Читать онлайн Темный ангел, автора - Боумен Салли, Раздел - 1 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Темный ангел - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.09 (Голосов: 22)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Темный ангел - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Темный ангел - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Темный ангел

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

1

– Эдди, ты встанешь рядом?
Год был 1910-й, месяц – апрель, день – пятница, погода прекрасная. Моя семья проводила весну в Винтеркомбе. Они не знали, что обречены стать свидетелями конца эры, что балансируют на грани двух миров.
Через месяц скончается король Эдуард VII, которому как-то довелось останавливаться в Винтеркомбе. Его похороны, на которых будет присутствовать мой дедушка, запомнятся своей величественностью: печальную процессию возглавят девять монархов, среди которых почетное место будет отведено племяннику Эдуарда, немецкому кайзеру Вильгельму – он будет двигаться сразу за катафалком. Монархи, кайзер, бесчисленные великие князья и герцогини, принцы и королевы властвовали в Европе. Многие по праву рождения или в силу заключенных браков принадлежали к семье, начало которой положила королева Виктория. Через четыре года после похорон члены этой семьи вступят в войну друг с другом.
Моя собственная семья, в которой были свои небольшие конфликты, ничего этого, естественно, не могла знать. Ни им, ни кому другому не пришло в голову, что лицезрение кометы Галлея на весеннем небе станет зловещей приметой. Это предположение было высказано и в Винтеркомбе, и повсюду, но только задним числом.
Пока же все было в порядке. Пока же комета Галлея была лишь поводом для праздника. Моя бабушка Гвен сочла ее хорошим предлогом для приема. Он начнется через несколько часов. Тем временем наступало утро. Воздух был чист и свеж, поверхность озера спокойна, видимость отличная, освещение как нельзя лучше способствовало фотографиям.
Моя бабушка Гвен приготовилась позировать перед камерой своего старшего сына Мальчика.
Повернув голову, она остановила взгляд своих обаятельных чуть раскосых глаз на фигуре своего любовника Эдварда Шоукросса. Он стоял в восьми футах от нее, и его очертания несколько расплывались. Она протянула руку, чтобы привлечь его поближе: она улыбалась.
– Эдди! – сказала она. – Эдди, не хочешь ли встать рядом?
Гвен ничего не знала ни о кометах, ни о звездах, она не могла отличить одно созвездие от другого. Тем не менее комета Галлея поразила ее воображение. Ей казалось, что она сразу же узнает ее: огромный поток света, заливающий все небо. Проконсультировавшись с газетами, которые, в свою очередь, проконсультировались с астрономами, Эдди сообщил ей, что хвост кометы будет длиной в 200 миллионов миль. Двести миллионов! Гвен с гордостью смотрела на Эдди: он писатель, он понимает, считала Гвен, поэзию фактов.
Сегодня вечером она будет вместе с ним смотреть на комету. Будет, конечно, около сорока других гостей, но присутствие всех прочих любителей кометы для Гвен несущественно. Этот незабываемый вечер, чувствовала она, посвящен только ей и ее любовнику. Они будут бок о бок смотреть в небо: под покровом темноты она сможет держать Эдди за руку, а потом, позже…
Но лишь позже. Пока же стояло утро, и Гвен маялась бездельем. Слуги были хорошо вымуштрованы, поэтому все приготовления были сделаны еще неделю назад. Она может позволить себе прогуляться по весеннему воздуху, еще раз примерить новое платье цвета молодой устрицы (Эдди уже выразил ей свое восхищение). Она может радоваться близости Эдди и отсутствию своего мужа Дентона. Она получала удовольствие от самого факта, что удрала из дома и устроилась в своем любимом месте Винтеркомба – в маленьком нескладном строении перед лоджией. Оно называется Каменный домик.
Здесь, в своем Маленьком Трианоне, она может позволить себе расслабиться, как это называет Эдди. Обстановку тут она подбирала по своему вкусу, и та исполнена очаровательной простоты. Винтеркомб – это дом Дентона: в свое время Гвен сделала несколько тщетных попыток оставить в нем свой след и, столкнувшись с раздраженным нежеланием Дентона, оставила их. Куда слаще удалиться сюда, где она хранит свои акварели и мольберт, засушенные цветы и вышивки шелком, книги американских авторов, несколько предметов мебели, простой, но надежной, которые она привезла из Вашингтона, когда умерла ее мать. Отсюда, издалека, она могла любоваться озером, светло-зеленой дымкой леса, который уже начинал одеваться листвой. Она видела, как Дентон с егерем Каттермолом исчез в зарослях, то ли чтобы проведать своих фазанов, то ли чтобы пострелять кроликов и голубей, а может, чтобы проверить сетования Каттермола на браконьеров.
Эти фигуры на мгновение испортили пейзаж, но вот ни Дентона, ни его егеря больше не видно. Вернутся они не раньше, чем через час, и на Гвен опять снизошел покой. Она вздохнула. Воздух в Винтеркомбе, любит утверждать Гвен, не просто свежий, он благоуханный.
