Читать онлайн Темный ангел, автора - Боумен Салли, Раздел - 1 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Темный ангел - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.09 (Голосов: 22)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Темный ангел - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Темный ангел - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Темный ангел

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

1

Окленд остановился – сразу за деревьями он мог разглядеть синее пятно. Он помедлил, затем сделал еще пару шагов вперед. Прислонившись к серебристому стволу, Констанца сидела в самой гуще березовой рощи. Флосс растянулся у ее ног. Окленд продвинулся еще на шаг вперед, делая это как можно тише. Она что-то писала, увидел он, медленно и даже усердно, словно выполняя урок. Время от времени она отрывалась от блокнота, рассеянно трепала Флосса, затем снова продолжала писать. Блокнот в черной обложке лежал у нее на коленях. Она не видела ничего вокруг. Даже когда сухая ветка треснула под его ногой и собака насторожилась, она не оторвалась от письма.
Окленду нравилось наблюдать за Констанцей. Временами он даже ругал себя за это – особенно когда Констанца не знала, что за ней наблюдают. Окленд часто думал, что ее поведение схоже с калейдоскопом. Он любовался тем, как меняется ее настроение, переливается оттенками, оставаясь все время яркими и сложными. Его увлекала эта игра цветов, каждое сочетание казалось новым и более не повторялось. Ребенком он решил разгадать тайну волшебного калейдоскопа и разобрал его на части, однако остался лишь с картонной трубкой и пригоршней цветных стекляшек в ладони. Их цвет был мутным и невыразительным, игра разнообразия исчезла. Окленд крепко запомнил этот урок.
Наблюдать за Констанцей интересно издали, напоминал он себе, предостерегая от дальнейших исследований.
За последние четыре года Констанца сильно изменилась. И не только потому, что теперь Гвен подбирала ей платья, а Дженна ухаживала за густыми непокорными волосами – сама Констанца становилась другой. Окленд, наблюдая за ней, замечал, что она сама создавала себя.
Позже, когда Констанца увлеклась искусством, Окленд не переставал восхищаться энергией и дерзостью ее художественных работ. Но все-таки она больше нравилась ему в те годы: по-детски упрямая и резкая, искрящаяся энергией. Она была маленькой, неистовой, непредсказуемой и стремительной. Ее лицо обладало природной пластикой актрисы: одно мгновение она могла быть печальной, как клоун, а в следующее – уже высокомерной, как светская дама. Казалось, все в ней подключено к незримому источнику энергии. Ее волосы, которые Дженна почти с религиозным усердием пыталась укротить, тоже имели свой нрав. Констанце пока не делали высокую прическу, поэтому волосы свободно спадали ей на плечи и спину – черные, жесткие, непокорные, густые, как лошадиная грива. Эти волосы приводили Гвен в отчаяние, они, даже причесанные и заплетенные, делали Констанцу похожей на цыганку.
Констанца так и не научилась быть смирной и похожей на настоящую леди: могла, если хотелось, сесть, скрестив ноги, или просто усесться на пол. Если хотелось бегать – она бегала. Все время – ходила ли она, стояла, сидела, говорила – ее руки находились в постоянном движении. Маленькие ладони, которыми она непрестанно размахивала и жестикулировала, сверкали в воздухе. У Констанцы появилась прямо-таки сорочья страсть ко всему блестящему, и все пальцы на ее руках были унизаны кольцами, причем безо всякого разбора, что немало раздражало Гвен. Рядом с дорогими и стильными, подаренными самой Гвен, красовалось яркое колечко от рождественской хлопушки. Констанца не могла сопротивляться всему яркому.
Окленд, наблюдая за ней из-за деревьев, вдруг подумал, что ему прежде не доводилось видеть Констанцу в чем-нибудь неброском – ее платья были таких же кричащих тонов, как оперение колибри. Розовый, пунцовый, электрик, ослепительно желтый – такие цвета любила Констанца и такие платья выпрашивала у Гвен. А затем, получив платье, она продолжала день за днем доделывать его, пока оно не становилось просто вопиющим. Обрезки кружев, вышивки, блестки, блестящая пряжка от модной туфли – Гвен только вздыхала, видя все это, и уступала. Правда, нравилось ей или нет, она вынуждена была признать, что все это каким-то образом шло Констанце. Обрезки и остатки другой одежды своим контрастом и броскостью только подчеркивали неукротимый характер владелицы. «Вот я, взгляните на меня, – словно заявляло это существо, – я теперь другая. Вам ни за что не укротить меня! Смотрите, как все на мне сверкает, когда я танцую».
В тот день на Констанце было синее, как кристалл цианида, платье. Поначалу простое, оно теперь было украшено розовой тесьмой, обшитой вокруг ее талии и поднимавшейся вверх к груди. Увидев эту тесьму, Окленд подумал, что выбор платья, привлекающего внимание к фигуре, скорее всего не случайность. Констанца могла делать многое, но во всем таился свой смысл.
К удивлению Окленда, эта картина растрогала его. Те, кто не знает, что за ними наблюдают, всегда по-своему беззащитны. Броня Констанцы была непроницаема, видимо, она поняла, что обаяние – гораздо более эффективное средство защиты, чем обычная для нее в детстве замкнутость; сейчас Констанца не дразнилась, не клянчила и не вела себя вызывающе, и Окленд почувствовал, как его тянет к ней. Она выглядела как ребенок, хотя ей уже исполнилось пятнадцать. Она сейчас была грустной, одинокой, полностью углубленной в свою работу, эта девочка с блокнотом, карандашом и собакой.
О чем она писала?
Окленд уже было хотел выйти из своего укрытия, когда Констанца, захлопнув блокнот, подняла голову.
– Окленд, – воскликнула она, – как ты меня напугал!
– Ты выглядела такой увлеченной. – Окленд подошел к ней и, по своему обыкновению, растянулся во весь рост на зеленой траве.
У Констанцы были необыкновенные и по-своему забавные глаза: большие, чуть раскосые в уголках, их цвет был совершенно неуловим. Иногда Окленду казалось, что они голубые, как море, иногда – темно-зеленые, иногда черные, но всегда – непостижимые. С ними возникало искушение вглядеться ближе, глубже, вспугнуть эту скрытую правду, которую они стремились припрятать. Окленд подчас ловил себя на мысли, что ему хочется коснуться ее глаз, пальцами ощутить их форму. То же самое и ее губы, которые, как он подозревал, Констанца подкрашивала – верхняя была четче очерченной, нижняя – мягче, более чувственной. Зубы были ровные, белые.
Окленд слегка отстранился.
– Разве ты не идешь на пикник к Фредди?
– А что, пора?
– Почти, – Окленд снова лег на траву. – Я уже собираюсь вернуться в дом.
– Мне не хочется домой, – Констанца скорчила гримаску. – Война, война, война – только и разговоров что о войне. Сэр Монтегю говорит, что это неизбежно, тетя Мод начинает возражать, твоя мама плачет, твой отец снова выносит карту мира, а Френсис только и говорит, что о своей части… Я решила сбежать.
– О чем ты пишешь? Ты выглядела такой сосредоточенной…
– Это просто мой дневник. – Констанца спрятала блокнот под складки своей яркой юбки.
Окленд улыбнулся.
– Ты ведешь дневник? Не могу в это поверить. И что ты туда записываешь?
– О, всякие мои девчоночьи мысли, конечно. – Констанца искоса взглянула на него. – Но только о серьезных вещах. О моем новом платье, например. О новых туфлях, какая у меня теперь талия – шестнадцать дюймов или семнадцать с половиной. Мои сны – я всегда записываю свои сны. Мой будущий муж – я посвятила ему много страниц, как и все девчонки…
– В самом деле? – Окленд, который ничему этому не поверил, лениво поглядывал на Констанцу. – А что еще?
– О семье тоже. О том, что Стини говорит. Что подарить Фредди на день рождения. О Френсисе и его фотографиях, об их с Джейн свадьбе, которая снова отложена… – Она чуть помедлила и загадочно взглянула на Окленда. – Иногда, но не очень часто, я пишу и о тебе.
– Ясно. И что же ты пишешь обо мне?
– Сейчас. Дай вспомнить. Пишу о твоих успехах в этом мире, о книгах, которые ты читаешь, и о твоих отзывах об этих книгах. Написала, например, что ты похож на Шелли.
– Чепуха, – Окленд понимал, что это в самом деле чепуха, но все же был слегка польщен, – ты даже не читала Шелли, могу поспорить.
– Ну, хорошо, раз так. Может быть, я этого и не писала. Может быть, я написала… что ты изменился.
Из голоса Констанцы исчезли дразнящие нотки. Она снова искоса взглянула на Окленда, задумчиво выдергивающего травинки.
Он более дружелюбно спросил:
– Так я, значит, изменился?
– Ну, конечно… Ты закончил Оксфорд. Тебя ожидает успех – об этом все говорят.
– А ты веришь всему, что говорят?
– Конечно, готова жизнь отдать за свежую сплетню. Верю, что говорят: Окленд – укротитель вечеринок, Окленд – золотой мальчик из Баллиола. Еще…
– Еще что?
– Я сама кое-что замечаю и записываю. Даже ученые не бывают такими старательными. Иногда, правда, мои открытия не совпадают с твоей репутацией.
– В чем, например?
