Читать онлайн Состоятельная женщина, автора - Брэдфорд Барбара Тейлор, Раздел - 22 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара Тейлор бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.67 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара Тейлор - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара Тейлор - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Брэдфорд Барбара Тейлор

Состоятельная женщина

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

22

– Просто не понимаю, как наш Уинстон мог совершить такое, – сказал Джек Харт. – Убежать из дома вскоре после смерти матери, даже не попрощавшись.
– Но он же оставил тебе записку, папа, – возразила Эмма. Он не ответил, и она продолжала: – Не волнуйся, папа. С ним ничего не случится на флоте. Он взрослый парень и может сам о себе позаботиться. – Она перегнулась через стол и, утешая, пожала его руку.
– Да, я знаю, девочка. И все-таки было очень нечестно с его стороны сбежать тайно ночью, собрав свои пожитки. Это совсем не похоже на нашего Уинстона, – сердито ворчал Джек. – И вот еще что: хотел бы я знать, как он ухитрился попасть в Королевский флот без моей подписи на документах. Ты же знаешь, Эмма, он еще слишком молод, а моего согласия он бы не получил.
Эмма вздохнула. Этот разговор бесконечно повторялся все три дня, с тех пор, как она вернулась домой из поместья, и это начинало раздражать ее.
Но прежде чем она ответила, в разговор встрял Фрэнк:
– Он подделал твою подпись, папа. Бьюсь об заклад, что подделал. Ему пришлось это сделать, чтобы офицер, вербующий новобранцев, его записал.
Эмма сурово взглянула на Фрэнка и сказала резко:
– Замолчи, Фрэнк. Зудишь, как назойливый комар, хотя ничего в этом деле не смыслишь.
Фрэнк сидел в другом конце кухни, забившись в угол, как часто делал в последние дни.
– Я все знаю, Эмма, – сухо заметил он. – Я читаю все те журналы и газеты, что ты приносишь из Фарли. Ты же знаешь, я не пропускаю ни строчки.
– Тогда я перестану их приносить, – подхватила она, – раз из-за них ты становишься таким нахальным умником. Ты становишься ужасным всезнайкой, наш Фрэнк.
– Ах, Эмма, оставь ребенка в покое, – пробурчал Джек. Он пососал трубку, занятый своими мыслями, а потом произнес: – А знаешь, Фрэнк прав. Должно быть, наш Уинстон подделал мою подпись. Это верно, как дважды два – четыре.
– Я тоже так думаю, – согласилась Эмма, – ведь только так он мог поступить во флот. Но что сделано, то сделано, и мы ничего не можем изменить. Вероятней всего, он давно уже в пути – куда бы они его ни послали.
– Да, девочка, – подтвердил Джек, усаживаясь на стул.
Эмма молчала. Она внимательно смотрела на своего отца, и глубокая морщина от беспокойства прорезала ее гладкий высокий лоб. Со дня смерти матери прошло уже почти пять месяцев, и хотя Джек все время старался скрывать мучившую его тоску, Эмма знала, что она гложет его изнутри. Он почти не ел и сильно исхудал, от его огромного могучего тела ничего не осталось. Он сдерживал свои чувства, но всегда был на грани срыва, и, когда не подозревал, что Эмма наблюдает за ним, его глаза наполнялись слезами, и горестная гримаса искажала его лицо. Эмма беспомощно отворачивалась, ее собственная боль накатывалась так быстро, что она с трудом могла справиться с ней. Но она должна была держать себя в руках. Кто-то должен был сохранять семью, а то состояние отрешенности, которое наблюдалось у ее отца за несколько месяцев до смерти мамы, стало проявляться еще сильнее. Эмма с каждым днем тревожилась за него все больше. И вот теперь новая беда – побег Уинстона на прошлой неделе вновь наполнил душу Джека отчаянием. Эмма вздохнула. Она должна временно отложить свой План. Она не могла позволить себе уехать в Лидс немедленно из-за бегства Уинстона, хоть и скопила больше пяти фунтов. Это была немалая сумма для преодоления первых ступеней ее Плана – сколотить себе состояние. Но теперь не время уезжать, и к тому же она обещала маме позаботиться о семье. И выполнить это обещание Эмма считала своим долгом. Во всяком случае, именно сейчас.
Она взяла одну из расписок Оливии Уэйнрайт, намазала оборотную сторону мучным клеем и аккуратно приклеила ее в свою тетрадь. Она посмотрела на почерк Оливии. Такой красивый. Буквы круглые, изящные, почерк плавный. Эмме ужасно хотелось его перенять. А еще она очень внимательно следила за тем, как Оливия говорит, ведь она так стремилась подражать ее произношению. Блэки все время твердил Эмме, что однажды она станет знатной дамой, а она знала, что знатные дамы должны говорить путем. Она тут же поправилась: надо говорить не „путем”, а „правильно” или „как следует”.
Вдруг тишина в их маленькой кухне взорвалась от крика Фрэнка:
– Послушай, папа, я вот о чем подумал. Раз наш Уинстон подделал твою подпись, значит, его документы недействительны?
Джек удивился, услышав из уст Фрэнка столь зрелое рассуждение. Эти мысли даже не пришли ему самому в голову. В изумлении он уставился на своего младшего сына. Все последнее время Фрэнк не переставал удивлять его. Наконец Большой Джек произнес:
– В этом что-то есть, Фрэнк. Да, мальчик, что-то есть.
Он был поражен: из Фрэнка как из фонтана били сведения, с его уст слетали всевозможные разумные суждения, когда Джек меньше всего их ожидал.
– Ну и что же? – спросила Эмма, враждебно взглянув на Фрэнка, что было ей не свойственно, ведь она всегда была его заступницей. Но ей хотелось, чтоб побег Уинстона больше не обсуждался. Она понимала, что воспоминания о нем только сильнее расстроят отца.
– Если документы недействительны, то папа может забрать его из флота. Ну как ты не понимаешь? Им придется, придется списать его! За подделку документов. Да, именно, – восторженно закричал Фрэнк, довольный своей сообразительностью.
– Он прав, Эмма, – уже увереннее отозвался Джек, заметно оживляясь.
– Может быть, наш Фрэнк и прав, но как ты собираешься забрать Уинстона, папа? – спросила Эмма с присущей ей прямотой. – Ты что, напишешь в Королевский флот? И кому же ты в таком случае напишешь? – Она хмуро взглянула на Фрэнка, на бледном веснушчатом лице которого сияла довольная улыбка. Эмма не могла отрицать, что мальчик умен, но ее раздражала его манера создавать дома дополнительное беспокойство своими замечаниями. Иногда они были слишком разумны, что Эмме совсем не нравилось.
