас выманить. Мистер Энсли, похоже, весьма огорчился и опять пришел в сильное возбуждение, крича, что необходимо сейчас же выработать единый план действий, который надо было бы осуществить в случае, если бы оказалось, что, когда после вашей смерти вскроют завещание, их бессовестно обошли...
Гэй остановилась: у нее перехватило дыхание. Она сидела сейчас на самом краешке стула, и у нее не было сил устроиться поудобнее, так плохо она себя чувствовала. Но, странное дело, дрожь, которая била ее все время ее рассказа, сразу прошла, нервы успокоились. Правда, она чувствовала себя совершенно выпотрошенной и смотрела теперь на миссис Харт пустыми глазами.
Она ждала, что скажет та. Но Эмма была не в состоянии ни говорить, ни двигаться, ни думать, настолько потрясло и подавило ее все услышанное. Комната, в которую еще несколько мгновений назад проникал мягкий, приглушенный свет, теперь погрузилась во мрак, а воздух, такой теплый, даже душный, вдруг сделался холодным, как в Арктике. Слова Гэй все еще звучали у нее в ушах, но вдруг кровь ударила ей в голову, заломило виски, и все тело охватила страшная слабость. Эмма почувствовала себя совсем потерянной, ее словно куда-то несло – полуживую, усталую до такой степени, что ныли даже кости. Усталость навалилась на нее своей свинцовой тяжестью, притупляя все остальные чувства.
Измученное сердце глухо билось в груди: сейчас оно казалось Эмме маленьким холодным камушком, готовым вот-вот совсем исчезнуть. Все ее существо пронзила невероятная боль – это была боль отчаяния. Ибо предали ее два человека, Робин и Кит – ее сыновья! Сводные братья, никогда не бывшие особенно близкими друг с другом, сейчас они действовали заодно, сплотившись в акте предательства. Нет-нет, этого не может быть, молила она Всевышнего. Такого просто не бывает! Только не Кит! Только не Робин!.. Да не могли они поступить так корыстно, так нагло. Ни за что в жизни! Ее мальчики!.. Но где-то в глубине своего мозга, в тайниках своей души она знала: могли! И все, что она услышала только что, – правда. Мало-помалу боль в сердце и душевная мука уступили место безудержной, охватившей все ее существо ярости. Ярости, которая сделала ясными все ее мысли и заставила вскочить на ноги. Откуда-то издали, совсем слабо до нее донесся голос, исходивший, казалось, из глубокой пещеры:
– Миссис Харт! Миссис Харт! Вам нехорошо?
Эмма подалась вперед, опираясь о стол, чтобы удержаться на ногах: лицо ее выглядело изможденным, иссохшим, голос был тихим – она не столько проговорила, сколько просипела:
– Так ты ручаешься за это? Я тебе, конечно, верю, Гэй, но хочу быть до конца убеждена: ты действительно поняла все правильно? Все это так? Ты понимаешь, насколько это серьезно, поэтому еще раз обдумай все как следует.
– Миссис Харт, я ручаюсь вам, все, что я рассказала, правда, – спокойно ответила Гэй. – Более того, я ничего не добавляла и не убавляла, не допустила никаких преувеличений.
– У тебя все?
– Нет, есть еще кое-что. – Нагнувшись, она взяла сумочку и достала оттуда кассету, которую положила на стол перед Эммой.
– Что это? – спросила Эмма, внимательно глядя на маленький прямоугольник.
– Здесь записано все, что говорилось тогда в зале заседаний, миссис Харт. Конечно, кроме того, что было сказано до моего прихода. И нескольких первых фраз, которые я не записала.
Эмма окинула ее непонимающим взглядом, брови ее медленно поползли наверх, с языка вот-вот готов был сорваться вопрос. Но Гэй опередила ее.