Ее младший сынишка, десятилетний Стини, дергал ее за юбки, и Гвен нагнулась, чтобы с мягкой улыбкой взять его на руки. Появился Эдди Шоукросс и занял место рядом с ней. До нее донесся запах его сигары. Ей пришло на ум, что они представляют собой очаровательную группу, едва ли не семью: она сама, маленький Стини и ее любовник. Гвен самым выразительным и привлекательным образом повернула голову перед объективом камеры. Камера была последним приобретением ее старшего сына. Френсис – его по давней привычке звали Мальчиком – нагнулся над камерой, что-то прилаживая и подкручивая. Мальчику было восемнадцать лет; он уже закончил школу и собирался делать военную карьеру. Гвен не могла воспринимать его как взрослого, для нее он оставался ребенком.
«Видекс» был подарком Гвен на его последний день рождения. Мальчик прямо влюбился в камеру. За последние несколько месяцев фотография стала его страстью, что отнюдь не радует Дентона. Он преподнес Мальчику на его восемнадцатилетие два великолепных дробовика фирмы «Парди». Эти ружья, по мнению Дентона, были лучшими в своем роде. Каждое из них создавалось два года. Дентон лично контролировал каждую деталь их конструкции. Он возил Мальчика в мастерскую к Парди и, хотя знал, что оружие будет лишь предметом хвастовства, особенно для восемнадцатилетнего парнишки, который был никудышным стрелком, Дентон гордился ими. Ее муж – и это радовало Гвен – ревновал Мальчика к «Видексу».
Теперь Мальчик делал снимок за снимком: членов семьи, слуг, дома. Он не расставался с аппаратом даже поздней осенью, когда повсюду в Винтеркомбе звучали выстрелы охотников и он должен был нажимать курок ружья, а не затвор фотоаппарата. Отец буквально выходил из себя: Мальчик, которого обычно пугало недовольство Дентона, порой переходящее в ярость, в данном случае проявил неожиданное для себя упрямство. Он продолжал делать карточки и не собирался сдаваться.
Накинув черный капюшон на плечи и голову, Мальчик прищурился, глядя в видоискатель. Как и его матери, ему понравилась композиция. Настоящая семейная группа – Эдди Шоукросс в роли преданного друга, каковым его считал Мальчик, был, можно сказать, членом семьи. Взгляд его остановился на перевернутом вверх ногами изображении матери: ей было тридцать восемь лет, и она была удивительно красивой женщиной. Она дала жизнь семерым детям и потеряла троих из них, но сохранила великолепную фигуру. Гвен отвечала моде эдвардианских времен, по которой женщина должна была напоминать рюмочку. У нее были правильные черты лица, высоко зачесанные темные волосы, спокойное выражение лица. В светлых глазах застыло мечтательное и несколько усталое выражение, которое многие мужчины принимали за чувственность, а ее муж Дентон, когда злился, называл глупостью и даже ленью.
Гвен увидела, что Мальчик готов сделать снимок, он требовал минутной выдержки, в течение которой все должны были оставаться совершенно неподвижными. Быстрый взгляд искоса на Стини, который смотрел на нее снизу вверх с неподдельным обожанием; столь же быстрый взгляд на Эдди – да, все в порядке.
Нет, не все. Краем глаза Гвен уловила какое-то движение, перемещение темного пятна. Это была дочь Эдди, Констанца.
До этой минуты Гвен успешно старалась забыть о присутствии Констанцы, что было нетрудно: ребенок вечно жался по углам. Теперь, в последнюю секунду, Констанца решила появиться на снимке. Кинувшись вперед, она прижалась у ног отца, рядом с креслом Гвен, и упрямо повернулась своей непривлекательной мордочкой к «Видексу». Забывшись, Гвен нахмурилась.
Мальчик, скрытый под черной накидкой, продолжал смотреть в видоискатель с поднятой рукой, готовой нажать грушу. Мгновение назад композиция была безукоризненной. Теперь, когда Констанца нарушила ее, все смазалось. Мальчик был слишком вежлив, чтобы сказать об этом, он постарался обратить внимание на выражение лица Констанцы, которое было достаточно выразительным, если не враждебным. Он видел остальных: Стини – милый, очаровательный, изящный; Шоукросс – подтянутый и ухоженный, красивый и небрежно раскованный, писатель до мозга костей; его мать… Мальчик вынырнул из-под накидки.
– Мама, – торопливо бросил он, – мама, ты должна улыбаться.
Гвен, бросив на Констанцу косой взгляд, опять повернулась к Мальчику. Эдди Шоукросс, почувствовав, что она раздражена, положил руку в перчатке ей на плечо. Гвен, смягчившись, решила не обращать внимания на Констанцу. Она опять вздернула подбородок, принимая самую выигрышную позу. Обнаженной кожей шеи она чувствовала прикосновение замши. Как приятно. Гвен улыбнулась.
Скрывшись под накидкой, Мальчик включил камеру. Около минуты она тихонько стрекотала. Все это время никто не двигался.
Где-то далеко, со стороны леса, раздался выстрел. Это Дентон или Каттермол, подумала Гвен, обрекли на смерть еще одного кролика. Никто не отреагировал – он был довольно далеко, – и, к счастью, Мальчик не испортил выдержку.
Через минуту раскрасневшийся Мальчик выбрался из-под накидки.
– Вот, – сказал он. – Все сделано.