– Ты мог бы спросить у сквайра, что тебе делать, папа, – предложил Фрэнк.
Джек задумчиво кивнул, но Эмма воскликнула:
– Спросить у сквайра совета? Я бы ни о чем его не спрашивала. Он не даст тебе бесплатно и ломаного гроша! – Она говорила холодно и презрительно.
Джек не ответил на ее слова, а лишь пробормотал:
– Ну, я мог бы поехать в Лидс и обратиться к офицеру по набору новобранцев. Узнать, куда послали нашего Уинстона. К каким казармам он приписан. У них должен быть учет. Я мог бы сообщить им, что он подделал мою подпись и все такое.
Эммино лицо помрачнело. Она решительно возразила:
– Но послушай меня, папа! Ты этого не сделаешь. Ведь наш Уинстон всегда хотел поступить на службу в Королевский флот, и вот он своего добился. Подумай вот о чем, папа. Уинстону лучше быть на флоте, чем весь день напролет работать в пыли и грязи на кирпичном заводе Фарли. – Девушка замолчала и, посмотрев на отца с любовью, добавила мягче: – Наш Уинстон напишет, обязательно напишет, как только устроится. Так что оставь его в покое, прошу тебя.
Джек согласно кивнул, ведь он уважал мнение Эммы.
– Да, дорогая, в том, что ты говоришь, есть здравый смысл. Он ведь всегда хотел уехать из Фарли. – Джек вздохнул. – Могу сказать, что я виню его не за это. А за то, как он убежал, тайком, никому не сказав ни слова.
Эмма не могла скрыть улыбку.
– Ну, папа, я думаю, он знал, что ты не разрешишь ему, вот он и сбежал, прежде чем ты успел его остановить. – Она встала, подошла к отцу и обняла его. – Ну же, папа, милый, не грусти. Почему бы тебе не пойти в кабачок, выпить кружку пива и посидеть с друзьями, – предложила она. Девушка была почти уверена, что он отвергнет ее предложение, как он делал всегда в последнее время. Она очень удивилась, услышав:
– Да, девочка, пожалуй, я схожу.
Позже, когда отец ушел в паб „Белая лошадь”, Эмма обратилась к Фрэнку:
– Лучше б ты не говорил о том, что Уинстон подделал папину подпись и что, раз она недействительна, его можно забрать из флота. Это лишь сильнее огорчает отца. Послушай же меня, голубчик. – Она строго погрозила ему пальцем. – Я не хочу, чтоб вы снова говорили о Уинстоне, когда я вернусь в усадьбу. Ты слышишь, Фрэнки?
– Да, Эмма, – ответил тот, кусая губы. – Прости меня. Я не хотел ничего плохого. Я не подумал об этом. Не сердись, прошу тебя.
– Я не сержусь, мой дорогой. Просто не забудь о том, что я говорила, когда вы с отцом останетесь одни.
– Хорошо. Только...
– Что, голубчик?
– Не называй меня Фрэнки.
Эмма сдержала улыбку. Он говорил так серьезно и так старался казаться взрослым.
– Ладно, Фрэнк. А сейчас, я думаю, тебе пора отправляться спать. Уже восемь часов, а нам завтра рано вставать на работу. И, пожалуйста, не просиживай до полуночи за книгами и газетами. – Она хмыкнула и покачала головой. – Неудивительно, что у нас никогда нет свечей! Иди-иди, мой мальчик. А я через минуту поднимусь к тебе. И принесу молоко и яблоко.
Он сердито взглянул на нее.
– Я что, по-твоему, еще ребенок? Я не хочу, чтоб ты укрывала меня одеяльцем, – воскликнул юноша, собирая свои газеты и тетради. Выходя из кухни, он обернулся. – А вот яблоко я бы съел, – произнес он с улыбкой.
Перемыв целую раковину грязной посуды, Эмма поднялась наверх. Фрэнк что-то писал в тетради, сидя на кровати. Поставив стакан молока и положив яблоко на стол, Эмма подсела к нему.
– И что ж ты сейчас пишешь, Фрэнк? – поинтересовалась она. Как и отец, Эмма постоянно удивлялась тому, что Фрэнк умен и развит не по годам. К тому же он обладал потрясающей памятью.
– Это рассказ о привидениях, – завывающим голосом ответил он. Юноша серьезно посмотрел на нее, широко открыв глаза. – О домах, полных призраков и душ умерших, что восстают из могил и бродят неприкаянные. У-у-у-у! – завыл он устрашающе. Фрэнк потряс листом бумаги перед ней. – Прочитать тебе, Эмма? Но предупреждаю, что ты испугаешься до смерти.
– Нет уж! Большое спасибо! И не сходи с ума! – прикрикнула девушка, расправляя лист. Она непроизвольно поежилась, кляня себя за глупость. Ведь она знала, что Фрэнк просто дразнит ее. Но мрачные предрассудки северных мест были у нее в крови, и по ее спине побежали мурашки.
Эмма откашлялась и с видом превосходства сказала:
– И на что же годна вся эта писанина, Фрэнк? По-моему, ты просто переводишь хорошую бумагу, которую я приношу из усадьбы. На этой ерунде денег не заработаешь.
Да нет же! – так убедительно воскликнул юноша, что Эмма вздрогнула. – И я скажу тебе, на что она годится. Для газеты, когда я вырасту. Может, даже для „Йоркшир морнинг газет”. Вот на что! – Фрэнк пристально посмотрел на сестру и добавил: – Заруби себе это на носу, Эмма Харт!
Ей хотелось расхохотаться, но, понимая, что он говорит серьезно, она даже не улыбнулась.
– Понятно, – холодно ответила она. – Но не раньше, чем ты вырастешь. Возможно, через несколько лет мы подумаем об этом.
– Да, Эмма, – согласился Фрэнк, надкусывая яблоко. – Ах, Эмма, как вкусно! Спасибо.
Эмма улыбнулась, пригладила его непослушные вихры и по-матерински поцеловала его. Он обвил ее шею своими худыми руками, нежно прижался к ней и, зевая, прошептал:
– Я люблю тебя, Эмма. Очень-преочень.