– Я ведь уже говорила вам, миссис Харт, что магнитофон в комнате был включен. Именно из-за этого я и вернулась обратно в офис. Очутившись в архивной комнате и услыхав спор за неплотно прикрытой дверью, я ненамного отвлеклась. Потом выключила свет, чтобы, паче чаяния, меня не могли там увидеть. И тут в темноте заметила мигающий красный огонек магнитофона. Я решила выключить его. Но что-то остановило меня. Пусть, подумала я, их разговор будет записан на пленке. Я уже успела понять его важность. Тогда, вместо того, чтобы выключить магнитофон, я нажала на клавишу записи. На пленку попало все, даже то, что говорилось уже потом, когда я прикрыла дверь поплотней и сама уже не могла слышать их разговора.
Эмма с трудом смогла удержаться от желания рассмеяться – громким и горьким смехом. Она сдержалась лишь потому, что Гэй, услышав ее смех, наверняка подумала бы, что она или сошла с ума и потеряла рассудок, или уж, во всяком случае, с ней случилась истерика. Дураки! Боже, какие вы все-таки дураки! – подумалось ей. – Вот уж действительно ирония судьбы! Выбрать для своего заговора зал заседаний правления ее собственной компании. Да, роковая ошибка с их стороны. Первая и непоправимая ошибка. Кит и Робин являлись директорами компании „Харт Энтерпрайзиз”, но ни тот, ни другой не состояли членами правления компании „Харт Сторз” и обычно не присутствовали поэтому на заседаниях, проводившихся в здании этого лондонского универмага. Так что им не было известно ее недавнее распоряжение об установке звукозаписывающей аппаратуры, с тем чтобы – ее идефикс! – экономить время и освободить Гэй от необходимости вести протокол заседания (обычно она расшифровывала записи позже, в удобное для себя время).
Микрофоны подвесили под столом в зале заседаний, так что их не было заметно со стороны. Подобная „секретность”, впрочем, вызывалась лишь соображениями эстетики: в зале, выдержанном в элегантном стиле первых Георгов, современные микрофоны выглядели бы неуместными. Особенно на фоне антиквариата и роскошных произведений живописи. Эмма взглянула на пленку, лежавшую на стеклянной поверхности стола. Ей казалось, что эта свернувшаяся кольцом ядовитая змея была воплощением дьявола. Дрожа от брезгливости, она села на свое место за столом, не в силах, вместе с тем, оторвать взгляда от маленького мотка коварной пленки, которой суждено было стать орудием возмездия, орудием, с чьей помощью эти двое будут раздавлены.
– Ты ведь, наверное, ее прослушала, Гэй?
– Да, миссис Харт. Дождалась, пока они уйдут, и прослушала все с самого начала. Взяла ее домой в пятницу – и с тех пор не спускаю с нее глаз.
– Там есть что-нибудь еще? Кроме того, что ты мне уже рассказала?
– Они говорили еще минут десять. Обсуждали...
Эмма жестом руки остановила ее. Она слишком устала, чтобы выслушивать окончание этого кошмарного диалога.
– Не стоит, Гэй. Я прослушаю потом. Я уже и так достаточно знаю.
Эмма встала из-за стола и подошла к окну. Держалась она прямо и выглядела спокойной, хотя по ковру ступала медленно, словно увязая в густом ворсе. Слегка раздвинув занавеси, она увидела, что за окном идет снег. Сверкающие снежинки падали маленькими кристалликами, кружившимися на ветру: часть из них попадала на стекло, покрывая его тонким слоем белой пленки, напоминавшей своими узорами кружева. Впрочем, под ярким солнцем снежинки быстро таяли – маленькие водяные струи бежали по окну и устремлялись вниз, превращаясь ближе к земле в самый настоящий дождик. Эмма некоторое время глядела вниз, туда, где по Пятой авеню медленным нескончаемым потоком двигался транспорт. Ей казалось, что все это происходит где-то далеко-далеко от нее. Комната вдруг наполнилась тишиной, словно весь мир вокруг неожиданно остановился и затих. Затих навечно.