Прозвучал еще один выстрел, на этот раз еще дальше. Стини зевнул и вскарабкался к матери на колени. Мальчик складывал свой штатив. Гвен, убедившись, что сын не видит ее, выгнулась спиной назад. На мгновение она прижалась затылком к бедру своего любовника. Встав, она потянулась и, встретив его взгляд, обращенный к ней, смутилась и отвела глаза.
Теперь она испытывала чувство вины, но была так счастлива, что могла себе позволить проявить благородство; она должна приласкать Констанцу. Она должна приложить усилия, чтобы дети подружились, чтобы они включили эту дикарку в свой круг. Гвен огляделась, но напрасно – Констанца уже исчезла.
Тем же самым утром, но позже, Мальчик установил свой треножник в другой части сада, у крокетной площадки, на которой были два игрока – его братья Окленд и Фредерик. Окленд выигрывал, в чем можно было убедиться не столько по положению шаров среди дужек ворот, сколько по выражению лиц братьев. Окленд был на год младше Мальчика, и до его восемнадцатилетия теперь оставалось четыре месяца; Фредди было неполных пятнадцать.
Фредди был вне себя от возбуждения: рот был искривлен, брови сошлись на переносице. Бросалось в глаза, как он похож на Дентона. Оба, отец и сын, были крепко сбиты, широкоплечие и коротконогие, они чем-то напоминали боксеров, которые стоят в боевой стойке против всего мира, примериваясь, куда и когда нанести удар. Но и выражение, и повадки его были обманчивы. Не в пример своему отцу, чьи знаменитые припадки ярости могли длиться неделями, а то и месяцами, вспышки Фредди быстро сходили на нет и забывались; через пятнадцать минут после снимка весь гнев Фредди испарился. Большей частью Фредди предпочитал просто радоваться жизни, его требования к существованию были просты и немногочисленны. Он любил хорошо поесть, уже начинал разбираться в винах, ему нравилось флиртовать с хорошенькими девочками, хотя он злился, что они не отвечают ему взаимностью.
«Легкая солнечная натура», – могла бы сказать Гвен о Фредди. У него не было ни следа мучительной зажатости Мальчика, он мог легко и непринужденно болтать с любым попутчиком в вагонном купе, как с членом своей семьи. В нем не было того высокого напряжения, которое чувствовалось в Стини. Казалось, что Фредди родился вообще без нервов. Самым заметным качеством Фредди была простота. Он мог болтать без умолку, его общество напоминало легкое тепло июньского дня. Он так миролюбив, думала Гвен, такой легкий, такой веселый, такой… словом, не то что Окленд. И здесь она виновато спохватывалась, после чего, вздохнув, не могла не признать правды: Окленд был самым трудным из ее сыновей. Она любила его, но не понимала.
На снимке Мальчика Окленд стоит ближе к краю фотографии. Голова Окленда повернута в сторону, словно он сомневается в способностях брата или просто не хочет остаться на снимке. Высокий юноша, более худой по сравнению с братьями, он аккуратен, элегантен, его осанка отличается продуманной и подчеркнутой небрежностью. Но Мальчик оказался неплохим фотографом и что-то смог уловить в Окленде – тень высокомерия, намек на триумф. И дело было не только в том, что Окленд выиграл эту партию, он вообще любит побеждать, и не мог скрыть своего торжества. На лицо Окленда падает свет, ветер взъерошил прекрасные густые, чуть тронутые рыжиной волосы; его глаза – что самое примечательное на его сдержанной физиономии – совершенно разные по цвету: левый глаз – зелено-карий, а правый – ярко-зеленый.
Когда он был совсем маленьким, Гвен, радуясь, что этот ее сын не напоминает никого из членов семьи, наделяла его забавными прозвищами: она называла его своим подкидышем, своим Ариэлем, пока Дентон, которого выводили из себя эти сантименты, не положил им конец. Гвен не стала спорить, она всегда подчинялась Дентону, но в уединении своей комнаты или в детской она могла снова пользоваться ласковыми прозвищами.
Окленд был стремительным и ярким, странным и непредсказуемым, яростным и необычным. Он был создан как бы из стихий огня и воздуха, случалось, думала Гвен, в нем нет ничего от земли. Маленьким Окленд считался любимчиком матери. Она гордилась его сообразительностью, ей нравилось бывать вместе с ним, она выяснила – и это тронуло ее до глубины души, – насколько Окленд раним. Он вечно гнался за какой-то целью, стремясь получить как можно больше, он должен был все понять, и эта вечная гонка заставляла его нервничать и суетиться. Непостоянство, свойственное Окленду с младенчества, не давало ему покоя. Поняв это, Гвен обнаружила, что может успокаивать его не словами, не аргументами, они, как правило, были бесполезны, а просто своим присутствием.
– Ах, Окленд, – говорила она, – ты не можешь одолеть весь мир. – И брала его на руки, после чего он сразу успокаивался.
Тогда он был ребенком. Потом все изменилось. Может, когда Окленда послали в школу, может, когда родился последний из его братьев – Стини, внезапно, без всяких поводов, Окленд как-то отдалился от нее. Он больше не обращался к матери за утешением, и, когда ему минуло двенадцать, разрыв отношений между ними стал полным. Что бы он ни делал, он больше не доверял ей. Похоже, он боялся, что она осудит его, как он сам осуждал людей, думала Гвен, видя, что в сыне растут напряжение и отчужденность. Он никому не выказывал симпатий и не позволял себе расслабляться. Когда в его присутствии упоминалось о слабости человеческой натуры, Окленд лишь презрительно ухмылялся.
