Читать онлайн Состоятельная женщина, автора - Брэдфорд Барбара Тейлор, Раздел - 18 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара Тейлор бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.67 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара Тейлор - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара Тейлор - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Брэдфорд Барбара Тейлор

Состоятельная женщина

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

18

– Я вам больше не нужен, сквайр? – обратился Мергатройд к Адаму. Гости давно уже разъехались, Адель и Оливия удалились в свои покои, в библиотеке оставался только Адам.
– Спасибо за все, Мергатройд. Больше ничего уже не потребуется. И еще раз благодарю за безупречное обслуживание. Вас и Эмму. Прошу передать ей мою благодарность.
Мергатройд, у которого не было ни малейшего желания выполнять просьбу сквайра, ответил:
– Конечно, сэр. Обязательно так и сделаю. И спасибо, сэр, большое спасибо.
Взяв с подноса, который держал перед ним дворецкий, бренди с содовой, Адам вышел из комнаты, где оставил Мергатройда наедине с его вечерними обязанностями по дому, по-дружески кивнув ему на прощание. Войдя через несколько минут к себе в спальню, Адам был приятно поражен, увидев весело потрескивающий в камине огонь. Он подошел поближе, чтобы полюбоваться пламенем. Став, по своему обыкновению, спиной к камину, он широко расставил длинные ноги, наслаждаясь шедшим от пламени теплом. Несколько рассеянным взором смотрел Адам перед собой: лицо его поражало своей серьезностью, рюмка в руке оставалась нетронутой – ему было не до бренди, голову его занимали совсем другие мысли.
В спальне сквайра царил спартанский дух, и в этом главную роль играл аскетизм обстановки: белые, ничем не украшенные стены, темные стропила, подчеркивавшие высоту потолка, голый полированный пол. Не считая темно-вишневых драпировок на окнах, а также портрета его отца в роскошной раме, висевшего над камином, в комнате не было никаких примет роскоши, обычно сопутствующей богатству. Скорее она напоминала временное жилище армейского офицера. Немногие хранившиеся здесь личные вещи: кисточки с ручками из слоновой кости на туалетном столике и письменные принадлежности на столе – казались разложенными с такой чисто армейской аккуратностью, словно сюда вот-вот должна нагрянуть строгая инспекция.
Единственной, пожалуй, уступкой комфорту было большое черное кожаное кресло, стоявшее подле камина. Хозяину комната, однако, нравилась именно своей простотой и строгостью. Как приятно было прийти сюда после утонченной роскоши комнат на нижних этажах! Только здесь и в библиотеке господствовало подлинно мужское начало, только здесь он мог отдыхать душой и телом – то была его святая святых, где можно сбросить с себя груз дневных забот, побыть одному, зная, что тебя не потревожат.
Но почему-то именно сегодня вечером спальня казалась ему чем-то чужеродным, от нее веяло холодом, несмотря на веселое пламя, бушевавшее в камине, несмотря на приятный свет, лившийся из старенькой керосиновой лампы, стоявшей на столике возле его узкой походной кровати. Раздраженно огляделся Адам по сторонам, брови его были нахмурены. Странное беспокойство неожиданно охватило его, и он принялся ходить из угла в угол – таким возбужденным он не помнил себя уже много лет. Он так и кипел от раздражения – и сам не знал почему. Ему вдруг снова сделалось чертовски жарко. Ослабив тугой узел бархатного галстука, он рывком почти сорвал его с шеи. И все это время он безостановочно шагал по спальне взад-вперед, взад-вперед. Прошло минут десять, когда, устав, он остановился перед камином; жадно схватив рюмку, он несколькими быстрыми глотками опорожнил ее.
Рассеянно проведя рукой по волосам, Адам оглядел спальню. Он чувствует себя заточенным в четырех стенах! Да, да, именно так, подумал Адам осуждающе. Он действительно пленник, по своей же собственной воле! Он горько усмехнулся. Но разве не сам он построил этот саркофаг? Теперь, казалось, стены готовы в любую минуту обрушиться на него и погрести под собой. Адам почувствовал удушье. Во что бы то ни стало ему необходимо вырваться отсюда. Бросившись к двери, он распахнул ее настежь. Вышел в полутемный коридор и стал быстро спускаться по лестнице. Вот и библиотека. Адам рванул дверь на себя. Комната была вся залита ярким лунным светом, так что даже не потребовалось зажигать лампу. Адам поспешил к шкафчику орехового дерева и, достав бренди, налил себе большую рюмку. Руки его дрожали. Он выпил свой бренди неразбавленным, в спешке пролив несколько капель на гофрированную манжету. Налил еще. Руки по-прежнему продолжали трястись мелкой дрожью, унять которую он был не в состоянии.
Облокотившись о шкафчик, Адам безуспешно пытался успокоить свои нервы. Через некоторое время дыхание Адама стало приходить в норму, сердце забилось спокойнее, подавленное настроение мало-помалу начало отступать. „В чем дело, – спросил он сам себя. – Почему сегодня вечером я так взволнован? И что со мной происходит? Господи! Откуда взялось такое отчаяние, такое чувство одиночества?”
