Читать онлайн Состоятельная женщина, автора - Брэдфорд Барбара Тейлор, Раздел - 14 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара Тейлор бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.67 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара Тейлор - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара Тейлор - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Брэдфорд Барбара Тейлор

Состоятельная женщина

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

14

Эмма так торопилась, что почти вбежала в гостиную Адель Фарли в своих новых, начищенных до зеркального блеска, черных ботинках на пуговичках, она едва касалась пола; накрахмаленная белая нижняя юбка слегка потрескивала в полной тишине. Крепко держа в загрубевших от работы руках чересчур большой для нее серебряный поднос, Эмма старалась поднять его как можно выше, чтобы не натолкнуться на мебель.
Едва видное под поднятым подносом Эммино лицо сияло чистотой и светилось молодостью и здоровьем; светились и ее поразительные зеленые глаза – в них отражались ее живая и подвижная натура и недюжинный ум, которого не могли скрыть даже густые ресницы. Ее золотистые волосы, блестящие и гладко зачесанные, были по обыкновению уложены пучком на затылке, а „вдовий пик" сегодня казался особенно заметен – виной тому скорей всего был чепчик, оттенявший ее лицо подобно нимбу. Снежно-белый, жестко накрахмаленный, как и передник, он дополнялся столь же хрустящими манжетами и воротником платья – и все это было недавно куплено для нее в Лидсе Оливией Уэйнрайт. Само платье также появилось совсем недавно, но сшила его сама Эмма – из обрезков сукна с фабрики (их тоже дала ей Оливия). Эммина радость от нового наряда могла сравниться разве что с гордостью от улыбки одобрения на лице Оливии, когда та увидела, какая она рукодельница и какие чудеса может творить.
Новая одежда не только, при всей своей скромности, помогала развеять тот образ замарашки, забитой и запуганной, который привел в ужас Блэки, но и во многом оттеняла природную привлекательность Эммы. Сочетание белого и голубого, чистоты и безупречного вкуса, строгости и задорности (чего стоил один только кокетливый чепчик!) делало еще более выразительными черты лица, отчего девушка теперь казалась несколько старше своих лет. Но самое главное, перемена отразилась в ее манере держаться, заразительно отличавшаяся сейчас от той, какая была ей свойственна еще каких-то два месяца тому назад. Да и сегодня Эмма настороженно относилась к присутствию некоторых из членов семейства Фарли рядом с собой, как и вообще к своей работе в их доме, но это отношение она все же могла теперь хоть как-то контролировать, не то что прежде. А ведь она работала в прислугах уже целых два года. К примеру, она больше не испытывала прежнего панического страха, когда ей поручалось отправляться наверх, где располагались апартаменты хозяев. Ее робость пряталась под строгой сдержанностью: при этом выражение лица становилось настолько отстраненным и замкнутым, что со стороны казалось просто высокомерным. У любого другого в ее возрасте подобное поведение выглядело смехотворным, но не у Эммы – все, что она делала, казалось совершенно органичным. Теперь она обрела известную самоуверенность, которая при всей своей непрочности позволяла ей держаться с несколько наивным, но все же достоинством.
Перемены в Эммином поведении были вызваны целым рядом обстоятельств: наиболее очевидным, хотя, быть может, и не столь уж решающим в общем плане, являлось то особое настроение, которое не покидало Эмму с момента приезда в Фарли-Холл Оливии Уэйнрайт два месяца тому назад и начавшихся в особняке нововведений. Женщина безупречного характера, высоких моральных принципов и здравомыслящая, Оливия Уэйнрайт, при всей мягкости и деликатности, неукоснительно следовала своему пониманию хорошего и дурного и постоянно выходила из себя, сталкиваясь с явным проявлением средневековой грубости и жестокости. Сострадательная, она в то же время не была излишне мягкотелой. На нее не действовали уговоры или слезливые просьбы, взывавшие к ее благородству, весьма суровой внутренней порядочности. На самом деле она могла быть весьма суровой по отношению к тем, кого считала лодырем и попрошайкой: с резким неодобрением отзывалась она о некоторых так называемых достойных благотворительных организациях, так как, по ее мнению, последние приносили больше вреда, чем пользы, и фактически глупо расходовали те денежные пожертвования, которые к ним поступали. Однако Оливия Уэйнрайт люто ненавидела любую несправедливость и бессмысленную жестокость, особенно когда они были направлены против того, кто не мог себя защитить. Хотя ее взаимоотношения с прислугой являлись образцом требовательности и твердости, в них тем не менее присутствовало молчаливое доброжелательство: новая хозяйка признавала достоинство честного труда и умела его ценить. Более того, она была настоящей леди в лучшем смысле этого слова – образованная, с твердым понятием чести, утонченная, прекрасно воспитанная, державшаяся с достоинством и любезностью по отношению ко всем, включая прислугу.
Само присутствие Оливии в доме, ее пристальный интерес ко всем сторонам ведения хозяйства, ежедневное общение с прислугой и твердость ее характера оказывали на жизнь Фарли-Холл глубокое влияние Атмосфера там, а особенно в цокольном этаже, где размещались все службы, улучшились коренным образом: стало куда меньше интриг и недоброжелательства. Оливия стала как бы естественным буфером между Мергатройдом, дворецким, и остальной прислугой. В особенности это касалось Эммы, которую Оливия заприметила сразу же после своего приезда в дом Фарли. Девушка необычайно понравилась ей с первого же дня их встречи, и она начала выказывать Эмме знаки своего расположения. Хотя Эмме по-прежнему приходилось много работать, относиться к ней теперь стали более человечно – она уже не подвергалась былым оскорблениям. Случалось, правда, что дворецкий обрушивался на нее, но только на словах: после прибытия Оливии он ни разу не позволил себе дотронуться до Эммы хотя бы пальцем. И пока Оливия будет находиться в доме, Эмма знала, что он не осмелится сделать это. Угрозы кухарки рассказать отцу Эммы о его безобразиях по отношению к дочери, думала Эмма, не смогли бы надолго его образумить, а вот Оливия Уэйнрайт безусловно сумела легко этого добиться.
Девушка не могла не испытывать благодарности к Оливии. Однако, несмотря на это, ее отношение к Оливии было странным образом неоднозначным. Осторожная, подозрительная, как она вела себя по отношению ко всем в этом доме, Эмма иногда, против своей воли, замечала, что восхищается Оливией. Подобное чувство не переставало удивлять и даже злить ее: ведь прежнее недоверие ко всем господам вообще, а к Фарли в частности, за это время нисколько не уменьшилось. Эмма всегда пыталась подавить в себе порывы тепла и дружественности, невольно возникавшие в ее душе при общении с миссис Уэйнрайт. Постоянно нося маску холодной сдержанности, Эмма искренне полагала, что подобные чувства являются проявлением слабости, притом опасной и безрассудной, поскольку давали другой стороне несомненное преимущество, в то время как ты сам отдаешь себя на милость победителя. Однако же, видя несомненный интерес Оливии Уэйнрайт к ней, Эмма начала обретать чувство гордости за свою работу – теперь большую часть времени она уже не испытывала прежних страхов и не относилась к своей работе с былым возмущением.
Когда Полли болела, Эмме поручали, вместо нее, обслуживать саму Адель Фарли. Уже один факт общения со своей хозяйкой имел большое значение для Эммы: во время болезней второй горничной Эмма имела возможность гораздо ближе наблюдать госпожу и познакомиться с ней. Это также помогло изменить Эммино положение в Фарли-Холл – разумеется, к лучшему. Что касается Адели, то Эмме показалось, что ее хозяйка просто избалованная, самовлюбленная и на редкость требовательная особа во всем, что касалось уделяемого ей времени и внимания. Вместе с тем, на взгляд Эммы, эти отрицательные качества полностью перевешивались той нежностью, с какой госпожа неизменно к ней относилась. И еще, то, что Адель пребывала где-то в заоблачных высях и относилась к установленным в доме неукоснительным правилам с явным пренебрежением, давало Эмме полную свободу действий. Хозяйка и она устанавливали собственные правила так, как считали нужным, не терпя никакого посягательства со стороны. Это новое чувство независимости, пусть во многом и призрачное, пробудило в Эмме другое чувство – свободы. Оно дало ей ту степень власти, какой у нее никогда не было в Фарли-Холл раньше, освободив ее от постоянной „опеки” Мергатройда и его вздорного нрава.
Точно так же, как Эмма, считая Оливию Уэйнрайт чуть ли не идолом, тайно поклоняясь ей против своей воли, она не могла не любить Адель Фарли, невзирая на то, что ей было прекрасно известно. Эмма попросту жалела ее. Эмме казалось, что можно было бы простить ей и ее крайнее легкомыслие и странное поведение. „Она же совсем как ребенок, – думала Эмма, – и ее, как это ни парадоксально, нужно всячески оберегать от других обитателей этого непонятного дома”. Бывало, что Эмма даже прощала миссис Фарли, что та открыто игнорирует страдания тех, кто находится на нижних ступенях социальной лестницы. Подобная снисходительность поражала саму Эмму – впрочем, девушка знала Адель Фарли уже достаточно, чтобы почувствовать: это не злоба или жестокость, а просто отсутствие всякого контакта с рабочим людом и обычная невнимательность, свойственная ее госпоже. Отношения Эммы с миссис Фарли во многом напоминали те, что сложились у нее дома, где Эмма привыкла за все отвечать. Порой она даже покрикивала на свою хозяйку. Адель, однако, казалось, не замечала этого, а если и замечала, то относилась к этому безразлично. Постепенно только Эмма стала заниматься ее каждодневным обслуживанием. Адель, в свою очередь, сделалась полностью зависимой от нее – точно также, как она постоянно зависела от Мергатройда, тайно поставлявшего ей алкоголь.
И хозяйка, и ее сестра, каждая по-своему выказывали Эмме доброту и понимание. И хотя это не утешало боль от перенесенных Эммой в Фарли-Холл унижений, но делало жизнь девушки в господском доме сносной. Новое отношение к ней явилось еще одним фактором, основополагающим, непреложным и, следовательно, решающим по важности, обеспечившим перемены в облике и самоощущении Эммы. В ней все больше и больше выкристаллизовывались те природные качества, которым было суждено стать определяющими в ее жизни, – неугасимое честолюбие и непоколебимая воля. Оба этих качества объединились в ней, чтобы породить ту фанатическую одержимость в достижении цели, которой суждено было стать движущей силой всех ее свершений. Рассказы Блэки о Лидсе распалили ее воображение – когда бы он не появлялся впоследствии в Фарли-Холл, она продолжала дотошно расспрашивать его, интересуясь каждой деталью о возможностях работы в этом городе. Скептически настроенный, осторожный, а иногда и неодобрительно относившийся к самой мысли об Эмминой поездке, он тем не менее подогревал ее девические мечты о славе, состоянии, лучшей жизни и, конечно, о неизбежном бегстве из родного гнезда.
Постепенно Эмма осознала, ее жизнь в Фарли-Холл – лишь временный эпизод, к которому следует отнестись с должным терпением, поскольку конец его не за горами. Она полагала и глубоко верила, что в нужный момент уедет и что момент этот близок. Пока что надо не просто убивать время, а использовать его для подготовки к будущему, которое нисколько ее не пугало.