Гвен убеждала себя, что все дело в юношеской надменности, что это побочные следствия рано развившегося интеллекта, что это со временем пройдет, но, когда в ее жизни появился Эдди Шоукросс и Окленд решительно отказался принять его, это резануло Гвен по сердцу. Гвен попыталась примирить сына с Эдди. Она давала ему книги Шоукросса, а потом молча страдала, когда Окленд безжалостно объяснял ей, почему считает их плохими; она пыталась хотя бы в течение первого года как-то свести их, но затем отказалась от своих намерений. Ей пришло в голову, что Окленд все знает, что он ничуть не обманывается по поводу истинной сути их отношений. Тут Гвен в самом деле перепугалась. Окленд осуждал не столько мир в целом, увидела она, сколько ее, свою мать. Он осуждал ее и скорее всего считал недостаточно умной.
«Я могу потерять сына», – порой думала Гвен, готовая разразиться слезами, и ей хотелось привлечь Окленда, все ему рассказать, все объяснить. Опасаясь его реакции, она никогда этого не делала. Она понимала, что Окленд может вернуться к ней, но за это нужно заплатить определенную цену, то есть потерять Шоукросса. Чтобы обрести уважение и доверие сына, необходимо принести в жертву любовника, а этого Гвен, при всей своей заботе и беспокойстве из-за Окленда, не могла заставить себя сделать. Она любила Шоукросса, она не могла расстаться с ним, и этого ее сын не желал понимать. Окленд, убеждала себя Гвен, слишком замкнут: в его мире нет места чувствам.
В этом смысле Гвен была полностью не права, потому что Окленд сам был влюблен. В прошлом году его вселенная нашла себе место для любви, но он не говорил на эту тему ни с матерью, ни с кем-либо вообще. Окленд скрывал свою любовь от посторонних взглядов за завесой сарказма и безразличия.
Тем не менее на снимке Мальчика было ясно видно все, что Окленд так старательно скрывал. Взмахнув крокетным молотком, он опустил его и застыл в таком положении, хотя терпеть не мог сохранять неподвижность, а бесконечное фотографирование Мальчика выводило его из себя. Благодушный Фредди, невнимательный Окленд.
– Не шевелись! – приказал Мальчик, и камера зажурчала.
– Какой день! Какой день! Какой день! – заорал Окленд, когда экспозиция наконец кончилась и он бросился на землю, во весь рост вытянувшись на траве.
Фредди и Мальчик наблюдали за ним, когда он лежал лицом к небу, раскинув руки, с восторженным выражением лица.
Фредди ухмыльнулся. Мальчик, складывавший свой треножник, уставился на Окленда. По его мнению, у Окленда слишком быстро меняется настроение. Он то воспаряет к небесам, то падает в преисподнюю, слишком легко переходит от возвышенного к низменному.
– Ох, ради Бога, Окленд, – сказал он, беря сложенный штатив под мышку. – Стоит ли тебе быть таким экстравагантным?
– Не то, – ответил Окленд, даже не глядя в сторону брата. – Не то, не то, не то! Я вовсе не экстравагантный; я… непоколебимый. – Он произнес это слово, обращаясь то ли к братьям, то ли к небу, то ли к себе самому.
Ответом Фредди был дружеский тычок; Мальчик отреагировал, собравшись уходить. Миновав площадку, он на самом краю оглянулся. Окленд по-прежнему не шевелился; он лежал на спине и смотрел на солнце, но выражение лица у него изменилось, стало строгим и серьезным.
* * *
Мальчик сделал много других фотографий в тот решающий день.
Вот на одной из них изображена гостья дома, миссис Хьюард-Вест, в свое время любовница короля. Она выходит из машины. Вся в мехах, в огромной шляпе с вуалью, которую надевали во время таких поездок, но сейчас она ее приподняла. Рядом еще одна гостья – Джейн Канингхэм. «Дурнушка Джейн», как ее грубовато называли в то время. Одна из самых богатых наследниц своего времени. Джейн, чей давно овдовевший отец владел соседними поместьями в Уилтшире, с раннего детства была знакома с семьей Кавендишей. На этот уик-энд ее пригласили специально: Дентон планирует выдать ее замуж за своего старшего сына, Мальчика.
Джейн, одетая в незамысловатый костюмчик для прогулок, стоит рядом с Оклендом, не сводя с него взгляда. У Джейн умное лицо, и сейчас, поскольку наши представления о красоте решительно изменились, ее бы не назвали дурнушкой. Она явно растеряна и погружена в свои мысли, а недовольный Окленд смотрит в другую сторону.
Следующий снимок – группа прислуги, выстроившаяся в несколько рядов перед домиком для слуг, словно на школьном снимке. Сколько терпения потребовалось от Мальчика! В заднем ряду с краю стоит девочка по имени Дженна.