Адам почувствовал: ему сейчас же необходимо с кем-нибудь поговорить по душам. С другом, который бы мог все понять. Но какие у него были друзья в этом безрадостном, Богом забытом месте? Оливия! Как это он мог забыть о ней! Оливия, конечно же, Оливия. Мудрая, способная к состраданию. Он сейчас же пойдет и переговорит с нею. Она наверняка выслушает рассказ обо всех его бедах – с пониманием и терпением. Нужно увидеться с Оливией сию же минуту. Да, сию же минуту.
Он быстро покинул библиотеку и, шагая через две ступеньки, устремился к комнате Оливии – сейчас в нем появилась новая энергия, смешанная с безмерным облегчением, вызванным предстоящим свиданием с тем, кого он считал своим единственным другом в этом громадном доме. Ощущение было такое, словно с его плеч свалится теперь тяжелая ноша. Сама мысль о беседе с Оливией действовала успокаивающе.
Он уже подходил к центральной лестничной площадке, когда часы, принадлежавшие еще его деду, пробили в холле полночь. Он тут же резко остановился.
– Идиот! – пробормотал он. – Разве можно в столь поздний час являться к ней в комнату? Да это просто неприлично. Такому поступку нет прощения. Да она скорей всего уже в постели и, наверное, спит. – Адам замедлил шаг, походка сразу потеряла былую упругость, плечи обмякли.
У порога своей спальни он замешкался: опираясь на ручку двери, он собирался уже войти, когда, помимо собственной воли, вдруг решился и пошел по коридору по направлению к комнате Оливии. Сила, которая влекла его туда, была гораздо мощнее, чем его слабые усилия ей сопротивляться. Из-под двери комнаты пробивалась узкая полоска света – настроение его мигом улучшилось. Он получил столь необходимый ему заряд храбрости. И собирался постучать в дверь, когда она сама вдруг приоткрылась и темный коридор озарила широкая полоса света. От его неожиданности и яркости Адам на миг почти ослеп. Через мгновение его взору предстала прислонившаяся к дверному косяку Оливия, освещенная лившимся из ее комнаты светом настольных ламп. Ее изящный силуэт казался почти эфемерным, но лица разглядеть он не мог, поскольку она оставалась в своей собственной тени.
Адам смотрел на нее, не в силах проронить ни единого слова.
Между тем Оливия распахнула дверь еще шире и, отступив на шаг в сторону, позволила Адаму пройти в комнату. При этом она не произнесла, как и он, ни слова. Он сделал несколько шагов, все еще не в силах говорить. Воспитанный как истинный джентльмен, при своей врожденной деликатности он испытывал настоящие муки, понимая, насколько невежливым должно выглядеть его нынешнее поведение. К тому же он совершенно не представлял себе, о чем собственно можно было говорить в подобной деликатной ситуации. Все слова, что раньше вертелись в его голове, мигом испарились. В этот момент Оливия притворила за собою дверь, сама же, войдя в комнату, осталась стоять у порога. Выражение ее лица, которое сквайр смог наконец разглядеть, поражало своей нежностью. Адам, стоя рядом, в нерешительности переминался с ноги на ногу, все еще не в силах разжать пересохшие губы. Оливия выжидательно, как ему показалось, смотрела на его склонившееся над ней лицо.
Пристыженный, Адам наконец-то откашлялся и заговорил:
– Прошу простить меня за столь позднее вторжение, Оливия, – начал он, мучительно шевеля мозгами, чтобы придумать хоть какое-то сносное объяснение. Глубоко вдохнув, он продолжал: – Но я... я... не мог заснуть. И тогда решил спуститься вниз, чтобы пропустить глоток. – И горестно улыбнувшись, он указал на рюмку, все еще остававшуюся у него в руке. – Когда я возвращался к себе в спальню, то вспомнил, что до сих пор не имел возможности поблагодарить вас за поистине замечательную организацию нашего ужина. Я на самом деле весьма признателен вам за все, что вы сделали, чтобы он прошел именно так. Успех превзошел все мои ожидания.
– О, Адам, прошу вас, – взмолилась Оливия. – Это было для меня настоящим удовольствием. Вы же знаете, как мне нравится угощать и развлекать гостей.
– Знаю. Но все равно с моей стороны было бы верхом неблагодарности никак не выразить моих чувств, – возразил Адам.
Теперь ему дышалось значительно легче: ведь как-никак он сумел справиться с весьма трудной задачей и его объяснение звучало, похоже, весьма убедительно.
Оливия ничего не ответила. Она по-прежнему смотрела на него снизу вверх с вопросом, застывшим в уголках ее губ. Брови ее слегка нахмурились, в то время как голубые глаза продолжали пристально разглядывать лицо Адама. „Кажется, – думала она, – он немало выпил. Но не пьян. И полностью владеет собой. Джентльмен до кончиков пальцев. Такой, как всегда”.
Пристальный взгляд Оливии, однако, напомнил ему о том, в каком растрепанном виде он перед нею сейчас предстал. К своему немалому смущению, Адам понял, что явился к даме не только без пиджака, но в расстегнутой на груди рубашке, да еще с болтающимся на шее полуразвязанном галстуке. Боже, какой стыд! Он тут же попытался, впрочем без всякого успеха, застегнуть на груди рубашку, изобразив на лице слабое подобие улыбки:
– Прошу извинить меня, дорогая. Я, пожалуй, пойду. Не хочется вас более беспокоить. Если бы не свет из-под вашей двери, я ни за что не осмелился бы потревожить вас в столь неурочный час.