Был у Эммы и свой секрет, которым она ни с кем не делилась, даже с Блэки. В сущности это был тайный план. Но план столь грандиозный, что он не оставлял места для сомнений, наполняя ее дни самым поразительным из всех человеческих чувств – надеждой. Это была надежда, затмевавшая все в ее безрадостной молодой жизни. Надежда, придавшая смысл ее существованию и помогавшая переживать долгие часы изнуряющего труда. Именно эта слепая вера, абсолютная и полная во всем, что касалось ее самой и ее будущего, зачастую придавала легкость ее походке, вызывала улыбку на ее обычно серьезном девичьем лице и постоянно поддерживала ее.
Вот и нынешним утром, в своем новом наряде, накрахмаленном и сияющем чистотой фартуке, с сердцем, полным надежды, и лицом, лучившимся радостью, Эмма походила на сверкающий новенький пенни – во всяком случае в ней ничего не напоминало о той забитой и несчастной девочке, с которой встретился Блэки на вересковой пустоши. Уверено, стремительной походкой двигалась она по толстому ворсистому ковру, подобная дуновению свежего весеннего ветерка, ворвавшемуся в эту затхлую, забитую никому не нужной мебелью комнату, и даже эта грустная обстановка и то, казалось, несколько разрядилась с ее появлением. Скользя между этажеркой для безделушек и консолью, заставленной всякого рода украшениями, Эмма с притворным ужасом покачала головой, выражая тем самым отношение к тому хламу, который собрала в своей гостиной ее хозяйка. При мысли о том, сколько времени требуется, чтобы смахнуть пыль со всех этих предметов, Эмму охватило раздражение: зачем здесь столько вещей? Нет, она не боялась никакой работы, но возиться с пылью, особенно в гостиной миссис Фарли, Эмма просто ненавидела.
– Да половину из всего этого давно пора выкинуть на свалку. Никто бы даже и не заметил! – вырвалось у нее.
Впрочем, Эмма тут же сжала губы: явно смущенная, она оглянулась вокруг, рассчитывая увидеть свою хозяйку сидящей по обыкновению на высоком стуле с круглой спинкой, закрывавшей ее с боков, чтобы не продуло на сквозняке. Стул всегда стоял возле камина, и как раз оттуда на горничную пахнуло любимыми духами миссис Фарли. К счастью, однако, комната на сей раз была пуста – и из Эмминой груди вырвался вздох облегчения. Наморщив нос, она несколько раз втянула воздух и не без удовольствия хмыкнула. Бывая наверху, она уже привыкла к запаху цветочных ароматов, пропитавших апартаменты хозяйки, и даже полюбила их. Как ни удивительно, Эмма, не очень-то склонная ко всякого рода излишествам, вдруг обнаружила, что неравнодушна к запаху дорогих духов, хорошему белью, мягким шелкам и сверканию драгоценностей. Эмма внутренне усмехнулась: когда она станет гранд-дамой, составит себе состояние, как заверил ее Блэки, так вот, когда это случится, она станет душиться в точности такими же духами. Жасминовыми, да, да, жасминовыми! Она это в точности знает, потому что прочла этикетку на флаконе, стоявшем на туалетном столике у миссис Фарли. Духи покупали в Лондоне, в цветочном магазине „Флорис". Там миссис Фарли покупала все свои духи и мыло, корзинки с ароматизированными травами и маленькие пакетики лаванды, которые клались в ящики шкафов, где хранилось ее тончайшее батистовое и шелковое нижнее белье. Да, у нее непременно будет флакон таких же жасминовых духов и кусок французского зеленого мыла, и даже маленькие пакетики лаванды в ящике с ее нижним бельем. И если у нее найдется достаточно денег, то белье это будет столь же мягким и шелковистым, как у миссис Фарли.
Впрочем, сейчас она не располагала временем для того, чтобы предаваться праздным мыслям подобного рода, и она запретила себе делать это, поспешно направившись к камину со своим подносом. Слишком много ожидало ее дел нынешним утром, а времени оставалось совсем мало. Кухарка нагрузила ее сегодня сверх всякой меры, так что она явно запаздывала с уборкой и была не в духе. Раздражало ее не то, что ей пришлось переделать кучу разных дел на кухне, а то, что в результате времени у нее совсем не оставалось. Новая Эмма, в отличие от прежней, начала ценить пунктуальность – и все это произошло за последние несколько месяцев. Теперь ей бывало не по себе, если она приносила завтрак миссис Фарли не вовремя. Да и вообще любое опоздание выводило ее из себя. Получив повышение и став из обычной прислуги горничной, Эмма с поразительной серьезностью восприняла свои новые обязанности.
Осторожно поставив поднос на маленький столик из орехового дерева с инкрустациями в стиле эпохи королевы Анны, находившийся рядом с высоким стулом с закрытыми боками, где любила сидеть миссис Фарли, предпочитавшая завтракать перед камином, Эмма еще раз осмотрела поднос, чтобы убедиться, что там все в порядке, переставила фарфоровые чашечки на другой, более привлекательный манер, взбила подушки, лежавшие на стуле, и переключила свое внимание на почти уже погасший огонь в камине. Опустившись на колени, она начала подкладывать бумажные жгуты и щепу и маленькие кусочки угля, осторожно орудуя щипцами, чтобы по возможности не испачкать руки. Как это неудачно, что из-за миссис Тернер она так запоздала! Кухарка, увы, бывает иногда прямо несносной. Ведь окажись она в гостиной своевременно, ей не пришлось бы сейчас возиться с разжиганием угасшего огня в камине. Ее это особенно злило, потому что приходилось терять попусту столь драгоценное время, и Эмма, безжалостная к себе, терпеть не могла отступления от намеченного распорядка. Ломалось все расписание на день! Она была просто вне себя: расписание было ее собственным недавним изобретением – своего рода Библией, по которой она жила. Без такого расписания – она знала это – все полетит в тартарары.
Взяв ручные мехи, Эмма стала привычно орудовать ими, по-прежнему стоя на коленях перед камином. Под влиянием слабых, но частых воздушных потоков тлеющие щепки вспыхнули, и пламя, наконец, занялось, разом осветив ее лицо. Стало видно, что оно слегка нахмурено и на нем нет больше того радостного выражения, которое оживляло его еще несколько минут назад: это Эмма вспоминала с горечью о том, какая у нее была беспокойная жизнь, пока твердое расписание не помогло справиться с хаосом.
Произошло это в тот день, в начале февраля, когда Полли в очередной раз слегла и Эмма должна была примириться с тем, что ей придется в дополнение к своим обязанностям выполнять еще и чужую работу. В сущности, другого выбора у нее не было. Физически выносливая, оптимистичная по натуре, Эмма носилась по дому как одержимая. Ничего, подбадривала она себя, завтра Полли встанет и все будет по-старому. Но этого не случилось. На Эмму навалились всей своей тяжестью совершенно новые хозяйственные дела – и сколько так будет продолжаться, одному Богу известно. От обилия новых обязанностей голова у Эммы шла крутом, она нервничала, недоумевая, как сумеет со всем этим справиться.
К концу дня она чувствовала себя совершенно выпотрошенной: ведь работала она с шести утра и до семи вечера, и за целый день у нее не выпадало ни одной минутки, чтобы присесть, не говоря о том, чтобы хоть немного передохнуть. Когда работа заканчивалась, то у Эммы часто не хватало сил поужинать, настолько она уставала. Единственное, что она все же могла сделать, это доползти до своего чердака и упасть на кровать. Она через силу заставляла себя раздеться: бледная, с трясущимися руками и едва ворочая языком от усталости, ложилась она в свою неудобную маленькую кровать, почти ничего не видя и не слыша вокруг себя. Она буквально проваливалась в тяжелый дурманящий сон, после которого, однако, никогда не вставала бодрой и по-настоящему выспавшейся. Болели спина и плечи, веки были по-прежнему воспаленно-красными, руки и ноги – налиты свинцовой тяжестью, а голова раскалывалась и гудела.
Дрожа от холода, Эмма поспешно одевалась в своей маленькой чердачной комнатке, умывалась ледяной водой из таза, и все это время ее трясло от гнева, с которым она ничего не могла поделать. Жаловаться она, тем не менее, не решалась, опасаясь ответных действий Мергатройда или, что еще страшнее для нее, – увольнения. Целый день, с утра до вечера, сновала она по лабиринтам огромного дома, вверх-вниз, вниз-вверх, невзирая на усталость, петляя извилистыми коридорами, пересекая бесчисленные холлы и гостиные, подметая пол, полируя мебель, протирая влажной тряпкой пыль, натирая черным графитом каминные решетки, разжигая и поддерживая в очаге огонь, стеля постели, начищая до блеска серебро, утюжа белье и при этом еще успевая обслуживать Адель Фарли. Другие же только диву давались: как это ей, бедняжке, удается не свалиться с ног. Мысль о подобной возможности вызывала у нее еще большую панику – упрямо сжав губы, она продолжала трудиться с удвоенной энергией, так как деньги, которые она здесь зарабатывала, были позарез необходимы дома. Эмма не могла позволить себе свалиться – ради семьи. Поэтому-то ей и приходилось так выкладываться, полагаясь, в основном, на силу воли и больше всего на свете опасаясь потерять работу (при одной мысли об этом ее бросало в ледяную дрожь).
Однажды утром, после недельного каторжного труда, Эмма была в гостиной и чистила ковер, бесконечно перебегая по огромному пространству коврового цветочного поля, в сложный восточный орнамент которого входили замысловатые арабески; щетка для чистки ковра выглядела в ее руках опасным оружием – с такой силой и яростью она ею орудовала. В разгар работы ее вдруг осенило (пришедшая ей в голову мысль настолько поразила Эмму, что она остановилась посредине ковра, как раз среди букета алых роз, облокотившись на щетку и погрузившись в собственные мысли). Вот на ее лице появилось удовлетворенное выражение: она уяснила что-то крайне для себя важное. Эмма, будучи реалисткой, умея анализировать и наблюдать, поняла, что уборка в Фарли-Холл потому была для нее столь трудной, что она не только плохо планировалась, но и делалась по существу шиворот-навыворот. В этот момент ей стало ясно, что в плохой организации работы повинен Мергатройд и его никчемное руководство. Каждый день приходилось по его милости делать кучу тех же самых пустячных дел, в чем не было ни малейшей надобности, на что уходила масса времени из-за мелочной придирчивости дворецкого. В то же время главные работы, такие как: чистка столового серебра, глажка горы свежевыстиранного белья, протирка панелей в библиотеке – все это зачастую приходилось делать в один и тот же день. Одному человеку было попросту невозможно справиться с такой нагрузкой и одновременно выполнять текущие дела, которых для Эммы никто не отменял. Но выход был, и он предстал перед Эммой, подобный вспышке молнии, когда она, будто пораженная громом, остановилась в центре ковра, держа в руках щетку. Решение было столь простым, что ее безмерно удивило: как это никто до нее не додумался до него?
Решение заключалось в планировании.