Тогда Дженне Куртис было шестнадцать, и она служила в Винтеркомбе уже два года, тут работали ее отец и мать, к тому времени оба покойные. За прошедшие два года Дженна заметно продвинулась и сейчас была горничной на этаже. Во время этого приема ей пришлось взять на себя новую роль: личная горничная Джейн Канингхэм заболела, и Дженну приставили обслуживать гостью. Сегодня ей уже пришлось распаковывать наряды Джейн, гладить их и развешивать. Именно она помогала Джейн уложить волосы в прическу к большому обеду и справилась со своей задачей с таким тактом, умением и терпением, что Джейн, будучи застенчивой по натуре – она легко тушевалась перед слишком напористыми горничными, – в самом деле запомнит Дженну и захочет через несколько лет обеспечить ее замужество. Это станет ошибкой.
Шестнадцатилетняя Дженна довольно хорошенькая. По современным стандартам, она пухленькая. У нее округлые мягкие формы, как у голубка, широко расставленные темные спокойные глаза. Приятная девочка, хотя форма у нее поношенная, а чепчик ей явно не подходит.
«Моя Дженна», – подумала я, впервые увидев этот снимок. На нем не узнать ту Дженну, которую я помню. Но тогда та Дженна, которая описана в блокнотах, тоже была другой. Слова и изображения: и то и другое я разложила бок о бок и задумалась.
Еще одна, последняя, фотография. У Мальчика, похоже, был свой замысел, которым он ни с кем не делился. Предполагалось, что он отснимет каждую комнату в Винтеркомбе, соберет снимки в альбом и преподнесет его Дентону. Подарок должен заставить отца смягчиться, думал Мальчик, отец убедится, что от «Видекса» можно получить какую-то пользу, ибо Дентон откровенно восхищался своим домом. Особенно он гордился той комнатой, в которой сейчас находился Мальчик. Дентон, не краснея, называл ее Королевской спальней. Все остальные спальни также имели собственные имена: Синяя комната, Красная комната, Комната Жимолости, но отец редко называл их так. Тем не менее о Королевской спальне он упоминал при каждой возможности, особенно в разговоре с гостями, которые впервые оказывались в Винтеркомбе.
Это было единственным способом сообщить им, если они еще не знали, что в доме Дентона останавливались особы королевской крови, что осеняло Дентона, патриота, монархиста и сноба, тем ореолом, которого он жаждал. Затем он мог потчевать гостей историями, от которых домашние приходили в ужас: какие изящные комплименты отпускал король Эдуард по поводу его меткой стрельбы, о планировке дома, о водопроводной системе и о проявленной Дентоном проницательности, с которой он выбрал в жены такую красотку, как Гвен.
Дентон будет рассказывать об исключительно хорошем настроении короля во время его пребывания в Винтеркомбе – темперамент короля, как хорошо было известно, отличался непостоянством; он отнесет его состояние на счет великолепной атмосферы в Винтеркомбе, которой не было равных во всей Англии. Дентон упомянет великодушное приглашение короля поохотиться с ним в Сандрингхэме, обойдя молчанием тот факт, что это приглашение так никогда и не материализовалось.
Затем он, не обращая внимания на нахмурившуюся Гвен – будучи американкой, она считала, что прославление монархии просто занудно, – Дентон при случае отведет гостей наверх, чтобы они могли лично обозреть спальню, в которой спал король.
Он войдет в заставленную мебелью комнату, которая сохраняется в первозданном виде. Он похлопает по толстеньким, как у беременных, животикам красных бархатных кресел, разгладит складки пурпурного покрывала, нежно приласкает взглядом спинку четырехспальной кровати. В ожидании визита короля вся комната была заново обставлена, не считаясь с расходами, в ванной, сзади примыкающей к ней, было поставлено новейшее немецкое оборудование, но кровать, созданная по эскизу Дентона, была предметом его особой гордости и обожания. Она была столь велика, что сельский плотник возводил ее прямо в комнате. Подниматься к ней приходилось по ступенькам. У ее изголовья был балдахин, украшенный королевскими регалиями, а в ногах сплетались херувимы. Матрац ручной работы, набитый конским волосом и отборнейшей шерстью, был восемнадцати дюймов в толщину. Дентон, демонстрируя его неповторимую упругость, тыкал в него. Тем не менее он позволял себе этот жест с известным почтением, ибо для Дентона эта спальня была святилищем. Порой Дентон позволял себе порассуждать, какие тайны могла узнать эта спальня: во время визита в Винтеркомб король находил утешение в объятиях не своей жены, но любовницы. Дентон думал об этом без злорадства, он никогда не терял уважения к особам королевской крови. В силу вышеупомянутых причин, Королевской спальней не пользовались в течение пяти лет.
В этот уик-энд ее святость будет нарушена – на этом настоит Гвен. При том количестве гостей, которые съехались на лицезрение кометы, и при наличии всего восемнадцати спален Гвен никак не могла разместить всех. Поэтому, пользуясь правами хозяйки, она настояла на своем, и Дентону, как он ни гневался, пришлось отступить от своих правил. Королевская спальня будет предоставлена кому-то из гостей. Гвен решила, что в ней разместится Эдди Шоукросс.
На деле же ее любовник вот уже несколько месяцев убеждал ее дать ему возможность выспаться в этой спальне. У Шоукросса было живое сексуальное воображение, и Гвен догадывалась, что у него существуют какие-то особые планы, связанные с пребыванием в этом помещении, – хотя он не расскажет ей, в чем они заключались, потому что был довольно скрытен. Эта неопределенность воспламеняла ее собственное воображение; в течение месяцев искушение и покорность вели между собой отчаянное сражение. Наконец она решила рискнуть и, к своему удивлению, выяснила, что Дентон может отступать.