– Мне показалось, я слышу в коридоре чьи-то шаги, – вот я и вышла, – пояснила Оливия, а про себя подумала, что сразу же догадалась, чьи это были шаги. Интуиция ее не подвела.
Адам сделал неуверенный шаг по направлению к двери. Оливия, однако, не шелохнулась и не сделала ни малейшего усилия, с тем чтобы открыть дверь. Она по-прежнему стояла к ней спиной – лицо ее было спокойно, ни что в ее внешнем виде не выдавало того непривычного чувства паники, которое заставляло ее сердце трепетать в груди. После затянувшегося молчания она наконец подняла к Адаму свое лицо и тихо произнесла:
– Не уходите, Адам. Пожалуйста, останьтесь! Давайте поболтаем немного. Я совсем не устала. Я все равно не спала, а читала, как видите. – И она указала жестом на газету, лежавшую на ночном столике рядом с диваном. – Между прочим, ваше же выдающееся издание, – поспешила она прибавить, надеясь, что иронический оттенок придаст ее словам веселость, которой на самом деле не было. Видя, что он не отвечает, Оливия поспешила заметить: – Впрочем, если вы сами устали и...
– Нет-нет, что вы. Отнюдь нет, – поспешил заявить он недопускающим сомнений тоном. – Я ни о чем так не мечтаю, как о возможности поговорить с вами, Оливия, – уже менее категорично продолжал Адам, поняв, что в своем нетерпении позволил себе чрезмерную напористость. – Я совершенно не хочу спать. Должно быть всему виной этот оживленный разговор за ужином – сна ни в одном глазу, – рассмеялся он нервным сухим смешком. – Но вы уверены, что я не потревожу вашего покоя?
– Абсолютно уверена. Пожалуйста, подойдите поближе к огню, Адам, и располагайтесь поудобнее, – промолвила Оливия, грациозно пересекая комнату. Еще недавно владевшее ею беспокойство стало ослабевать.
Ее платье прошуршало так близко от него, что ноздри Адама ощутили слабый запах ее духов – легкий, волнующий. Как называются эти духи? Вспомнить этого он не мог, но их аромат бередил душу.
Адам медленно последовал за Оливией. Она первой села на диван подле камина. Разумеется, самым естественным для Адама было бы сесть рядом с ней. Однако он не сделал этого, а, обогнув диван, опустился на стоявший рядом стул.
Оливия откинулась на подушки, разгладила складки на юбке и с улыбкой взглянула на Адама. Улыбка была столь прелестной, что сердце Адама сладко замерло и он, завороженный, устремил на нее свой горящий взор. В своем новом наряде – вечернее платье она успела сменить на мягкое шелковое платье голубого цвета в восточном стиле – она выглядела просто неотразимо. Пожалуй, более неотразимой, чем за все двадцать лет, что они были знакомы друг с другом.
Адам смущенно опустил голову, почувствовав, что смотрит на Оливию чересчур пристально. Сжав губы, он посмотрел в свою рюмку и непроизвольным движением поднес ко рту, с ужасом убедившись, что его рука по-прежнему дрожит.
Глядя на его скованные движения, Оливия подумала про себя: „Боже! Как же он взволнован! О, если бы я только могла его успокоить, чтобы он перестал наконец нервничать. Может быть, тогда он останется”.
– Не правда ли, ужин получился премилым? – спросила она.
– А как вам сегодня Адель? – спросил Адам, внутренне напрягшись, тон его был отрывистым. – Приятно, что за ужином она держала себя в руках. Но потом, в гостиной, я подумал: не может она быть настолько нормальной, ведь это почти... почти... неестественно. Для нее, конечно.
С живостью посмотрев на Адама, Оливия заметила:
– Уверена, она просто играла одну из своих ролей, Адам. С ней это иногда бывает. Когда она сталкивается с какой-нибудь трудной ситуацией. По-моему, она только таким образом и может общаться с людьми. Она прячется за маской, чтобы скрывать свои истинные чувства.
Адам задумался над словами Оливии.
– Что ж, пожалуй, вы правы. Да-да, именно так. С вашей стороны чрезвычайно верно подмечено.
В глазах Оливии мелькнуло слабое подобие улыбки.
– В конце концов она все-таки моя сестра. – Она вздохнула и покачала головой.
Тень печали коснулась ее лица. Уже давно знала она о глубоком внутреннем душевном разладе Адели. О ее неспособности завязать прочные отношения с кем бы то ни было и прежде всего с Адамом. Снова вздохнув, она заключила:
– Я ли не старалась помочь ей? Для этого я и приехала в Фарли-Холл. Но она так напряжена и временами так агрессивна, что сделать это весьма непросто. – Оливия подалась вперед резким движением и продолжила: – Вам известно, Адам, что, как это ни дико звучит, она, кажется, не доверяет мне.