– А, вот теперь ты стал слушать внимательно! Какие вы, мужчины, эгоисты – вечно хотите знать, что женщины думают о вас. Хорошо, я тебе скажу. Я написала о том, что ты стал взрослее, гораздо осторожнее и уже меньше вызовов бросаешь жизни.
– Ну и скучища. В твоем рассказе я похож на банкира.
– Возможно. Я хотела написать: меньше мне бросаешь вызов, потому что в этом плане ты явно выкинул белый флаг.
– Белый флаг, по-твоему? Нет, это всего лишь тактическое отступление. Постоянная борьба утомляет. К тому же и ты изменилась. Стала не такой противной.
– Спасибо, Окленд, дорогой.
– Ты стала лучше, согласна с этим?
– Конечно, и это еще не предел, вот увидишь. Я самая заядлая сторонница самоулучшения. Все еще только начинается! Буду работать над собой, тереть и скоблить саму себя, пока не стану сверкающим совершенством! – Она задумалась. – Между прочим, мы отклонились от темы. И не пытайся сбить меня с толку. Мы сейчас говорим о том, как ты изменился, а я пропустила самое важное.
– И что же это?
Констанца едва заметно улыбнулась:
– А как же Дженна?
Окленд вскочил и зашагал прочь. Он разозлился на Констанцу, даже хотел отшлепать ее за подглядывание и неискренность. Ее слова задели его, поскольку он понимал, что Констанца права. Если он и изменился, то причиной всему стала Дженна и конец их романа.
Оглянувшись через плечо на Констанцу, которая как ни в чем не бывало снова взялась за свой блокнот, Окленд подумал: «Констанца видит слишком многое». И не только потому, что Констанца знала о его связи, которую он держал в тайне от всех, и даже не в том, что ей было известно о разрыве отношений с Дженной – в конце концов, с тех пор прошло уже более двух лет. Но Констанца смогла разглядеть больше: она увидела, в чем именно он изменился. К худшему, вынужден был признать Окленд, поскольку конец его отношений с Дженной получился довольно жалким.
* * *
Окленд отправился в Лондон, полный горячей любви и обещаний: вечная любовь, верность до гроба. Однако этих настроений хватило не больше чем на три месяца. Его чувство к Дженне постепенно отступало, появились новые друзья, интеллектуальные состязания, открылись новые горизонты, новые книги. Когда он вернулся в Винтеркомб, уже безотчетно чувствуя вину перед ней, то обнаружил, что Дженна не изменилась, но стала неузнаваемой.
Он увидел, что она просто хорошенькая, в то время как он считал ее красавицей. Ее покрасневшие мозолистые ладони оскорбляли его благородные чувства. Ее произношение, неторопливая, как у всех уроженцев Уилтшира, речь, которую он обожал раньше, теперь раздражали. У Окленда в голове было полно новых идей, новых друзей, новых книг, но ничем из этого он не мог поделиться с Дженной. Он стыдился этой черты, разделившей их. Но стыд порождает чувство вины, а вина разрушает влечение. Окленд открыл для себя горькую истину – любовь, оказывается, не бессмертна, как он полагал раньше. И физическое влечение не вечно – оба эти чувства со временем могут потускнеть.
Дженна не проронила ни слова упрека. Она понимает, что все кончено, покорно с этим соглашаясь, отчего Окленду оставалось только поморщиться: что ж, так, возможно, будет лучше. Она со временем сможет примириться с их разрывом – нет, ему не в чем винить себя, конечно. Словом, никто не виноват. Но во взгляде Дженны Окленд увидел что-то такое, отчего ему стало глубоко стыдно. В этот миг он казался себе полным ничтожеством. И в то же время – он едва подавил вздох облегчения, когда с объяснениями было покончено.
Эго Фаррел, который стал его лучшим другом, сказал: «Окленд, ты просто мальчишка. Ты влюбился в свое представление об идеальной женщине, а не в Дженну». Он добавил, по своему обыкновению спокойно, что Окленду просто не следует заниматься самобичеванием, а извлечь пользу из опыта – в конце концов, эта связь помогла ему стать взрослым.
Окленду совет показался здравым, но все же какой-то осадок вины остался. Сейчас, на краю березовой рощи, у него снова мелькнула мысль: может быть, подобное взросление не прибавило что-то к его жизни, а лишь отняло?
Окленд вернулся обратно. Констанца закрыла блокнот и только пожала плечами на его рассерженный вид и сухой тон.
– Почему ты сказала это? – резко спросил он.
– О Дженне? Потому, что это правда. Ты когда-то любил ее. Вы встречались с ней здесь. Я даже видела, как ты ее однажды поцеловал – о, это было столько лет назад! Затем я увидела, как она плачет. А теперь, говорят, она должна выйти замуж за этого ужасного Джека Хеннеси… Тебе ведь уже было сказано – я собираю сведения, наблюдаю, делаю выводы.
– Ты маленькая шпионка. И всегда была такой! – сквозь зубы процедил Окленд, но Констанца лишь улыбнулась.
– Это правда. Буду и от этого избавляться. Пока что отмечу у себя в дневнике. Спасибо, Окленд. Но только не хнычь, не надо. Боишься, что я всем разболтаю? Не стану, ты же знаешь. Я держу все при себе.
– Чтоб ты провалилась! – Окленд уже было повернулся, чтобы уйти прочь, но Констанца схватила его за рукав.
– Не сердись. Хочешь – можешь поколотить меня. Ну же, посмотри мне в глаза. Видишь, я не желаю тебе зла. Ты спросил, в чем ты изменился, я тебе ответила, вот и все. Ты в самом деле изменился, причем к лучшему.
Окленд колебался. Констанца поднялась. Она стояла очень близко, подняв к нему лицо.
– К лучшему?
– Ну, конечно. Ты стал взрослее. Жестче. Мне это нравится. По правде, я иногда думаю, что ты мне нравишься больше остальных своих братьев. Впрочем, бесполезно тебе об этом говорить, ты все равно не поверишь. Помнишь, ты однажды назвал меня притворщицей? – Она замолчала, ожидая ответа. – Помнишь, Окленд?
Он, не говоря ни слова, посмотрел на нее. Лицо Констанцы, теперь уже серьезное, было по-прежнему обращено к нему. На виске застыла капелька пота, похожая на слезу. Окленд силился понять, что же кроется за этим лицом, за растрепанными непокорными волосами… Ему вдруг совершенно безотчетно подумалось: стоит ему чуть склонить голову, поцеловать эти губы, тогда бы он несомненно получил ответ на свой вопрос, притворщица она или нет, – вкус ее губ ответил бы.
Он резко обернулся, выпустил ее руку и быстро проговорил:
– Я возвращаюсь в дом.
– Я пойду с тобой. – Констанца подхватила его под руку.
Флосс прыгал у ее ног. Она болтала без умолку, не обращая внимания на то, что Окленд всю дорогу не проронил ни слова. Она вспомнила Фредди, его день рождения, пикник, подарок, который она купила, чем их будут угощать, будет ли Френсис фотографировать…
– Почему ты так называешь Мальчика? – раздражение Окленда наконец прорвалось. – Почему Френсис? Никто его так не зовет.
– Это его имя. А что в этом такого? – Констанца, отпустив его локоть, пошла вприпрыжку.
– Ты все время подчеркиваешь это, думаю, не просто так.
– Конечно. Френсису это нравится, ты разве не заметил?
Она побежала, обогнав Окленда, а Флосс, залаяв, бросился следом за ней. Расстояние между ними увеличивалось. «Думает, что я стану догонять ее», – вдруг заподозрил Окленд и замедлил шаг. Они выбрались из леса и уже были на краю луга. Констанца летела впереди, ни разу не оглянувшись. Издали в развевающемся синем платье она была похожа на расшалившегося ребенка.
На террасе уже собралась вся семья. Стремительно, как стрела к цели, Констанца промчалась через всю террасу к Мальчику.
Мальчик был вообще подвержен взрывам восторга, и Констанца, заметил Окленд, умело на этом играла. Этот раз не стал исключением. Она бросилась к Мальчику в объятия, а он, завопив от восторга, подхватил и закружил ее. «Что за телячьи нежности?» – подумал Окленд. Если бы это был взрослый дядя с малым ребенком – еще куда ни шло, но только Мальчик был для Констанцы отнюдь не дядей, и она, ясно понимал Окленд, уже не ребенок.
Неспешно шагая по лужайке, он глядел на этот спектакль: Мальчик корчил из себя дурачка, а Констанца дразнила Мальчика, как только что дразнила его самого. «Притворщица», – сказал сам себе Окленд.
* * *
Пикник начался с общей фотографии.
Вот как Мальчик расставил их. Посреди основного ряда – Дентон и Гвен, между ними именинник – сам Фредди. С флангов родителей прикрывали Окленд и Стини. Затем – Джейн Канингхэм с одной стороны и Мод – с другой. Еще надо было куда-то определить двоих гостей: Эго Фаррела и Джеймса Данбара, друга Мальчика из Сэндкерста, а теперь собрата-офицера. Помпезный молодой человек с моноклем в глазу, он был наследником одного из крупнейших имений в Шотландии. Фаррела поставили возле Джейн, а Данбара – возле Мод: мужчины опустились на колено, чтобы придать композиции законченный вид. Мод явно затеняла лицо Данбара своим зонтиком. Композицию можно было считать почти завершенной, поскольку сэр Монтегю Штерн остался в доме, ожидая срочных новостей. Для полноты картины не хватало только Констанцы.
Мальчик суетился возле фотоаппарата. Мод жаловалась, что солнце светит ей прямо в глаза. Фредди, которому не терпелось скорее развернуть свои подарки, начал громко возмущаться. Наконец появилась Констанца и уселась прямо в центре группы, перед Фредди. Фредди был высокий, а Констанца, наоборот, маленькая, – вот теперь все складывалось просто идеально. Мальчик исчез под накидкой фотоаппарата.