Правда, одержав победу, Гвен стала испытывать некоторое беспокойство. Поглядывая на своего мужа, она пыталась понять, не подозревает ли он ее, спрашивала себя, не слишком ли далеко она зашла. Однако за последние несколько дней ее беспокойство сошло на нет. Дентон вообще обладал плохим характером, но в этом не было ничего особенного, и Гвен считала, точнее, была почти уверена, что ее муж ничего не подозревает. Частично потому, что она и Шоукросс были очень осторожны, частью потому, что Дентон не наделен особой сообразительностью, а главным образом, говорила она себе, потому, что Дентона это вообще не интересует.
После рождения Стини пунктуальные еженедельные визиты мужа в ее комнату прекратились окончательно. Вместо этого Дентон с той же пунктуальностью наносил такие же еженедельные визиты в Лондон, где, как Гвен предполагала, у него появилась какая-то женщина. Правда, он не любил Шоукросса и даже не утруждался скрывать свою неприязнь, но с его стороны, считала Гвен, это было всего лишь проявлением снобизма. Дентон не испытывал симпатии к Шоукроссу из-за его сословной принадлежности, из-за школы, в которую тот ходил, из-за того, что тот был писателем, профессия, к которой Дентон питал откровенное презрение. Но этот снобизм определенным образом шел только на пользу ситуации: Дентону не могло прийти в голову, что такой человек, как Шоукросс, может оказаться его соперником.
Так что Гвен чувствовала себя почти в безопасности и поэтому позволила себе стать не такой осторожной. Она осмелилась с неприязнью относиться к своему браку с Дентоном, она начала выражать свое недовольство его грубостью. Ей было тридцать восемь, Дентону шестьдесят пять. И когда она наконец решилась заявить, что в этот уик-энд Эдди будет почивать в Королевской спальне, и лицо ее мужа побагровело от ярости, она поймала себя на том, что задает себе новый вопрос: неужели ей придется быть связанной с Дентоном до конца жизни?
Вопрос этот она придержала. Она не осмелилась намекнуть на такие мысли даже своему любовнику. Ибо какой же у нее выбор? Развод? Об этом даже не шла речь! Она потеряет детей, положение в обществе, она окажется без средств. Такой путь к свободе немыслим, и Гвен подозревала, что Эдди не одобрил бы его. Единственным источником его доходов было писательское ремесло, он выяснил, что нелегко обеспечивать даже Констанцу, на что часто жаловался. И кроме того, он был не тем человеком, который согласился бы обречь себя на такую судьбу. Когда Гвен впервые встретилась с Шоукроссом, он уже пользовался репутацией дамского угодника, питая особое пристрастие к представительницам аристократии. Шоукросс, как говорилось, не может уложить в постель кого-нибудь меньше герцогини, и его друзья откровенно подшучивали о методах, которыми он завоевывал себе место в высшем обществе.
При таких обстоятельствах Гвен не могла отделаться от постоянного удивления, чем она вообще привлекла Шоукросса и чем держит при себе? Их роман длился уже четыре года. Гвен не осмеливалась спросить, но думала, что для Шоукросса – это рекорд. Тем не менее он никогда за все это время не признался, что любит ее, с ним Гвен никогда не чувствовала себя стабильно и надежно. Развестись? Нет, она не могла себе позволить даже намекнуть Эдди на такие мысли: стоит только проскользнуть предположению, что она пытается как-то давить на него, и он может оставить ее. Вместо этого в последнее время ей пришла в голову другая идея: в сущности, она в первый раз осенила ее, когда Гвен настояла, что Эдди будет спать в той комнате, а Дентон побагровел, гаркнул и вылетел из комнаты. И, подобно струйке дыма, в голове у нее скользнуло: «А что, если муж умрет?»
Гвен устыдилась такой мысли, но, однажды появившись, мысль не покидала ее. Если ее муж отойдет в мир иной, она станет богатой, действительно богатой – и этот факт может решительно изменить отношения Эдди к ней. Гвен гнала от себя эти размышления, но ведь Дентон куда старше ее. Он слишком много ест, он позволяет себе выпить. Он грузен, у него подагра, врачи не раз предупреждали, что такой холерический темперамент может представлять для него опасность. Он может умереть, он должен умереть… его может хватить удар, апоплексия…
Гвен не желала смерти Дентону, на деле даже мысли о его кончине расстраивали ее, ибо рядом с Дентоном Гвен чувствовала себя защищенной. Учитывая, что он был не лишен чувства юмора, существовать с ним было нетрудно. Он любил своих сыновей и откровенно гордился ими, он мог быть с Гвен вежливым и даже внимательным. Большей частью они ладили с мужем; Гвен была достаточно умна, чтобы понимать, насколько стабильность брака устраивает ее.
С другой стороны, существовал Эдди. С другой стороны, ей так хотелось обрести независимость… Она всегда стремилась к свободе как таковой. Но для того ли, чтобы соединить жизнь с Эдди? Нет! Шоукросс – изобретательный любовник, но Гвен далеко не была уверена в его качествах мужа.