– Ничего странного я здесь не нахожу. По отношению ко мне она ведет себя точно так же, – признался он. – Мне даже жаль, что я не говорил с вами о здоровье Адели, когда вы в первый раз приехали сюда в феврале. Просто не хотелось тревожить вас без нужды. Должен сказать вам, что в прошлом году я был серьезно озабочен ее здоровьем. Поведение ее настолько выходило за общепринятые рамки, что...
Адам на мгновение замешкался, пытаясь подобрать необходимое слово, и в конце концов, найдя его, продолжил:
– Ее поведение было в действительности иррациональным. Другого эпитета я подобрать просто не могу. Впрочем, за последние полгода ее состояние улучшилось кардинальнейшим образом. Вот почему я и не хотел тревожить вас понапрасну. – Он едва заметно улыбнулся со смущенным видом. – Вам ведь и так хватало забот, связанных с хозяйством. Неудивительно, дом ведь так запущен...
Оливия положила ногу на ногу, чтобы переменить позу. Сердце ее преисполнилось чувством жалости к Адаму: такой, в сущности, беззащитный, совсем как ребенок.
– Можно было смело обратиться ко мне, Адам. Всегда легче нести бремя, если разделить его с другим человеком, – заметила она с чувством. – Конечно, мне известно, что Эндрю Мелтон был для вас большим подспорьем. Он рассказывал мне, что вы иногда обсуждали с ним все связанное с Аделью. Когда я видела его в последний раз, он находил в ее состоянии большие перемены к лучшему и его прогноз был оптимистичным... – Голос Оливии осекся. Она замолчала.
Лицо Адама словно окаменело; в светлых глазах засверкали холодные искры. Закурив сигарету, его невидящий взгляд скользнул поверх головы Оливии: смотреть ей прямо в глаза сейчас он был явно не в состоянии. Помолчав, он задал Оливии один-единственный вопрос:
– Когда вы в последний раз видели Эндрю Мелтона?
Он спросил это таким суровым тоном, что она еще больше перепугалась.
– Он бывал несколько раз на моих званых ужинах в Лондоне. И потом, он неоднократно водил меня в оперу, на концерты, – ответила она еле слышно, в полном замешательстве от его необычно резкого тона. – Естественно, он спрашивал меня об Адели. Надеюсь, вы не думаете, что Эндрю выдавал мне какие-то секреты. – И поскольку Адам ничего не отвечал, она повторила вопрос, но уже более настойчиво: – Вы ведь не думаете так, правда?
Адам проигнорировал повторный вопрос. Поднявшийся в нем гнев целиком завладел им.
– Так, значит, вы довольно часто виделись с Эндрю? – наконец спросил он напряженным голосом.
– А разве в этом есть что-нибудь крамольное? Я хочу сказать, Адам, в моей дружбе с Эндрю? Между прочим, именно вы в свое время представили нас друг другу. А сейчас, похоже, вам это не по душе?
– Нет, конечно, ничего предосудительного в ваших встречах с Эндрю нет. И я совершенно не возражаю против таких встреч, – ответил он тихо.
„Как бы не так!” – подумала Оливия, хотя она до сих пор так и не могла понять причину подобной реакции с его стороны. Эндрю был одним из его ближайших и стариннейших друзей. Она снова откинулась на спинку дивана, сцепив руки на коленях и не произнося ни слова. Ей совсем не хотелось расстраивать его еще больше.
Адам не мог дольше заставлять себя прятать глаза от Оливии. И вот их глаза встретились. Адам увидел, что взгляд Оливии выражает недоумение. Лицо – смятение и боль. Вот губы ее слегка приоткрылись, как будто она хотела что-то сказать ему, но с ее языка не слетело ни единого слова.
„До чего же она красива! – подумалось ему. – Но какая же хрупкая эта красота, какая беззащитная”. Сердце его екнуло в груди – невыносимо было смотреть в эти небесно-голубые глаза! И чем дольше он в них смотрел, тем сильнее овладевало им странное желание. Страстное желание обнять эту женщину, прижать к себе, прося прощения за свою резкость. Желание покрыть поцелуями это лицо, чтобы с него исчезли все следы печали. „Покрыть поцелуями". Адам был в ужасе от подобных мыслей.
И тут он все сразу понял. С неожиданной и полной ясностью. Он, Адам Фарли, осознал: все его беспокойство, напряжение и возбуждение вызваны одним и только одним... Резко поднявшись, он взялся рукой за каминную полку. „Дурачина ты, дурачина! – обрушился он на самого себя. – Полный идиот! Ты же просто ревнуешь. Да-да, ревнуешь – сначала к Брюсу Макгиллу, когда он крутился вокруг Оливии, а потом и к Эндрю Мелтону, поскольку у того немало преимуществ перед тобой. Да ты к любому будешь ее ревновать, стоит ему хоть раз взглянуть на нее! Ты ревнуешь, потому что ты хочешь, чтобы она принадлежала тебе одному!”
Он почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. В животе противно заныло. Теперь, подумал Адам, он уже никогда не сможет смотреть на Оливию без того, чтобы не выдать своих подлинных чувств. Задумчиво глядя на огонь, горевший в камине, он вдруг осознал, что по-прежнему продолжает держать в руке рюмку. Тогда Адам поднес ее к холодным губам и неожиданно для самого себя залпом выпил.