– Улыбка! – скомандовал он, высунув руку, готовый нажать кнопку вспышки.
Все улыбнулись. Фредди, склонившись, положил руки на плечи Констанцы. Она что-то прошептала ему, и Фредди улыбнулся в ответ.
Мальчик появился из-под накидки:
– Я не могу снимать, когда вы разговариваете.
– Извини, Френсис.
Мальчик снова спрятался за фотоаппаратом. Вспыхнул магний, щелкнул «Видекс», и фото было сделано. Оно цело до сих пор, только пожелтело и края обтрепались – в одном из наших старых альбомов. Это единственная фотография, на которой я видела Констанцу с моей семьей в Винтеркомбе.
Констанца держит в руках Флосса, смотрит прямо в объектив, ее волосы растрепаны, пальцы унизаны кольцами. Констанца любила позировать. «Посмотришь на фотографию, – говорила она, – и поймешь, что ты есть на самом деле».
* * *
Фредди любил получать подарки. Приятно находиться в центре внимания, при этом не соревнуясь с изысканностью манер Стини или умом Окленда. Пока Мальчик распаковывал еду, прихваченную с собой на пикник, перед Фредди уже высилась целая груда самых замечательных подарков. Последним он развернул сверток, полученный от Констанцы. В нем оказался шотландский шелковый галстук ручной работы. Такому позавидовал бы, наверное, даже сэр Монтегю. Фредди в нерешительности смотрел на него.
– Не беспокойся, – прошептала Констанца, – это только первая часть подарка. Я приготовила еще кое-что. Увидишь позже…
Эти слова молнией мелькнули в голове Фредди, на что, очевидно, и рассчитывала Констанца. «Еще кое-что, позже» – Фредди уже начал беспокоиться.
– Констанца, – строгим тоном спросил Мальчик, – тебе дать кусочек лосося или цыпленка? – Оторвавшись от корзины с припасами для пикника, он взглянул на нее, словно требуя ответственного нравственного выбора между добром и злом, спасением или проклятием.
– Думаю, лосось будет лучше, Френсис, – беспечно ответила Констанца и устроилась поудобнее в тени березки.
Было очень жарко, земля дышала влажными испарениями, гладь озера застыла, словно зеркало. Фредди с аппетитом перепробовал все, что в Винтеркомбе обычно брали с собой на пикник: яйца, фаршированного лосося, заливного цыпленка, который от жары уже начал растекаться, попробовал малины и съел кусок яблочного пирога. Потом выпил по случаю своего дня рождения розового шампанского.
Приятное умиротворение разливалось по всему его телу. Фредди надвинул на глаза соломенную шляпу и привалился к пригретому бугорку.
Перед пикником Окленд переговорил с каждым из приглашенных, попросил в разговорах не касаться войны – эта тема сильно расстраивала Гвен. Может быть, все только и думали, что о войне, но договоренность сработала – никто о ней не обмолвился и словом. До Фредди сквозь полудрему долетали обрывки беседы: Дентон говорил о Шотландии и лососях, Гвен и Мод обсуждали фасоны платьев, Окленд и Джейн делились впечатлениями о книге, которую только что оба прочитали. Стини набрасывал зарисовки семейной группы, попутно комментируя то, что у него выходило. Фредди прикрыл глаза. Уголек в руках Стини царапал по бумаге, и Фредди вдруг показалось, что это слова, оброненные Констанцей, скребутся у него в голове, как мышь за печкой. Сама же Констанца – он наблюдал за ней сквозь полуприкрытые веки – принялась за Джеймса Данбара.
Приятель Мальчика был для этого не самым податливым материалом, но Констанца не отступалась. Словно будущая пианистка за отработкой гамм, она охотно бралась тренировать свои чары, как не раз замечал Фредди, на самых толстокожих субъектах.
Несколько позже Мальчик, который тоже следил за происходящим, затеял игру: обстругав ветку, он кидал ее, а Флосс бросался за ней следом. У него, впрочем, не было ни выучки, ни послушания дрессированной собаки. Схватив ветку, он не приносил ее назад, а начинал трепать, играться, разгрызать в мелкие щепки.
Констанца вытянулась на траве и шлепнула Мальчика по руке:
– Френсис! Не делай этого! Я повторяла тебе тысячу раз. Он начинает жевать щепки, а потом его тошнит.
– Извини. – Мальчик, казалось, не обратил внимания на резкость замечания.
Констанца отвернулась и снова принялась за Данбара. Это уже стало похоже на подлинный допрос.
– Скажите, – она положила свою унизанную кольцами руку на ладонь Данбара, – а вы хороший солдат? А Мальчик? А как становятся хорошими солдатами?
Данбар только теребил свой монокль, он был озадачен – подобный вопрос явно не приходил ему самому в голову. Он бросил взгляд в сторону Гвен и, решив, что она не услышит, вознамерился ответить.
– Ну, по-моему, – он прокашлялся, – думаю, благодаря храбрости.
– Я так и знала, что вы это скажете! – Констанца игриво надулась. – А можно чуточку поточнее? Нам, женщинам, не понять мужской храбрости. Наша храбрость, знаете ли, совершенно иная. Так что же делает человека храбрецом – отсутствие страха? Или просто тупость?
Данбар, похоже, не понял подоплеки вопроса. Окленд же, услышав эту реплику, только ухмыльнулся. А Мальчик, заметив, что Констанца опять повернулась к нему спиной, снова бросил ветку собаке, на этот раз потолще.
– Нет, конечно же, не тупость, – продолжала Констанца и победоносно улыбнулась Данбару. – Сама не знаю, почему мне подвернулось это слово. Отсутствие воображения – вот что я имела в виду. Я всегда была уверена, что у величайших героев просто отсутствовало воображение. Они, наверное, не хотели задумываться о таких ужасных вещах, как боль, страдания и смерть. И потому они так сильны. Как по-вашему?
Фредди заметил, что, сказав «сильны», Констанца снова положила ладонь на руку Данбара. Он выглядел смущенным, трепал ремешок монокля, тяжело вздохнул, явно не принимая этот аргумент. Впрочем, догадался Фредди, вопрос адресован был вовсе не ему, а Окленду. Данбару же ничего не оставалось, как капитулировать перед напором Констанцы.
Фредди улыбнулся про себя – Данбар был для нее настоящим объектом насмешек. Констанца называла его не иначе, как «этот оловянный солдатик». Фредди заметил также, как Мальчик швырнул еще одну палку, за которой тут же метнулся Флосс. И снова прикрыл глаза. Его понемногу клонило в сон. Теперь только обрывки фраз прорывались сквозь дремоту. «С чем наибольшая возня, – его отец объяснял кому-то раздраженно, – так это устроить им подходящее место для нереста. Ты можешь из кожи вон лезть, а что делает твой лосось? Он просто поднимается в речку Данбара, вот и все…» «Я почти убеждена, Гвен, что мне больше по душе модели мистера Уорта. На прошлой неделе я видела у них в ателье просто потрясающий ансамбль. Думаю, Монтегю тоже одобрит этот выбор…» «…Я совершенно убеждена, что женщины – слабый пол, и никогда в этом не сомневалась, – это уже голос Констанцы, которая была уверена совершенно в обратном, – любого мужчину они воспринимают как своего отца, поэтому он просто обязан стать покровителем…» «…А все из-за того, что этот лосось – препротивное создание по самой своей натуре, все хочет делать наоборот. Иногда я даже говорю себе: пропади он пропадом, этот лосось, лучше начну разводить форель…»
Фредди только сладко зевнул. Целый рой самых причудливых созданий проносился сквозь его полудрему: лососи в бальных платьях, книги, идущие на нерест по шотландским ручьям. Сам же он наживлял муху на крючок, авторитетно заявляя при этом – сейчас, мол, начну таскать их, том за томом. Вот он в болотных сапогах стоит посреди ручья, вода поднимается выше колен, и упрямая книга бьется на леске. Фредди узнал эту книгу, видел, как Констанца брала ее у Окленда, здоровенный такой фолиант, потянет минимум фунтов на пятнадцать. Фредди подтягивает ее на удилище, а она начинает водить, вот-вот сорвется…
– Флосс!
От этого отчаянного крика Фредди сразу же проснулся. Мод тоже вскочила и в растерянности только всплеснула руками. Окленд уже был на ногах, а Констанца изо всех сил бежала в заросли прибрежного тростника.
– Мальчик, это твоя вина! – Джейн тоже поднялась. – Констанца просила тебя не делать этого.
– Но это была только игра! – Мальчик начал слегка заикаться на букве «г».
– Глупая игра. Констанца, с ним все в порядке? Что случилось?
Теперь уже и Фредди вскочил на ноги. Он увидел, как Констанца добежала до камыша, опустилась на колени и подхватила собаку. Она сжимала Флосса в объятиях, а он дергался, и только мгновение спустя Фредди понял, что он икает.
– Он не может дышать, – лицо Констанцы побелело, как мел, голос звенел от отчаяния. – Френсис, я же тебе говорила, видишь? Что-то застряло у него в горле. Ну помогите же мне кто-нибудь, скорее…
Тело собаки содрогалось в конвульсиях. Флосс широко раскрывал пасть, словно зевая, высунув красный язык. Он еще раз дернул лапами и затих. Констанца застонала, склонившись над своей собакой, словно пытаясь скрыть Флосса от посторонних.
– Подержи его, только крепче, – Окленд опустился на колени рядом с Констанцей и разжал собаке челюсти. Флосс задергал головой. Он бился так неистово, что Констанца выпустила его из рук.