Голова раскалывалась. Она прижалась лбом к стеклу, закрыла глаза: мозг сверлила неотвязная мысль об этих двоих, ее сыновьях, особенно о Робине, ее любимчике. Несколько лет назад они поссорились – и все из-за предложения продать акции „Харт Сторз” консорциуму, стремившемуся к расширению. Предложение о покупке грянуло буквально как гром среди ясного неба. Она не желала о нем даже слышать, не говоря уже о том, чтобы серьезно его обсуждать. Когда Эмма отказалась разговаривать с консорциумом, Робин громогласно стал обвинять ее в том, что причина, по которой его мать не хочет продавать компанию, очень простая: ей жаль терять власть! Его выпады были столь яростными и ядовитыми, что сначала это ее озадачило, а потом просто взбесило. Откуда эта наглость, эта желчь, спрашивала она себя? И он еще осмеливается диктовать ей, как ей поступать с ее же собственностью! К которой он лично вообще не имел никакого отношения! Если не считать, впрочем, что она приносила его матери прибыль, и тем самым какие-то деньги перепадали и ему... Робин, красавец, франт, блестящий политик, ставший членом парламента. Робин – с его страдалицей-женой, с его бесконечными любовницами, с его довольно сомнительными знакомствами среди мужчин и пристрастием к роскошной жизни. Так значит, он-то и был на сей раз главным заговорщиком, инициатором этого гнусного дела. Сомнений быть не могло!
Кит, ее старший сын, не обладал ни достаточным воображением, ни решимостью, чтобы пойти на столь грязное и низкое дело. Но если ему и не хватало воображения, то он возмещал это за счет тупого упорства и упрямства, а уж терпеливости ему было не занимать. О, этот человек годами мог ждать того, к чему стремился, а уж ей-то было доподлинно известно, что он мечтал стать владельцем всех ее магазинов.
Между тем никаких способностей в сфере розничной торговли за ним никогда не водилось. Кое-как ей удалось в свое время, когда Кит был еще совсем молодым, пристроить его к работе в „Харт Энтерпрайзиз”, где он специализировался на суконно-камвольных комбинатах Йоркшира, – с этим делом он вроде бы справлялся относительно успешно. Да, его всегда – она хорошо знала это – можно было к чему-то пристроить, умело направить. „Именно это и сделал сейчас Робин”, – подумала Эмма с презрением.
Подумала она и о трех своих дочерях, и при мысли о них на губах ее заиграла горькая усмешка. Старшая дочь, Эдвина, ее первенец. Боже, она, ее мать, работала, как вол, и сражалась ради своей Эдвины, как тигрица! А ведь она сама была тогда еще практически девчонкой. И как же она любила своего первенца, все сердце ей отдавала. При этом она постоянно чувствовала, что Эдвина не отвечает ей тем же: девочкой она держалась на редкость отчужденно, девушкой никогда не пыталась стать ей ближе – впоследствии же эта отчужденность превратилась в ледяную холодность. Во время той истории с предложением консорциума Эдвина стала союзницей Робина, поддерживая его с начала и до самого конца. Сейчас, несомненно, она являлась его главной сторонницей в грязном сговоре. А в то, что к ним примкнула также Элизабет (они с Робином близнецы), поверить было трудно. Впрочем, если хорошенько все себе представить... Привлекательная, необузданная и абсолютно неприручаемая, Элизабет, с ее обманчивым обаянием и утонченными чертами лица, всегда тянулась к роскоши, шла ли речь о мужьях, одежде или путешествиях. Ей постоянно недоставало денег – и сколько бы их ни появлялось, она, как и Робин, не могла остановиться.
Единственной, на кого Эмма могла полностью положиться, была Дэзи: из всех детей она одна по-настоящему любила свою мать. Неудивительно, что она не принимала участия в этом гнусном заговоре: Дэзи ни за что не стала бы вместе с остальными требовать расчленения „Харт Энтерпрайзиз”, как предлагал Робин. И дело тут не только в любви и преданности по отношению к матери, но и в ее безграничном уважении к ней и вере в правильность ее суждений. Ни разу не сомневалась Дэзи ни в ее выборе, ни в ее решениях, осознавая, как никто другой, что они продиктованы правилами честной игры и являются результатом продуманного распорядка действий.