Если планировать работу как следует, поняла она вдруг, придерживаться системы и разумного подхода, распределяя работу более продуманно, справляться с ней будет намного легче. У нее не было в этом никаких сомнений, и чем больше она над этим размышляла, тем больше убеждалась в своей правоте. Пытаясь как-то разобраться во всей этой каждодневной путанице, Эмма начала засекать время, которое уходило у нее на каждую из операций, записывая на обрывках бумаги эти данные. (Эмма отрывала кусочки бумаги от старых газет, выброшенных в специальную корзину, стоявшую в библиотеке.) Затем она составила список всех своих текущих дел, приходившихся на каждый день, а также перечень более крупных дел на неделю. Несколько вечеров кряду, несмотря на усталость, Эмма заставляла себя не идти сразу же спать, а заниматься своими выкладками. Она тщательно изучала свой хронометраж на клочках газетной бумаги, обдумывая каждую из своих операций и решая, сколько времени она должна была бы занимать, чтобы в конце концов приступить к выработке собственного плана действий. Во-первых, Эмма решила более равномерно распределять самую тяжелую работу, чтобы те сложные дела, которые требовали больших затрат времени, могли выполняться в течение всей недели, а не дня, как это нередко бывало. Тогда вполне удобно было объединять их с другими, текущими, делами, составлявшими ежедневную рутину. Она также вычислила оптимальное время для каждой из своих обязанностей, безжалостно отсекая лишние минуты от менее важных операций там, где считала это целесообразным. Наконец, оставшись довольной, что смогла создать хоть какое-то подобие порядка из того, что представлялось раньше безнадежным хаосом, она переписала свой план действий набело, использовав бумагу получше, и поспешила к миссис Тернер, чтобы услышать от нее слова одобрения. Если составленное только что расписание будет выполняться, то в результате, полагала Эмма, в выигрыше должны остаться все – главное, чтобы не было сбоев с распорядком.
Как ни поразительно, но кухарка не только не похвалила ее, но наоборот, казалось, была неприятно удивлена и даже рассердилась на свою помощницу, чего вообще никогда прежде не случалось. Миссис Тернер самым серьезным образом предостерегла Эмму, чтобы та не думала вылезать со своим планом, иначе Мергатройд сочтет его неслыханной дерзостью с ее стороны. Пухлые раскрасневшиеся от гнева щеки кухарки так и тряслись, когда она отчитывала горничную, до сих пор ходившую в любимицах. Только тут до Эммы дошло, насколько всеобъемлющим был выработанный ею распорядок, если он затрагивал интересы дворецкого. Представив себе на минуту его бурную реакцию, она тут же вспомнила о его вспыльчивости, потоках ругательств и рукоприкладстве.
Однако миссис Тернер, предостерегая девушку, не учла ее упрямства и непреклонной воли. Именно эти Эммины качества смогли подавить в зародыше ее страхи. „Будь что будет, – твердо решила она, – а я все равно не отступлю от своего плана действий, все равно добьюсь того, чтобы стало легче и упорядоченнее”. Вежливо выслушивая наставления разгневанной кухарки, Эмма, невзирая на все зловещие прогнозы, почти мгновенно пришла к выводу, что она никоим образом не может позволить себе отклониться от своего курса, который был ею буквально выстрадан. Что же до самой миссис Тернер, то Эмма, трезво анализируя ее слова, поняла: кухарка попросту глупа. Она не понимает того, что ясно Эмме как день, – надо попытаться обойти Мергатройда, то есть поступать по-своему, не говоря дворецкому ни слова.
– Сейчас я иду наверх, чтобы показать свой новый распорядок миссис Уэйнрайт, – заявила девушка твердо и решительно, и зеленые глаза на сразу посерьезневшем лице холодно засверкали. – Посмотрим, что она скажет. Госпожа сама составляла свои планы после переезда. Я, например, думаю, что скоро она будет вообще вести здесь все хозяйство. Давно пора, чтобы кто-нибудь наконец за это взялся! – заключила девушка с вызовом.
Ее слова, кстати, оказались провидческими – так все на самом деле и произошло. Но это случилось позже. А пока что, не говоря больше ничего, Эмма повернулась и пошла наверх в господские покои. Еще немного, и – она это чувствовала – нервы ее могли сдать, и потому надо было покинуть кухню как можно скорее. Эмма так и не увидела выражения кухаркиного лица: бедная женщина осталась стоять с разинутым ртом, пораженная безрассудной, на ее взгляд, смелостью своей помощницы. От волнения она даже лишилась дара речи, хотя обычно любила поговорить, настолько непривычным показался ей открытый вызов, брошенный Эммой, всегда бывшей образцом послушания.
– Что? Показать свой план миссис У.? – наконец-то обрела миссис Тернер дар речи. – Не думай, что тебе это поможет, моя милая! – гневно воскликнула она, но Эмма и тут не обернулась, молча продолжая подниматься по лестнице, пока кухарка грозно кричала ей вслед: – Что-то ты не по чину себя ведешь, девочка! Знаешь, что за это бывает? Уволят – и все дела!..
Но Эмма, полная решимости довести начатое дело до конца, захлопнула за собою дверь, так и не вняв грозным предостережениям миссис Тернер.
Миссис Оливия Уэйнрайт пробыла в Фарли-Холл меньше недели – и за все это время Эмма не сказала с ней и двух слов. Неудивительно поэтому, что она, испытывая некоторую неловкость, робко постучала в дверь библиотеки. После того, как ее попросили войти, она некоторое время стояла на пороге, нервно переступая с ноги на ногу, буквально парализованная свалившимся на нее страхом. Оливия Уэйнрайт сидела за столом, где обычно сидел сквайр. Адам сам попросил ее срочно заняться находившимися в полном беспорядке счетами по оплате поставщиков. Раньше этими счетами занимался дворецкий, но толку от Мергатройда было не много. В своей сшитой у лучшего портного темной кружевной юбке и белой кружевной блузке со стоячим воротничком и короткими рукавами фонариком она выглядела необыкновенно элегантно. Большая брошь-камея изящной работы несколько скрадывала строгость линий воротничка; длинная нитка розового жемчуга ярко светилась на гипюровом жабо; в ушах были жемчужные серьги того же теплого розового оттенка. Ее темные волосы были уложены в высокую сложную прическу а-ля Помпадур – от этого лицо казалось особенно хрупким и нежным, словно чудесный цветок на длинном и гибком стебле.
Дрожащая, испуганная, стояла Эмма, не в силах сдвинуться с места. Она смотрела на Оливию, словно загипнотизированная ее красотой, изяществом и утонченностью, – всем тем, что позволяло назвать ее истинной аристократкой. В то же самое время, чем большее благоговение она испытывала перед ней, тем больше чувствовала неловкость из-за своего старого залатанного синего платья и серого в полоску застиранного передника, который явно знавал лучшие времена. В смущении Эмма старалась разгладить складки на юбке и топорщившемся на груди переднике, но все было напрасно. Она посмотрела на стоптанные ботинки с потрескавшимся верхом и тут же вспыхнула от смущения – впервые в своей жизни она испытывала жгучее чувство стыда. Это был стыд, который заставлял ее сердце мучительно сжиматься от боли, чего с ней никогда не случалось раньше. Стыд, который наполнял ее острым чувством собственной неполноценности и никчемности. Чувством, которого ей не суждено будет забыть до конца своих дней. Эмма, конечно, знала, что бедность – не преступление, хотя во всем мире к ней так и относятся, но тем не менее чувствовала себя преступницей, молчаливо замершей на пороге и не осмеливающейся ступить на роскошный ворсистый ковер, покрывавший пол. Пристыженная, встревоженная, онемевшая, она явно видела, какое жалкое зрелище представляет. Неужели эта богатая элегантная дама станет всерьез ее выслушивать, пронеслось у нее в голове.
Однако, несмотря на весь свой природный ум и раннюю, не по годам, проницательность, Эмма не могла знать, что Оливия Уэйнрайт являла собой пример женщины исключительной – с понимающим, чутким сердцем и щедрым разумом. Женщины, придававшей необычайное значение справедливости, принципам чести и сострадания. Женщины, стремившейся всячески помочь тем, кто этого заслуживал, стать лучше, чем они были, при одном условии – они сами должны были этого желать. Точно так же Эмма не осознавала, что Оливия вовсе не смотрит на нее придирчиво или насмешливо, что в ее отношении нет ничего от высокомерной жалости этакой благодетельницы, а есть только жадное любопытство и самый неподдельный интерес. Занятая все это время ухудшавшимся здоровьем своей сестры и депрессией Адама, в которой она его застала по приезде, Оливия еще не успела войти в курс домашних дел в Фарли-Холл. Хотя она и приметила маленькую горничную, порхавшую по дому, Оливия впервые могла наблюдать ее столь близко. С той минуты, когда Эмма вошла в библиотеку, Оливию поразила своеобычная и утонченная красота девушки, отнюдь не тускневшая из-за поношенной жалкой униформы и засаленного чепчика, повергавших сестру хозяйки Фарли-Холл прямо-таки в ужас – ее собственная прислуга всегда была одета прилично и со вкусом, хотя и без особых изысков. Пристально поглядев на Эмму, она не могла не заметить, что лицо девушки хорошо ухожено, а волосы аккуратно зачесаны, и весь ее вид говорит о чистоплотности и любви к порядку (пусть одежда на ней прямо-таки ужасная). Оливия была покорена.
Между тем Эмма заметила немой вопрос в глазах Оливии и, понимая, что больше уже невозможно оставаться на пороге, сделала робкий шажок вперед. В тишине комнаты резко прозвучал скрип ее башмаков, от которого Эмму бросило в дрожь и она сразу же остановилась, еще более пристыженная и подавленная, с выражением неподдельного беспокойства.
Оливия, однако, если и услышала скрип, то сделала вид, что ничего не произошло. Мило улыбнувшись, она мягко обратилась к Эмме:
– С чем ты пришла? Тебе, наверно, хочется что-то со мной обсудить?
Отзывчивая и сердобольная, Оливия Уэйнрайт с раннего возраста была наделена удивительной способностью располагать к себе каждого, кто с ней сталкивался, в особенности прислугу. Этот присущий ей дар, очевидно, распространил свое влияние и на Эмму: она подошла к столу уже гораздо более уверенно, моля Бога, чтобы ботинки вновь не заскрипели. Именно это и произошло. Поморщившись, Эмма громко откашлялась, как бы пытаясь заглушить один звук другим. Стоя сейчас перед Оливией, она с трудом проглотила застрявший в горле комок и тут вспомнила, что забыла сделать реверанс.
– Да, у меня кой-чего есть обсудить, мэм, – произнесла она дрогнувшим, но все же сохранившим свою твердость голосом.
– Во-первых, скажи мне, как тебя зовут, детка, – снова улыбнулась Оливия.
– Эмма, – нервной скороговоркой произнесла горничная.
– Ну так что у нас за проблема? Давай обсудим ее, ведь только так мы сможем ее решить, правда, Эмма? – спросила Оливия.