– Крепче держи, я же сказал.
– Не могу. Он очень напуган. Ну же, Флосс, спокойно…
– Констанца, держи ему голову вот так. – Окленд оттянул голову собаки назад, засунул палец в глотку, и кровь со слюной потекла по его ладони. Он быстро выдернул что-то. На ладони оказалась маленькая щепка. В это мгновение Флосс задрожал, словно решая, может ли он дышать. И вдруг подпрыгнул и укусил Окленда.
Очевидно, это означало, что Флосс совсем оправился. Все облегченно вздохнули, а собака, поняв, что находится в центре внимания, снова принялась лизать Констанце руки, скакать вокруг людей, оживленно размахивая хвостом.
Теперь уже было ясно, что неприятности остались позади. И в эту минуту к ним незаметно присоединился сэр Монтегю Штерн. Он подошел задней тропкой. Посреди всеобщего ликования появление Штерна даже не сразу было замечено. Но, заметив Штерна, его озадаченное лицо, все тут же засыпали его вопросами: так что? Это точно? Откуда вам стало известно?
– Война, война, война, – это запретное слово вырвалось на свободу. Так долго подавляемое, оно теперь, подобно языку пламени, перебегало от одного человека на другого.
Все взгляды были обращены к Штерну, и только Фредди продолжал наблюдать за Констанцей. Он стал единственным свидетелем того, что происходило дальше.
Не обращая внимания на появление Штерна, не слушая его новости, Констанца и Окленд все так же, не шелохнувшись, стояли на коленях, глядя друг на друга. Они не смотрели даже на Флосса, теребившего что-то неподалеку от них, только друг другу в глаза.
Окленд произнес что-то, Констанца так же тихо ответила – их слова не долетели до Фредди. Затем Констанца взяла руку Окленда – ту, которую укусил Флосс, – и поднесла ее к своему лицу. Она прикоснулась губами к краснеющему следу от собачьих зубов, и черные волосы, рассыпавшись, на мгновение заслонили от Фредди ее лицо.
Какое-то время Окленд сидел не шелохнувшись. Затем очень медленно, словно в любой момент мог отдернуть назад, протянул руку и погладил ее по волосам.
Они так и сидели, застывшие, словно изваяние скорби, явно не видя и не слыша ни озера, ни солнца, ни возбуждения и возгласов вокруг. Неподвижность этих двух людей, которых Фредди привык видеть всегда активными и живыми, поразила его. Он даже хотел вмешаться, растормошить их, но потом передумал.
* * *
Возвращаясь домой, Фредди ощущал неловкость и в то же время необъяснимое раздражение. Окленд шел впереди, взяв под руку плачущую мать. Фредди замыкал процессию, рассеянно поглядывая на небо.
Констанца догнала его и тоже подхватила под руку. Флосс радостно прыгал у ее ног.
– Мы знали, что это случится, Фредди, – весело сообщила она, – это было очевидным уже несколько недель назад…
– Что именно?
– Война, конечно. – Она шагала быстрее. Похоже, эта новость подняла ей настроение. – Тем не менее жизнь продолжается. – Она подергала Фредди за рукав. – Ну, не дуйся, Фредди. Тебя еще ждет подарок, не забыл? Получишь чуть позже…
– Когда? – нетерпеливо спросил Фредди.
– После обеда. – Констанца выдернула свою руку. – Тогда и получишь.
Она откинула назад волосы и вприпрыжку припустилась за остальными. Фредди же по-прежнему неторопливо плелся за всеми, в его голове вертелось: война и подарок, война и Констанца. Впоследствии эта пара так осталась для него неразделенной.
– Послушайте, Окленд, Фаррел, как вы намерены поступить – будете ждать мобилизации или пойдете добровольцами? – Данбар обвел присутствующих взглядом, сверкающий монокль делал его еще более воинственным. Это было в тот же вечер, за обедом. Он с очевидным облегчением заговорил о войне после сегодняшней неловкой и скованной беседы с Констанцей.
– Я еще не решил, – Фаррел отвел взгляд.
– Тогда отправляйтесь добровольцами, вы оба. Я прав, Мальчик? В конце концов, вся эта пальба не затянется далее Рождества. До призыва может и не дойти.
– Я бы не торопился с прогнозами, – вставил Монтегю Штерн, – не стоит быть излишне оптимистичными, все может оказаться не таким скорым делом, знаете ли.
– Таков приговор Сити? – голос Данбара почти сорвался на резкость. Под «Сити» он подразумевал ростовщиков, а значит – евреев. Само замечание, по мысли Данбара, должно было указать Штерну его место: определенно не за этим столом. Конечно, некоторым выдающимся евреям, среди них и Штерну, удалось добиться расположения лондонского света, в том числе и приема в некоторые дома, вроде этого, однако в его родной Шотландии подобное было невозможным – всем своим видом хотел показать Данбар.
– Сити? – Штерн, привыкший к такого рода выпадам, выглядел невозмутимым. – Нет, скорее Даунинг-стрит. На прошлой неделе.
Штерн очень редко ссылался на свои связи, еще реже старался ставить обидчиков на место. После этих слов за столом воцарилось молчание. Стини, который не любил Данбара, прыснул. Констанца, симпатизировавшая Штерну, одобрительно посмотрела на него. Данбар покраснел до самых ушей. Ситуацию разрядило вмешательство Мод, всегда болезненно воспринимавшей пренебрежительное отношение к Штерну – к тому же она заметила, как Гвен при этих словах переменилась в лице.
– Монти, дорогой, – небрежным тоном произнесла Мод, – ты по обыкновению прав, и все же ты неисправимый пессимист. Лично я полностью доверяю нашему министерству иностранных дел, особенно после того, как Окленд получил там место. Мне кажется, что дипломаты сами смогут все утрясти. Может быть, и вовсе не дойдет до сражений. Кайзер, по моему убеждению, здравомыслящий человек. Как только он поймет, кому бросил вызов, сразу же пойдет на попятную. Я, конечно же, всей душой на стороне этих галантных бельгийцев – нельзя сидеть сложа руки, пока кто-то там их покоряет. Однако, посудите сами, из-за чего вся эта нелепая война? Какие-то там страны на Балканах – хоть убей, не вспомню, как называется хоть одна из них. Даже пальцем на глобусе не смогу показать более-менее уверенно… Кроме того, на прошлой неделе, из исключительно достоверных источников в салоне дражайшей леди Кьюнард…
Гвен, сидевшая за дальним концом стола, не сводила глаз со своих сыновей. Все они, кроме Стини, были призывного возраста, даже Фредди, только закончивший школу, которого она все еще считала ребенком. Гвен не притронулась к еде. Самое худшее, что ей не с кем было поделиться одолевавшими ее страхами. Обсуждать их в открытую значило выставить себя не патриотом во мнении света. Она и так уже сегодня дала волю слезам, и дальнейшее проявление ее подлинных чувств могло только разозлить Дентона и устыдить сыновей.
«Дорогие мои, – сказала себе Гвен, – я не отдам вас никому». Не обращая внимания на застольные беседы, она принялась строить молчаливые и спешные планы. На Дентона, конечно, рассчитывать нечего. Он пришел в восторг от войны и будет горд, если его сыновья уйдут сражаться. Гвен посмотрела на мужа, на его дрожащие руки, которыми он подносил вилку ко рту. Бедный Дентон, огонь постепенно угасал в нем. Вспышки гнева становились все реже, и в последние год-два Гвен заметила, что снова прониклась к нему теплыми чувствами.
Каким-то образом, Гвен сама не понимала как, но смерть Шоукросса стала водоразделом и в жизни Дентона. До этого он был если не вспыльчивым, то, по крайней мере, энергичным. Теперь же он постепенно превращался в старика. Возможно, объявление войны взбодрит его на некоторое время, но Гвен понимала, что это ненадолго. Нет, Дентон рано или поздно снова вернется к тихой и мирной жизни, к которой уже начал привыкать. Будет дремать дни напролет у камина, предаваться воспоминаниям об ушедших днях. К тому же, четко помня свое детство, он все чаще упускал события прошедшего вчера. Он забывал имена и даты и, удивительно, не злился этому, как раньше, а только тихо бормотал себе что-то под нос. Все чаще и чаще он стал обращаться к Гвен за словами утешения. «Поговори со мной, Гвенни, – иногда просил он вечерами, когда они оставались одни. Или: – Спой мне, Гвенни. Одну из твоих старых песен. У тебя такой славный голосок».
Гвен отпила глоток вина. Беседа под руководством Мод перешла на другие темы. Гвен почувствовала себя смелее. Ее планы начинали вырисовываться. Друзья, сказала она себе, друзья в высших сферах, в армии, словом, друзья – вот то, что ей нужно. Друзья, которые по ее просьбе могли бы потянуть за нужные ниточки. Мальчика следовало пристроить в штаб, возможно, адъютантом, подальше от передовой. Окленд… с ним все было в порядке: выпуск с отличием, успешно сданные сложные экзамены на гражданскую службу, предстоящее назначение в министерство иностранных дел. Окленду пророчили блестящее будущее – Гвен видела его не иначе как послом. Оставался Фредди. У Фредди, решила Гвен, окажется слабое здоровье. Она сосредоточилась на больном сердце, плоскостопии и снисходительных докторах.
Теперь она уже совсем воспрянула духом. Она начнет свою кампанию сразу же после обеда, сказала себе Гвен. Никаких задержек – первым делом переговорить с Мод и Монтегю.