– Я тоже люблю тебя, Фрэнки, – ответила она, крепко обнимая его. И на этот раз он не упрекнул ее за то, что она по-детски назвала его.
– Не сиди всю ночь напролет, мой дорогой, – попросила Эмма, тихо прикрывая дверь его комнаты.
– Нет-нет. Я обещаю тебе, Эмма.
На холодной, вымощенной камнем лестничной площадке было темно, и Эмма, осторожно пробравшись в свою спальню, на ощупь отыскала этажерку возле узкой кровати. Девушка нашла спички и зажгла огарок свечи в медном подсвечнике. Фитилек слабо зачадил, бледным светом разгоняя темноту. В крошечной комнате было так мало мебели, что она казалась почти пустой, но, как и все остальные, эта комната была тщательно убрана. В углу стоял большой деревянный сундук. Девушка подошла к нему, поставила свечу на подоконник и, став на колени, подняла тяжелую крышку. Резко пахнуло нафталином и сухой лавандой. Прежде сундук принадлежал матери, теперь же все вещи в нем были ее, Эммины. Отец сказал, что так пожелала Элизабет. Эмма лишь раз, и то мельком, заглянула в него после смерти мамы. До сего дня боль и горе были настолько сильны, что она не могла спокойно перебирать скромное содержимое сундука.
Эмма достала черное шелковое платье, старое, но почти не ношенное. Она наденет его в следующее воскресенье. Эмма была уверена, что платье подойдет ей, стоит лишь чуть подогнать его. Под черным платьем лежало простенькое белое свадебное платье матери. Она нежно прикоснулась к нему. Конечно же, кружева пожелтели от времени. Девушка нашла маленький букетик цветов, завернутый в клочок выцветшего синего шелка. Цветы засохли, поблекли и опали. Они пахли сладко и тошнотворно, как пахнут увядшие розы. Эмма гадала, почему ее мать сохранила их, что они значили для нее. Но теперь уже не узнать, что и как. Еще в сундуке было чудесное батистовое белье, наверное, часть скромного приданого матери, черная шаль, вышитая красными розами, и соломенная шляпка, украшенная цветами.
На самом дне сундука лежала маленькая деревянная шкатулка. Эмма не раз видела эту шкатулку, когда мать доставала ее, чтобы надеть украшения по особым знаменательным датам. Эмма открыла ее маленьким ключиком, торчавшим в замке. В шкатулке было лишь несколько украшений, да и те совсем дешевые. Она вынула гранатовую брошь и серьги, которые мать всегда надевала на Рождество, свадьбы, крестины и прочие большие праздники. Эмме пришло в голову, что камешки украшений, лежащих на ее ладони, похожи на темные рубины, сверкающие в свете свечи. Ее мать любила эти гранатовые украшения больше всех остальных.
– Я никогда с ними не расстанусь, – вслух произнесла Эмма, проглотив комок, подступивший к горлу, и глаза ее затуманились. Она положила украшения на пол и опять пошарила в шкатулке. Там оказалась еще маленькая брошь-камея и серебряное кольцо. Эмма с интересом рассматривала их. Она примерила колечко, и оно было ей как раз. Девушка снова опустила руку в шкатулку, и ее пальцы нащупали золотой крест и цепочку, которую мать носила почти постоянно. Лицо Эммы помрачнело. Она не хотела вспоминать о Боге, он для нее больше не существовал. Поэтому она и в воскресную школу отказалась ходить, хотя ее отказ и огорчил отца. Она положила крест и цепочку на пол рядом с гранатовыми украшениями и достала нитку крупных янтарных бус. Они были прохладными на ощупь и светились глубоким золотым светом. Эмме казалось, что в них есть что-то особенное. Как рассказывала ей мама несколько лет назад, это был подарок одной очень знатной дамы.
Еще немного полюбовавшись своими новыми приобретениями, Эмма стала укладывать их обратно в шкатулку. И тут под бархатом на дне шкатулки она нащупала еще что-то. Бархат не был закреплен, и девушка легко приподняла его. Под ним оказались медальон и булавка для галстука. Эмма взяла медальон и с любопытством осмотрела его. Она не помнила, чтобы ее мать надевала его. Она никогда не видела его прежде. Он был старинной работы и, сделанный из чистого золота, ярко блестел на свету. Эмма попыталась открыть его, но безуспешно. Она встала и поспешно достала ножницы из своей коробки для рукоделия. Потрудившись немного и поднажав, Эмма сумела наконец открыть его. На одной стороне медальона находилась фотография ее матери, когда та была еще девушкой. Другая сторона его пустела. Или нет? Девушка присмотрелась и увидела вместо фотографии маленький локон светлых волос.
„Интересно, чьи это волосы?” – подумала она, пытаясь приподнять стекло над ними. Но оно было так плотно вставлено в медальон, что поднажми она ножницами чуть сильнее, и стекло тут же раскололось бы. Эмма закрыла медальон и с любопытством повернула его оборотной стороной. И тут она заметила надпись, выгравированную на обороте, нечеткую, почти стершуюся от времени. Эмме с трудом удалось разобрать буквы. Она вглядывалась снова и снова, напрягая зрение. Наконец, поставила свечу прямо на сундук и поднесла медальон к дрожащему пламени.
Буквы были еле заметны. Очень медленно Эмма прочитала вслух: „Э от А, 1885 год”. Она повторила эту дату про себя. Это было девятнадцать лет назад. В 1885 году ее матери было пятнадцать. Означала ли буква „Э” Элизабет? Должно быть, да, решила она. А кто же тогда этот А? Девушка не помнила, чтобы ее мать говорила о ком-нибудь из родственников, чье имя начиналось на букву „А”. Она решила спросить об этом отца, когда он вернется из пивной. Очень осторожно положила золотой медальон на черное платье и потрогала булавку, внимательно вглядываясь в нее. Странно, что у мамы оказалась такая булавка. Девушка нахмурилась. Такой булавкой богатые господа закалывают галстук или шейный платок, вероятней всего, под костюм для верховой езды, поскольку она была сделана в форме стека с крошечной подковой посредине. Эмма догадалась, что булавка тоже была золотой и, очевидно, очень дорогой. Конечно, она не могла принадлежать ее отцу.