Эмма кивнула и почти шепотом – в первый момент у нее от волнения пропал голос – стала объяснять положение дел, главные трудности и те проблемы, которые возникали перед ней, не позволяя выполнять свои обязанности, которых накапливалось слишком много из-за плохой организации. Оливия слушала ее с мягкой улыбкой на спокойном приятном лице – в ее лучистых голубых глазах читалось пристальное внимание. По мере того как Эмма продолжала свой горестный рассказ, Оливией все больше овладевала тихая ярость: она возмущалась творившейся дома несправедливостью. Ее бесило то, что из рук вон плохо ведется хозяйство в доме ее зятя: в таком большом и богатом доме нельзя было допустить, чтобы дела приходили в такое безобразное состояние, как, по всей видимости, происходило в Фарли-Холл, где, судя по рассказу Эммы, дело зашло уже, по-видимому, чересчур далеко.
Когда Эмма закончила, Оливия некоторое время еще продолжала изучать девушку, покоренная ее мелодичным голосом и удивительной способностью выражать свои мысли столь лаконично. Ее объяснение было прозрачно-ясным, несмотря на ограниченный словарный запас, которым она владела, и диалектизмы – к счастью, их было не так много, как опасалась Оливия. Интуитивно она чувствовала, что горничная ничего не преувеличивает и не преукрашивает и что на ее свидетельства можно положиться с уверенностью. Вот почему Оливия была так глубоко поражена тем, что узнала от Эммы.
– Ты, значит, и вправду единственная горничная на весь дом? – с недоверием спросила Оливия.
– Да как сказать, мэм, – быстро ответила Эмма. – Тут иногда приходит одна помогать кухарке. И еще Полли. Но она все еще болеет, как я вам уже говорила. Она-то и есть настоящая горничная.
– Получается, что со времени болезни Полли ты одна исполняла и ее работу и свою собственную? Убиралась во всем доме и присматривала к тому же за миссис Фарли?! Я тебя правильно поняла, Эмма?
– Да, мэм, – нервно переминаясь с ноги на ногу, ответила та.
– Так-так, – негромко заметила Оливия, и было видно, что она едва сдерживается, чтобы не выйти из себя.
Оливия Уэйнрайт привыкла к порядку и спокойствию у себя дома и, будучи способным и эффективным организатором, прекрасно наладившим дела и в своем лондонском особняке, и в загородном поместье и в сфере бизнеса, была, совершенно естественно, в ужасе от возмутительных условий в Фарли-Холл.
– Да это же просто чудовищно, – пробормотала Оливия. – Этому не может быть никакого оправдания. – И она гневно выпрямилась на стуле.
Неправильно истолковав эти слова и почувствовав явное раздражение в голосе Оливии Уэйнрайт, Эмма перепугалась.
– Поверьте, мэм, я вовсе не хочу увильнуть от работы, которая мне положена, – произнесла Эмма дрожащими губами, опасаясь, что ее сейчас возьмут и уволят за ту дерзость, которую она себе позволила и которую можно было истолковать просто как нежелание усердно трудиться. – Я ведь не боюсь тяжелой работы, мэм, поверьте. Но все дело в том, что Мергатройд все... все неправильно планирует.
– Да, похоже, что это именно так, Эмма, судя по твоему рассказу, – произнесла Оливия с задумчивым выражением в глазах.
Эмма пристально поглядела на нее – внешнее спокойствие, написанное на ее лице, успокоило и приободрило девушку, решившуюся наконец вручить свой смятый клочок бумаги, который она предварительно разгладила.
– Я тут план составила, мэм. Я так думаю, что с ним мне полегче будет. Тут все размечено, как все должно быть.
Эмма подошла поближе к столу и протянула Оливии свой план, и та заметила, какая у девушки потрескавшаяся, вся в цыпках, кожа, и ужаснулась. Она перевела взгляд на склонившееся над столом лицо горничной и сразу же обратила внимание на черные круги под огромными глазами девушки, заметила, как устало опущены ее худенькие плечи, и сердце ее сжалось от неподдельного чувства печали. Оливию переполнил стыд за Адама, хотя она отдавала себе отчет в том, что он не знает и не может знать всего этого. Вздохнув, она поглядела на лежавший перед ней клочок бумаги. Внимательно прочитав его, она вновь подивилась Эмминому уму и преисполнилась уважения к молоденькой девушке. Эмма безусловно обладала довольно высоким интеллектом и несомненно имела деловую хватку. Распорядок дня был составлен необычайно дотошно и предусматривал буквально все, так что Оливия решила, что и сама бы не сделала лучше.
– Что же, Эмма, я понимаю, к чему ты стремишься. Мне ясно, что ты, должно быть, много думала над этим расписанием, и мне остается только тебя поздравить. Что я и делаю.
– Вы вправду думаете, что так лучше пойдет дело? – спросила Эмма с облегчением, явно воспрянув духом.
– Ты хочешь, наверное, сказать, что работа станет более эффективной? – ответила Оливия, с трудом сдерживая улыбку умиления. – Уверена, что твое расписание надо немедленно применить на деле, Эмма. Я полностью за и думаю, что Мергатройд, со своей стороны, тоже оценит твой план, так как его достоинства очевидны. – Имя дворецкого было произнесено ледяным тоном. Заметив обеспокоенное выражение, промелькнувшее в глазах Эммы, она поспешила успокоить девушку. – Не волнуйся, я поговорю с ним сама. И велю ему пригласить еще одну девушку из деревни, чтобы она помогала тебе на самых тяжелых работах. Тебе все равно остается довольно много дел, Эмма, даже и при этом замечательном расписании.
– Да, мэм. Спасибо, мэм, – ответила Эмма, приседая в реверансе и улыбаясь впервые за много дней.
– Ну, все, ты можешь идти. Скажешь Мергатройду, чтобы зашел ко мне. Я хочу с ним поговорить. И чтобы не мешкал, – добавила Оливия, которая и раньше не особенно-то была очарована дворецким, а сейчас тем более.
– Да, мэм. Пожалуйста, мэм, можно ли мне взять обратно свой план? Я имею в виду расписание. Чтобы мне знать, что за чем следует.
Оливия в очередной раз с трудом удержалась от улыбки:
– Конечно. На, держи. Кстати, Эмма, это что, твое единственное форменное платье?
Эмма покраснела и закусила нижнюю губу, снова оглядев свое старенькое платье и помятый передник, в отчаянии смутившись еще больше.
– Да, мэм. Это у меня для зимы, а для лета – ситцевое платье, – пролепетала Эмма смущенно.
– Надо сейчас же это исправить. Если ты скажешь мне свой размер, то я сама займусь этим делом, когда поеду в Лидс на этой неделе, – проговорила Оливия, тут же добавив: – Я куплю тебе несколько форменных платьев и для зимы и для лета, Эмма. По одному на сезон – этого явно недостаточно.
– О! Спасибо вам, мэм! – воскликнула Эмма и, тут же сообразив, добавила: – Прошу прощения, миссис Уэйнрайт, но я бы могла сшить их и сама. Мне только сукна надо. А шить меня выучила мама, и я неплохо это делаю.
– А, так ты еще и шить умеешь? Скажите на милость! Какая же ты молодчина! Обязательно спрошу сквайра насчет сукна, а ситец куплю сама – на летние платья. Но это потом, когда выберусь в Лидс. А сейчас, Эмма, можешь идти. И знай, я очень рада, что ты пришла ко мне со своими мыслями. Пожалуйста, всегда так и поступай, не стесняйся. Пока я остаюсь здесь, в Фарли-Холл, можешь на меня рассчитывать.
– Хорошо, мэм. Спасибо, мэм. Обязательно приду, если у меня появятся какие-нибудь вопросы, – пообещала Эмма и, сделав реверанс, поспешно вышла из библиотеки, прижимая к груди листок бумаги со своим расписанием, словно это самая большая драгоценность в мире.
Она так и не увидела выражение сострадания, смешанного с восхищением, на лице Оливии Уэйнрайт и не осознала, что их сегодняшняя встреча станет тем толчком, который вызовет к жизни большие перемены в Фарли-Холл.
Как и надо было ожидать, неслыханно дерзкое проявление Эмминой независимости не вызвало на кухне ни скандала, ни каких-либо перемен. Дворецкий, из тактических соображений, попросту игнорировал его, поскольку по большому счету оно было ему на руку. Он почти не обращал на нее внимания, и Эмма понимала, что это не случайно. Он был слишком занят своими собственными делами, стараясь всеми силами удержаться на своем месте. Теперь, когда он сам находился под зорким наблюдением миссис Оливии Уэйнрайт, ему приходилось осторожничать: без сомнения, ее беседа с ним не прошла для Мергатройда даром. Исподволь наблюдая за ним, Эмма не могла удержаться от понимающей улыбки, видя, как дворецкий без устали снует взад-вперед, перед всеми расшаркивается и всячески стремится показать, как он незаменим. В этой улыбке ирония соседствовала с известной долей самоуверенности. В лице Оливии, думала она, Мергатройд наконец-то нашел достойного противника, сумевшего поставить его на место. Пусть госпожа говорит и держится мягко, но на самом деле она обладает железной волей и требовательным, хотя и справедливым, характером.
Неделя шла за неделей – и Эмма ни разу не отступила ни на йоту от своего расписания, неукоснительно следуя выработанному ею самой распорядку дня. Постепенно это стало забавлять миссис Тернер, которая уже давно позабыла, что сама выступала против Эмминой затеи. Впрочем, ее нельзя было особенно винить: ведь за долгие годы службы в Фарли-Холл она никогда не видела и не слышала ничего подобного. Теперь она нередко громко хохотала, наблюдая, как Эмма действует строго в соответствии с каким-то там „планом". Но это был добродушный, а не злой смех: похлопывая себя по дряблым ляжкам и покачивая головой, она частенько обращалась к девушке, едва ее отпускал очередной приступ веселья:
– А ты, милочка, взаправду живешь по расписанию! И кто, скажи мне, слышал, чтобы такую штуку использовали где-нибудь еще, кроме как на железной дороге? А ты вот пользуешься ею вовсю! Ни секунды себе не позволишь лишней задержаться, носишься как угорелая, как будто сам черт бежит за тобой вдогонку. Совсем ты, милая, себя не жалеешь. Ну вот скажи мне, что это все тебе даст, а? Послушай-ка лучше, что я тебе скажу, девочка. И хорошенько запомни мои слова. Чем больше ты на себя в жизни взваливаешь, тем меньше благодарности заслужишь. Уж я-то знаю...
Все эти громогласные, хотя и вполне дружественные словоизвержения Эмма выслушивала молча. У нее попросту не было лишнего времени, чтобы объяснять миссис Тернер, зачем она все это затеяла. Отныне время для нее действительно означало деньги – и Эмма не считала себя вправе транжирить их просто так, убивая драгоценное время на пустую болтовню. И потом, она знала, что кухарка все равно ничего не поймет из ее объяснений. Разве сможет эта женщина представить себе, что расписание было для Эммы в известном смысле формой защиты? Ведь оно позволяло ей работать и более продуктивно, и более упорядоченно. В определенные дни она могла позволить себе теперь несколько облегчить свою ношу, чтобы тем самым беречь свои силы. И не только это. Благодаря своему новому распорядку Эмма получила возможность урывать хоть какое-то время для себя – и это „украденное” время имело для нее чрезвычайно большое значение. Два-три раза в неделю днем и почти каждый вечер она могла уделять час-другой, запершись у себя в своей чердачной комнате, штопке или перелицовке одежды по просьбе миссис Уэйнрайт или миссис Фарли. За эту работу ей платили отдельно – на этом специально настояла Оливия Уэйнрайт, – и постепенно маленькая табакерка у нее на чердаке стала заполняться шиллингами и шестипенсовиками. Эмма весьма дорожила этой открывшейся для нее возможностью зарабатывать лишние деньги: ничто не могло заставить ее отказаться от дополнительной работы, даже если для этого ей приходилось порой сводить до минимума время, необходимое для ежедневных хлопот по дому. Надо было видеть, с каким усердием орудовала она иглой, засиживаясь далеко за полночь у себя в мансарде, где единственным освещением были три свечи. Она не обращала внимание ни на то, что глаза чешутся от напряжения и усталости, пальцы почти онемели, а согнутые плечи ноют – так много платьев, блузок, юбок и нижнего белья приходилось ей перешивать своими умелыми руками, выводившими один стежок за другим. Заработанные ею деньги, ее тайные сбережения, должны были послужить основой Эмминого Плана – именно так, с заглавной буквы, она всегда мысленно обращалась к нему.