Посмотрев в сторону Штерна, одетого по случаю торжества в серо-зеленый смокинг с настоящим золотым шитьем (Констанца метала на него завистливые взгляды), Гвен не могла не признать, насколько изменилась жизнь Мод с появлением сэра Монтегю. Без лишнего шума Мод позволила итальянскому князьку убраться из ее жизни. Мод больше не нужно было постоянно оплачивать чьи-то денежные счета, переезжать с места на место, испытывать неуверенность и собственный характер с вереницей молоденьких подружек своего князя. Теперь на ее попечении был только роскошный особняк в Лондоне, выходивший окнами на Гайд-парк, купленный для нее Штерном. Она одевалась только в Париже, у лучших портных. Ее салон набирал популярность в высшем свете. На приемах в ее лондонском доме собирались сливки общества: члены королевских семей, британской и европейских; магараджи; богатые американцы, с которыми у Штерна были деловые контакты; разные знаменитости из мира искусства. Гвен чувствовала себя с ними бедной родственницей, деревенщиной, случайно затесавшейся в изысканное общество.
Мод же устраивала вечеринки для Ballets Russes, приглашала Дягилева на чай. Она стала постоянной посетительницей «Ковент-Гарден», правда, Штерну приходилось объяснять ей содержание опер. Художник Огастес Джон только что закончил ее портрет. Мод имела все основания торжествовать – она стала вровень со знаменитой старейшиной высшего света – леди Кьюнард.
Эти триумфы Мод казались Гвен потрясающими. Она не завидовала успехам Мод в свете, она любила Мод с ее добрым сердцем и проницательным умом. Но иногда, глядя на Мод, Гвен ловила себя на мысли, что в самой глубине сердца она немного завидует ей. В конце концов, Мод была старше ее, и хотя ее возраст держался в глубочайшей тайне, но, если верить Дентону, давно перевалил за четвертый десяток. И все же в свои сорок семь, сорок восемь? – рядом с Мод был мужчина: умный, надежный, здравомыслящий, воспитанный. Мужчина, который был моложе ее, он полон энергии и жизненных сил. Словом, Мод имела и любовника, и друга. А Гвен проводила дни со стариком, которого доводилось опекать, как сына.
Временами Гвен тоже предавалась мечтаниям – как хорошо было бы иметь рядом с собой мужчину, на которого можно опереться, которого можно просто обнять и поцеловать. Увы, этого у нее нет, и никого подобного она не собиралась заводить, довольно с нее одного Шоукросса. Ее лучшие дни остались в прошлом. В свои сорок два года Гвен чувствовала, что прошла вершину холма и теперь двигалась по пологому склону. В глубине души она не жалела об этом, так намного спокойнее. В конце концов у Мод не было детей, а она была матерью – вот в этом заключалась полнота ее жизни.
«Дорогие мои сыновья, – подумала Гвен, почти причисляя к ним и Дентона, – дорогая моя семья».
– Медсестра, – звонкий голос Джейн Канингхэм оборвал ее мысли. – Да, я записалась в медсестры, – повторила Джейн. – Подготовка начнется буквально с завтрашнего дня, а необходимые запросы я подала еще месяц назад. Так что, думаю, меня должны принять.
– О, а я буду вязать солдатам теплые вещи, – вмешалась Констанца, строя глазки Монтегю Штерну, – пока что, правда, никак не выходит, но я обязательно научусь. Буду вязать, не покладая рук шапочки, свитерочки, всякие носочки и поясочки. Как вы считаете, сэр Монтегю, я исполню этим свой долг? Как женщина?
Штерн, сидевший рядом с Констанцей, улыбнулся. Он прочитал насмешку в ее словах, как и Джейн, в адрес которой и предназначалась колкость.
– Вполне, – вежливо ответил он, – только я не представляю тебя вязальщицей, Констанца.
– Все же мы тоже можем помочь хоть чем-нибудь, – смутилась Джейн. – Я не имела в виду, что… просто медсестры всегда…
Медсестры? Гвен, нахмурившись, посмотрела на нее. Джейн ей нравилась, но сейчас ее слова задели Гвен. «Моим сыновьям не нужны никакие медсестры», – об этом она позаботится.
Гвен склонилась и, протянув руку, коснулась руки Штерна.
– Монти, дорогой, – сказала она, – можно вас после обеда на два слова?
* * *
– Ну, сколько еще ждать? – требовательно спросил Фредди, прислушиваясь к смеху и тихим переговорам за ширмой в комнате Констанцы.
– Недолго. Подожди, Фредди. Стини, стой спокойно… и перестань смеяться, я не могу подрисовать…
Фредди пожал плечами и зашагал взад-вперед по комнате. Его почему-то раздражала настойчивость, с которой Констанца потребовала, чтобы он присутствовал на их со Стини маленьком представлении. Обед давно закончился, а с обещанным подарком снова все затягивалось. Однако не стоит выдавать своего раздражения. Фредди понимал, что здесь лучше не настаивать. Не стоит слишком протестовать, иначе Констанца, сердито тряхнув головой и топнув ножкой, заберет назад обещание. Так что лучше не жаловаться. Тем более что в долгом ожидании есть прелесть остроты, что известно Констанце. Ее излюбленное словечко, которое она постоянно бросала Фредди, было «жди», так что Фредди только забормотал что-то себе под нос. Вышагивая по комнате, он закурил сигарету, с любопытством оглядывая обстановку.
Несколько лет назад Констанца перебралась из детской в эти комнаты и сразу устроила там все на свой лад. Эта гостиная, к примеру, стала чем-то вроде штаба для самой Констанцы, Стини и Фредди. Они укрывались здесь, когда активность старших членов семьи угрожала стать чрезмерно навязчивой. Для самого Фредди эта комната оставалась загадкой – ключом к тайне самой Констанцы.
Когда Констанца перебралась в эту комнату, ее заново отделали. Расцветки подобрали неброские и добавили множество разной мишуры: кружевные занавески, маленькие украшения, декоративные подушечки. Но в этот порядок вмешалась другая, более сильная рука: Констанца завладела комнатой и оставила на ней свой отпечаток. Теперь она больше походила на цыганский табор или шатер кочевников. Кресла Гвен были покрыты коврами и обрезками блестящей ткани, которую Констанца отыскала на чердаке, светильники заменены кусками яркого шелка, в комнате постоянно горели свечи. На старой ширме, за которой сейчас секретничали и хихикали Констанца и Стини, она налепила уйму красочных вырезок из модных изданий и нарисованных специально для нее Стини. Возле окна стояла большая бронзовая клетка, в которой сидел пунцового цвета попугай. Под ней расположились другие питомцы Констанцы и Стини: белая крыса по имени Озимандиас (ее притащил Стини), аквариум с золотыми рыбками и уж, подаренный Констанце Каттермолом. Она обожала эту змею, вечно сонную и совершенно безобидную. Таскала ее в кармане, позволяла обвиваться вокруг своей руки, дразнила ею Мод. Она была почти так же предана этой змее, как и Флоссу, и это тоже нравилось Фредди. Констанца, очевидно, предпочитает животных людям, иногда думал он.
Фредди зевнул, пыхнул сигаретой и уселся в одно из кресел Констанцы. Ему определенно нравилась эта комната. Констанца, правда, хватила лишку. Дай ей волю, она вообще жила бы в комнате красно-черно-серебряного цвета. Фредди не воспринимал всерьез ее причуды. Это просто еще один пример ее страсти к драме, сказал себе Фредди, беспокойно заерзав в кресле.
– Готово! – воскликнула Констанца за ширмой.
Послышалась возня, снова смех, а затем появились Констанца и Стини. Фредди так и застыл, уставившись на них, моргая. Констанца же не сводила глаз со своего единственного зрителя.
Они со Стини поменялись одеждой. Констанца стояла перед Фредди одетая как молодой человек. Стини хотя и был выше Констанцы, однако его узкая рубашка и темные брюки вполне ей подошли. Фредди никогда прежде не видел женщину в брюках, он завороженно разглядывал стройные ноги и узкие бедра Констанцы.
Рядом с ней Стини томно вздохнул и быстро заморгал ресницами. Он выглядел, подумал Фредди, совершенно ужасно. Он нанизал кольца на пальцы, накрасил губы и щеки, на носу у него красовались маленькие круглые очки. Заметив, что Фредди разглядывает его, он завилял бедрами и осклабился, представляясь женщиной. Фредди только посмотрел на него неодобрительно.
– Стини, как всегда, все преувеличил. Я ему говорила, что не нужно ничего запихивать под платье – грудь у Джейн, как гладильная доска. И вся эта краска на лице – ты видел когда-нибудь, чтобы Джейн красилась, хоть чуточку?
– На себя посмотри! – Критика Констанцы, видимо, нисколько не задела Стини. – Ты совершенно не похожа на Мальчика. Мальчик самый настоящий толстяк – или, скажем помягче, упитанный. Словом, размерами скорее приближается к квадрату. Я же говорил, что тебе нужно было запихнуть подушку под одежду – тогда было бы намного убедительнее…
– Помолчи, Стини. Тихо. Итак… – Констанца обернулась к Фредди и торжественно взмахнула рукой. – Итак, сегодня перед вашими глазами, уважаемая публика, состоится только одно представление. Значительное событие… Мы представляем вам знаменитое предложение руки и сердца достопочтенного Мальчика Кавендиша мисс Джейн Канингхэм, старой деве и наследнице неисчисленных сокровищ. Итак, вашему вниманию: ночь Великой Кометы. Мы с вами находимся – прошу прощения, но у нашего Мальчика слабое воображение – в оранжерее дома в Винтеркомбе.
