Читать онлайн Милая Венера, автора - Брук Кассандра, Раздел - МАРТ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Милая Венера - Брук Кассандра бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Милая Венера - Брук Кассандра - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Милая Венера - Брук Кассандра - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Брук Кассандра

Милая Венера

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

МАРТ

Дамаскину 69
Неаполис
Афины
3 марта
Милая Джейнис!
Твое длинное письмо в конце концов добралось до меня, совершив турне по неведомым адресам от Пирея и досюда. Причина, возможно, в том, что какой-то голубок, видимо, испражнился на конверт. А может быть, содержание стреляло им, как ракетой, из одного семейного дома в Афинах в другой, оставляя их в развалинах. Я предпочла бы этот вариант. Что касается твоих попаданий, то если каждое панно будет сопровождаться и сверхпанно, то еще пять обеспечат тебя постоянным местом на трибуне Уимблдона. Позволь мне сказать тебе кое-что. Если бы мой прадедушка — тот, который помогал собрать средства на открытие Всеанглийского теннисного клуба, — узнал судьбу одного из бесценных положенных ему на этой трибуне наследственных мест, он захлебнулся бы от хохота, поскольку сам не только был знаменитым двоеженцем, но и зачал (по слухам) четырнадцать незаконнорожденных отпрысков. Быть может, радость моя, поэтому тебе станет легче думать о Гарри, который, кстати, как будто чуть-чуть еще, и был бы превращен в лепешку русским танком. Я полагала, что после моего fauxpas
l:href="#n_13" type="note">[13]
на обеде рассчитывать на хоть какое-то будущее в дипломатической жизни мне нечего — и насколько это касается нашего собственного посла, так оно и будет. Но я не учла la belle France.
l:href="#n_14" type="note">[14]
Оказалось, что мой маленький тет-а-тет с французским послом в тот судьбоносный вечер его просто обворожил, потому что он вдруг позвонил мне, как гром с ясного неба, и пригласил меня в оперу.
Хитрый сукин сын! Его шпионы, видимо, доложили ему, что Пирс уехал проинспектировать наше консульство в Салониках. Они, французы, не гнушаются никакими средствами. Я искренне ими восхищаюсь.
Ты, возможно, не знаешь, но в Греции все оперы — комические, даже когда их творцы писали совсем другое. „Травиата“ обернулась „Издевиатои“, и посол галантно предложил в первом же антракте покинуть театр. Думаю, мое платье „Ив Сен-Лоран“ подтолкнуло его на это не меньше, чем пение, — ну, ты помнишь, то „обманчиво простенькое“, как говорится, иными словами обтягивающее все стратегические места. Зовут посла, кстати, Жан-Клод, за чем следует нечто весьма сложное, полное „де ла“ и „иер“, указывающих на беспощадно феодальное родство и бесценные виноградники. Как бы то ни было, Жан-Клод повез меня в ресторан неподалеку от Оперы, где, подозреваю, он хорошо, но тактично известен, если судить по цветам и флакончику духов, которые мгновенно появились на столике. Нет, что я люблю во французах, так то, как соблазнение подается — как часть их культуры, как высокое искусство.
Тебе кажется, что ты беседуешь о Мольере, и вдруг понимаешь, что тебе поведали о твоей коже, твоих волосах, твоих глазах и улыбке, а к тому времени, как ты это осознаешь, он уже говорит о Ле Корбюзье, и известно ли мне, что „Корб“ создал загородное убежище для французского посла в те годы? И ему доставит огромное наслаждение показать это творение мне как-нибудь с субботы на воскресенье, если я буду свободна. Бравурное исполнение безусловно! И ни единого прикосновения. Сила слова — посмотрите, руки не участвуют!
— Ну, постольку поскольку у меня столько месяцев даже намека ни на что не было (Мистра не в счет), я как-то не представляю, что способна сказать „нет“, согласна? Жан-Клод специально упомянул о мадам послихе и о том, как часто она испытывает потребность съездить в Париж освежиться душевно. Теперь, полагаю, мне надо просто ждать звонка. Пирс настолько привык к моим исчезновениям на уик-энды, что даже не заметит, что я отсутствую.
Собственно говоря, в прошлый уик-энд я тоже отсутствовала, вернулась только вчера вечером.
Наша собственная деревенская лачужка (заведомо не творение Ле Корбюзье), которую я люблю.
Самое начало весны, и меж камней пробиваются цикламены. Днем так тепло, что можно было сидеть на терраске под бамбуковым навесом, которую мы пристроили. Колченогие деревянные стулья из деревни — такие этнические мы теперь! И — нет, ты поверь! — я начала писать. Не письма, и даже не дневник, а КНИГУ! Нет, ты подумай!
Ты с твоими панно, а я с моим бумагомарательством — что за парочка!
Но мне следует объяснить. Этот новый и нежданный поворот событий — еще одно следствие моего грезового вечера с его превосходительством Жан-Клодом Как: Его Там де ла Какой-то иер.
Он так хохотал над моими рассказами (цензурированными) о моих разнообразных подвигах в качестве дипломатической супруги в тех или иных аванпостах цивилизации, что посоветовал мне записать их. Этим я и занялась в прошлую субботу, сидя на моей терраске с бутылкой вина под полуденным солнцем ив обществе дружелюбного соседского козла, который пытался перекусить моей рукописью всякий раз, когда я отлучалась по малой надобности. Я прозвала его Нероном — не за его привычки, а потому что он черный, „неро“
(как видишь, я умудрилась подучиться греческому). До чего весело вспоминать все жуткое, что приключалось со мной с тех пор, как я присоединилась к дипломатическому каравану столько лет назад. А кое-что я совсем забыла — например, как я купалась голышом ночью у мексиканского пляжа, и внезапно вспыхнули прожектора, и я оказалась в кадре документального фильма о жизни ламантинов, снимавшегося для Би-би-си. Десять очков в пользу Пирса, что он настолько продвинулся по службе, оставаясь моим мужем.
И я писала, писала. Целых два дня. Я обещала Жан-Клоду дать ему почитать, когда кончу.
Если я до того времени не получу приглашения на уик-энд, рукопись явится последней каплей. Разумеется, если мадам послиха не перехватит ее, в каковом случае — конец Сердечному Согласию, оно же Антанта, и преждевременная отставка для Пирса Конвея (что, во всяком случае, ускорит публикацию книги, а не замедлит).
Мое бумагомарание, кроме того, так ясно показывает мне чистейшую нелепость дипломатической жизни и мою полнейшую для нее непригодность. У книги, кстати, уже есть заголовок — „Увы-с в Стране Чудес“. Подходит? Мне нравится.
Конечно, ты ее получишь, но не раньше французского посла, ибо при данном раскладе моя нужда больше твоей. Да и в любом случае ты как будто преуспеваешь до противности хорошо и без помощи стимулирующей литературы.
С нетерпением жду дальнейших сообщений.
Последний твой отчет был блистательным. Вперед и выше, как говорится.
С любовью от твоей авторши, страдающей недержанием секретов.
Рут.
Р.S. Ты будешь рада узнать, что почечуй у Пирса пошел на убыль. Он упорно упоминает про него как про „геморрой“. Я предпочла бы, чтобы он вовсе про него не упоминал.