Кухарка знала, что Эмма шьет у себя наверху, но понятия не имела, что девушка зачастую засиживается далеко за полночь. Если бы она об этом узнала, то наверняка забеспокоилась бы – ведь миссис Тернер по-своему любила девушку и желала ей добра. Вот почему Эмма предпочитала не особенно делиться с ней и этой стороной своей жизни и больше помалкивать.
Кухарка была женщиной не лишенной проницательности и присущего йоркширцам здравого смысла, однако, особым умом или тонкостью похвастаться она не могла – Эмминого характера, во всяком случае, она совсем не понимала. Не было у нее и воображения, чтобы понять, что девушка, по существу, впервые проявляет задатки того организаторского таланта, которому впоследствии суждено стать одной из самых сильных ее сторон. Или догадаться, что пунктуальность, упорство и неослабевающая энергия – те самые ростки железной самодисциплины и движущего ею честолюбия, которые в будущем разовьются до поистине грандиозных размеров и станут основой ее грядущих успехов.
На самом деле Эмма и сама, конечно же, в это время тоже не понимала всего, чему суждено было в ней развиться. Будущее представлялось ей чем-то весьма туманным, и думала она разве что только о событиях прошедших нескольких месяцев. Те далекие уже сейчас дни, подумала она со вздохом, разжигая огонь в камине, были не слишком хорошими, но сейчас они уже миновали. Лицо Эммы заметно оживилось. Насколько же сейчас все в ее жизни стало лучше. Разработанное ею расписание успешно выполнялось и во многом облегчало ее существование. Миссис Уэйнрайт сдержала слово и наняла еще одну девушку из местных, Энни Стед, которую Эмма терпеливо, но иногда все же выходя из себя, обучала премудростям работы горничной. Круг Эмминых обязанностей по дому вращался по строго заведенному распорядку без всяких срывов, что иногда казалось ей просто чудом, о котором можно только молиться, чтобы оно продолжалось. Кроме того, что было весьма кстати, миссис Уэйнрайт повысила Эмме жалованье на два шиллинга в неделю. Для ее семьи это было желанной новостью.
... Эмма подняла большое полено и, держа его щипцами, сунула поглубже в камин: огонь там весело горел, и от его жара Эммино лицо раскраснелось. Поднявшись с колен, она одернула передник, подправила кокетливый чепчик и разгладила пальцами манжеты: с тех пор, как Блэки сказал ей, какая она красотка и что второй такой он не видел в графстве Йоркшир, она неустанно следила за своей внешностью. Оглянувшись вокруг, Эмма нахмурилась. Гроза за окном кончилась так же внезапно, как и началась, но небо все еще было затянуто тучами, и комнату наполняли мрачные тени.
– Как же здесь всегда темно! – произнесла Эмма, зажигая лампы на четырех лакированных китайских столиках, расставленных по обеим сторонам камина.
В гостиной сразу же стало теплее и уютнее, исчезла унылая холодность, во многом объяснявшаяся преобладанием голубых тонов.
Отступив, Эмма стала рассматривать каминную полку, слегка склонив голову набок и задумчиво созерцая стоявшие на мраморе камина предметы. Там была пара великолепных серебряных подсвечников георгианских времен с белыми высокими свечами, фарфоровые часы искусной работы, покоившиеся в передних лапах двух стоящих львов – каждые полчаса часы издавали колокольный звон – и дрезденские статуэтки английского дворянина и его супруги в старинных одеяниях. Эмма переставила все эти предметы на свой страх и риск, руководствуясь только своим вкусом, как она уже поступала со многими другими, находившимися в комнате вещами. Иногда ее так и тянуло спрятать половину этих безделушек в комодах и ящиках гостиной, но заходить столь далеко она все же не осмеливалась. Случалось, она с удивлением спрашивала самое себя: откуда у нее берется смелость делать все это без разрешения? Конечно, миссис Фарли вряд ли заметит перестановку, да и никто другой не увидит – слишком уж много всякой всячины понаставлено в этой гостиной.
Она все еще рассматривала каминную полку, поздравляя себя с удачным расположением всего, что там находилось, когда ее внимание привлек легкий шорох. Быстро обернувшись, она увидела, что в дверях смежной с гостиной спальни стоит Адель Фарли.
– О, миссис Фарли! Доброе утро, мэм, – произнесла Эмма, приседая в реверансе. Хотя сквайр уже давно просил не делать реверансов, потому что его это раздражает, она все же считала это своим долгом при встречах с хозяйкой и миссис Уэйнрайт.
Адель кивнула и слабо улыбнулась. Эмме показалось, что она покачивается и вот-вот упадет, как будто ее госпожа больна: чтобы обрести равновесие, миссис Фарли вцепилась в косяк двери. Глаза ее были закрыты.
– Как вы себя чувствуете, миссис Фарли? С вами все в порядке? Вам не плохо? – участливо спросила Эмма, беря госпожу за руку.
Адель открыла глаза:
– Это была минутная слабость, но сейчас все прошло. Просто я плохо спала ночью.
Эмма прищурилась, чтобы лучше рассмотреть миссис Фарли. Та выглядела бледнее обычного; ее волосы, всегда так прекрасно уложенные, растрепаны, а сама она выглядит на редкость неряшливо, что также показалось Эмме весьма странным. К тому же веки ее набрякли и покраснели.
– Идите лучше к огню и согрейтесь, мэм, – произнесла Эмма сочувственно, – и попейте горячего чаю.
Эмма, твердо поддерживая Адель, помогла ей кое-как добрести до камина. Адель качалась из стороны в сторону и тяжело опиралась на Эммину руку. Вместе с нею в комнату ворвалось целое облако жасминового аромата, от которого у Эммы на мгновение закружилась голова; серебристый халат Адель волочился по полу.
Усадив миссис Фарли на ее любимый стул, Эмма встревоженно оглядела хозяйку и произнесла как можно бодрее:
– Я сделала вам на завтрак яичницу. Знаю, вы ее любите, и к тому же я обратила внимание, что вчера вы почти ничего не ели за ужином. – При этих словах Эмма сняла крышку с серебряного блюда и придвинула его поближе к миссис Фарли, чтобы та обратила внимание на свое любимое кушанье.
Адель без всякого интереса перевела блуждающий взгляд с огня в камине на лежавшую перед ней яичницу, в то время как на ее мертвенно-бледном лице оставалось все то же отсутствующее выражение.
– Спасибо, Полли, – проговорила она безжизненно-вялым голосом.
Медленно подняв голову, миссис Фарли взглянула на девушку, и в ее глазах промелькнуло нечто, похожее на удивление. Тряхнув головой, она, еще не веря собственным глазам, обратилась к горничной:
– О, это же ты, Эмма? Конечно, конечно, я просто забыла. Полли ведь болеет. Как она? Ей не лучше? Когда она собирается вернуться на работу?
Слова хозяйки настолько расстроили Эмму, что она непроизвольно отступила в сторону и широко открытыми глазами уставилась на сидевшую рядом женщину – серебряная крышка так и оставалась в ее руке, неподвижно застыв в воздухе. Впрочем, она тут же догадалась поспешно положить ее на место: надо было постараться не показать госпоже свою обеспокоенность. Прокашлявшись, чтобы хоть немного выиграть время, она дрожащим от волнения голосом спросила:
– Но разве вы не помните, миссис Фарли? – И, сделав небольшую паузу, продолжила все еще обеспокоенным тоном: – Полли... Полли... – Она снова на секунду замолчала, но, решившись, все-таки выпалила: – Полли умерла, миссис Фарли! На прошлой неделе. В четверг были похороны, – теперь она говорила почти шепотом, глядя на миссис Фарли расширившимися от ужаса глазами.
Адель устало провела ладонью по лбу и прикрыла ею глаза, но затем заставила себя в упор взглянуть на девушку.
– Помню, Эмма. Помню. Ты уж меня прости, пожалуйста. Все эти головные боли! После них чувствуешь себя совершенно разбитой. Просто ужас! Иногда даже пропадает память, как ни прискорбно. Боже! Бедняжка Полли! Такая молодая...
Но выражение просветленности и сочувствия на лице миссис Фарли тут же сменилось ее обычным, отсутствующим, выражением, и она снова уставилась на огонь в камине, впав в состояние транса.
Привычная к подобным метаморфозам, Эмма была, тем не менее, буквально в ужасе: еще бы, забыть про такое! Нет, этого провала памяти нельзя простить. Ведь Полли умерла совсем недавно, а о ней так легко позабыли! Невероятно! Горничная, которая проработала у миссис Фарли целых пять лет. И как работала! Усердней и преданней, чем она, трудно было себе кого-либо представить. До этого момента Эмма большей частью оправдывала безразличие Адели и ее беспамятство, когда речь шла о слабых мира сего, приписывая подобное бессердечие избалованности и оторванности от реальной жизни, представления о которой у ее госпожи казались ей просто детскими. Однако в данном случае Эмма никак не могла простить подобную забывчивость своей хозяйки. Больше она уже не считала нужным скрывать своего презрения: ее упрямо сжатые губы выдавали решимость идти до конца. „Все они такие, эти богатые, – подумала она осуждающе. – Для них мы ничего не значим. Так, вьючные животные – и больше ничего. Просто грязь у них под ногами. Умри завтра я, она и внимания на это не обратит”.
Вот она сидит и смотрит на огонь, и ей ни до чего нет дела. Эмма так и кипела от злости и негодования: быть такой недалекой эгоисткой, да еще и бессердечной! Даже деликатность Адели – и та больше не спасала хозяйку от сурового Эмминого приговора. Но все же, поразмыслив, Эмма взяла себя в руки и не стала выплёскивать гнев наружу – для этого ей понадобилась вся ее стальная выдержка. Она знала, гнев – плохой советчик. К тому же ей было известно, насколько смехотворно с ее стороны было бы обсуждать господские нравы. Один Бог знает, куда это может ее завести. И чего в конечном итоге она этим добьется? Да ничего! И потом, разве могла она позволить себе тратить свое бесценное время на то, чтобы пытаться понять этих богатых с их непредсказуемыми действиями? Время и энергия нужны были ей для того, чтобы всемерно облегчить жизнь матери, отцу и Фрэнки, который только что оправился после тяжелого коклюша.