Дэзи была самой младшей из ее детей и так же сильно отличалась от самой Эммы и внешностью, и характером, как и остальные, но с матерью ее связывали узы взаимной привязанности такой глубины и силы, что это чувство скорее можно было бы назвать преклонением. Дэзи, ее Дэзи, сама нежность и деликатность, честность, справедливость и доброта. В прежние годы Эмма на раз задумывалась над тем, не повредят ли Дэзи в жизни эти качества, делавшие ее беззащитной и уязвимой перед лицом жесткого мира. Однако со временем мать осознала, что у Дэзи весьма крепкая сердцевина, что позволяло ей проявлять упорство и не поддаваться никакому давлению со стороны. По-своему она ничуть не уступала Эмме, когда речь шла о принципах, проявляя мужество и храбрость в поступках и постоянство в своих привязанностях. Со временем Эмма поняла: доброта Дэзи служила для нее наилучшей формой защиты, образовывая своего рода блестящую кольчугу, не пропускавшую ударов, и помогая Дэзи выходить невредимой из любых поединков.
И другие люди это знали, думала сейчас Эмма, глядя из своего окна на панораму Манхэттена. В голове по-прежнему стоял хаос, и сердце замирало от того отчаяния, в пучину которого его ввергли. Потрясение, вызванное предательством ее детей, не проходило; однако состояние шока, испытанного ею вначале, как будто ее ударили дубинкой по голове, постепенно исчезало. Она обнаружила, что, как ни силен был удар молнии, поразивший ее, она понемногу начинала приходить в себя. Все рассказанное Гэй больше уже не казалось таким невероятным. Конечно, она не ожидала подобного предательства со стороны своих детей, не думала, что они решатся на такое. Но в жизни теперь мало что уже могло ее поразить: став мудрой и пройдя через многие испытания, Эмма и к этому предательству внутри собственной семьи отнеслась как к данности, с которой приходится считаться.
Она уже давно поняла, что кровные узы вовсе не предполагают сами по себе ни верности, ни любви. В ее собственном случае, если не считать Дэзи, никак не применима пословица „кровь людская не водица”, с горечью констатировала Эмма. Она вспомнила один разговор, который у нее состоялся однажды с Генри Росситером, ее банкиром. С того времени прошло уже немало лет, но каждая фраза, каждый нюанс этого разговора звучали в ее ушах так, словно, это было только вчера. Дэзи, сказал он ей, подобна нежной голубке, которую швырнули на растерзание хищным гадам. Эмма даже вздрогнула от отвращения при этом жестоком и страшном сравнении. Чтобы как-то рассеять вставшую перед ее глазами чудовищную картину, нарисованную Генри, она сказала ему тогда, что это дикое сравнение попахивает мелодрамой. Она даже рассмеялась тогда, чтобы он не заметил ее истинной реакции. Теперь, в холодный январский день, на семьдесят девятом году жизни, она вспомнила слова банкира, зловещие, но правдивые. Ведь Дэзи действительно оказалась одна в логове отвратительных хищников – четверых ее, Эммы, детей, которых она родила и выкормила. Детей, которые сейчас, объединившись, поднялись против нее, своей матери! Вот уж правда, змеиное гнездо, точнее не скажешь.
Резко отвернувшись от окна, Эмма вернулась к столу. Она опустилась на стул, и ее цепкий взгляд остановился на миг на лежавшей перед ней отвратительной кассете: положив портфель на стол, она брезгливо швырнула кассету туда, не произнеся ни единого слова.
Гэй в оцепенении наблюдала за Эммой: такой она ее еще никогда не видела! Лицо, застывшее в суровом окаменении, изможденное, с впалыми щеками. Высокие скулы, которые и всегда-то заметно выдавались, сейчас были прямо-таки обтянуты кожей: казалось, на лице вообще не оставалось никакой плоти – кожа да кости. От природы бледное, оно стало теперь землистым. Румяна на щеках выглядели грубо, а губы, под глянцем красной помады, приобрели фиолетовый оттенок. Широко расставленные зеленые глаза, всегда такие ясные, блестящие, все понимающие, сейчас затуманились, в них застыло выражение глухой боли, глубокого разочарования и муки. Гэй лицо Эммы показалось посмертной маской – она знала, что эта страшная и разительная перемена была вызвана гнусным сговором ее собственных детей.