А тем временем и там, и там все было как нельзя лучше: Дентон ничего не знал; Шоукросс ни на что не сетовал, а требования, которые он предъявлял к ней, – о, какие требования! Они возносили Гвен на вершину блаженства, хотя все имело свои пределы. «Не раскачивай лодку, Гвен», – как-то сказал он ей, и хотя ее обидело это замечание и она сочла его грубым, но позже признала, что в словах Эдди был смысл. Самое главное, что им ничего не угрожает.
Была ли в этом Гвен права? Увидим. Конечно, она была права, учитывая, как на нее смотрит старший сын. Мальчик, благородный, преданный матери и уважающий отца, не мог представить в роли любовников никого из своих родителей. Он не сомневался, что его отец и мать должны любить лишь друг друга, поскольку они муж и жена, а что же до Шоукросса, он хороший, верный и преданный друг. Мальчик не мог понять ни смысла его книг, ни его шуточек, они лишь заставляли его смущаться.
А теперь, расставив треножник, подкрутив последний винт, он видел перед собой лишь комнату, изображение которой должно порадовать отца: ни раньше, ни потом он не чувствовал никаких подводных течений. Это всего лишь спальня. Он оценил складки на покрывале ложа, тяжесть портьер, которые отделяли спальню от гардероба; нахмурившись, он посмотрел на тяжелые занавески на окнах и нервно отдернул их, чтобы впустить больше света. В комнате может что-то скрываться, подумал Мальчик, но тут ничего не увидеть – после чего сразу же забыл эту мысль, занявшись своей техникой.
В помещении, где нет яркого естественного света, надо поставить большую выдержку. Две минуты, решил Мальчик, надеясь, что никто не войдет и не помешает. Две минуты.
* * *
– Почему тебя называют Мальчиком?
Он удивленно оторвался от камеры. В комнате бесшумно оказалась девочка и, наверное, уже какое-то время наблюдала за ним. К счастью, снимки уже сделаны, и Мальчик, аккуратно собирая свой «Видекс», думал, что продолжает оставаться в одиночестве. Девочка стояла в комнате около дверей, и казалось, ее совершенно не интересует, что он ответит на ее вопрос, ибо она уже отвела от него глаза и слегка нахмурилась. Взгляд ее обвел комнату; он упал на королевские гербы, на пухлую кровать, на картину, на которой еле можно было разобрать шотландские владения Дентона, и на портьеры. Мальчик замялся, и она снова взглянула на него.
– Ты не мальчик. Ты – мужчина. Ты выглядишь как взрослый. Так почему тебя называют Мальчиком? – говорила она раздраженным, едва не обвинительным тоном. Мальчик, который вообще легко смущался, почувствовал, что краснеет. Он склонил голову, пытаясь скрыть это и надеясь, что девчонка уберется, не получив ответа.
Откровенно говоря, Мальчику не нравилась Констанца. Это заставило его устыдиться, ибо он был великодушен и понимал, что ведет себя неблагородно. Кроме того, Констанца была сиротой. Она даже не помнила свою мать Джессику, которая умерла от туберкулеза в швейцарском санатории, когда Констанце едва исполнилось два года.
Да, у Констанцы не было матери, а отец обращался с ней холодно, едва ли не жестоко. Мальчик, видя, как Шоукросс высмеивает дочь перед друзьями, говорил себе, что Констанца, должно быть, вызывает у него болезненные воспоминания, ибо напоминает о потере жены… Но даже если были основания для такого отношения, оно было недобрым, и Мальчик не сомневался, что Констанца чувствует себя очень одинокой. Он не должен относиться к ней с пренебрежением! Констанца достойна жалости. Кроме того, она не собирается надолго оставаться в Винтеркомбе. Так что, естественно, во время ее кратких визитов он должен относиться к ней дружелюбно.
С другой стороны, дружить с Констанцей было нелегко. Она упрямо сопротивлялась любому проявлению жалости к себе. Как только Мальчик начинал ощущать прилив сострадания, она, казалось, тут же догадывалась об этом и становилась невыносимой. Похоже, она с инстинктивной безошибочностью подмечала слабости окружающих и сразу же била в самое уязвимое место, а Мальчик никогда не мог сообразить, специально ли она так делает, или же это у нее такая манера поведения. Он убеждал себя в последнем: ведь Констанца не может вот так взять и изменить свой характер, просто дело в том, что ее никогда толком не воспитывали. Она должна была бы иметь няню или гувернантку, которые помогали бы ей, но в Винтеркомбе таковых рядом с ней никогда не видели, и скорее всего Эдди Шоукросс не мог позволить себе подобную роскошь.
Гувернантка, подумал Мальчик, глядя на маленькую фигурку перед собой, обязательно занялась бы внешним видом Констанцы. Волосы у нее вечно растрепаны, лицо, руки и ногти грязные, она носит дешевые уродливые мешковатые одеяния. Да, Констанца заслуживала доброго отношения; ее грубость объяснялась отсутствием воспитания, а не плохим характером. Кроме того, Констанце всего лишь десять лет от роду.