Речное Подворье 1
7 марта
Рут, миленькая!
Эгей! Как насчет этого? Из моего окна прекрасно видно, что № 3 украсился объявлением „Продается“. И это (на случай, если у тебя слабо с арифметикой) означает Арольда и Айви. Я еле удерживаюсь, чтобы не выскочить на улицу с зазывным криком: „Подходите! Торопитесь! Чудесный особнячок. Идет за гроши!“ Можно и не упоминать, что я глаз с него не спущу. Если увижу, что им заинтересовалась пара учительниц на покое, тут же сообщу им, что стены прогнили.
Сколько времени занимает продажа дома? Придется навести справки и в агентстве недвижимости. И еще я стараюсь припомнить кого-нибудь мне симпатичного, чтобы уговорить его на эту покупку. Может быть, ты кого-нибудь порекомендуешь? (Но с какой стати ты будешь оказывать мне помощь в этом? Речь же идет о твоем наследственном месте!).
Не поможет ли Кевин? Он так близко принимает к сердцу мои интересы: „Нет проблем, детка. Кого ты хочешь? Дэвида Путаема? Бернардо Бертолуччи? Джона Ирвина? Майкла Уиннера?“
А теперь я расскажу тебе про вечеринку. В № 9 у Мориса. Помнишь, приглашение пришло в то утро, когда я попросила его оправдать свою репутацию. „Морис и Лотти будут рады…“ — начиналось оно слиянием их имен, какого, бьюсь об заклад, между ними самими уже много лет не бывало. Черт! Мы с Гарри посылали такие приглашения обязательно на тот день, когда между нами разыгрывался мегаскандал, и я весь вечер смотрела остекленевшими глазами в пуншевую чашу. Только диву даешься, вспоминая, до чего цивилизованно способны вести себя люди, когда на самом деле готовы убить друг друга.
Ну, я пошла, естественно, одна. Опасно. То есть я так надеялась. По правде сказать, я прикидывала, как поведут себя мои рыцари. Будут меня игнорировать? Обсуждать меня между собой? В конце-то концов, ты ведь помнишь нашу манеру описывать, как мы „делали это“, даже когда ничего не происходило, а уж у меня и подавно — в отличие от тебя (Господи, неужели во мне заговорила зависть?). Ну, когда я вошла, то перехватила парочку-другую тревожных взглядов — в основном незнакомых женщин, чьи мужья громогласно обсуждали курс государственных бумаг или заказ на рекламу „Глюкозы“, и даже не заметили меня. Стоит поглядеть на них, и ты знаешь, что они способны думать только об индексе Доу Джонса. Чувствовала я себя прекрасно. Тебе понравился бы мой костюм — я специально купила его на мои заработки от панно. Очень простой белый кашемир, самого невинного вида, но плотно облегающий фигуру (невинного, но необязательно надолго), плюс кое-какие побрякушки от Батлера и Уилсона — сверкающие серьги, толстый жемчужный браслет. И достаточно „Джордже“, чтобы оставить за собой след повернутых голов, пока я шла к Лотти, которая стояла рядом с уставленным закусками сервантом и улыбалась мучительной улыбкой. И никаких признаков Мориса. Он за вечер так и ни разу не подошел ко мне.
Правду сказать, в подобных случаях я в особенном ударе не бываю. Обычно великолепный выход на сцену, но затем я теряюсь: а дальше что делать? Ну и на этот раз ощущалась некоторая напряженность: ведь почти все там знали про Гарри и опасались, что знать им этого не следует, а потому избегали малейших намеков. Будто обед с непрошеным привидением.
После того как я истощила все темы молчания с Лотти, то постояла в одиночестве с бокалом в руке, притворяясь будто внимательно созерцаю на редкость бездарную картину. И сколько успеваешь заметить! Полный подлинного ужаса взгляд Лотти, когда Морис пробовал канапе; „встреча на вечер“ Кевина лямзит серебряную вазочку со столика, „пленяющего искусным расположением безделушек“; какая-то рыжая тщится закрыть любовный укус на шее; Нина нарочно роняет сигарету на паркет. (Морис подобрал ее с неподдельным отвращением — интересно, что там происходит?).
Сюрпризом явилась Ах-махн-дах. Она, видимо, решила следовать киплинговской строке „сестры внутри“ — ну, ты понимаешь, мы обе натерпелись от одного сукина сына, и, следовательно, у нас много общего. „Я знаю, как вам должно быть больно, но нам следует поговорить“.
Против обыкновения она выглядела жутко — в чем-то зеленом, как гусиный помет, глубоко вырезанном спереди и высоко поднятом сзади. „Говорить совершенно не о чем, — сказала я небрежно. — Если Гарри действительно нашел в вас то, что ему нужно, то на здоровье“. Тут подошел Кевин, напевая: „Ты меня в себя влюбила; рано утром разбудила“. Она не знала, как к этому отнестись. Особенно после того, как он мне выразительно подмигнул. Черт, я была очень рада ему.
А он, казалось, был счастлив оставить свою сексбомбочку лямзить безделушки. Беда была в том, что он пожелал обнять меня одной рукой. К счастью, другой он обвил Ах-махн-ду, что потребовало более широкого охвата, а затем ущипнул ее задницу, чем отвлек внимание от того, чем занимались его пальцы с моей стороны. Тут я заметила Роберта, которого после наших шалостей на полу еще не видела. Он долго смотрел на меня глазами спаниеля, а потом вернулся к разговору с Ниной, которая смахивала на матрону в пантомиме, ожидающую, когда проткнут ее шары. Подошел очень серьезный Ангус и осведомился о моем жировичке, а затем забил обе щеки эклером, чтобы не поддерживать разговора. Его жена стоически меня игнорировала, и я прикинула, знает ли она. По выражению лица ее типа ни к какому заключению прийти невозможно: перманентное неодобрение всякой, кто миловиднее ее, что почти не оставляет кандидаток на одобрение. Затем меня изловил в углу Амброз, милейший портретист, и зачирикал о том, какую картину он с меня напишет, когда расцветут весенние цветы: а я уже придумала, что я надену? Знал бы он, как мало. Лицо у него довольно красивое, прерафаэлитовский влюбленный, но уже не первой молодости. Его жена, сообщил он, на молитвенном собрании. Вид у него был помилованный.
Конечно, были все остальные с улицы плюс много незнакомых. Когда уровень децибелов заметно повысился, я забрела на кухню, где столкнулась с пузатым человечком, который оказался председателем ламбетовского отделения лейбористской партии. Я попыталась скрыть удивление, почему он тут, и подыскивала, что бы такое сказать, не внушив ему впечатление, что я одна из тех дам-тори, которые именуют себя либеральными демократами. Тут появился Кортеней — претендент на место лейбористского депутата в парламенте, — и я поняла подоплеку. С Кортенеем я практически не знакома, но он, казалось, был в разговорчивом настроении и слегка под мухой.