Гэй вдруг обнаружила в лице Эммы что-то чрезвычайно хрупкое и уязвимое. Вся она выглядела в этот момент такой дряхлой, что секретарше захотелось подбежать к ней и обнять, как маленькую. Но она сдержалась, боясь, что та сочтет подобный порыв непрошеным вмешательством. Ей было хорошо известно, насколько миссис Харт всегда полагается только на себя, как она горда и независима и никого не допускает в мир своих чувств и мыслей.
Гэй, правда, постаралась отыскать слова утешения, чтобы как-то выразить всю глубину своего понимания и преданности, но найти нужные слова для того, чтобы миссис Харт увидела ее расположение и заботу, оказалось совсем не просто, особенно теперь, когда все ее чувства были в смятении при виде этого осунувшегося и сразу постаревшего лица.
– Вы не заболели, миссис Харт? Может быть, я чем-то могла бы вам помочь? – только и спросила она тихим заботливым голосом.
– Не волнуйся, Гэй. Через пару минут я буду опять в полном порядке, – попыталась улыбнуться Эмма. Она опустила голову, чувствуя, что к глазам подступают слезы. Немного подождав, она нашла в себе достаточно сил, чтобы посмотреть Гэй в глаза:
– Извини, но мне лучше будет пока побыть некоторое время одной, – произнесла Эмма. – Надо кое-что обдумать. Будь добра, завари мне чай и принеси минут через десять, хорошо?
– Конечно, конечно, миссис Харт, – поспешно согласилась ее секретарша. – Если вы и правда уверены, что вам не нужна сейчас моя помощь. – И она направилась к двери, все-таки немного поколебавшись.
– Не волнуйся. Я прекрасно справлюсь и одна, – улыбнулась Эмма.
Как только Гэй вышла из комнаты, Эмма откинулась на спинку стула, закрыла глаза и постаралась расслабить одеревеневшие мышцы. „Сперва „Сайтекс”, потом эта ужасная история, – устало подумала она. – А тут еще Пола и ее интерес к Джиму Фарли. И вечно мое прошлое преследует меня по пятам”, – с грустью вздохнула она, в глубине души, прекрасно понимая, что от прошлого не может уйти никто. Тяжелым бременем оно лежит на настоящем и будущем, и нести это бремя приходится человеку всю свою жизнь. Есть ли в этом ее вина? Могла ли она поступать как-то иначе?
Она задавала себе эти вопросы, искала ответы, а мысли ее все возвращались и возвращались к детям.
Много лет назад, когда Эмма была еще совсем молодой женщиной, она с тревогой замечала у своих детей некоторые неприятные черты и думала: „Это все моя вина. Я сделала их такими, какие они есть. Кого-то из них я попросту упустила, а к иным была привязана чересчур сильно и безрассудно. Но и тем и другим я всегда потакала, и поэтому все мои дети оказались слишком избалованными”. Но по мере того, как сама она становилась с годами старше и мудрее, чувство собственной вины за то, какими выросли ее дети, постепенно растворялось. Человек, поняла Эмма, в значительной степени сам ответственен за свой характер. В конце концов она пришла к выводу, что если характер действительно определяет судьбу, то, значит, каждый мужчина и каждая женщина создают для себя одни рай на земле, а другие – ад. Именно тогда до нее дошел смысл слов, когда-то сказанных Полем Макгиллом: „Мы все, Эмма, творцы собственной жизни, и проживаем такую жизнь, какую себе создали. Так что некого обвинять в своих неудачах и некого благодарить за свои победы”. С этого времени она внутренне успокоилась, и ее больше уже не терзали подчас мучительные переживания за судьбу своих детей. Она перестала тревожиться и понапрасну изводить себя, беспрестанно чувствуя вину за их слабости и недостатки. Они, и только они несут ответственность за свои поступки и свою жизнь, а что касается ее, их матери, то она никакой вины за их судьбы чувствовать не должна.
Обо всем этом ей подумалось сейчас, когда она перебирала в памяти слова Поля Макгилла. „Да, – уверяла себя Эмма, – мне не в чем себя упрекать. Их губит собственная жадность, собственное хвастовство и собственные непомерно раздутые амбиции”.