Эмма принялась энергично носиться вокруг чайного столика в стиле эпохи королевы Анны, что давало ей возможность скрывать за фасадом бурной деятельности свои подлинные чувства. Теперь она была абсолютно спокойна и по обыкновению невозмутима. Лицо ее, высеченное, казалось, из куска белого мрамора, было непроницаемо. Но наливая чай, намазывая маслом тосты и выкладывая на тарелку яичницу, Эмма все время видела перед собой жалкое осунувшееся лицо Полли и ее глубоко запавшие, горевшие лихорадочным блеском темные глаза. Сердце Эммы защемило от нахлынувшей на нее печали. Жалость, которую еще так недавно она испытывала к Адели, улетучилась.
– Кушайте, пока не остыло, – сказала Эмма с каменным лицом.
Адель посмотрела на Эмму своими сияющими, с серебристым оттенком, глазами и улыбнулась своей бледной улыбкой, от которой начинало лучиться ее лицо: казалось, разговора о Полли вообще не было. Взгляд хозяйки стал спокойным, ясным и осмысленным.
– Спасибо, Эмма. Я уже немного проголодалась. Ты так хорошо обо мне заботишься, милая, – и она отхлебнула глоток чаю, прежде чем продолжить. – Да, как поживает твоя мать, Эмма? Ей уже лучше?
Этот переход был столь внезапен и невероятен, что Эмма снова опешила и, пораженная, посмотрела на свою хозяйку.
– Да, мэм, ей лучше. Спасибо, – выпалила она. – Ей куда лучше, чем было. Да и погода стала лучше. Да и отцу теперь полегче стало, когда он перешел работать на вашу фабрику.
Адель склонила голову.
– Яичница прекрасная, Эмма, – произнесла она, подцепив вилкой кусок.
В ее голосе теперь появилось странное безразличие: чувствовалось, что Эмме пора идти.
Эмма поняла, что их короткая дружеская беседа закончена, и тут же, пошарив в кармане, извлекла листок с обеденным меню, который дала ей кухарка. Хотя Адель давным-давно передоверила контроль за всеми домашними делами Мергатройду, а в последнее время своей сестре Оливии, кухарка по-прежнему каждый день передавала миссис Фарли предполагавшееся меню на окончательное утверждение. Менять этот распорядок она отказывалась: ведь на Адель она работала с тех самых пор, как молодая девушка появилась в Фарли-Холл в качестве невесты сквайра, и оставалась все это время преданной своей госпоже, которая, так она считала и не уставала об этом заявлять во всеуслышание, несмотря ни на что все еще оставалась хозяйкой в доме. Единственной – и других миссис Тернер не признавала. Поэтому-то относилась она к Адели с огромным почтением и вниманием. В голову верной служанки ни разу не приходила мысль, что ее госпоже абсолютно все равно, какое будет меню, и она ни единого раза не высказала своего мнения – положительного или отрицательного – насчет предоставленного ей перечня блюд.
Вытащив из кармана листок с сегодняшним меню, Эмма протянула его Адели.
– Кухарка просила вас проглядеть это обеденное меню, миссис Фарли, – обратилась она к хозяйке.
В ответ Адель состроила гримаску и тихонько засмеялась:
– Сегодня, милая Эмма, не самое подходящее утро, чтобы взваливать на меня подобные заботы. Ты же прекрасно знаешь, что я полностью доверяю составление меню нашей экономке, миссис Хардкасл, которая всегда это делает. И сегодняшний день – не исключение.
Эмма начала нервозно переступать с ноги на ногу, не зная, куда девать листок с обеденным меню, и продолжая держать его в руке. Она как-то странно посмотрела на Адель – и на ее побледневшем лице появилось озабоченное выражение. Что все-таки происходит с миссис Фарли? Сердце девушки беспокойно забилось. Как бы там ни было, а сегодня утром она действительно ведет себя более странно, чем когда бы то ни было. Эмма прикусила губу – в голову ей пришла тревожная мысль: „Может, миссис Фарли помешалась?” Честно говоря, раньше ей как-то не верилось, что богатые, имеющие возможность лечиться у лучших докторов, могут тоже сходить с ума. Совсем как бедняки, которые, как казалось Эмме, были обречены на сумасшествие – это самое страшное из заболеваний. Но теперь, похоже, получается, что она ошибалась. Судя по тому, как миссис Фарли себя ведет, она скорей всего психически больной человек. Сперва забыла, что Полли умерла, а теперь вот стала говорить про миссис Хардкасл, как будто не знает, что ту уже несколько недель как уволили.
Эмма заколебалась, не зная, что ей ответить своей госпоже. Ведь если еще раз напомнить ей о забывчивости, то она чего доброго может еще и обидеться. Тщательно подбирая слова, она медленно начала:
– А я разве не говорила вам прежде, миссис Фарли, что миссис Хардкасл от нас ушла? Наверно, у меня это просто вылетело из головы. Вы тогда как раз были нездоровы и лежали в постели. Ее решила уволить миссис Уэйнрайт. Она сказала, что у миссис Хардкасл есть плохая привычка устраивать себе праздники, когда все остальные люди работают.
Адель тупо уставилась на поднос с завтраком. Ну да, конечно же! Сейчас она все ясно вспомнила. Оливия действительно выгнала экономку. Ее сестра стояла здесь, в этой самой комнате, и говорила ей, почему она это сделала. Адель еще тогда разозлилась на Оливию за подобное самоуправство, но что было делать: распоряжений по дому, которые отдавала ее сестра, она отменить не могла. Во-первых, она была нездорова, а во-вторых, Адам горой стоял за Оливию, и было бы просто бесполезно пытаться что-либо изменить. Но, подумала Адель, ей надо будет хорошенько следить за собой. За тем, что она говорит, даже если разговаривает со своей горничной. А то еще девушка начнет ее подозревать, как уже, она знала это, подозревают Адам с Оливией. Да-да, ей необходимо проявлять осторожность. Подняв голову, Адель ласково улыбнулась Эмме с самым невинным выражением.
При всей своей внешней непрактичности Адель была чрезвычайно умна и хитра. Она обладала потрясающей способностью к лицемерию и могла легко вводить в опасное заблуждение, скрывая, когда ей этого хотелось, свои странности под маской внешней разумности и показной целесообразности. Временами, как, к примеру сейчас, ее реакция могла показаться вполне нормальной.
– Да, Эмма. Возможно, ты мне и говорила. И миссис Уэйнрайт, я сейчас вспоминаю, упомянула об этом в беседе со мной. Но тогда я и на самом деле была больна и так волновалась за Эдвина... Вот эта новость и не запомнилась мне. Но не будем об этом. Давай-ка я погляжу меню. Ты права. – С этими словами Адель протянула руку и взяла листок с меню.
Мельком взглянув на него, она тут же возвратила меню Эмме. Точно так же, как это бывало всегда.
– Прекрасно! Просто королевское меню! – воскликнула Адель с улыбкой, добавив, чего раньше никогда не делала. – Передай кухарке мою благодарность, Эмма. И скажи, что на сей раз она просто превзошла себя.
– Обязательно передам, мэм, – пообещала Эмма, кладя меню в карман и ничего не говоря хозяйке о том, что меню составили вовсе не кухарка, а миссис Оливия Уэйнрайт, зачем было зря лишний раз напоминать ей, что она совсем не в курсе домашних дел. – А это вам, миссис Фарли, – и Эмма протянула ей свежий номер газеты. – Я тогда, с вашего позволения, пойду уберусь в спальне, – заключила она, снова делая реверанс.
– Спасибо, Эмма. И приготовьте мне ванну, после завтрака я хотела бы помыться и переодеться.
– Хорошо, мэм, – ответила Эмма, поспешно удаляясь в спальню миссис Фарли.
Войдя в спальню, Эмма с трудом подавила готовый было вырваться возглас удивления: на полу валялись груды раскиданной в беспорядке одежды, которую хозяйка зачем-то вытащила из гардероба. При виде этого хаоса девушка ужаснулась и даже прикрыла рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Должно быть, тут происходило что-то страшное. Несколько секунд Эмма стояла неподвижно, уставившись на валявшиеся кругом платья, халаты и юбки.
– Что это на нее нашло такое? – пробормотала она сдавленным голосом, все еще не в силах отвести взгляда от раскиданной на полу одежды, и сокрушенно покачала головой. – „Может, она и не тронутая, но ведет себя как самая настоящая сумасшедшая”. – Последние слова Эмма произнесла уже мысленно.
Шагая с осторожностью среди валявшихся вещей, она все более приходила в замешательство и все меньше злилась на свою госпожу. В животе у нее противно заныло. И тут Эмма поняла, что, помимо всего прочего, уборка комнаты займет куда больше времени, чем она планировала: ведь все эти вещи надо будет не только сложить, но еще и разложить по своим местам! Какое уж тут расписание... Но ничего не поделаешь – и девушка принялась аккуратно поднимать с пола каждую вещь, развешивать на плечики и относить в шкафы, где они висели раньше. Работала она, по обыкновению, умело и быстро: ей надо было потерять как можно меньше бесценного времени, которого у нее было в обрез.
Адель между тем, сидя в гостиной, продолжала понемногу клевать свой завтрак, пока ей это не надоело, – пища вызывала у нее отвращение. Наконец она отодвинула от себя поднос и начала энергично мотать головой, словно желая вытрясти оттуда какие-то посторонние предметы. Вероятно, в известной мере, ей это удалось: сознание Адели несколько прояснилось, и она даже приказала себе прекратить свои „мечтания” и стать более внимательной и практичной, без чего невозможно будет снова утвердиться в Фарли-Холл в качестве хозяйки. Сейчас же необходимо привести себя в порядок и позвать Мергатройда – этот человек, по крайней мере, признавал ее верховенство в доме. Когда он придет, можно будет попросить, чтобы он принес виски. И тогда все станет на свои места.
В этот момент в гостиную резко постучали – и дверь довольно бесцеремонно распахнулась. Думавшая о дворецком, Адель почему-то решила увидеть на пороге комнаты именно его: она открыла глаза, игриво выпрямила спину, сидя на стуле, а затем повернулась к двери, улыбаясь одной из своих самых очаровательных улыбок, предназначавшейся дворецкому. Каково же было ее удивление, когда ее взгляд столкнулся с холодным изучающим взглядом мужа. Улыбка застыла у нее на губах, сама она окаменела. Потом она стала теребить расшитые серебром кружева халата – руки ее витали вокруг шеи, словно пичужки, внезапно вспорхнувшие в небо. Во рту у нее пересохло: она хотела что-то сказать, но губы не слушались. Она облизала их языком, продолжая смотреть на Адама в оцепенелом молчании. Не выдержав, она испуганно заерзала на стуле – приход мужа, почти никогда не наведывавшегося к ней, поразил ее в самое сердце.
Адам, заметив испуг жены, мудро предпочел оставить его без внимания, хотя подобная реакция и озадачила его.
– Доброе утро, Адель. Полагаю, ты хорошо спала этой ночью? – спросил он своим по обыкновению негромким, но твердым голосом.