Эмма покачала головой и вздохнула. Она была озадачена. Машинально положив медальон и булавку на место и накрыв их бархатной подкладкой, девушка убрала в шкатулку и другие украшения. Она аккуратно сложила в сундук остальные вещи и закрыла крышку, все еще удивленно покачивая головой. С присущей ей проницательностью, Эмма сразу догадалась, что ее мать по какой-то неизвестной причине скрывала медальон и булавку. Это открытие заинтриговало девушку, и она решила не говорить отцу о своих находках, хотя еще не до конца понимала, чем вызвано такое ее решение. Прихватив с собой коробку для рукоделия, она задула свечу и спустилась вниз.
Кухня тонула в полумраке, который не мог разогнать тусклый свет двух свечей, горевших на столе. Эмма зажгла керосиновую лампу на каминной полке и еще одну на буфете и, поставив на стол корзинку для шитья, принесенную из усадьбы, принялась за работу. Сначала она потрудилась над блузкой, подаренной ей госпожой Уэйнрайт, а затем начала подбивать нижнюю юбку миссис Фарли. „Бедняжка, – думала девушка, усердно прокладывая стежки. – Она всегда такая странная. То сдержанная и замкнутая, то вдруг веселая и болтает без умолку...” Эмме хотелось, чтобы Оливия Уэйнрайт поскорее вернулась из Шотландии, где она гостила у друзей. Она отсутствовала лишь две недели, но Эмме казалось, что прошла уже целая вечность. В имении без нее все шло как-то не так, и странное беспокойство все чаще охватывало Эмму. Она по-настоящему тревожилась и не могла объяснить себе причину этой тревоги.
Сквайра тоже не было дома. По словам кухарки, он уехал поохотиться на куропаток и вернется не раньше чем в выходные. Жизнь в имении Фарли замерла, и в отсутствие сквайра и миссис Уэйнрайт у Эммы забот поубавилось. Потому-то кухарка и позволила ей уйти домой на целых три дня.
– Побудь немного с отцом, – сказала ей миссис Тернер и сочувственно добавила: – Ты сейчас очень нужна ему, девочка.
И Эмма все это время, что она находилась дома, занималась уборкой, стиркой и готовила еду для отца и Фрэнка. Одна лишь неприятность испортила выходные – переживания из-за Уинстона, хотя Эмма считала глупостью бесконечно обмусоливать эту проблему.
Эмма улыбнулась про себя. Поскольку в имении стало меньше работы, ей удавалось ускользать днем на солнечные вересковые пустоши и сиживать под скалами на Вершине Мира с Эдвином. У молодого хозяина были летние каникулы в его пансионе, и они крепко подружились за это время.
Эдвин поверял Эмме многие свои секреты. Он рассказывал ей обо всем – о школе, о семье, и большинство его страшных тайн она обещала не выдавать ни одной живой душе. А когда они гуляли по вересковой долине в четверг, он сообщил ей, что через неделю к ним в гости на выходные приедет большой друг его отца. Едет он прямо из Лондона, и, по словам Эдвина, это очень важная персона. Некто доктор Эндрю Мелтон. Эдвин был взбудоражен его предстоящим визитом, потому что доктор только что вернулся из Америки, а Эдвин хотел все знать о Нью-Йорке. О его приезде не знали ни кухарка, ни даже Мергатройд. Эдвин заставил Эмму поклясться хранить это в тайне, и, чтобы его успокоить, ей пришлось произнести: „Да падет на меня кара Господня” и, перекрестившись, торжественно поднять правую руку.
Мысли Эммы об имении Фарли, а точнее, об Эдвине были внезапно прерваны возвращением отца из пивной, как раз тогда, когда церковные часы пробили десять. Девушка тотчас заметила, что он выпил больше обычного. Он плохо держался на ногах, и глаза его были затуманены. Сняв пиджак, он хотел повесить его на крючок за входной дверью, но промахнулся, и пиджак упал на пол.
– Я повешу его, папа. Иди сядь, а я приготовлю тебе чай, – сказала Эмма, отложив шитье и вскочив со стула.
Джек сам поднял пиджак, и на этот раз ему удалось повесить его на крючок.
– Я ничего не хочу, – пробормотал он, направляясь в комнату. Он сделал несколько нетвердых шагов к Эмме и остановился. Потом долго и внимательно смотрел на дочь, и на его лице появилось изумленное выражение. – Ты иногда так похожа на свою мать, – тихо произнес он.
Эмму очень удивило это неожиданное замечание отца. Она думала, что совсем не похожа на мать.
– Я? – переспросила девушка. – Но ведь у мамы были голубые глаза и волосы темнее...
– У твоей матери не было и вдовьей челки на лбу, как у тебя, – заметил Джек. – Ее ты унаследовала от моей матери, твоей бабушки. Но все же ты очень напоминаешь свою мать, особенно сейчас. Свою мать в девичестве. Овалом лица и всеми чертами. И изгибом губ. Да, с возрастом ты станешь еще ярче, как это было и с ней. Да, девочка, именно так и будет.
– Но мама была красивой, – начала было Эмма и запнулась.
Джек оперся о стул.
– Да, она была красивой. Самой красивой девушкой в этих местах. В Фарли не было ни одного мужчины, который не положил бы глаз на нее. Да, ты бы очень удивилась, если б узнала... – Он прервал себя на полуслове и пробормотал что-то нечленораздельное.
– Что ты сказал, папа? Я не расслышала.
– Ничего, девочка. Все это теперь неважно. – Джек посмотрел на Эмму слегка затуманенным, но все же довольно проницательным взглядом и усмехнулся: – Ты тоже красивая. Вся пошла в мать. Но, слава богу, ты скроена из более крепкой материи. Элизабет была очень хрупкой, не такой сильной, как ты.
Джек печально покачал головой, потом поцеловал дочь в лоб, пробормотал: „Спокойной ночи” и стал с трудом подниматься по каменным ступенькам. Он так сгорбился, что казался совсем маленького роста, и Эмма подумала, смогут ли они, как прежде, называть его Большим Джеком. Она опустилась на стул и рассеянно уставилась на пламя свечи, ярко горевшей перед ней. Девушка думала, что станет с ее отцом. Он словно потерял себя со смертью жены, и Эмма поняла, что прежнего Джека уже не существует. Сознание этого наполнило ее душу безысходной тоской: ведь она знала, что ничем не сможет облегчить его нестихающую боль. Он будет оплакивать ее мать до своего смертного часа.