Его только что выдвинули кандидатом в парламент от Ламбета, сообщил он. Когда председатель тамошнего отделения отправился на поиски, чего бы выпить, Кортеней объяснил мне с тихим злорадством, чти нынешнего члена парламента от Ламбета застукали на прелюботраханье; дело пока замято, но вопроса о продлении его мандата не встает. И вот Кортеней наконец-то ждет гарантированное место. „Надеюсь, и лучше смазанное, чем у вашего предшественника“, — сказала я. Он уставился на меня, заморгал, а потом взвыл от хохота. У меня возникло ощущение, что никогда прежде женщина не отпускала двусмысленную шуточку по его адресу.
После этого мы разговорились. Он один из тех удушающих принципиально старомодных социалистов, которые, как мне казалось, давно вымерли.
Ну» ты знаешь тип: пылает невинным огнем и мессианской верой в социальное равенство при всем своем Оксбриджском прошлом, семейных деньгах, имечке Кортеней Гаскойн и супруге, которая пишет высокохудожественные романы, успевающие подтянуться до букеровского списка, прежде чем уйти в небытие. Мы говорили о браке — его и моем.
Его жена любит доминировать, признался он со вздохом. Она очень энергична, любит делать все крупнее и чаще, чем другие люди, — книги, детей.
«Боюсь, что то же относится и к еде, — добавил он с извиняющим смехом. — У нее проблема с избытком веса». «Вы хотите сказать, что она склонна к обжорству», — сказала я довольно-таки грубо.
«Ну, пожалуй, не совсем так, но…» — и он соскользнул в безмолвное согласие. У меня возникло ощущение, что социализм для него — нечто вроде монастырской кельи, чего-то, что она не может прибрать к рукам или проглотить.
Он, видимо, проникся ко мне симпатией. Боже мой, он так одинок! Пытается втянуть меня в сбор средств для помощи румынским детям, что дает мне зацепку, а к тому же достойное и не эгоистическое занятие. Тем не менее, думаю, что теперь на очереди он: интимное празднование в честь сбора средств, пока миссис Г. электронно обрабатывает шестисотую страницу. Его взгляд, я заметила, не все время устремлен в филантропические дали. Ему нравится мой костюм, сказал он. Подразумевая, что ему нравятся мои ноги.
Мы поднялись наверх, привлеченные чем-то вроде взрыва. Я сказала Кортенею, что, возможно, лопнула одна из грудей Нины, а он благодарно сжал мне руку. Собственно, я почти угадала — во всяком случае в анатомическом смысле. Ах-махн-дах уронила кувшин с горячим пуншем, а когда нагнулась пьяная в стельку, — одна ее сиська выпала наружу, точно итальянский сыр. Кевин с замечательным апломбом крикнул: «Человек за бортом!» — протянул руку и водворил ее на место.
Ах-махн-дах казалась уже по ту сторону добра и зла, а Роберт старался увлечь ее в сторону двери.
Тут я увидела, что она плачет. Не из-за Гарри ли, подумалось мне.
У меня возникло странное чувство. Гарри любил такие вечеринки. Любил, когда что-то случалось, а потом, когда мы возвращались домой, проигрывал все заново, словно делая сообщения для НТН. Мне часто приходило в голову, а не садист ли он, и не флиртует ли на моих глазах с другими женщинами именно по этой причине. Он всегда настаивал, чтобы я выглядела «элегантно», а потом весь вечер проводил с другой под мини-юбкой или в макси-декольте, пока я была надежно припаркована к другим «элегантным» женам, и мы разговаривали о школах. Помнишь тот случай, когда ты решила завести меня, и все эти разъездные репортеры подъезжали ко мне, а Гарри злился в углу? Черт, он выглядел красавцем — и в полном бешенстве. Мы ругались всю дорогу домой, и он обвинял меня — МЕНЯ! — в попытке завести любовника. И прыгнул на меня, едва мы вошли в спальню. И мы подняли такой шум, что Клайв проснулся и вошел к нам. «Зачем ты залез на мамочку?!» Бедняга Гарри, весь багровый, на самом пределе. «Просто согреваю ее. МАРШ НАЗАД В КРОВАТЬ!» На следующий день я подарила ему рисунок: компания выутюженных мужчин с собачьими головами и высунутыми языками. И подпись: «Газетные ищейки». Гарри использовал его для метания дротиков, уж не знаю сколько времени. Яблочком служил Наш Человек в Кремле, которого он не выносит. Всегда не любил соперников наш Гарри. Фамилия что-то вроде Имонн. Одно время он за мной гонялся — я тебе не рассказывала? Не слишком настойчиво: в духе «к вашим услугам, если угодно».
И почему мне не было угодно? Все эти годы.
Как, по-твоему, из-за этого я и веду себя теперь так? Злость на все эти годы самообмана, веры, что жены должны быть терпимы и порядочны, а мужчины должны быть свободны посыпать себя пеплом. Пожалуй, я по-настоящему ненавижу муж-: чин, что попалась на эту удочку, и не успокоюсь, пока не отплачу им сполна.
Но я мужчин не ненавижу. Рут. Я люблю их и, возможно, только теперь начинаю понимать, что они такое и как уязвимы. Пожалуй, я уже смотрю на мое уимблдонское место как на своего рода диплом, полученный за изучение мужчин.
И должна признаться, я просто наслаждаюсь, стараясь заслужить этот диплом. Ускоренный курс предела пределов после стольких лет добродетельности. У меня ощущение, что я наконец-то просыпаюсь, как все весенние цветы в моем саду. Я люблю этот сад. Каждый день он дарит новые сюрпризы.
Сегодня утром в солнечном уголке распустились лиловые крокусы, и я стояла там и улыбалась им.
И пчелы летали. Я бы хотела завести пчел.
Ах да, надо рассказать тебе! Леннат почтальон, упомянул очаровательную старушку за углом, которая перешивает платья. Ну и я сходила к ней. Лиль ее зовут. Восемьдесят шесть лет. Настоящая миссис Печеное Яблочко.
Ну, я утром сегодня забрала у нее кое-что, и мы разговорились. Вдруг она спрашивает: «Вы „Сан“ читаете?» А я ответила: «Нет». «Вот и зря, продолжает она. — В День святого Валентина там была статья, что подарить мужу. И к ней приложили образчик для вязания. Напетушник для согревания». «Неужели!» — сказала я.
«Вот-вот. Ну я и связала парочку-другую. Хотите посмотреть? Вот! Только они что-то напутали, верно? Дырочки в кончике нет, да и завязок тоже.
А они хороши, а? Мои-то. Ну, да мне ли не знать?
У меня ведь три мужа было, и снизу-то они все одинаковые, а? Хотите такой для вашего хозяина?
Так я свяжу». Ну, мне не хотелось объяснять, что я своего хозяина выгнала, так что я сказала, что хочу. Думаю подарить его Кевину, чтобы он был тепленьким для своих секс-бомбочек.
С Челси полный порядок, как тебе будет приятно узнать. Два заказа. Два магната с пентхаусом каждый. Билл прав — им требуется край Шекспира. Я все думаю, а не пригодился бы им напетушник Лиль?
Видела Гарри по ящику на днях, как он увертывается от танков в Литве. Я была потрясена и испугалась за него. И это меня встревожило. Но я подумала: «Черт, я же не бесчувственна, верно?
И я была замужем за ним двенадцать лет».
Полагаю, он должен уже быть в Лондоне.
Держу пари, он в напетушнике не нуждается.
«Увы-с в Стране Чудес» мне очень нравится.
Но ты посмеешь показать ее Пирсу? Да, зная тебя, полагаю, что посмеешь. И, зная Пирса, полагаю, он получит большое удовольствие.
Продолжение следует.
С большой любовью.
Джейнис.