При всем испытываемом им потрясении, при всей его бурной реакции на то, что он разгадал причину своей ревности, внешне он ничем не выдавал своих истинных чувств. На это потребовалась вся его железная воля. Подобная выдержка являлась просто поразительной, учитывая обстоятельства, в которых он находился. Пауза между тем явно затягивалась, и Оливию это уже начинало тяготить. Она сумела почувствовать его беспокойство, именно почувствовать, потому что лица его она сейчас не видела. Наверняка, решила она, его что-то гнетет. Что это может быть, задумалась она, но так и не смогла найти ответа.
Она сидела, не двигаясь, в ожидании, что вот сейчас он подойдет к ней и все расскажет. Как трудно бороться с искушением положить свою кисть на его руку, такую большую и способную защитить ее. В этот миг Адам немного повернул голову – и она ясно увидела его лицо: суровые черты, бледные, казавшиеся почти белыми, губы. Одной рукой он крепко держался за каминную полку, и было видно, как на лице его от напряжения билась жилка.
– Адам! Адам! – воскликнула она, не в силах более сдерживаться. – Что происходит?!
Голос Оливии донесся до него откуда-то издалека. Адам зажмурился, а затем резко открыл глаза.
– Ничего, – ответил он коротко. – Ничего. Все в порядке!
„Надо скорей выбираться отсюда, – лихорадочно стучало у него в виске. – Пока еще не поздно. Пока я не опозорился”.
Он действительно боялся, что, оставаясь наедине с Оливией, может обесчестить свое имя. Сделать из себя посмешище. Почему же тогда он не двигается с места, спрашивал он сам себя. И с замиранием сердца признался: потому что не в состоянии этого сделать. Вместе с тем он прекрасно отдавал себе отчет в том, что он должен уйти. В их доме она была гостьей – и он просто не имел права нарушить закон гостеприимства. Здесь, под крышей его дома, она так беззащитна!
Он зашагал по комнате, как лунатик.
– Адам! Куда вы идете? – воскликнула Оливия. Она вскочила, лицо ее было мертвенно-бледным. – Я чем-нибудь обидела вас? – Голос ее дрожал.
Адам медленно обернулся и посмотрел прямо на нее. Он сразу увидел, как она взволнована, каким тревожным блеском горят ее глаза, и в душе его шевельнулось щемящее чувство, какого он не испытывал уже многие годы.
„Обидеть меня? Да разве могла ты сделать это, любовь моя?!” – пронеслось у него в голове.
И снова Адама охватило жгучее желание броситься к ней, сжать ее в своих объятиях. Он с трудом сглотнул стоявший в горле ком.
– Вы не сделали ничего, что могло бы обидеть меня, Оливия, – ответил он, стараясь, чтобы голос его звучал как можно более ровно.
На мгновение он засомневался, и именно в этот момент в нем произошел какой-то сбой. Адам Фарли был повержен.
– Я просто хотел пойти в библиотеку, налить себе еще бренди и взять сигару, – солгал он. Произнося эти слова, он знал, что все равно не сможет покинуть ее. Не сможет оставить ее здесь одну, пока она смотрит на него глазами полными растерянности и ужаса.
– Бренди? Но вот же у меня стоит целый графин! – указала Оливия на маленький столик в углу. – Только сигар, боюсь, нет. Папиросы – сколько угодно.
Не дожидаясь ответа, Оливия взяла оставленную им на каминной полке рюмку и сделала шаг к столику.
Адам быстро подошел к ней и взял у нее рюмку. И стоило ему только дотронуться до ее руки, как он почувствовал дрожь по всему телу.
– Прошу вас, Оливия, присядьте. Я сам себе налью, – твердо заявил он, с особенной нежностью усаживая ее на диван.
Сквозь тонкий шелк платья его пальцы ощутили жар ее тела. Стоя спиной к Оливии, возле стола, он изо всех сил сжимал горлышко хрустального графина.
„Боже! – подумал он, зажмурившись от нахлынувших на него чувств. – Боже мой! Я люблю ее. Люблю! И уже столько лет! Как же я не понимал этого раньше? Я хочу ее! Хочу больше, чем когда-либо хотел какую-нибудь женщину!..” Так кричали его взбунтовавшиеся чувства. Но голос рассудка упрямо возражал им: „Но ты ведь прекрасно знаешь, что не можешь обладать ею!”
Рука его еще крепче сжала горлышко графина. Он во что бы то ни стало должен контролировать себя и свои чувства. Недопустимо, чтобы он поставил Оливию в неловкое положение. Нельзя, чтобы она боялась его, убеждал он самого себя. Нужно всеми силами стараться вести себя как ни в чем не бывало, то есть так, он всегда поступал в ее присутствии. Как подобает джентльмену, да просто честному человеку.
– Вы не возражаете, если я открою окно, Оливия? – проговорил он наконец. – Здесь страшно жарко.
– Пожалуйста, – тихо ответила Оливия.
Ее собственное беспокойство к этому времени уже улеглось, но она все еще была озадачена его поведением. Она продолжала следить за лицом Адама, оно вызывало в ее душе тревогу за него. И глаза ее выдавали это чувство.