Эмма отогнала все эти грустные мысли, взяла юбку и снова принялась за шитье. Она просидела до поздней ночи, решив непременно закончить починку и переделку вещей из хозяйского дома. Миссис Уэйнрайт оплачивала эту работу дополнительно, и Эмма, испытывая сильную нужду, должна была подрабатывать, превозмогая боль в утомленных глазах и исколотых пальцах и эту невероятную усталость, все сильнее наваливавшуюся на нее с каждым часом. Лишь во втором часу ночи она отложила последнюю вещь и побрела наверх в спальню, нетерпеливо подсчитывая, сколько она получит за работу.
Раз в год хмурые и дикие вересковые пустоши Западного райдинга < Райдинг – название трех округов графства Йоркшир> сбрасывают свои темные безрадостные одеяния. В конце августа, буквально за одну ночь, все преображается: вереск расцветает таким буйством красок, что мрачные серовато-коричневые холмы неожиданно вспыхивают, озаренные небывалым великолепием и пышностью.
Преображается и обширное, поросшее вереском плоскогорье, раскинувшееся вокруг деревушки Фарли и входящее в цепь великих Пеннинских гор. В сентябре и октябре сглаживается мрачная суровость и этих мест. Словно на холмах великодушно раскинули великолепный отрез дивной ткани, в узоре которой чудесно переплелись королевский пурпур, лазурь и изумрудная зелень. Ведь на заросших вереском склонах растут и колокольчики, и папоротник, и черника, и даже на редких кривых и сучковатых деревьях распускаются вдруг молодые нежно дрожащие листочки.
Жаворонки и коноплянки взмывают в прозрачное небо, так часто накрывающееся тяжелыми дождевыми тучами. Теперь оно стало ослепительно синим и засияло необыкновенным хрустальным светом, свойственным лишь Северной Англии. Но не только суровые окрестности смягчаются и светлеют в это время года. Живые звуки неожиданно взрывают и напряженное безмолвие близкой зимы. Склоны гор сплошь изрезаны узкими долинами и лощинами, и в каждой струится ручеек, кристальная вода которого устремляется вниз по гладким коричневым камням или сверкает в искрящихся водопадах, неожиданно спадающих с крутых горных склонов. Потому-то с Йоркширских вересковых пустошей всегда доносится шум падающей воды, в который вплетаются мелодичные трели птиц, суетливое шуршание кроликов в чернике и папоротнике да редкое блеяние овцы, беспечно блуждающей по вересковым холмам в поисках пищи.
Эмма Харт особенно любила вересковые пустоши, даже в жестокие зимние холода, когда они становились неприветливыми и даже отталкивающими. Как и ее мать, она чувствовала себя как дома в этой уединенной холмистой стране, где, пребывая в полном одиночестве, она никогда не казалась себе одинокой и покинутой. В этом просторе и безлюдности она находила утешение от всех своих тревог и из напоенного величием пейзажа черпала какие-то неведомые силы и ощущение покоя. В любое время года эти долины казались Эмме красивыми, но особенно поздней осенью, когда так пышно, с таким потрясающим великолепием цвел вереск.
Этим августовским утром в понедельник, когда она выбежала за порог на широкий ярко-зеленый луг, усыпанный маргаритками, ее настроение сразу поднялось. Она быстро шла по узкой тропинке, время от времени поглядывая на небо. Взгляд ее темно-зеленых глаз блуждал по вздымающимся светло-сиреневым холмам, казавшимся пурпурными на горизонте, где они сливались с лазурным, без единого облачка небесным сводом. Первые солнечные лучи проникли сквозь легкую голубоватую на горизонте дымку, позолотив ее, и девушка поняла, что этот день будет таким же знойным и жарким, как и весь этот месяц. На этот раз она была рада вырваться из домика в Топ Фолд. Все выходные ее удручало отчаяние отца из-за поспешного отъезда Уинстона, и она с чувством облегчения закрыла за собой дверь дома и направилась к Вершине Мира. Она чувствовала себя свободной и независимой в этой могучей и властной пустыне высоко над землей, овеваемая чистым горным воздухом нарождающегося дня. Ведь Эмма была истинное дитя вересковых долин. Ведь она родилась и выросла среди них, была так же вольнолюбива и непреклонна, как они, и они стали частью ее самой, как воздух, которым она дышала.
Как малое дитя, она взбежала к высоким скалам, пролетая над скромными узенькими долинками и лощинками. Ее спутниками были лишь птицы и пугливые зверушки, населявшие окрестности. Она знала здесь каждое местечко, причем превосходно. Особенно любила Эмма укромные уголки, спрятанные в расщелинах скал, и впадины средь первозданных холмов, где неожиданно расцветали всевозможные чудесные цветы, где вили гнезда жаворонки и прозрачная вода устремлялась вниз по горным склонам, сверкая на солнце, обжигая холодом губы жаждущего и приятно покалывая пальцы босых ног на круглых блестящих камнях.
Сейчас, когда Эмма вырвалась на свои любимые пустоши, подавленность, угнетавшая ее в последние дни, стала быстро проходить. Она шла быстрее по знакомой извилистой тропинке и, упрямо поднимаясь все выше, думала об Уинстоне. Она будет скучать по нему, ведь они всегда были очень дружны и близки по духу, но она была рада за него. Он нашел в себе мужество уехать, покончить и с деревней и с кирпичным заводом в Фарли, пока не стало поздно. Единственное, о чем она жалела, так это о том, что ее брат побоялся довериться ей, неверно полагая, что она расскажет все отцу или, что еще хуже, попытается разубедить его. Девушка улыбнулась в душе. Как же ошибался Уинстон на ее счет! Она бы непременно поддержала его в осуществлении его мечты, ведь она понимала его душу и слишком хорошо знала, каким забитым он рос, и в будущем в Фарли ему ничего не светило, кроме тяжкого труда и скуки да ночных попоек в кабаке с тупыми собутыльниками.
Эмма остановилась и перевела дыхание, взобравшись на гребень первой скалы. Она обмахнула лицо рукой и несколько раз глубоко вздохнула, прежде чем начать подъем на крутизну Рэмсденских скал. Они нависали над ней, словно громадные гранитные кони, эффектно вырисовываясь на фоне неба, объятые солнечными лучами, стекавшими жидким золотом с их древних стен. Зимой, покрытые льдом, снегом или инеем, они могли бы испугать своим видом, теперь же в теплом летнем воздухе они казались приветливыми и радушными. Эмма огляделась, всматриваясь в окрестности, как всегда черпая силы в знакомом пейзаже. Ночная дымка исчезла, и, несмотря на легкий ветерок, веющий из сырых ущелий, девушка уже почувствовала приближение жары. Она порадовалась, что надела темно-зеленое ситцевое платье, подаренное ей Оливией Уэйнрайт, и была признательна ей за это. Платье легкой прохладой струилось по ее ногам.