Речное Подворье 1
Лондон W4
10 марта
Дорогой директор!
Я подтверждаю получение чека на 3 фунта 85 пенсов, но, полагаю, можно было бы найти другую страховую компанию, которая согласилась бы застраховать Клайва для школьной лыжной экскурсии.
Лично я не вижу никакой связи между мелким вандализмом в часовне и возможными несчастьями на легких склонах, и я рада узнать от вас, что мой муж не согласен уступить в этом вопросе. Разумеется, без страховки не может быть и речи о том, чтобы наш сын принял участие в экскурсии, и с нетерпением буду ждать получения от школы полного возвращения суммы, включая, «залог», который вы решили потребовать как обязательное условие для включения Клайва в число лыжников.
Что касается еще одного нарушения дисциплины, о котором вы упоминаете, то я в полной мере учитываю, что школьный девиз подчеркивает, насколько важно в любое время сохранять ясность ума; но, согласитесь, сочинить каламбур по-латыни, несколько изменив его смысл, это немалое достижение для одиннадцатилетнего мальчика, а также и весомая похвала вашему методу обучения классическим языкам. Я полностью согласна, что основатель школы, возможно, под «ясностью ума» не подразумевал подсматривание за женским персоналом в уединении их спален. Но неужели школа не может снабдить окна занавесками, а также последить, чтобы приставные лестницы, которыми пользуются строительные рабочие, на ночь убирались и не соблазняли предприимчивых детей воспользоваться ими?
Мне также хотелось бы указать, что камера, о которой идет речь, Клайву не принадлежит — среди его вещей ничего подобного нет. Кроме того, насколько мне известно, у него нет никакого доступа к компаниям видеопроката, которые могли бы изъявить желание приобрести пресловутую видеопленку.
Я в восторге, что экзамены в конце семестра Клайв выдержал более чем удовлетворительно. И горжусь им.
Искреннейше ваша,
Джейнис Блейкмор.