Но тут она увидела, что, наклонившись над столом, Адам перегнулся, пытаясь открыть окно. Шелковая рубашка плотно обтягивала его торс, подчеркивая его удивительную красоту. Тонкая ткань позволяла видеть игру мускулов, делавших его гибкое тело еще привлекательнее.
„Дорогой мой! – прошептала она про себя. – Любовь моя!”
Ее сердце сжалось от боли за него, и эта боль мгновенно отразилась в ее глазах: казалось, тонкая чернильная струйка, попав туда, окрасила их в темно-синий цвет.
Стоя у окна, Адам глубоко вдыхал свежий воздух. Немного погодя он взял графин и два бокала и вернулся к дивану. Взглянув на Оливию, он произнес с улыбкой:
– Я просто подумал, что вы можете ко мне присоединиться. – Голос звучал ровно и спокойно. – Одному пить – не большая радость.
И он налил бренди в оба бокала, протянув один из них Оливии.
– Спасибо, – улыбнулась она в ответ.
– Простите великодушно, если я вел себя грубо, – произнес Адам, усаживаясь на стул. – С моей стороны было крайне неблагодарным обрушивать на вас мои беды, да еще явившись к вам в столь поздний час. – Адам вытянул свои длинные ноги и откинулся на спинку стула.
Шум в висках постепенно стихал, а сжимавшая грудь боль почти полностью исчезла. Единственное, о чем он думал, было желание выглядеть в глазах Оливии благородно.
– Вам не за что извиняться, Адам. И если вам нужно плечо, на которое можно опереться, то вот оно, – проговорила она мягко, устремив на него исполненный нежности взор.
Наклонившись, Адам взял со столика свой бокал. В этот момент его расстегнутая рубашка обнажила часть груди со светлыми завитками. Оливия, наблюдавшая за ним поверх поднесенного к губам бокала, неожиданно почувствовала, что лицо ее заливается краской смущения, а сердце бьется сильнее, чем всегда. Она тут же опустила глаза.
– Но сегодня, – продолжал он, – я не собираюсь обременять вас своими проблемами. Особенно после столь приятного вечера, как наш. Ведь до сегодняшнего дня Фарли-Холл был настоящим склепом. Ни смеха, ни веселья... Теперь все будет по-иному! – воскликнул он, зажигая сигарету и чувствуя неожиданный прилив бодрости.
Оливия в задумчивости наблюдала за ним. В Адаме было все, что она ценила в людях, чем восхищалась. В этот вечер она открывала в нем все новые и новые грани его умной и тонкой натуры. Взгляд Оливии задержался на красивом и мужественном лице Адама. „Боже, – подумала она, – сколько в нем неповторимого, благородного...” Одни глаза чего стоят – большие, широко расставленные, ясные. Как не похожи они на глаза ее мужа, маленькие, темные, глубоко посаженные. При этом Чарльз всегда считался красивым мужчиной. Она, правда, находила, что он слишком кряжист и суров, чтобы его можно было назвать действительно красивым. Она никогда не любила своего мужа. Бедный Чарльз – его уже нет в живых. Этим браком она была обязана своему отцу...
– О чем вы задумались? – спросил Адам, внимательно наблюдавший за нею и отметивший про себя, что ее мысли витают где-то совсем в другом месте.
Внезапно выведенная из состояния задумчивости, Оливия резко встала с дивана.
– Я думала о Чарльзе, – ответила она, не заботясь о последствиях своих слов.
– А! Вот оно что, – заметил Адам и про себя подумал: „Значит, она вспоминает о муже”.
Он быстро перевел взгляд на носок своего ботинка, стремясь, чтобы Оливия не заметила выражения его лица. Ведь если быть честным перед самим собой, то нужно было бы признать, что он ревновал ее и к Чарльзу.
– Вы счастливы, Оливия? В последнее время я немало об этом думал, – добавил он мягко.
– Конечно счастлива! – воскликнула Оливия. – Есть что-то такое, что заставляет вас усомниться в этом? – А про себя подумала: „Неужели он думает, неужели он может думать, что я грущу по Чарльзу?”
Он слегка улыбнулся:
– Даже не знаю. Наверное то, что вы одиноки. Одиночества никто не хочет. Вы еще так молоды – и так прекрасны. Уверен, что за вами ухаживает не только Эндрю Мелтон. – Он вымученно рассмеялся. – Не далее как сегодня вечером я видел, как блестели глаза у Брюса Макгилла. Не сомневаюсь, что есть и другие...
Оливия стала отпивать бренди маленькими глотками. Взгляд ее, устремленный на Адама, говорил о многом.
– Эндрю вовсе не ухаживает за мной, – мягко возразила она. – Он просто добрый знакомый. Только и всего. Кстати, и Брюс Макгилл совсем не в моем вкусе. – Оливия внимательно посмотрела на своего визави. – Да и вообще меня никто не интересует, – заключила она и тут же умолкла, посчитав за лучшее не прибавлять, что это не относится к самому Адаму. „Дорогой, – мысленно обратилась она к нему, – ты никогда не узнаешь о моих истинных чувствах. Ведь ты муж моей сестры и значит...”
Адам нетерпеливо провел рукой по волосам.