Через несколько минут Эмма укрылась под сенью Рэмсденских скал. Она поставила тяжелую корзину с одеждой и присела на плоский камень. Каждый день она ненадолго задерживалась на Вершине Мира, ведь здесь она чувствовала присутствие мамы даже сильнее, чем в их маленьком домике. Для Эммы ее мама не умерла, она дышала воздухом этого тихого, укромного уголка, столь любимого ими обеими. Эмма видела ее ненаглядное лицо в бледных тенях и оттенках укутанных дымкой вересковых долин, слышала переливы ее смеха средь древних скал, беседовала с ней в тишине, нарушаемой лишь редким криком птицы или чуть слышным жужжанием пчелы.
Эмма прислонилась к скале позади нее и, закрыв глаза, стала припоминать черты материнского лица. Она почти тотчас открыла их – ей показалось, что мать, с лучистой улыбкой на лице, стоит перед ней как живая.
– Ах, мама, мамочка, я так по тебе тоскую, – вслух проговорила Эмма, и душа ее наполнилась единственным страстным желанием, острой болью перехватившим горло. Она порывисто протянула руки к неясному видению, но оно исчезло без следа. Эмма посидела еще немного с закрытыми глазами, опершись на холодные камни, подавляя тоску, рвущуюся наружу. Стряхнув оцепенение, она подхватила корзину и решительно направилась к лощине Рэмсден Гилл.
Девушка перекинула тяжелую корзину в другую руку и стала поспешно спускаться в тенистую прохладу темно-зеленой долины. Лишь редкие солнечные лучи проникали сюда сквозь нависшие горные уступы и огромные старые деревья с кривыми сучьями, сплетенными, как искалеченные ревматизмом пальцы старика. Тропинку, по которой шла Эмма, стремглав пересек кролик и исчез за высоким валуном, утонувшим в темном мху и казавшимся в сумраке бархатистым. Дойдя до середины лощины, куда никогда не проникало солнце, девушка, как всегда, здесь запела, и ее милый высокий голос далеко разносился в лесной тиши:
Ах, Дэнни Бой, зовут, зовут волынкиС высоких гор спуститься вниз опять.Уж осень. С розы капают слезинки.Тебе, тебе идти, а мне – придется ждать.
Она вдруг прервала пение и мысленно улыбнулась, вспомнив о Блэки. Это была его любимая песня, именно у него Эмма научилась ее петь. Уже больше месяца он не появлялся в поместье. Всю свою работу он там уже закончил, но все же иногда, бывая в этих местах, Блэки заходил проведать ее, и она гадала, когда же он появится снова. Она скучала по нему.
Вскоре Эмма поднялась из сырой лощины, вновь выбравшись на солнечный свет, падающий с безоблачного неба, и свежий воздух. Она устремилась к хребту, что спускался к самому поместью. Девушка пошла быстрее; этим утром она припозднилась и опаздывала почти на полтора часа. Она была уверена, что кухарка не преминет попенять ей за ее медлительность. Она сбежала вниз по склону и открыла старую покосившуюся деревянную калитку на краю Баптист Филд. Девушка аккуратно затворила ее за собой, опустив тяжелую железную щеколду.
Эмма теперь уже не качалась на калитке, как прежде. Она считала себя слишком взрослой, чтоб забавляться такими шалостями. И в самом деле, ведь ей уже было пятнадцать лет и четыре месяца, как-никак шестнадцатый год. Почти совсем барышня, а барышни, намеревающиеся стать однажды светскими дамами, не позволяют себе таких легкомысленных забав.
Войдя в мощенный камнем конюшенный двор, Эмма поразилась, увидев двуколку доктора Малкома и его лошадь у коновязи. Во дворе было пусто и необычно тихо, и даже молодого конюха Тома Харди, в этот час всегда чистившего скребницей лошадей сквайра или драившего медь на упряжи, нигде не было видно. Эмма нахмурилась, гадая, что привело доктора Мака в поместье в семь часов утра. „Наверное, кому-то плохо”, – предположила она и тут же подумала об Эдвине. Он простудился неделю назад, а миссис Фарли говорила ей, что он подвержен легочным заболеваниям. Эмма стремительно взбежала по каменным ступеням, ведущим к черному ходу, но еще быстрее ее проницательный взгляд отметил, что ступени не мыты. „Энни стала небрежно относиться к своим обязанностям”, – с досадой подумала она.
Как только Эмма вошла в дом, она сразу поняла, что все из рук вон плохо. Она тихо прикрыла за собой дверь и спустилась в кухню. Огонь горел, как всегда, ярко, медный чайник свистел на крюке, но аппетитного запаха готовящегося завтрака не было и в помине. Кухарка сидела на своем стуле у очага, качаясь из стороны в сторону, сдерживая рыдания и вытирая слезящиеся глаза уголком фартука, уже совсем мокрого от слез. Казалось, что Энни больше владела собой, и Эмма заторопилась к ней в надежде разузнать хоть что-нибудь. Но, подойдя ближе, она поняла, что Энни, как и кухарка, была не в себе. Она неподвижно сидела на стуле, будто превратилась в соляной столб. „Как жена Лота”, – подумала Эмма и быстро опустила свою корзинку на пол.
– Что случилось? – воскликнула она, переводя взгляд с одной на другую. – Почему здесь доктор Мак? Мистер Эдвин, да? Он заболел?!
Ни кухарка, ни Энни, казалось, не слышали ее. Они даже не оглянулись. Мрачное предчувствие, разлитое в воздухе, тотчас передалось Эмме. Взволнованная миссис Тернер подняла покрасневшие глаза, ее морщинистое лицо было искажено страданием. Не в силах говорить, она молча глядела на Эмму, но рыдания вновь стали сотрясать ее тело. Раскачиваясь из стороны в сторону, она то всхлипывала, то стонала.
Эмма растерялась. Она подошла к Энни и мягко тронула ее за плечо. Оцепеневшая девушка дернулась как от кнута. В ответ на немой вопрос Эммы Энни лишь бессмысленно посмотрела на нее. Горничная быстро заморгала, губы ее задергались. Она задрожала всем телом. Эмма крепко схватила ее своими цепкими руками, стараясь успокоить, хотя ее уже охватила настоящая паника.