Констанца обернулась к Стини, который прижал руки к груди и самодовольно улыбнулся. Констанца приготовилась, и в следующее мгновение совершенно преобразилась. Да, она была не слишком высокой, слишком худой и все-таки благодаря какому-то чудесному превращению стала Мальчиком. У нее была скованная походка, слегка расставив ноги, выпяченная грудь и нервно поднятые плечи. Она точно, до мельчайших подробностей, подметила, как Мальчик не знал, куда девать руки. Перед собой Фредди увидел своего брата и преисполнился к нему жалостью – к его неуклюжести, добрым намерениям, доброму сердцу и тупости.
Констанца опустилась на колени у ног Стини и положила руку на сердце. Рука лежала сверху накрахмаленной рубашки неподвижно, как рыба на блюде.
– Мисс Канингхэм… Джейн… – начала Констанца, и хотя у нее не получалось говорить таким низким голосом, как у Мальчика, но манеру речи она передала в точности. Она подметила и его напыщенную торжественность, и скрытую неуверенность в себе, даже то, как Мальчик останавливался перед некоторыми звуками – наследством с детских времен, когда он заикался. – Конечно же, мне следует поговорить с вашим отцом. Однако, если вы желаете… если бы вы захотели. Но в настоящий момент хочу воспользоваться такой честью просить вашей руки и сердца…
Фредди слышал, как его брат боролся со словами, путался в них, тонул и в конце концов запутался в нагромождении собственных неуклюжих фраз. В исполнении Констанцы все это выглядело забавным. Она вела свою роль спокойно и убедительно, и все выходило, несмотря на то, что Стини гротескно переигрывал. Констанца, не обращая внимания на ошибки партнера, вела сценку, и в конце концов Стини и Фредди покатывались от хохота.
– О Боже, не может этого быть…Мальчик, оказывается, такой дуралей. Констанца, ты уверена, что он говорил именно так? – Стини схватился за бока, согнувшись от смеха.
– Это его собственные слова, все до последнего. – Констанца тряхнула головой и, показывая, что представление окончено, стянула ленту, сдерживавшую ее волосы.
– Бедный Мальчик. – Фредди, все еще икая от смеха, потянулся за новой сигаретой. – Неудивительно, что это выглядит так кошмарно. Он ведь не любит ее. У Мальчика никогда не выходило скрывать свои подлинные чувства. Я прямо вижу, как прояснилось его лицо, когда Джейн настояла на длительной помолвке.
– Думаю, что она сама вздохнула с облегчением. – Констанца рухнула в кресло и улыбнулась им обоим. – С большим облегчением. Ведь и Джейн любит Мальчика не больше, чем он ее. Предполагаю, что их помолвка продлится следующие лет тридцать. А Джейн все это время будет страдать от неразделенного чувства…
– Джейн? Почему это? – удивился Фредди.
Констанца и Стини переглянулись.
– Ну же, Фредди, не будь таким тугодумом… – Стини подмигнул ему. – Неужели ты не заметил? Джейн не такая чопорная, как кажется. Уже многие годы, столетия она освещает путь… – Стини, чтобы подразнить Фредди, сделал паузу.
– Кому?
– Окленду, конечно, – в один голос сказали Констанца и Стини, и оба покатились со смеху.
От смеха и заговорщического тона, каким были произнесены эти слова, Фредди словно протрезвел. Он перестал улыбаться и пристально посмотрел на них. Их предложение казалось абсурдным, однако уверенность, с которой были сказаны эти слова, заставила его задуматься. Когда случалось что-либо подобное, Фредди всегда чувствовал себя обделенным. Очевидно, Констанца и Стини обсуждали это между собой, как и многие другие свои секреты. И Фредди почувствовал, как ему не хватает этих секретов, такой же непринужденной связи, как у Стини и Констанцы.
– Все это ерунда, – бросил он, прервав молчание. – Вы все это выдумали! Джейн освещает путь Окленду? Не слышал ничего более тупого. Я этому не верю. На самом деле вы все придумали, просто сочинили, что очень на вас похоже. Откуда вы это узнали?
– О, Констанце все известно, – многозначительно улыбнувшись, произнес Стини.
– Можно подумать, что Констанца на самом деле была там, – начал Фредди, стараясь, чтобы его слова прозвучали по возможности язвительнее. – Констанца случайно оказалась в оранжерее в то самое время, как Мальчик и Джейн вошли, и Констанца сказала: «Не обращайте на меня внимания, продолжайте как ни в чем не бывало». Ерунда! Вы оба почивали в своих кроватках в детской, где вам и следовало находиться.
– Ну не совсем так, но похоже, да, Констанца? – хихикнул Стини.
– Не совсем, – лицо Констанцы было непроницаемо.
– Другими словами, вы все придумали. Как я и говорил.
– Нет, это все правда. Слово в слово. И Констанца не спала, правда, Констанца? – Стини коварно улыбнулся и обернулся к Констанце.
– Тогда нет. – Констанца отвернулась. На ее лице появилось усталое выражение, но Фредди показалось, что ей неприятен сам разговор и она хотела бы, чтобы Стини просто замолчал.
– Правда состоит в том, что… – продолжал Стини, засунув руку под платье и вытягивая оттуда набивку. – Правда состоит в том, что все это время Констанца была ужасной маленькой шпионкой, правда, Конни? Маленький соглядатай, от которого не укрылась ни одна из тайн Винтеркомба. Хотя это все было раньше, еще в детстве. А сейчас с этим покончено, конечно же.
– Я бы не сказала. – Констанца поднялась и, глядя Стини прямо в глаза, добавила: – Я замечаю все, Стини, самые разные вещи. Даже сейчас. Ничего не могу с этим поделать – я вижу все, что прячется за людьми, что они сами хотели бы скрыть от чужих глаз, слышу то, чего другие не слышат, однако это ничего не меняет, ведь я не болтаю попусту, не так ли, Стини?
Она протянула руку и неспешно провела пальцем по его накрашенным губам. Красное пятно от помады размазалось у Стини по щеке. Установилось угрожающее молчание, однако Стини первым опустил глаза.
– Нет, конечно же, – едва слышно произнес он. – Нет, ты никогда не болтаешь почем зря, Констанца. И мы все любим тебя за это. Уф… – Стини деланно зевнул. – Уже так поздно! Наверное, я пойду спать…
Он скрылся за ширмой, и, оставшись одни, Констанца и Фредди переглянулись. Фредди переминался с ноги на ногу, он чувствовал, что атмосфера в комнате переменилась непонятным для него образом. Он не мог найти объяснения враждебности и явной угрозы в словах Констанцы. Но сама Констанца выглядела совершенно невозмутимой. Она послала ему воздушный поцелуй и кивнула в сторону двери. Едва слышно, одними губами, она прошептала ему: «Твой подарок», и сердце Фредди забилось учащеннее. Это слово, будто татуировка, отпечаталось у него в уме, и к Фредди снова вернулась знакомая боль предчувствия и ожидания.
Теперь Констанца очень легко добивалась в нем этого чувства. Так продолжалось уже некоторое время. «Сколько еще?» – спросил себя Фредди, направляясь к двери. Знакомый вопрос, и все же Фредди до сих пор не мог найти ответ.
Сколько еще? Все началось, похоже, почти сразу после смерти ее отца, думал Фредди, значит, продолжается уже около четырех лет. Впрочем, началось с таких мелочей и вползло в его жизнь так незаметно, что только спустя некоторое время Фредди стал замечать, как шаг за шагом, встреча за встречей Констанца берет его в осаду.
«Ты нашел подарок, который я оставила тебе, Фредди? Марципановое яблочко? Я положила его на твоей рубашке. В твоей спальне. Это мой подарок специально для тебя, Фредди…»
«Ты видел книгу в своей комнате, Фредди, которую я принесла? Заметил, как я ее подписала? Смотри, чтобы этого никто больше не узнал…»
«О, Фредди, сегодня за обедом ты, наверное, догадался, о чем я подумала, взглянув на тебя? Конечно, догадался! Я видела, как ты покраснел…»
«Взгляни, Фредди, я принесла тебе еще один подарок. У него мой запах. Ты узнаешь этот запах, Фредди? Нравится?»
Злые чары. В мозгу у него уже перемешались все эти разрозненные случаи, невинные и не очень, и сам Фредди теперь не смог бы вспомнить, в какой очередности они происходили и когда. Сколько было лет Констанце, когда она говорила все это – одиннадцать, двенадцать? Нет, это казалось невозможным – тогда позднее?
Фредди не знал, что и думать. Он был уверен только в одном, что Констанца могла, если бы захотела, подчинить его. Ей достаточно было щелкнуть пальцами, кивнуть или просто взглянуть на него. И Фредди покорно направлялся, куда указывала ему Констанца: они встречались иногда в лесу, иногда в хижине лесника, где было очень темно и стоял едкий запах фазаньих тушек. Где еще? В самых разных местах. В Лондоне однажды, в спальне его матери, оставив дверь полуоткрытой для большего риска, – перед зеркалом его матери. Еще раз здесь, в Винтеркомбе, в Королевской спальне. Дважды – на чердаке. А еще в библиотеке, под письменным столом Дентона.
Кокетка. Фредди, конечно же, знал, что он подразумевает под этим словом, и раз или два хотел назвать ее так. Но никогда не говорил этого вслух, потому что понимал: это еще не все. Констанца провоцировала не только его самого или определенные части его тела – она дразнила его мысли, его воображение, поэтому-то и имела над ним такую власть.