Болтон-Грув 3-а
Лондон SW5
14 марта
Дорогой Пирс!
Глухой голос из рейхсбункера. Ну почему всегда возвращаешься в море бедствий. Мне грозят Восточной Германией в ближайшее время. Приди день сей!
Во-первых, я оказался втянут в неприятности с чертовой школой Клайва. Зачем только мы послали его туда? Они там действуют так, будто «Школьные годы Тома Брауна» вообще написаны не были. Учти, конечно, у меня создалось впечатление, что от Клайва даже каторжному начальству на острове Дьявола пришлось бы туго.
Беда в том, что малый умен, и я уже вижу, как через десять лет он прошествует по твоим августейшим стопам в блеске академических наград и костюме от Армани. Но что делать пока? Может, половое созревание его немножко укротит.
По этим вот причинам я понял, что должен позвонить Джейнис. Она согласилась встретиться со мной, и мы перекусили в «Голубке» над Темзой в Хаммерсмите. Ее выбор, а я испытывал сильную неловкость, вспоминая, сколько моих связей завязывалось там. Мне чудилось, что все они одновременно заявятся туда.
Было так странно увидеться с ней. К моему удивлению, она выглядела помолодевшей — безмятежной, очень хорошенькой. Я не знал, то ли порадоваться, то ли испытать разочарование. Ее духи напомнили мне о множестве раз, когда меня тянуло к ней, и я немножко испугался, поймав себя на желании услышать от нее: «Знаешь, пожалуй, нам удобнее будет поговорить дома наедине». И мы бы завершили разговор в постели. Я даже пустил в ход капельку обаяния. Прежде оно всегда срабатывало, даже когда я и не собирался, и моя связь с кем-нибудь еще была в самом разгаре. На этот раз я вполне собирался, а она сказала только: «Так, по-твоему, мы могли бы принять решение сейчас же? Оставлять его в этой школе или нет? Я тороплюсь вернуться к своему панно».
Черт, она работает. Пирс! Джейнис ра-бо-тает. И даже зарабатывает. Такое неприятное чувство: когда думаешь, что кто-то из-за тебя страдает, а оказывается, что вовсе и нет. Внезапно я почувствовал, что нахожусь проигрышном положении.
Ну, ты знаешь, как бывает, когда чувствуешь, что лишаешься чего-то; возникает неукротимое стремление разыграть все свои карты, даже хотя понимаешь, что толку не будет. Я так и поступил.
Мы возвращались вдоль реки через парк, и я спросил, думала она над тем, о чем я ей написал — что люблю ее, тоскую по нашей семейной жизни, и о том, чтобы нам попытаться все наладить. И она ответила, что, да, она много над этим размышляла и склонна думать, что я всегда был прав, что я из тех мужчин, кому необходимы связи на стороне, а почему бы и, нет? И все получилось к лучшему, не так ли? Никаких больше проблем нет.
Но я-то имел в виду совсем другое!
Потом она сказала: «По-моему, нам лучше остановиться здесь. Я не хочу, чтобы люди думали, будто ты вернулся домой». И сказала она это по-хорошему. «Будет проще, когда мы продадим дом, — сказала она. — Но ты не возражаешь, что я отложу это новое потрясение. Я пока еще осваиваюсь. Ну а ты как? У тебя все в порядке?» Я сказал, что да, у меня все прекрасно, что, строго говоря, не соответствует действительности.
«Я рада, — продолжала она, и погладила меня по руке и тепло мне улыбнулась, — потому что я больше на тебя не сержусь. А теперь мне пора».
Вот так! Я все испортил, хуже некуда, Пирс.
Расставшись с Джейнис, я вернулся в свою кроличью нору и натрахался до одурения с нашим корреспондентом «Вашингтон пост» — сегодня утром она отбыла в Штаты, — а когда мы потом лежали рядом, думал я только о том, выигрывает ли «Ливерпуль» кубок Футбольной ассоциации и оправится ли Джон Барнс настолько, чтобы выйти на поле.
Ну, что же, Дрезден, я гряду! Уйду снова с головой в работу. И может быть (кто знает?), в один прекрасный день найду такую, с кем мне будет хорошо и трахаться, и жить вместе. Или такую, какая, примет меня таким, какой я есть.
Салоники вроде бы скучнейшая дыра. Однако, поверь, все-таки не такая, как № 3-а на Болтон-стрит.
Всего наилучшего Твой Гарри.