Наконец Эмма поняла, что ей нужно срочно разыскать Мергатройда, но в этот момент дворецкий появился сам. Эмма нетерпеливо посмотрела ему в лицо. Оно было печальным и скорбным. На нем был черный костюм – немыслимое одеяние для столь раннего часа. Обычно по утрам он надевал рубашку с короткими рукавами да фартук из зеленого сукна для работы в кладовой. Спустившись вниз по лестнице, он оперся на стойку перил и устало провел рукой по глазам. Всегда высокомерный, он был теперь больше похож на выжатый лимон, и это особенно потрясло Эмму.
Озадаченная девушка подошла к нему поближе.
– Что-то случилось? С мистером Эдвином, да? – прошептала она, не столько спрашивая, сколько утверждая.
Мергатройд скорбно взглянул на нее сверху вниз:
– Нет, с госпожой.
– С ней плохо? Она больна? Раз доктор Мак здесь...
– Она мертва, – грубо оборвал ее Мергатройд низким глухим голосом.
Эмма невольно отпрянула. Ей показалось, будто ее наотмашь ударили по щеке. Казалось, кровь и силы покидают ее, колени ее задрожали.
– Мертва! – воскликнула она сдавленным голосом.
– Да уж, мертвее не бывает, – выдавил из себя Мергатройд, и на его помрачневшем лице отразилось подлинное страдание.
На мгновение Эмма лишилась дара речи. Как громом пораженная, она лишь нервно открывала и закрывала рот. Наконец ей удалось произнести:
– Но ведь когда я уходила в четверг вечером, она хорошо себя чувствовала.
– Она и вчера чувствовала себя неплохо, – удрученно добавил дворецкий. Он важно посмотрел на Эмму, но на этот раз без обычной враждебности. – Она ночью слетела с лестницы и, по словам доктора Мака, сломала себе шею.
Эмма задохнулась от этих слов и, покачнувшись, схватилась за край стола, чтобы не упасть. Широко раскрытыми от изумления глазами она не отрываясь смотрела на Мергатройда.
Он кивнул головой в сторону Энни:
– Служанка нашла ее в половине шестого утра, когда поднялась наверх, чтоб выгрести золу из камина. Госпожа уже окоченела. Она лежала у нижней ступеньки парадной лестницы в пеньюаре и ночных туфлях. Энни чуть не умерла от страха. Она прибежала ко мне, будто за ней гнался сам дьявол.
– Нет, не может этого быть, – простонала Эмма, прижав костяшки пальцев к побелевшим губам. Из глаз ее хлынули слезы.
– Да уж, ужасно было увидеть ее, лежащую там с широко раскрытыми остекленевшими глазами. Голова ее свесилась, как у сломанной куклы. Дотронувшись до нее, я понял, что она мертва уже несколько часов. Госпожа была холодна, как мрамор. – Мергатройд умолк, скорбно молясь, а затем продолжал: – Я осторожно отнес ее наверх и положил на кровать. Она была совсем как живая. Такая же красивая, как всегда. Золотые волосы рассыпались по подушке. Вот только глаза... Я попытался закрыть их, но веки никак не опускались. Мне пришлось положить на них по монетке до приезда доктора Мака. Ах, бедная, бедная госпожа!
Ошеломленная ослабевшая Эмма тяжело опустилась на стул. Слезы катились по ее щекам, она нащупала в кармане чистый лоскут, служивший ей носовым платком, и вытерла лицо. Сгорбившись, она сидела на стуле, оглушенная и напуганная так сильно, что с трудом могла соображать что-либо. Но постепенно к ней возвратилось ее самообладание, и тут-то она поняла, как сильно привязалась она к Адели Фарли. „Она была обречена, – подумала Эмма. – Я знала, что однажды в этом страшном доме случится что-то ужасное”.
В кухне, наполненной солнечным светом, царило тяжелое безмолвие, нарушаемое лишь приглушенным всхлипыванием рыдающей кухарки. Несколько минут спустя из кладовой появился дворецкий и угрюмо произнес:
– Хватит вам рыдать и стенать, будто сонм духов, предвещающих смерть. – Он говорил в никуда, переводя взгляд с одной женщины на другую. – Мы должны вернуться к своим обязанностям по дому.
Эмма настороженно посмотрела на него, с сочувствием думая об Эдвине. Как же больно ему будет узнать об ужасной безвременной кончине матери.
– А дети? – спросила девушка, высморкавшись и утирая слезы.
– Как раз сейчас доктор Мак разговаривает с молодым хозяином Эдвином в библиотеке, – сообщил Мергатройд. – А мистеру Джеральду я сказал сам, когда отнес госпожу в ее комнату, прежде чем послал Тома в деревню за врачом. Мастер Джеральд дождался доктора Мака, и тот сразу же послал его в Ньюбай Холл, чтоб вызвать сквайра домой.
– А миссис Уэйнрайт? – отважилась спросить Эмма. Мергатройд обжег ее уничтожающим взглядом.
– Ты что, считаешь меня безмозглым дураком, девчонка? Я уже позаботился об этом. Доктор Мак составил телеграмму, а мастер Джеральд отправит ее в Шотландию с первой же почты, которая будет открыта в этот час. – Дворецкий откашлялся и продолжил: – Вот что, девочка, давайте-ка вы здесь начинайте шевелиться. Завари-ка для начала чайник. Доктор, я думаю, выпьет чашечку. – Он оглядел кухню, и взгляд его маленьких цепких глазок остановился на миссис Тернер. – И кухарка тоже, судя по всему.
Эмма кивнула и поспешила выполнить его распоряжение. Мергатройд же, повысив голос, обратился к кухарке:
– Ну же, миссис Тернер, возьмите себя в руки. Так много дел. Мы не должны падать духом, поймите это.
Кухарка с трудом подняла свое скорбное лицо и раздраженно посмотрела на Мергатройда. Ее пышная грудь еще тяжело вздымалась, но рыдания уже прекратились. Она, кивая, соскочила со стула.
– Да-да, надо позаботиться о детях и о сквайре. – Она снова утерла свое мокрое от слез покрасневшее лицо фартуком и, все еще качая головой, внимательно посмотрела на дворецкого. – Позвольте мне сменить передник, и я сразу же начну готовить завтрак. Хотя мне кажется, что есть никто не захочет.
– Может, доктор Мак захочет перекусить, – предположил Мергатройд. – Я сейчас поднимусь к нему. И закрою окна шторами. Нужно оказать должное уважение покойной.