И сейчас Констанца дразнила его. Каким будет обещанный подарок? – это было настоящее колдовство. Злые чары.
* * *
– В комнату Окленда, – сказала Констанца, догнав его на лестничной площадке. Ее волосы черными змеями рассыпались по полуобнаженным плечам. – В комнату Окленда. Быстрее.
В комнату Окленда? Фредди заколебался, в нерешительности он посмотрел на часы. Он определенно опасался Окленда, его сарказма, его гнева и острого языка. Уже почти полночь. Что, если Окленд поднимется в свою комнату и обнаружит их?
– Он сейчас внизу. Играет в бильярд и спорит о войне. Так что не бойся и поспеши, Фредди, ты же хочешь получить свой подарок?
К этому моменту Фредди очень хотелось подарка, мысленно он уже представлял себе, как он будет выглядеть. В самом деле, какая разница, увидит его Окленд или нет? Он зашагал быстрее по коридорам, из восточного крыла в западное. Проходя над холлом, Фредди слышал музыку, голоса и снова засомневался, но потом ускорил шаг. Констанца тенью скользила впереди него. Теперь они уже проходили над Королевской спальней, в коридоре, где так много лет назад Фредди слышал два таинственных крика, он уже давным-давно забыл про них. Вот уже его комната, комната Мальчика и комната Окленда. Констанца остановилась.
– Наверное, стоит показать тебе кое-что для начала, – сказала она, – наверное, стоит. Мы быстро.
И – к удивлению Фредди – она открыла дверь в комнату Мальчика. Она зажгла свет и взглянула на Фредди, который мялся в дверях. Констанца подошла к углу комнаты, где рядом с громоздким раскладным столом, под полками, на которых Мальчик хранил сокровища своих детских времен – птичьи яйца, книги, школьные фотографии, оловянных солдатиков, которых он сам раскрасил, – в углу стоял большой деревянный секретер. Фредди знал, что Мальчик хранит в нем свои фотографии.
– Не хочешь узнать, как я была добра к Мальчику в прежние времена? – Констанца оглянулась на Фредди.
– Добра? Скорее наоборот, ты постоянно третировала его и, по-моему, зашла слишком далеко. Мальчик, может быть, и вправду неуклюжий и тугодум, однако он никогда никому не сделал ничего плохого – и тебе в том числе.
– В самом деле? Он сегодня чуть не убил мою собаку – ты что, не заметил? Ты сам порой бываешь на редкость тупым, Фредди. Судишь о людях по внешности. Только потому, что Мальчик твой брат, ты готов признавать за ним достоинства, которых у него нет.
– Слушай, давай-ка убираться отсюда, ладно? Да, Мальчик мой брат. Само собой, я всегда буду на его стороне и буду уважать его. Так что из этого? Что мы здесь делаем, в самом деле? Может, не будем терять времени?
– Мы не теряем время, Фредди. И не считай меня несправедливой и к нему тоже. Мальчик вовсе не такой недалекий. Он настоящий художник. Вот, смотри… подожди…
Пока Фредди озадаченно смотрел на нее, Констанца вытянула из кармана маленький ключ и показала Фредди.
– Откуда он у тебя? – ошарашенно спросил Фредди.
– Не спрашивай, он у меня есть, и все. Может быть, сам Мальчик дал его мне. Вот, смотри…
Констанца, склонившись над секретером, открыла и выдвинула самый нижний ящик. Это был самый глубокий из ящиков, сверху лежала аккуратная стопка конвертов и кожаных альбомов с фотографиями. Констанца нетерпеливо сдвинула их в сторону, просунула руку в глубь ящика и, пошарив там, вытащила небольшой сверток из белой ткани.
– Что это? – Фредди с каждым мгновением становилось все больше не по себе.
– Это? Моя старая ночная сорочка. А в ней фотографии, которые сделал Мальчик. Негативы он прячет где-то в другом месте.
– Твоя ночная сорочка? – почему-то шепотом переспросил Фредди.
– Моя. И фотографии тоже мои. Их сделал Мальчик, но все с меня. Правда, эти фотографии Мальчик не стал оставлять в семейном альбоме, который лежит у нас в гостиной. Смотри сам. – Констанца развернула сверток. Она выложила стопку на кровать, и Фредди в нерешительности шагнул к ней. Один за другим Констанца протягивала ему снимки.
Все фотографии были сделаны несколько лет назад. На них она стояла, сидела, лежала в самых разнообразных, необычных костюмах. Иногда на ней было короткое испачканное белье, но чаще всего она представала в обычных лохмотьях, с растрепанными волосами и босыми ногами. На ней был какой-то странный грим: на одних фотографиях ее лицо словно было испачкано грязью, на других гротескно подведено губной помадой, так что она походила то на сорванца, то на проститутку.
Это впечатление только усиливалось позами, в каких Констанца была сфотографирована. Она выглядела одновременно заброшенной и развращенной. Иногда лохмотья или белье прилипало к ее худым ногам, словно ткань была мокрой. Временами некая коварная рука привлекала внимание к запрещенным частям ее тела. То проглядывал сосок, то едва развившаяся грудь. А здесь – у Фредди перехватило дыхание, он никогда не видел ничего подобного – Констанца раздвинула ноги, и между ними во впадине тугой плоти темнели волосы.
Фредди смотрел на фотографии, и у него тошнота подступала к желудку. Он испытывал отвращение, они отталкивали его и также – отчего ему было стыдно – невероятно возбуждали.
– Все началось, когда мне было десять лет, и закончилось, когда мне почти исполнилось тринадцать. – Голос Констанцы звучал как ни в чем не бывало. – Моя грудь стала слишком большой. Я уже выглядела как женщина, а Мальчику это не нравилось. Он любит маленьких девочек. Бедных малышек. Думаю, фотографировать их – это его самое любимое занятие, когда он попадает в лондонские трущобы. Поэтому мне приходилось изображать из себя маленькую замарашку. Он как бы гримировал меня, размазывал грязь по лицу и все такое. Первый снимок мы сделали перед самой смертью моего отца, когда все были на вечеринке в ночь кометы. В Королевской спальне. А затем, спустя месяц, Мальчик спросил, не соглашусь ли я снова позировать. С этого все и пошло. Забавно, не правда ли? Думаю, из-за этого Мальчик чувствует себя виноватым. Я поклялась ему – никому ни словечка. И все время держала слово – до сегодняшнего дня. Думаю, тебе стоит увидеть это, Фредди. Чтобы ты знал, что он не такой простофиля, твой брат.
– О Боже! – Фредди отвернулся. Он не сомневался, что это была настоящая порнография, но в фотографиях сквозила также странная нежность и отстраненность, которая смущала его. – Но почему, Конни? Почему ты согласилась? Что тебя заставило?
– А почему бы и нет? – Взгляд Констанцы был спокоен. – Я тогда была маленькой и не видела в этом ничего плохого. Поначалу мне нравился Мальчик, и я хотела сделать ему приятное. А когда я подросла и поняла, что это ненормально, неправильно, тогда мы прекратили. Снова же: я стала к тому времени выглядеть почти взрослой… – Она пристально взглянула на Фредди и неожиданно нежно накрыла его ладонь своей. – Все в порядке, Фредди, не переживай за меня. Мальчик меня не обидел, ни разу даже не прикоснулся ко мне… никогда не делал ничего… такого. Я бы и не позволила ему. Я никому не позволяла прикасаться к себе, кроме тебя, конечно.
Фредди колебался. Констанца смотрела ему прямо в глаза, на ее лице была написана совершенная искренность. Фредди был польщен ее словами, они возбуждали его, растрогали его – и все же он не до конца поверил Констанце. Он неоднократно убеждался, что Констанца любит обманывать.
– Фредди, я огорчила тебя, извини. – Констанца поднялась. Она завернула фотографии в ночную сорочку, снова засунула сверток в секретер, взяла Фредди за руку и, выключив свет и закрыв за собой дверь, вытащила его из комнаты на лестничную площадку.
Было темно, и глаза Фредди с трудом привыкали к внезапному отсутствию света. Констанца теперь была только темным силуэтом. Она неожиданно обняла его, но так же резко отстранилась.
– Мне не стоило этого делать. Я просто хотела, чтобы ты узнал обо всем, и только. – В голосе Констанцы слышалось сожаление. – Полагаю, тебе сейчас не хочется никаких подарков. Что ж, давай в другой раз. Завтра. Или послезавтра.
Фредди был обескуражен, сердце выскакивало у него из груди, и, как всегда в минуты близости с Констанцей, у него перехватило дыхание. В голове вспыхнули только что увиденные картины: маленький изгиб детской груди Констанцы, проглядывающий сквозь ночную сорочку, темная впадинка между бедрами, прикосновение руки, запах кожи и волос Констанцы. Он пытался сопротивляться нашествию этих картин, но тщетно.
– Нет-нет, я хочу сейчас свой подарок! – услышал он собственный голос, и где-то в темноте за его спиной Констанца вздохнула.
– Ну что ж, хорошо, Фредди, – сказала она и открыла дверь в комнату Окленда.
* * *
– Смотри, – сказала Констанца, – и жди.
И Фредди подчинился. Только одна свеча была зажжена, та, которую Окленд держал возле кровати. Констанце нравилась двусмысленность света свечи. Комната Окленда была пустой, как монашеская келья. Констанца легла на его скромную кровать; пламя свечи мигало. Фредди стоял у ее ног, облокотившись на спинку кровати. На полу валялась скомканная комбинация, зеленое шелковое платье было сброшено, словно змеиная кожа.