Адель внимательно посмотрела на мужа, с трудом скрывая свою враждебность и отвращение. В ее нынешнем тревожном состоянии два чувства владели ею – страх и сомнение. Поэтому все, что говорил и делал муж, вызывало у нее недоверие. Так было и на этот раз.
Наконец она обрела дар речи:
– Напротив, преотвратительно, – заметила она холодно.
– Мне очень жаль это слышать, дорогая. Может, тогда отдохнешь днем? – предложил он участливо.
– Может быть, – ответила Адель, глядя на мужа в изумлении, граничившем с ужасом, мучительно пытаясь сообразить, зачем это он вдруг к ней явился.
Адам, как всегда сама элегантность, по-прежнему продолжал стоять, прислонясь к дверному косяку. Уже десять лет, как он не переступал порога этой комнаты, десять долгих лет, – и у него не было ни малейшего желания нарушать сложившийся порядок вещей. Его всегда ужасали и приводили в смущение захламленность и преобладание холодных голубых тонов, чрезмерная изнеженность и доминирующее женское начало. Сейчас все это не просто ужасало, а отвращало его.
В последнее время каждый разговор с Аделью был для Адама настоящим мучением. Он неизменно начинал с самых мягких нот, но она умудрялась так отвечать ему, что он довольно быстро терял всякое терпение и раздражался. Вот почему сейчас он хотел как можно быстрее выговорить то, ради чего сюда явился, чтобы не сорваться и покончить все как можно более мирным образом.
– Я хотел бы поговорить с тобой насчет Эдвина, Адель, – почти выпалил он, глядя на жену с некоторой опаской, так как понимал, что тема разговора весьма щекотливая.
Адель тут же выпрямилась на стуле, вцепившись пальцами в подлокотники.
– А что такое? – воскликнула она, и в глазах ее появился тревожный огонек. Еще бы, Эдвин был ее любимчиком, она его просто обожала.
Видя, как Адель всполошилась, Адам произнес как можно мягче:
– Ты не думаешь, что пора ему возвращаться на учебу в интернат? Даже если уже и прошло почти полгода занятий, все равно я считаю, что он должен немедленно вернуться. Пару недель не мешало бы как следует позаниматься, чтобы наверстать упущенное – и ехать. Он ведь много пропустил, сидит дома с самого Рождества. Слишком долго, по-моему.
– А по-моему, посылать его сейчас в школу просто смешно. Вернуться можно было бы уже после Пасхи! – возбужденно возразила жена и продолжала, сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. – У него же неважно со здоровьем, Адам, ты ведь знаешь, – заключила она почти умоляюще, одарив его при этом своей самой обольстительной улыбкой, на которую он, впрочем, больше не реагировал.
– Чепуха! – твердо отрезал Адам. – Со здоровьем у него все в порядке. Он у нас крепыш, а от своего воспаления легких уже давно вылечился. Ты слишком его балуешь, Адель. Ему это не идет на пользу. Пусть даже ты руководствуешься самыми лучшими соображениями, но его ты подавляешь. Он должен быть в компании своих сверстников. В более суровой обстановке, требующей большей дисциплины. А ты относишься к нему как к младенцу.
– Ничего подобного, – воскликнула Адель протестующе, и голос ее сорвался на крик, означавший, что тлевшие угольки злобы на мужа разгорелись и вот-вот запылают ненавистью.
– Я совершенно не собираюсь спорить с тобой по данному вопросу, Адель, – заявил Адам ледяным тоном. – Я уже все решил, и ничто не заставит меня передумать, тем паче твое ненормальное стремление удержать ребенка возле себя. Кроме того я переговорил с Эдвином, и он изъявил желание вернуться в школу как можно быстрее.
Помолчав, Адам пристально посмотрел на жену.
– Он сам, по крайней мере, понимает, как это важно. Добавлю, что он, учитывая данные обстоятельства, проявил максимум прилежания, продолжая заниматься самостоятельно. Но это меня все равно не удовлетворяет. – Адам прокашлялся и несколько смягчил тон. – Ты должна подумать об Эдвине, дорогая. Ему недостает занятий в школе и друзей, что вполне естественно, и поэтому... – Адам заколебался, но затем продолжил уже мягче, – и поэтому я пришел, чтобы сообщить тебе, что намерен сам завтра же отвезти его в Уорксоп. Завтра же.
Адель с трудом подавила готовый сорваться с губ крик. „Так быстро, – думала она, и слезы выступили у нее на глазах, так что ей пришлось отвернуться, чтобы Адам не увидел их. – Конечно же муж делает это, чтобы добить меня. А вовсе не ради Эдвина. Он просто ревнует меня к Эдвину, потому что мальчик предпочитает оставаться дома со мной!” Внезапно ее охватило непреодолимое желание вскочить и наброситься на него с кулаками. Причинить ему боль. Подумать только, пытаться отнять у нее единственное существо, которое она любит и которое любит ее. Как это жестоко!
Однако, взглянув на Адама, она сразу увидела, как непреклонно это красивое лицо. С замирающим сердцем Адель поняла, что ровным счетом ничего не добьется, если будет возражать мужу. Он неумолим.
– Хорошо, Адам, как скажешь, – произнесла Адель голосом, в котором еще дрожали слезы. – Но я хочу, чтобы ты знал: я соглашаюсь на это... – голос ее понемногу набирал силу, – это... смехотворное решение, которое ты принял, потому что, по твоим словам, сам Эдвин выразил желание вернуться в школу. Хотя, должна заметить, он вряд ли является таким уж надежным судьей, чтобы самому решать, возвращаться ему в школу так быстро или нет. Лично я считаю, что возвращаться в школу, когда уже кончается первое полугодие, просто нелепо. Да он не успеет приехать, как ему надо будет возвращаться домой. Такое мотание взад-вперед подрывает здоровье ребенка, особенно если речь идет о нашем мальчике. Ведь он еще совсем маленький и так тяжело болел. По-моему, Адам, ты слишком жесток по отношению к нему.
Искушение сказать жене какую-нибудь колкость было столь велико, что Адам не стал сопротивляться:
– Эдвин уже давно не маленький мальчик. Более того, я не намерен допустить, чтобы он рос и воспитывался как девчонка. А именно это ему и грозит, если он по-прежнему будет оставаться маменькиным сынком. Ты всегда чрезмерно баловала его, и он лишь чудом не испортился.
Адель чуть не поперхнулась, а ее бледное лицо залилось краской.
– Это все неправда, Адам. Эдвин никогда не был маменькиным сынком, как ты изволил выразиться. Да и как мог он им быть? Ты ведь послал его в школу, когда ему было всего... – голос пресекался от волнения, но через минуту она смогла продолжить чуть не плача: – Всего двенадцать. И если я его и баловала, то совсем немного, просто потому, что он такой чувствительный и его всегда подавлял Джеральд.
Адам поглядел на жену, ничего не понимая, но затем улыбнулся, иронично скривив губы.
– Боже! Вот уж не знал, что ты такая наблюдательная, моя дорогая. Я рад, что теперь ты поняла, как жестоко обходится Джеральд со своим младшим братом. Бедный Эдвин, ему приходится терпеть все издевательства. Кстати, это еще одна причина, почему я хотел бы, чтобы Эдвин как можно скорее уехал из дому. Ведь это положило бы конец его мучениям. Там, в школе, ему будет значительно лучше. Пока он еще маленький и не может на равных бороться с Джеральдом, пусть поменьше времени бывает дома. Я, правда, надеюсь, что Эдвин будет выше всего этого и поведет себя благороднее, чем наш старший сын, который, надо сказать, далеко не на высоте. – Последние слова были произнесены тихо, но с большим презрением.
Казалось, Адель не обратила на них никакого внимания. Она неожиданно ощутила безмерную усталость и с трудом смогла, глубоко вздохнув, провести по лбу тыльной стороной ладони. К горлу подступила тошнота, голова кружилась; больше всего на свете Адель хотела, чтобы Адам поскорей ушел и оставил ее в покое. Усилия, которые ей потребовались для того, чтобы выглядеть по возможности спокойной и не сказать чего-нибудь невпопад, окончательно подрывали еще оставшиеся у нее силы. Она чувствовала себя окончательно выпотрошенной.
– Хорошо, Адам. Будем считать, что вопрос решен, – произнесла она еле слышно, борясь с желанием промолчать, удалившись в свой внутренний мир, где уже ничто и никто не сможет ее побеспокоить. – Извини, но у меня болит голова, прямо раскалывается, – закончила она жалобным тоном. – Да и у тебя, наверное, есть другие, более важные дела.
– Да, безусловно. – Адам внимательно посмотрел на жену, и ему вдруг сделалось невыносимо грустно. Теперь в его голосе зазвучали нотки сочувствия: – Надеюсь, тебе станет получше, моя дорогая. Прости, если этот разговор был тебе неприятен. Но меня действительно волнует судьба Эдвина.
Считая, что беседа окончена, Адам слегка склонил голову и, учтиво откланявшись, повернулся, чтобы уйти. Но что-то заставило его замешкаться и снова посмотреть на жену. Он нахмурился, заметив в глазах Адели какое-то странное выражение – отсутствующее, стеклянное.
– Можно ли надеяться, что ты составишь нам вечером компанию за ужином? Ты ведь, наверное, знаешь, что мы ждем сегодня гостей, и твое присутствие...
Адель выпрямилась на своем стуле.
– Сегодня вечером? – Голос был хриплым, испуганным.
– Да, сегодня, – подтвердил Адам. – И не говори мне, что ты забыла про сегодняшний ужин, который Оливия устраивает для Брюса Макгилла. Это австралийский овцевод, владелец самых больших ранчо в Австралии. Она говорила тебе об этом еще в начале недели, – резко бросил Адам, пытаясь, однако, держать в узде свое раздражение.
– Но ведь она говорила о субботе, Адам. Я абсолютно уверена, что речь шла именно об этом дне. Я не могла перепутать, – воскликнула она раздраженно.
„Неужели?” – подумал про себя Адам, холодно взглянув на жену.
– Но сегодня как раз суббота, Адель.
В растерянности Адель коснулась рукой лба:
– Конечно! Как я могла забыть? Глупость какая-то, – поспешно проговорила она. – Что касается моего самочувствия, то уверена, что вполне смогу спуститься к ужину.
– Прекрасно, Адель, – попробовал улыбнуться Адам. – А теперь, прошу меня извинить, но мне надо идти, чтобы не опоздать на встречу с Вильсоном. Он ждет на фабрике. Оттуда я еду прямо в Лидс. Жду тебя к ужину, дорогая, и надеюсь, что все будет в полном порядке.
– Спасибо, Адам, – ответила Адель, откидываясь на спинку стула.
Чувство слабости смешивалось со страхом при мысли о том, что ей придется сегодня вечером быть на людях, да еще терпеть присутствие посторонних.
Адам бесшумно закрыл за собою дверь, испытывая чувство глубочайшего удивления. Получить от жены согласие на то, чтобы Эдвин уехал из дома! Да ведь тем самым он фактически вырывает сына из цепких объятий матери. Такого поворота он просто не ожидал – Адель, в сущности, не оказала никакого сопротивления! А то, что в какой-то момент она показала свой характер, его это даже успокоило. Обычно подобные переговоры, касавшиеся судьбы Эдвина, заканчивались потоками слез, обмороками, истерикой – одним словом, это было то, с чем он никогда не умел справляться. После своих бесед с женой Адам бывал разбит и физически, и морально.