АФИНЫ 16, ч 16 МАРТА
ТЕЛЕГРАММА БЛЕЙКМОР
РЕЧНОЕ ПОДВОРЬЕ 1 ЛОНДОН — W4 C. К.
БАСТИЛИЯ ПАЛА ТОЧКА РУТ


Речное Подворье 1
17 марта
Рут, миленькая!
Мне необходимо поделиться с тобой целой историей. Ты готова? Итак! Утром вчера. Завтрак как обычно — с газетой. Стеклянные двери открыты настежь — весеннее утро, ничем не уступающее летнему. Я была счастлива. У меня есть работа. С Гарри я совладала лучше, чем могла надеяться, — мы встретились, чтобы решить проблему со школой Клайва. И тут зазвонил телефон. Это бы Роджер — ну ты помнишь, № 5, историк, помешанный на птицах. Не хочу ли я пойти с ним наблюдать птиц? Может быть, сегодня вечером? Свет тогда будет идеальным, а в такую теплую погоду вполне могут прилететь весенние мигранты. (Какие еще, черт, «весенние мигранты»? Мне почему-то представился бретонский торговец луком с крылышками).
Ну, с Роджером уже было загублено порядочное число часов у старого резервуара в обществе шерстяных колпаков и биноклей. Более того, я надеялась поработать над «ван Эйком» Кевина до того, как Клайв заглянет домой на пути к занятиям лыжным спортом. В голосе Роджера слышалась ужасно трогательная настойчивость, и мне не хотелось его разочаровывать. Он такой милый, неуклюжий и застенчивый, и жутко серьезный, и, наверное, очень ранимый. А эта жена-алкоголичка еще добавляет. Ну я и сказала: «Хорошо», — а потом отыскала бинокль Гарри, как напоминание.
Когда я привала, стало ясно, что он ожидал этой минуты весь день. Так разнервничался, что почти не смотрел на меня. Ему не терпится, сказал он, поделиться со мной своим открытием. Водохранилище было в елизаветинские времена садом для форели! А может быть, и раньше. Он нашел документы, сказал он.
Тут, он убежден, был тюдоровский мэнор — и он показал мне место, где, по его мнению, стоял дом — невысокий пригорок, — а вон там была коптильня, он твердо уверен. И теперь он добивается, чтобы Лондонский университет организовал здесь раскопки. «Конечно, не в гнездовой сезон, нельзя же тревожить птиц!» И он засмеялся.
Эта шуточка, казалось, придала ему духа, и он, наконец, посмотрел на меня. «Можно мне сказать, что вы выглядите очаровательно?» Я пробормотала удивленное «благодарю вас!» «Нет-нет, — сказал он поспешно. — Это я должен благодарить вас».
Он смахивал на мальчугана, которому только что подарили игрушечную железную дорогу, и я старалась угадать, что последует дальше. И последовало незамедлительно: «Смотрите! Что я говорил. Сохраняйте неподвижность. Бинокль к глазам. Вон они, тростниковые камышовки, в середине марта, так рано! Из Африки — такой путь, милые малютки — вы только представьте себе!
Посмотрите же. Вон туда!» Я покорно уставилась в свой бинокль на камыши. Но я все время крутила фокусировку не в ту сторону, а когда все-таки настроила, линзы успели запотеть. «Видите их?
Глядите, они опять вон там». Бинокль трясся, руки у меня заныли, я даже камыши не могла разглядеть, не то что птичек. «А как выглядят эти тростниковки или как их?» — прошептала я. «Вон одна. Летит к камышам. Видите? Боже мой, улетела! Нет, вон она. Разрешите, я попробую вам показать». Он зашел мне за спину и попытался направить мой бинокль, обняв меня за плечи. Я обратила внимание на его пальцы, такие гладенькие от перелистывания древних рукописей, и с прекрасно наманикюренными ногтями. От него веяло теплом, как от свежеподжаренного ломтика хлеба. И тут у меня началась икота. Я думала, он рассердится. Поблизости проплывал лебедь, и я с надеждой сказала: «Смотрите, лебедь!» Но он словно бы не заметил лебедя, как и моего икания.
Начинало смеркаться, и свет над водой был удивительно прозрачным и нежным. А Роджер уже пылал энтузиазмом. «Видимо, они тут гнездятся.
Гнездо они, как вы знаете, вплетают в камыши.
Возможно, нам удастся его отыскать. Надо только подождать и проследить, где они садятся. Давайте последим из укрытия вон там». Это подобие сараюшки с занавесками вместо передней стенки я заметила чуть не полгода назад и ей гадала, что бы это могло быть такое. Роджер пошел вперед, показывая путь, а я следовала сзади, скользя и стараясь справиться с икотой. Внутри укрытия было совсем темно, и я расслышала, как он бормочет про себя, что надо раздвинуть занавески на самую чуточку, чтобы никого не напугать. Я шагнула вперед и с грохотом споткнулась о деревянную скамейку. Думаю, напугались все тростниковки, даже еще летящие из Африки. А Роберт опять ничего не заметил, а вот икота прекратилась.