– Вы хотите сказать, что не собираетесь вновь выходить замуж? – уточнил он.
– Да, я об этом не думаю. И снова связывать свою судьбу с кем бы то ни было не намерена. – Поколебавшись немного, она все же решилась попросить Адама об одном одолжении: – Мне немного холодно. Вы не закроете окно? Прошу вас.
– Конечно! – И Адам поспешно вскочил со стула. Когда он вернулся, то увидел, что Оливия пересела в самый дальний угол дивана.
– Садитесь здесь, рядом со мной. Я хочу вас кое о чем спросить.
Что ему оставалось делать? Выбора у него не было, и он опустился на диван. Лицо его хранило строгое выражение – он избегал любого соприкосновения с сидевшей совсем близко от него женщиной.
– Да, Оливия? О чем вы хотите меня спросить, дорогая?
– Меня беспокоит ваше недавнее состояние. Вы чем-то встревожены? Вернее, были встревожены. Вы говорили, что не хотите взваливать на меня груз ваших забот. По крайней мере, сегодня ночью. Но разве вы не можете все же довериться мне? – И она лучезарно улыбнулась ему. – Когда обсуждаешь свои проблемы с другом, это помогает. Мне так не хочется видеть вас озабоченным и печальным.
„Как я могу выпутаться из этой ловушки? – подумал Адам. – Не рассказывать же ей об истинных причинах моей недавней обеспокоенности!” – И, помолчав, наконец произнес: – Тут не о чем особенно-то и говорить, Оливия. Мое беспокойство вызвано детьми, положением дел на фабрике и в газете. То есть речь идет о самых обыденных заботах каждого, кто бы ни находился на моем месте. И уверяю вас, ничего серьезного, – солгал он, не моргнув глазом.
– Ну и, наверное, вы тревожитесь еще и за Адель? – подсказала Оливия.
– Да, до известной степени, – согласился Адам, не слишком расположенный сейчас думать о своей жене.
– По-моему, вам следует перестать слишком уж беспокоиться из-за ее здоровья. Оно на самом деле вовсе не такое уж плохое, как кажется. Ей явно лучше. Да и вы сами мне об этом говорили. Эндрю, кстати, тоже так считает. Я здесь, чтобы помогать вам, когда требуется. Чтобы облегчить ваше положение, – поспешила успокоить его Оливия.
– Да, но через каких-нибудь два-три месяца вы собираетесь нас покинуть! Вам ведь надо быть в Лондоне не позже июля, не так ли?
– Нет, я останусь столько, сколько будет необходимо, Адам, – воскликнула Оливия.
– Это правда? – спросил Адам, чувствуя, как настроение его сразу улучшилось.
– Да, – улыбнулась она. – А что, это тоже было одним из предметов вашего беспокойства? Честно говоря, мне нравится быть здесь, в Фарли-Холл. В Лондоне я куда более одинока, чем у вас. Да, одинока, несмотря на весь свой светский образ жизни, множество друзей и все остальное. Ведь Адель, мальчики и вы, Адам, это же сейчас моя единственная семья.
В порыве чувств Оливия протянула руку и положила ее Адаму на колено, как бы успокаивая его страхи.
– Нет, я останусь в Йоркшире так долго, как вы захотите...
Адам был не в состоянии что-либо вымолвить в ответ. Единственное, что он мог, это смотреть, не отрываясь, на ее руку, покоившуюся у него на колене. Такую мягкую, прохладную, белую. Похожую на неподвижную голубку... И вместе с тем ее прикосновение жгло, как расплавленная сталь. Он ощутил, как горячая волна с шеи перекинулась на лицо. Сердце начало биться как сумасшедшее, и Адаму пришлось прикусить нижнюю губу, чтобы унять волнение. Почти не прикасаясь к руке, лежавшей на его колене, он поднял ее, намереваясь переложить, для большей безопасности, со своего колена на колени Оливии. Но в этот момент пальцы Адама сами стали медленно сжиматься на ее кисти – и тут он ощутил, как дрожит рука сидевшей рядом с ним женщины. Он заглянул в ее глаза – они потемнели почти до черноты. И в них стояла та странная печаль, которую в последнее время он замечал все чаще и чаще.
Оливия посмотрела на него в упор. Чувственный полуоткрытый рот, учащенное дыхание, которое она сразу же услышала, помимо его воли, говорили о желании красноречивее любых слов Вот тогда она по-настоящему испугалась. Но не Адама Фарли, нет. Она испугалась самой себя. А испугавшись, нежным движением высвободила свою кисть и медленно отодвинулась от него.
В его глазах появилось страдальческое выражение, и – еще недавно он заставлял себя не делать этого – Адам поднес ее руку к своим губам и поцеловал. С закрытыми глазами. Ему казалось, еще секунда-другая – и сердце разорвется на куски.
Но тут он услышал сдавленный крик. Он открыл глаза. Голова Оливии откинулась на спинку дивана, уголки рта нервно подрагивали. На изогнутой мраморной-белой шее пульсировала маленькая жилка. Груди, обтянутые легким шелком, тяжело вздымались. Подвинувшись как можно ближе, Адам заглянул в темную глубину ее глаз. Ресницы Оливии почти касались его лица.