Находясь в спальне, рядом с гостиной, где проходил нынешний разговор, Эмма оказалась его невольной свидетельницей. Это действительно получилось помимо ее воли, так как – в отличие от прочей прислуги, всегда подслушивающей господские споры, – она никогда не поступала подобным образом. Закончив стелить кровать, Эмма остановилась и, сжав губы, подумала с грустью: „Бедная женщина! А сквайр – настоящий зверь. Как он над ней измывается! Обращается со своей женой ничуть не лучше, чем со всеми нами”.
Хотя ее ненависть к Адаму была лишена всяческих оснований, это чувство владело Эммой безраздельно.
Как, впрочем, и нелюбовь к Джеральду, который ни разу не упускал случая поиздеваться. К Эдвину, правда, претензий у Эммы не было: по отношению к ней он проявлял чуткость и доброжелательность. И, наконец, с большим уважением относилась Эмма к Оливии Уэйнрайт. Но вот, спросила себя девушка, не слишком ли строго относилась она к слабостям миссис Фарли? Задумавшись, она крепко прижала к груди шелковую подушку: пожалуй, это было именно так. Между тем странности Адели скорей всего объясняются тем, как ведет себя по отношению к ней ее муж. Все время огорчает и ставит ее в тупик. Может, из-за этого Адель и стала такой забывчивой, да и ходит все время как в тумане.
Эмма положила шелковую подушку, взбила ее и застелила постель тяжелым, болотного оттенка, зеленым покрывалом, все это время продолжая размышлять над странностями миссис Фарли. Ее захлестнула волна нежности к Адели, растворившая, казалось, прежнее раздражение и враждебность, – она сама не знала почему, но на душе у нее стало радостнее, оттого что прежние недобрые чувства уже не мучили ее.
Эмма смахнула пыль со стеклянного туалетного столика венецианской работы, стоявшего в алькове перед окном, протерла зеркала и как раз начала что-то мурлыкать себе под нос, когда в комнату вошла Адель. Лицо ее было чем-то озабочено, на нем особенно выдавались высокие скулы, глаза казались глубоко запавшими и подернутыми скорбью. Беспокойство по поводу предстоящего ужина с гостями заставило ее забыть и о своем страстном желании поскорее отгородиться от окружающих и удалиться в глубины своего „я”, и о том, чтобы найти успокоение в спасительном виски. Недавний разговор с Адамом, настроенным явно на решительный лад, поверг ее в ужас при мысли, что сегодня вечером ей необходимо будет сидеть за ужином вместе со всеми, соблюдая правила приличия, как и подобает настоящей хозяйке. При этом она никоим образом не должна была показывать, каких неимоверных усилий ей это стоило, и быть непринужденной и обворожительной, чтобы никто не догадался о тех чувствах, которые клокотали в ней.
Но вот в выражении ее затуманенных глаз мелькнула хитринка: на руках у нее была козырная карта. Ее красота. Адель прекрасно знала, что окружающих она просто завораживает. Настолько, что их внимание отвлекалось от ее странностей, которые иначе были бы легко обнаружены. Сегодня вечером, решила она, ей надо выглядеть совершенно ошеломляюще. Да, за ее красотой спрячется все остальное.
Она поспешно подошла к платяному шкафу, в котором Эмма только что с трудом навела порядок, и открыла тяжелые двойные дверцы нетерпеливым движением руки. Сердце Эммы тревожно екнуло. Ей на миг представилась картина: Адель, снова раскидывающая свою одежду по всей комнате. Эмма посмотрела на госпожу и быстро проговорила:
– Я всю вашу одежду разложила как положено, миссис Фарли. Вы, наверно, какое-то платье ищете? Что-то из ваших особо любимых?
Адель, пораженная, резко повернулась – она уже успела забыть, что в комнате она была не одна.
– О Эмма! Да, я прикидываю, что мне надеть сегодня к ужину. На него пригласили весьма важных особ, так что сама понимаешь... – Она принялась, шурша, отодвигать одно платье за другим, ворчливо приговаривая: – Ты ведь намерена быть здесь, чтобы помочь мне переодеться, да? Я без тебя совсем как без рук.
– Хорошо, мэм. Миссис Уэйнрайт попросила меня остаться поработать на уик-энд. Чтобы помочь с ужином, – тихо сказала Эмма.
– Слава Богу! – воскликнула хозяйка с чувством облегчения, продолжая лихорадочно рыться в шкафу, чтобы найти в конце концов то платье, которое считала для себя идеальным.
При этом ее совершенно не взволновало, что Эмма лишилась тем самым своих законных выходных дней, которые она всегда проводила дома со своими родными. Она вообще не обратила на этот факт ни малейшего внимания, кроме того что Эммино присутствие было удобно ей, Адели. И вот пальцы миссис Фарли нащупали то платье, которое показалось ей подходящим. Вытащив его из шкафа, она продемонстрировала его Эмме. В последнее время Адели трудно было принимать решение, без того чтобы сначала проконсультироваться со своей горничной; вот и сейчас она спрашивала у нее совета.
– Как, по-твоему, оно достаточно красиво? – спросила Адель, прикладывая платье к своей фигуре. – Сегодня вечером я должна быть на недосягаемой высоте!
Эмма отступила на шаг от туалетного столика и остановилась перед своей хозяйкой. Склонив голову набок, прищурившись, она стала внимательно и придирчиво разглядывать наряд. Она знала со слов самой Адели, что это очень дорогое платье было куплено у „Ворта". И видела, что оно по-настоящему красиво: белый тонкий атлас с плетеными кружевами. Но что-то в нем Эмму отталкивало. Вероятно, оно было чересчур аляповатое – и для Адели оно явно не подходило.
– Что ж, мэм, платье хорошее, – начала Эмма после того, как с задумчивым видом завершила осмотр. – Но мне кажется, что оно немного... немного вас бледнит, если вы мне позволите так сказать. Да, пожалуй что так, миссис Фарли. В нем у вас какой-то грустный вид. У вас и волосы светлые, и кожа бледная, а тут еще оно...
Довольное выражение на лице Адели исчезло, и она с гневом посмотрела на Эмму.
– Что же мне тогда надеть? Ведь платье совсем новое, Эмма! И ничего другого, более подходящего, у меня просто нет, что же делать?!
Эмма едва заметно улыбнулась. Она же знала, что в гардеробе Адели найдется, по крайней мере, сотня различных платьев, из которых Адель всегда могла выбрать подходящий наряд. И все эти платья были несомненно красивыми.
– Надо, чтоб оно было немножко более... более... – Эмма запнулась, подбирая нужное слово. Она подумала об иллюстрированных журналах, которые ей давали почитать, с фотографиями последних мод – и это слово сразу вспыхнуло в ее мозгу. – Вам надо что-то более элегантное. И тогда вы всех сразите наповал. Да-да, миссис Фарли. И я знаю, какое платье вам надо.
Подбежав к шкафу, она вытащила платье черного бархата. Это был идеальный цвет, который сможет подчеркнуть прелесть ее белоснежной кожи и блестящих серебристо-золотых волос. Затем Эмма нахмурилась и снова бросила взгляд на платье. Оно было отделано кроваво-красными розами, нашитыми на плече и спускавшимися вдоль всего платья длинной узкой полосой.
– Вот оно! – воскликнула Эмма с полной уверенностью, добавив: – Если я уберу эти вот розы.
Адель в ужасе уставилась на нее, не веря собственным ушам:
– Убрать розы? Да ты не сможешь этого сделать! Только платье испортишь. И потом, без роз оно будет выглядеть слишком безликим.
– Да нет, миссис Фарли, честно вам говорю, мэм. Оно будет только элегантнее. Помяните мое слово. А с тем вашим дивным ожерельем, ну, которое блестит, и с серьгами... Взобью вам волосы а-ля Помпадур, как на картинке в журнале – вы мне его давали на прошлой неделе. Как же вы будете выглядеть в этом платье, миссис Фарли! Просто загляденье...
Адель засомневалась и тяжело опустилась на стоящий рядом стул, обтянутый зеленым сатином. Брови ее были нахмурены. Она нервно покусывала нижнюю губу. Эмма подлетела к туалетному столику, схватила маникюрные ножницы и, не обращая внимания на протестующие возгласы Адели, быстрыми ловкими движениями принялась отпарывать розы.
– Вот поглядите, какое оно элегантное, миссис Фарли! – закричала Эмма возбужденно, бестрепетно срывая одну розу за другой. И она с видом победительницы подняла платье, демонстрируя его хозяйке.
Адель была вне себя от гнева:
– Ты все испортила! – задыхаясь, произнесла она срывающимся голосом. – Я же говорила, что получится безликое. – Глаза Адели горели от ярости: она по-настоящему была сердита на Эмму.
– Примерьте и увидите, как оно вам к лицу. Да еще с вашими чудесными украшениями, – отвечала Эмма твердо, не обращая ни малейшего внимания на взрыв хозяйкиного гнева. – А если пожелаете, могу потом пришить эти дурацкие розы обратно. Только сначала давайте примерим так, как есть. Без них. Пожалуйста, миссис Фарли! – взмолилась Эмма.
Адель молча посмотрела на Эмму с обиженным видом, лицо ее было мрачно как туча, опустив руки на колени, она нервно теребила пальцы.
– Если хотите, я пришью эти розы обратно – и оглянуться не успеете. Буду вас одевать и пришью. Выкиньте это из головы, миссис Фарли, – заметила Эмма успокоительным тоном.
– Ну... хорошо, – ответила Адель с неохотой: чувствовалось, что она немного успокоилась, но все еще дуется.
Эмма удовлетворенно улыбнулась.
– Пока повешу его в шкаф. Не беспокойтесь, миссис Фарли. Сегодня вечером вы будете выглядеть что надо. Уж помяните мое слово. Сейчас пойду и приготовлю вам ванну, мэм.
– Спасибо, Эмма, – ответила Адель вяло. Теперь ее волновал сам предстоящий ужин.
Эмма повесила платье обратно в шкаф и поспешила в ванную.
Адель подошла к туалетному столику и взяла красную бархатную шкатулку, где хранились ее бриллиантовое ожерелье, браслеты и серьги из того же комплекта. Она вытащила ожерелье и приложила его к горлу: сверкающее великолепие заставило ее затаить дыхание. Поразительно! Она совсем забыла, до чего оно прекрасно. Да, теперь она видит: черное бархатное платье будет идеально сочетаться с этим ожерельем. Вероятно, Эмма все-таки была права, выбрав именно его. Адель в восхищении улыбнулась. Сегодня вечером она будет такой неотразимой, что даже Адам лишится дара речи.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара Тейлор

Разделы:
I часть1234Ii часть567891011121314151617181920212223242526

Ваши комментарии
к роману Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара Тейлор



Умная замечательная книга. Спасибо.
Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара ТейлорВалентина
4.10.2011, 19.19





Спасибо за Ваш сайт, за Ваш труд по размещению таких замечательных поучающих романов.
Состоятельная женщина - Брэдфорд Барбара ТейлорВалентина
12.11.2014, 12.12








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100