Занавесок было две, и он отдернул их примерно на фут, и мы уселись бок о бок на скамейке, уперлись локтями в подобие полки и уставились сквозь наши бинокли в сгущающиеся сумерки. Мне почудилось, что играю я в старом шпионском фильме.
Кругом не было видно ни единой живой души — да и не единой птицы, если на то пошло. Скамья холодила задницу. Мне показалось, что Роджеру с гнездом его птички тоже не, везет, потому что время от времени он расстроенно что-то буркал. И не просто от скуки. Постепенно у меня сложилось впечатление, что он смотрит в бинокль, отчаянно стараясь найти что-то, о чем жаждет мне сказать. Что-то вроде молчания во время твоего первого танца. Мне хотелось нарушить его, но как?
— А ваша жена наблюдает птиц? — спросила я наконец, тут, же сообразив, насколько нелеп этот вопрос. Роджер опустил бинокль и уставился на меня. У него было такое трогательно грустное лицо; наблюдение за птицами даже придало ему сходство с маленьким мальчиком.
— Боже мой, нет! — сказал он. — Она не принимает участия ни в чем, что я люблю, — и никогда не принимала. Вот почему так замечательно, сидеть тут с вами. Так замечательно! Внезапно он положил свою руку на мою. Ах, какого, должно быть, усилия это ему стоило! «Вы такая красавица!» На последнем слове он будто подавился.
И тут началось извержение. Он любит меня.
Я богиня. С той минуты, как он меня увидел… Он выразил надежду, что я не сержусь. Конечно, он ничего не ждет — лишь изредка прогулка вроде этой. «Тростниковка в укрытии?» — спросила я.
Он снова подавился с нервной улыбкой на губах.
«Нет, райская птица», — сказал он, и я засмеялась. «Так, значит, я невзрачная простушка? Ведь в чудесном оперении щеголяют самцы. А я та, что ждет взгляда прекрасного принца». У него на лице появилась очаровательная растерянность, будто он не мог поверить своим ушам. Снова подавившись, он выговорил: «Знаете, мне не следует признаваться в этом, но иногда я грежу, что вы обратите на меня свой взгляд. Что я смогу любить вас… истинно». Тут лицо у него стало испуганным — а вдруг я посмеюсь над ним? «Вы хотите сказать; заняться со мной любовью? А вам хотелось бы?»
Голова у него поникла: «Ах, моя чаровница, ах. ах моя богиня. Я бы… я был бы так поражен. Я… не смог бы». «А вы уверены? — бесстыдно настаивала я. — Почему бы вам не попробовать?»
«Ах, нет-нет. Ничего подобного не случалось уже много лет, уверяю вас. Но я так вам благодарен, так благодарен! Такая доброта. И такая красота!»
Я как раз подумала: «Черт, но ему пятьдесят, не больше», как откуда-то из камышей донеслось что-то вроде громкого кваканья. Роджера словно ударило электрическим током. Он даже подпрыгнул. «Но что это? — спросила я. — Звучит так, словно кого-то рвет», Роджер уже лихорадочно вперился в окутанные мглой камыши через бинокль. «Не может быть! — восклицал он снова и снова. Невозможно! Их тут никто никогда не видел». А звук повторялся и повторялся хриплое чак-чак-чак. Казалось бы, ну, что тут такого? Но только не для Роджера. «И тем не менее это так! — заявил он в крайнем изумлении. Соловьиная камышовка! Такая особенная трель! Ошибиться в ней нельзя!»
Нельзя было ошибиться и в том действии, какое она произвела на, Роджера. Лицо его сияло даже в темноте. Он словно помолодел лет на двадцать — ну, преображенный мужчина. Все в нем и у него вздыбилось. Видно, накопил за долгие годы.
Моя дорогая Рут, остальное оставляю твоему воображению. Но никогда больше я не стану судить о представителе птичьего мира по его перьям.
Клянусь тебе, мой кроткий историк восстал на брачный зов соловьиной камышницы.
Вот так дергунчик вздернулся.
Ах да! Только что пришла твоя телеграмма.
Vive la France.
l:href="#n_15" type="note">[15]
Держу пари, по громкости он и вполовину не сравнился бы с соловьиной камышницей (самцом).
С любовью из укрытия. Пять позади!
Джейнис.