Она вновь встала и подошла к окну – на сей раз походка была уже почти столь же твердой, как и обычно, а выражение лица сделалось привычно жестким. Она рассеянно посмотрела в окно: снегопад кончился, в ясном небе опять засветило солнце. Эмма вернулась к столу, полная решимости, твердо зная, что ей надо делать. Она тут же нажала кнопку вызова секретарши. Та немедленно явилась, неся поднос с чаем. Поставив его на стол перед Эммой и услышав ответное спасибо, Гэй села на свое обычное место. „До чего все-таки она бесстрашна, эта женщина, – подумалось ей при виде прежней миссис Харт. – Как спокоен сейчас ее взгляд, как тверда рука, разливающая чай!”
– Я чувствую себя намного лучше, – улыбнулась ей Эмма. – Думаю, имеет смысл зарезервировать три места на любой самолет, вылетающий рейсом Нью-Йорк-Лондон сегодня вечером. По-моему, таких рейсов несколько. Можешь брать билеты на любой из них, мне решительно все равно.
– Хорошо, миссис Харт, сейчас же свяжусь с ними по телефону. – И Гэй поднялась, чтобы идти к себе.
– Кстати, дорогая, – остановила ее Эмма, – Пола наверняка удивится, узнав, что мы вылетаем в Лондон раньше, чем планировали. Я скажу ей, что там неожиданно появились срочные дела, требующие моего присутствия. Мне бы не хотелось, Гэй, чтобы она хоть что-нибудь узнала об этом... – Она замолчала, подыскивая нужное слово и с горькой усмешкой докончила: – Этом заговоре. Да, именно так мы будем его называть.
– Что вы, миссис Харт! – с жаром воскликнула Гэй. – У меня и в мыслях не было рассказывать обо всей этой истории ни Поле, ни кому-нибудь еще.
– И еще, Гэй...
– Да, миссис Харт?
– Спасибо, Гэй. Ты сделала все как надо. И я очень тебе благодарна.
– Ну что вы, миссис Харт... – засмущалась та. – По-другому я и не могла поступить. Просто я боялась вам рассказать, потому что знала, как это вас огорчит.
– Знаю, дорогая, знаю, – улыбнулась Эмма. – А теперь выясни, пожалуйста, сможем ли мы улететь в Лондон сегодня вечером.
Кивнув, Гэй удалилась. Оставшись одна, Эмма снова задумалась, рассеянно попивая чай. Она погрузилась в мысли о делах, о детях и внуках. О семье, которую вырастила, о династии, которую создала. Она знала теперь, что надлежит сделать, чтобы сохранить и то, и другое. Но возможно ли это? Сердце ее тревожно забилось, по всему телу пробежала дрожь при мысли о том, что ей предстоит. Впрочем, чувство тревоги было мимолетным – она быстро убедила себя, что у нее хватит сил осуществить задуманное.
„Боже, – подумалось ей, – до чего все-таки смешная штука жизнь. По иронии судьбы ее сыновья стали обсуждать свой заговор именно у нее в зале заседаний правления! Они-то думали, что выбрали самое что ни на есть подходящее время. Еще бы, в пятницу вечером, когда все уже ушли с работы. Какая, однако, страшная глупость. Просто поразительно, до чего они тупы. И еще один просчет, оказавшийся роковым. Они недооценили меня! И, наконец, судьбе было угодно, чтобы я вовремя узнала об их предательстве. Теперь, когда мне все известно, я могу полностью владеть ситуацией, предвидя и упреждая все их очередные шаги”.
Эмма злорадно усмехнулась. Она была азартным игроком и в собственных делах, и в собственной жизни. Теперь к ней снова шла козырная карта. Удача пока была на ее стороне. И Эмма молила Бога, чтобы она продержалась как можно дольше.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара Тейлор

Разделы:
I часть1234Ii часть567891011121314151617181920212223242526

Ваши комментарии
к роману Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара Тейлор



Умная замечательная книга. Спасибо.
Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара ТейлорВалентина
4.10.2011, 19.19





Спасибо за Ваш сайт, за Ваш труд по размещению таких замечательных поучающих романов.
Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара ТейлорВалентина
12.11.2014, 12.12








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100