Кухарка, надевая другой фартук, вдруг спохватилась:
– А вы послали Тома в деревню за миссис Стед? Чтобы обмыть покойную? Она лучше всех в округе делает это.
– Да-да, послал.
Услышав имя своей матери, Энни вздрогнула.
– Вы послали за мамой? – медленно переспросила она, сбрасывая оцепенение, сковывавшее ее все это время.
– Да, Энни, – подтвердил дворецкий. – Она вот-вот будет здесь. Тебе бы следовало выглядеть поживее, когда она придет. У нее будет достаточно забот с обмыванием, и ей ни к чему еще и о тебе беспокоиться, девочка.
Кухарка зашаркала к Энни и, подойдя ближе, обняла девушку и заглянула сверху вниз в ее бледное лицо.
– Тебе немного лучше, милая? – заботливо спросила она.
– Кажется, да, – пробормотала Энни. – Я очень испугалась, – проговорила она, с трудом переводя дыхание, – когда увидела госпожу возле лестницы... – Волнение охватило девушку, и она зарыдала.
– Поплачь, поплачь хорошенько, станет легче. Освободись от этого кошмара, который тебя так мучит, пока не приехала твоя мать. Ведь ты не захочешь огорчать ее, дорогуша.
Энни зарылась лицом в платье на груди кухарки и тихо всхлипывала. Миссис Тернер, утешая, потрепала ее по плечу и погладила по волосам, по-матерински что-то нашептывая ей.
Довольный тем, что какой-никакой порядок был установлен, Мергатройд развернулся и быстро пошел вверх по лестнице. Сперва он справится у доктора Мака, будут ли еще указания, а затем обойдет весь дом и задернет все шторы, чтобы до окончания похорон в окна не проникал свет. Так принято на севере Англии, когда в дом приходит смерть.
Эмма приготовила чай, и все они, подавленные и оглушенные горем, пили чай молча. Первой нарушила тишину Энни.
– Жаль, что тебя здесь не было в выходные, Эмма. Тогда бы ты, а не я нашла госпожу. – Глаза Энни широко раскрылись. – Я никогда не забуду выражения ее лица. Будто она увидела что-то ужасное и, испугавшись, упала.
Глаза Эммы сузились, она пристально посмотрела на горничную:
– Да что это ты такое несешь?
– Как будто... как будто она увидела что-то мерзкое, из тех, что бродят по ночам по вересковым пустошам, как рассказывает моя мама, – сказала Энни, понизив голос.
– Вот что, Энни, закрой-ка свой рот. Я не потерплю в этом доме всей этой чуши о привидениях, – довольно резко заметила миссис Тернер. – Все это глупые деревенские предрассудки. Сущий вздор, если хотите знать мое мнение.
– А чем же занималась госпожа Фарли? – Эмма нахмурилась. – Почему она поздно ночью спускалась вниз? Мергатройд сказал, что она умерла несколько часов назад. Должно быть, она бродила по дому в два или в три часа ночи.
– Я знаю, чем она занималась, – тихо произнесла Энни.
Миссис Тернер с Эммой в изумлении уставились на девушку, ожидая, что же она скажет дальше.
– Да откуда ж тебе знать, Энни Стед? – решительно возразила кухарка. – Если не ошибаюсь, ты крепко спала в своей комнате в мансарде. По крайней мере, должна была спать.
– Да, спала. Но ведь это я нашла ее. А вокруг нее валялось битое стекло: разбился один из лучших фужеров. Она все еще сжимала осколок, и на руке ее, где она порезалась, запеклась, как ржавчина, кровь. – Энни передернула плечами при воспоминании об этом и зашептала: – Держу пари, она спускалась в библиотеку, чтобы пропустить стаканчик, потому что я...
– Но Мергатройд ничего не сказал мне о разбитом фужере, – воскликнула кухарка тоном, не терпящим возражений, строго глядя на Энни.
– Конечно, нет. Я видела, как он быстренько смел осколки. Он думал, что я ничего не заметила, потому что до смерти перепугалась.
Кухарка осуждающе смотрела на Энни, не произнося ни слова, но у Эммы перехватило дыхание: она тотчас поняла, что все, о чем говорила Энни, – правда. Это было самое правдоподобное объяснение.
– Ты больше никому не расскажешь об этом, Энни. Ты слышишь меня? Никому, даже сквайру, – строго предупредила Эмма горничную. – Что было, то было, и чем меньше ты будешь болтать, тем лучше.
– Эмма права, моя милая, – поддакнула кухарка, обретя дар речи. – Мы не хотим, чтоб по деревне поползли грязные сплетни. Да пребудет в мире наша бедная госпожа.
– Я обещаю ничего не говорить, – кивнула Энни.
Эмма вздохнула и о чем-то задумалась. Потом многозначительно взглянула на кухарку и сказала:
– Как все это странно, подумать только. Сначала умерла Полли, потом моя мама и вот теперь госпожа Фарли. И все это за несколько месяцев.
Кухарка сосредоточенно посмотрела на Эмму:
– В таких случаях говорят, что Бог троицу любит.
Похороны Адель Фарли состоялись через несколько дней. Фабрику в этот день закрыли, и все рабочие вместе с прислугой из усадьбы пошли на похороны. Маленькое кладбище, примыкающее к церкви, было переполнено: пришли и деревенские, и местная знать, приехали друзья семьи со всех концов графства.
На третий день после похорон Оливия Уэйнрайт вместе с Эдвином уехала в Лондон. Ровно через неделю уехал и Адам Фарли, чтобы побыть со своим младшим сыном в доме свояченицы в городке Мэйфер, что на юге графства.
Ответственным за работу на фабрике, к великой радости Джеральда Фарли, был назначен Эрнст Уилсон. Бессердечный, глупый, безответственный Джеральд, которого нисколько не тронула смерть матери, думал лишь об открывшихся теперь перед ним бесчисленных возможностях. Надеясь, что отец приедет не скоро, он решил во что бы то ни стало упрочить на фабрике свое положение.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара Тейлор

Разделы:
I часть1234Ii часть567891011121314151617181920212223242526

Ваши комментарии
к роману Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара Тейлор



Умная замечательная книга. Спасибо.
Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара ТейлорВалентина
4.10.2011, 19.19





Спасибо за Ваш сайт, за Ваш труд по размещению таких замечательных поучающих романов.
Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара ТейлорВалентина
12.11.2014, 12.12








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100