Дамаскину 69
Неаполис
Афины
24 марта
Милая Джейнис!
Когда, я вернулась в воскресенье, меня ждали ДВА твоих письма! Пирс по ошибке вскрыл первое, а затем преднамеренно прочел его, сукин сын.
Он сполна насладился твоим описанием вечеринки и так распространялся о твоем облегающем кашемировом костюме, что я отказала ему в его супружеских правах — малоубедительный предлог, но я только что провела неделю с Жан-Клодом и была не в настроении. Да, кстати, он требует напетушник для согревания (то есть Пирс); зная его, боюсь только, он постоянно будет забывать от него избавляться, что может сделать осуществление супружеских прав еще менее вероятным.
Теперь, полагаю, тебе хочется узнать про французского посла (благодарение Богу, ты не упомянула про него в письме: вот это никак не для ушей мужа, по крайней мере до того, как останется позади, чего, надеюсь, пока не произойдет).
Ну, мсье не стал тратить времени. Супруга улетела в Париж ухаживать за больными родственниками (да живут они все подольше!), и Жан-Клод решил, что ему «необходим» весенний отдых.
По странному совпадению у меня тоже возникла необходимость проветриться. («Как, опять?» — сказал Пирс.) И вот так я водворилась в прославленном загородном творении Ле Корбюзье, про которое тебе писала, неподалеку от Микен, как выяснилось (мы, разумеется, там побывали).
Ну, это оказалось не совсем тем свершением, какого можно пожелать, так как оно свершилось неделей раньше (см, мою телеграмму) — во французском посольстве, если уточнить. Загородное убежище я назвала «прославленным.» без всякого на то основания. То есть Ле Корбюзье прославлен дальше некуда, но данное дитя его гения не фигурирует ни в Одном списке всех прочих по той простой причине, что мэтр от него отрекся. Видимо, посол, для которого он его построил в пятидесятых, вел частную жизнь, в сравнении с которой Жан-Клод покажется целомудренником. Его превосходительство пожелал заручиться услугами самого знаменитого тогдашнего архитектора, но разошелся с Корбом в том, что касалось таких деталей, как встроенные бассейны, фонтаны, стены, спланированные под хитро размещенные зеркала, мраморные ванны ниже уровня пола и прочее. Чистота линии имела для архитектора один смысл и абсолютно другой для посла. Так что на половине строительства они расстались не слишком мирно — Жан-Клод показал мне унаследованную им переписку. Результатом явилась прихотливая помесь часовни в Роншане и марокканского гарема. Мне очень понравилось там.
Никаких рубинов в пупке, но комфорт и роскошь в несколько эротическом стиле. Великолепный вид на Аргосский залив и ни единого дома в обозримом пространстве.
Жан-Клод — чистейший восторг, и если бы не моя мудрость, я могла бы в него, — влюбиться.
Что, по-видимому, и происходит с большинством женщин. Он из тех мужчин, кого следует испробовать сполна и забыть. Последнее, не исключено, может быть труднее, чем мне хотелось бы; теперь, когда я не с ним, мир словно бы подернулся серостью.
Как любовник может быть настолько цивилизованным, спрашиваю я себя.
Тебе известно, что себя я вовсе не считаю цивилизованной, и уж конечно, в этой области. Я — потаскуха, когда речь идет о страсти, и варварка почти во всех остальных отношениях. Моя единственная положительная черта — я говорю то, что думаю, и прямо прошу того, чего хочу, и оба эти свойства навлекают на меня кучу неприятностей. Впрочем, если подумать, за мной водятся и кое-какие другие добродетели. Я ценю дружбу (само собой разумеется, твою), легко плачу, обладаю тысячей всяких наклонностей и люблю теннис. Но я абсолютно не цивилизованна. Полировка Жан-Клода, насчитывающая века и века, внушает мне ощущение, что я мусоринка, которую слуги случайно оставили на ковре. И все же, когда он принес мне коньяка на террасу, я чувствовала себя царицей Савской.
Эгей! Вот уж действительно «Увы-с в Стране Чудес», Этот, эпизод станет одной их самых прелестных глав. Кстати, твой упоительный рассказ об историке-дергунчике напомнил мне о ночи, которую я как-то провела в Шартре с историком-медиевалистом (не может же быть, что с тем же самым?), который был способен кончить только под звон соборных курантов, отбивающих час. И так всю ночь (ну почти). А Пирс добавил историю про девушку, которую заводила только какая-то ария из «Тоски». Вернейшее средство, сказал он, но только она требовала прослушивать оперу с самого начала, а поскольку нужная ария находится где-то в конце, это означало часы и часы прелиминарии, пока он не нашел способ заставить звукосниматель перескакивать большие куски, а затем задерживаться на нужном месте. Это было, поклялся он, до того как мы познакомились, а я энергично парировала, что моя ночь под аккомпанемент шартрских курантов могла бы тоже быть «до-пирсовской», если бы он не потащил меня в церковь чуть не из колыбели, не оставив мне возможности узнать жизнь. Он с сомнением посмотрел на меня, а потом признался, что всю историю сочинил, отчего, подлец он, я почувствовала себя еще хуже.
Боюсь, мне пришлось объяснить ему про наше «пари», раз уж он такое дерьмо, что прочитал твое письмо. Но я взяла с него обещание молчать.
Я знаю, он пишет Гарри, а тебе утечка информации в том направлении совсем ни к чему. Насколько я поняла, твой Дон Жуан теперь в Дрездене и, надеюсь, все еще страдает от ударов, которые ты ему нанесла при вашей встрече. Молодец! Далее я поняла, что пышнотелая Аманда больше не в фаворе и что со времени ее краткого царствования по меньшей мере еще одна стервоза успела появиться и удалиться путем всей плоти.
Джейнис, как хорошо, что ты выбралась из всего этого. Не сомневаюсь, тебе не всегда легко: двенадцать лет — глубокий колодец воспоминаний, и многих минут жажды не избежать. Но у тебя все обязательно будет хорошо. Твой «Диплом за изучение мужчин», как ты выразилась, ведь тоже своего рода изгнание беса, ведь верно? Разделывание сделанного. К тому времени, когда мы будем сидеть рядом на трибуне Уимблдона, солнце уже засияет, и ты будешь готова вновь расцвести.
По ассоциации — здешние холмы пестрят весенними цветами. Мы с Жан-Клодом часами гуляли по их коврам на склонах. Нет, Греция способна быть красивой. Но, возможно, я видела ее глазами мужчины, который держал меня за руку. (Черт, до чего сентиментальной я становлюсь!).
А Кифера? Есть ли шанс? Не может быть, чтобы твои «доходы от панно» все уходили на лыжные экскурсии Клайва и чарующие наряды, пугающие соседских жен. Попробуй, хорошо? Мне не хватает твоего общества. Письма хороши для признаний и сплетен, но мне так хотелось бы посидеть и поболтать обо всем другом, что имеет значение. И не забудь — у нас есть дом на берегу моря (благодаря любезности Критского банка) в любое удобное для тебя время, если соловьиный камышник сможет обойтись без тебя.
Пятьдесят страниц «Увы-с» готовы. Такое увлекательное занятие! Я говорю Пирсу, что он может их прочесть при условии, что обещает не подавать в суд. Он отвечает, что будь он таким, то подал бы на меня в суд давным-давно что, мне кажется, близко к правде.
Ну а теперь мне пора одеваться для какого-то жуткого мероприятия в честь англо-греческих культурных обменов — вероятно, британский консул планирует обрушить на греков еще одну выставку Генри Мура в качестве компенсации за невозвращение мраморов Парфенона. Пирс должен будет произнести речь. Мне приказано держать рот на надежном замке.
Ах, как я наслаждаюсь дипломатическим образом смерти.
(Держу пари, ты ни разу не занималась любовью в фонтане).
Со всей моей любовью к тебе.
Рут.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Милая Венера - Брук Кассандра

Разделы:
СентябрьОктябрьНоябрьДекабрьЯнварьФевральМартАпрельМайИюньСентябрь

Ваши комментарии
к роману Милая Венера - Брук Кассандра



изумительная вещь, но несколько похабная. дело не в плотских подробностях, их, считай, нет. но в целом - похабно! очень нравятся все три романа автора. чувство юмора - изумительное, правда жизни - как есть. читайте, не пожалеете.
Милая Венера - Брук КассандраГалина
17.07.2012, 21.29





оставило двойственное впечатление, неординарная вещь, с юмором и можно сказать взята из жизни, но лично для меня тяжело читать роман который состоит полностью из писем
Милая Венера - Брук Кассандраарина
9.08.2012, 20.45








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100