Как же он не понимал раньше! Ведь печаль, которую он все это время видел в ее глазах, вовсе не была печалью в прямом смысле слова. Нет, то было совсем иное. Теперь ему стало совершенно ясно, что именно: страсть, доставлявшая ей столько мучений, неприкрытое желание – отдаться ему! Итак, сомнений не было. В душе его поднялась волна радости. Склонившись над запрокинутой головой, Адам поцеловал Оливию с такой неистовостью, что ее зубы царапнули по его губам. Ее руки обвились вокруг его шеи, коснулись его затылка, плеч, спины, все сильнее и настойчивее прижимая его. Адам мог слышать, как бьется ее сердце; все ее тело сотрясала дрожь – впрочем, как и его самого.
Оливия чуть шевельнулась в его объятиях, и он почувствовал прохладное уверенное прикосновение ее рук на своей обнаженной груди. Адам осыпал поцелуями ее волосы, лицо, шею, не переставая все это время произносить вслух ее имя, называя своей любимой, дорогой, единственной. Он говорил ей то, что до сих пор никогда не говорил ни одной женщине, а в ответ слышал те же ласковые слова: голос ее дрожал от переполнявшей Оливию страсти – и это еще сильнее распаляло его собственное желание.
Резким движением Адам заставил себя отшатнуться от Оливии и встать. В ее застывших глазах стоял немой вопрос. Лицо его исказилось страстью, глаза сверкали, все его тело сотрясалось от необузданного желания. Возвышаясь над ней, он притягивал ее к себе как магнит, а она все не могла отвести от него свой завороженный взгляд.
Адам Фарли чувствовал, что больше не в состоянии сдерживать свои порывы. Его желание было, казалось, неодолимым: взыгравшая в нем после долгих лет добровольного воздержания чувственность усугублялась трепетом ответного желания, которое он ощутил у Оливии, и воздействием выпитого бренди.
И вот, не проронив ни единого слова, он взял Оливию на руки и понес через всю комнату к алькову, где стояла ее кровать.
Оливия всем телом прижималась к нему, крепко обвивая его шею руками, уткнувшись лицом в мягкие завитки волос на затылке. Ее ноздри вдыхали слабые запахи табака, бренди, одеколона „Герлен", запахи, слившиеся для нее в один-единственный запах – запах мужчины. Она слышала, как стучало его сердце. Так же громко, как и ее собственное. Оливия еще сильнее прижалась к Адаму.
Все ее былые принципы, все ее строгие правила, которых она придерживалась всю свою жизнь, окончательно рассыпались. Все они были сметены лавиной их страсти и необыкновенного влечения друг к другу.
Подавлявшиеся долгими годами чувства наконец-то вырвались наружу. Ни сдерживать их, ни раздумывать над тем, что она делает, она уже больше не могла. Ведь ее держал в своих объятиях единственный мужчина, которого она по-настоящему любила. Адам был тем человеком, которому, в сущности, она принадлежала с самого начала, с того самого дня, когда она его встретила. И только одно это имело сейчас значение для Оливии.
„Я не должен, не должен делать этого! – лихорадочно думал Адам. – Ведь это сестра моей жены! Религиозные правила, мое воспитание, кодекс чести – все противоречит тому, что я собираюсь сделать. Нет, нет, я не должен, не имею права так поступать! Это плохо, недостойно...”
Его внутренний голос оказался сильнее любых доводов.
„Я не отступлюсь от нее, черт меня побери!”
... Адам бережно опустил Оливию на кровать. Ее голова покоилась теперь на высоких подушках. Глаза Оливии, не отрываясь, смотрели на него. Лицо по-прежнему покрывала бледность, дыхание было прерывистым и напряженным.
Присев на край постели, Адам склонился к Оливии. Осторожно дотронувшись до ее шеи, он расстегнул ожерелье, а затем, так же осторожно, вынул из ушей сапфировые серьги. И то и другое он аккуратно положил на стоявшую рядом тумбочку. Потом нежно склонился над ней и долго, страстно целовал ее.
И вдруг, как-то странно усмехнувшись, вскочил на ноги и быстрым шагом направился к двери.
В эту минуту он услышал за спиной сдавленный крик. Адам обернулся и посмотрел на Оливию. Он увидел в этом любимом лице боль и замешательство. В глазах ее застыл немой ужас.
– Я ждала тебя целых двадцать лет, – прошептала Оливия со стоном. – Это же половина моей жизни, Адам Фарли! Скажи, ведь ты не уйдешь сейчас?!
– Нет, – твердо покачал головой Адам. – Я не уйду, дорогая. Теперь уже никогда!
Он не мог отвести взгляда от ее лица. Одной рукой закрывая дверь на ключ, другой – он принялся расстегивать сапфировые запонки на манжетах своей рубашки.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара Тейлор

Разделы:
I часть1234Ii часть567891011121314151617181920212223242526

Ваши комментарии
к роману Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара Тейлор



Умная замечательная книга. Спасибо.
Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара ТейлорВалентина
4.10.2011, 19.19





Спасибо за Ваш сайт, за Ваш труд по размещению таких замечательных поучающих романов.
Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара ТейлорВалентина
12.11.2014, 12.12








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100