В свете свечи Констанца казалась белой, как молоко, а ее крепкое маленькое тело выглядело необычайно привлекательным. Очень медленно Констанца выпрямилась. В руке она держала свой любимый браслет – живую змею. Появление ужа порядком удивило Фредди. Теперь Констанца держала змею в руке над собой, ее голова раскачивалась, раздвоенный язык сверкал в воздухе. Потом Констанца опустила змею на спину – и та застыла, словно ожерелье на ее бледной коже.
На что же Фредди посмотреть первым делом? На черные волосы, рассыпавшиеся по ее плечам? На полураскрытые красные губы, так что Фредди мог видеть маленькие белые зубы, розовый кончик языка? На ее грудь, которую он еще не видел, хотя раз или два ему разрешалось до нее дотрагиваться? На ее плоский мальчишеский живот, на волшебный, привлекательный, пугающий треугольник волос, который выглядел таким мягким, но оказался, когда он прикоснулся, только один раз, засунув руку под юбку и комбинацию, таким жестким и упругим?
Фредди смотрел на все это, на эти составляющие злых чар Констанцы, но картина расплывалась. Только лицезреть оказывалось недостаточно. Неужели это и весь подарок? Так его агония становилась только сильнее. Фредди протянул руку.
– Жди, – резко сказала Констанца. – Жди. И смотри.
Она раздвинула ноги, и змея тоже начала двигаться. Обычно эта змея была ленивой, но сейчас она извивалась во впадинке между грудью, скользила вокруг шеи, а затем начала спускаться вниз, скользнула между бедрами, к лодыжке и обвила ступню, словно браслет. На лице Констанцы теперь появилось сосредоточенное выражение. Она нахмурилась, провела языком по губам, прикусила кончик языка белыми острыми зубами. Затем, когда змея окончательно остановилась, свернувшись на ее молочно-белом животе, Констанца начала гладить себя: грудь, которую она сжала в руках и потрясла – ее соски напряглись. Фредди, который знал, что так должно быть, но никогда этого не видел, почувствовал, как его тело невольно наклонилось вперед.
После этого движения Констанцы стали более оживленными. Одну ладонь она положила между бедрами, другая осталась на груди, медленно потирая кончик одного соска. Правая рука, которая лежала между бедрами, двигалась без остановки, и то, что она была такая маленькая, унизанная дешевыми кольцами, то, что ногти были обкусаны, от этого все выглядело еще эротичнее.
Фредди не мог толком разглядеть, что делала эта рука, и он перегнулся через спинку кровати, которая даже заскрипела под его весом. Это послужило для него предупреждением – малейшее нарушение правил, как ему уже было известно, – и Констанца может свернуть представление.
Теперь, правда, она была милостива к нему, ее веки приоткрылись, и темные глаза смотрели на Фредди пустым взглядом, словно бы она не видела его вовсе. Или, возможно, Констанце нравилось, что он наблюдает за ней так сосредоточенно, потому что она только улыбнулась.
– Открой дверь, Фредди, – сонным голосом произнесла она.
– Что?
– Открой дверь…
Фредди послушно открыл дверь. Снизу до него по-прежнему долетал гул голосов, теперь более далеких, однако можно было различить некоторые слова. «Война», – услышал Фредди, затем снова неясный гул, затем снова «война» – не слово, а просто какой-то набат. Фредди застыл в нерешительности. А что, если Окленд сейчас поднимется? Или заглянет его слуга Артур? Или даже на сцену выйдет нынешняя гувернантка Констанцы, непреклонная фрейлейн Эрлихман?
Нет, они – едва ли: Артур стал ленивым и появится, если его только позовут, фрейлейн Эрлихман рано ложится спать. Впрочем, страх перед разоблачением имел свои положительные стороны – от этого желание становилось острее. Так что Фредди колебался только какую-то секунду, не более, и сразу же вернулся на свое прежнее место возле кровати.
Глаза Констанцы были все еще открыты, и она, не сводя с него взгляда, лениво раздвинула ноги шире. Фредди ничего не разглядел в подробности, он уже ничего не замечал. То, что он увидел, показалось ему каким-то пятном. Позже, когда он пытался восстановить все в памяти, детали увиденного продолжали ускользать от него. Щедрая мягкость, красно-лиловая плоть, влага. Фредди застонал.
– Дай мне потрогать, Конни, прошу тебя. Дай мне коснуться тебя. Быстрее, быстрее, пока никто не поднялся…
Констанца оттолкнула его руку.
– Смотри и жди, – повторила она свои обычные слова, и Фредди, боясь ослушаться, отдернул руку. Он сжал кулак и, засунув в карман, потрогал сам себя. Под ним, на кровати Окленда, лицо Констанцы стало пустым и сосредоточенным. Фредди, тогда еще не понимавший, что она делает, тер сам себя своей теплой ладонью. И все же что-то происходило с Констанцей, даже ее любимица змея, похоже, почувствовала какую-то опасность. Тело Констанцы выгнулось, змея соскользнула к ее голове и застыла там, свернувшись на подушке возле ее волос. Констанца согнула колени, подняла бедра над кроватью, ее шея запрокинулась, словно в спазме, а глаза закрылись. Она задрожала, затем конвульсивно дернулась и застыла. Фредди на мгновение даже испугался, словно стал свидетелем смертных конвульсий, его рука в штанах остановилась.
Небольшая пауза, а затем Констанца открыла глаза.
Она вытерла руку о покрывало постели Окленда. Теперь она мурлыкала от удовольствия, потормошила свою змейку, провела пальцем по ее блестящей бриллиантовой спине. Успокоившись, она заложила руки за голову и взглянула на Фредди.
– Ты можешь сделать это сейчас, Фредди, – сказала она самым нежным голоском, который Фредди только доводилось слышать от нее. – Я знаю, что ты делаешь это в своей комнате, за закрытой дверью. Но только тогда ты делал наполовину. Давай, сделай так, как надо. Я хочу посмотреть на тебя. Можешь сделать это на меня, если хочешь, чтобы не наследить в комнате Окленда. Пожалуйста, Фредди, дорогой Фредди. Я хочу посмотреть, сделай это сейчас…
Так это был подарок ко дню рождения? Сначала позволить наблюдать за собой, затем позволить ему наблюдать за тем, как она наблюдает за ним? Остаться незамеченным и стать свободным, получить славное облегчение, так как он никогда не представлял себе возможным с женщиной, способом, который он впоследствии считал грязным, недостойным и, возможно, запретным – и, значит, еще более замечательным. Это, сказал себе Фредди, действительно можно назвать подарком!
* * *
На следующий день он был не настолько уверен в подарке. Теперь он более рассудочно воспринимал события прошедшей ночи, особенно на фоне надвигающейся войны. Он наблюдал, как плакала его мать, провожая Мальчика и Данбара, отозванных в свою часть; как разъехались остальные гости; и к концу этого долгого утомительного дня, когда уже уехал сэр Монтегю и даже Окленд отправился в Лондон, он понял, что остался один. К наступлению ночи он пришел к отвратительной и окончательной уверенности: Констанца сделала свой подарок еще до того, как они вошли в спальню Окленда. Подарком Констанцы стала связка фотографий Мальчика, разрушенный образ его брата – вот каким был подарок Констанцы.
В этот день Фредди было очень тяжело смотреть брату в глаза. В момент отъезда Мальчика он старался держаться от него на расстоянии, хотя знал, что с ним может случиться всякое и, возможно, они больше не увидятся. Когда брат уехал, Фредди почувствовал себя виноватым. Ему было стыдно за свое поведение. В этот день он избегал встреч с Констанцей. И в последующие несколько дней он держался с нею так же холодно. И вдруг понял, что Констанца не обращает на его холодность никакого внимания. Она вела себя так, как будто ничего не случилось.
От этого Фредди просто потерял голову. Его охватила непонятная, необъяснимая ревность. Беспокойство за своего брата и за свое собственное поведение перешло в тревожные мысли, которые вертелись вокруг Констанцы. Может, она ненавидит его? Или разочаровалась в нем? Будет ли она еще когда-нибудь с ним, станет ли смотреть на него, касаться его?




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Темный ангел - Боумен Салли

Разделы:
1234

Часть вторая

1234

Часть третья

123

Часть четвертая

123

Часть пятая

12345

Часть шестая

12

Часть седьмая

123

Часть восьмая

12

Часть девятая

1234

Часть десятая


Ваши комментарии
к роману Темный ангел - Боумен Салли



Читала в оригинале.Роман многослойный,сложный.Есть интриги и тайны.Понравился очень.Все время пыталась разгадать,понять противоречивый образ Констанцы.
Темный ангел - Боумен СаллиРина
3.07.2012, 13.48





Сильно. Я бы сказала, что роман - квинтэссенция идеи о единстве добра и зла: одно всегда сопровождает другое. Мир не может быть только белым, или только черным, он сплошь состоит из полутонов. Браво автору!
Темный ангел - Боумен СаллиЛюдмила
24.09.2014, 14.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
1234

Часть вторая

1234

Часть третья

123

Часть четвертая

123

Часть пятая

12345

Часть шестая

12

Часть седьмая

123

Часть восьмая

12

Часть девятая

1234

Часть десятая


Rambler's Top100