А теперь Констанца ожидала ответа – снова она попала в самое его больное место. Мальчик не знал, что ей сказать. Он терпеть не мог свое прозвище и хотел, чтобы его мать и все члены семьи забыли его раз и навсегда. И боялся, как выяснилось, совершенно справедливо, что этого не произойдет. Загнанный в угол, он должен был что-то ответить. Он пожал плечами.
– Да ничего оно не означает. Когда я был маленьким, так меня звала мама… Вот и осталось… У многих есть прозвища…
– Мне это не нравится. Это глупо! – Девочка помолчала, а потом твердо сказала: – Я буду звать тебя Френсис.
К удивлению Мальчика, Констанца улыбнулась ему. Улыбка озарила ее неизменно хмурое, напряженное личико, и Мальчика пронзило чувство вины и стыда. У Констанцы тоже было прозвище, хотя она скорее всего и не догадывалась о нем. Ее отец предпочитал называть ее просто Альбатрос. «Интересно, где сейчас Альбатрос?» – игриво будет обращаться Эдди к собравшимся, жестом показывая, как держит на весу за горло злосчастную птицу.
Мальчик и его братья называли ее по-другому: Крест. Это было идеей Окленда. «Она – наш вечный крест, – объяснил он. – Крест, который мы должны нести несколько недель в году».
Констанца. Крест… Альбатрос… Очень плохо! Мальчик решил, что так или иначе он должен исправить положение. Он застенчиво улыбнулся Констанце и показал на свой «Видекс».
– Хочешь, я сфотографирую тебя? Много времени это не займет.
– Ты же с самого утра этим занимаешься.
Недвусмысленный ответ. Его предложение, как обычно, отвергнуто. Но Мальчик не отступился.
– Да, но я занимался другими портретами. А это будет только для тебя. Твоим собственным…
– Прямо здесь? – Ее лицо внезапно оживилось.
– Ну, если тебе хочется… наверно, можно и здесь. Но света маловато. Я бы предпочел снаружи…
– Не снаружи. Здесь. – Тон голоса у нее стал решительным, едва ли не требовательным.
Мальчик уступил. Раздвинув треножник и водрузив на него камеру, он стал подравнивать ножки штатива. Когда он снова поднял глаза, то испытал удивление, если не потрясение. Девчонка уже позировала для него. Она взобралась на королевскую кровать и сейчас сидела на ней, болтая ногами и слегка поддернув юбку. Опасливо посмотрев на нее, Мальчик перевел глаза к дверям.
Дело было не только в том, что она сидела на священной кровати, смяв стеганое покрывало, отчего Дентон Кавендиш мог взорваться гневом. Дело было в том, как она сидела.
Мальчик опасливо воззрился на пару грязных ботинок на пуговках, доходивших до лодыжек, выше их он увидел полоску мятых белых хлопчатобумажных носков и оборки не слишком чистых панталончиков. Констанца откинула назад копну длинных черных растрепанных волос, и они упали ей на худые плечи. На бледном сосредоточенном лице застыло выражение легкой насмешливости. Когда Мальчик посмотрел на нее, она сначала закусила нижнюю губку мелкими белыми зубами, а затем облизала губы, чтобы они выделялись ярко-красным пятном на бледной коже. Мальчик отвел взгляд в сторону и занялся своим «Видексом». Аппарат был настроен, и, накинув черный капюшон, он приник к видоискателю.
Теперь перед ним было четкое изображение Констанцы Шоукросс, которую он видел вверх ногами. Он проморгался. Он не мог отвести взгляда от ее лица, не обращая внимания ни на поношенное платьице, ни на панталончики. Откашлявшись, он постарался придать голосу уверенность:
– Ты должна сидеть абсолютно неподвижно, Констанца. Свет плохой, и мне придется поставить длинную выдержку. Немного поверни голову влево.
Девочка повернула голову и вздернула свой маленький упрямый подбородок. Мальчик в ее осанке увидел самоуверенность, словно она опасалась, что фотограф может ей излишне польстить. Она была истым ребенком, и Мальчик растрогался. Не снимая капюшона, он поправил диафрагму и приготовился снимать. Но за полсекунды до того, как он собрался это сделать, когда ничего уже нельзя было изменить, девчонка сменила положение. Две минуты прошло в молчании, которое нарушало только стрекотание камеры.
С раскрасневшимся лицом Мальчик вылез из-под накидки. Он раздосадованно смотрел на Констанцу, и она в упор уставилась на него. В эти полсекунды она развела бедра и изменила положение рук. Левую руку с растопыренными и обращенными вниз пальцами она положила на левое бедро. Взгляду предстала подвязка и полоска обнаженной кожи. Этот жест можно было счесть совершенно невинным и в то же время – учитывая нахальную откровенность ее взгляда – самым похотливым жестом, который Мальчик когда-либо видел в жизни.
К его стыду, к его ужасу, тело его напряглось. Он продолжал стоять за камерой, радуясь тому, что она его прикрывает, говоря себе, что он гнусное исчадие ада. Констанца всего лишь десятилетняя девочка, она сирота, без матери, она совершенно невинна… Констанца спрыгнула с кровати. Видно было, что теперь она откровенно развеселилась.
– Спасибо, Френсис, – сказала она. – Ты дашь мне снимок, да?
– О, да… то есть, конечно. Если получится. Я не уверен, правильную ли я взял экспозицию и…
Врать Мальчик не умел. Он уже решил разбить пластинку, хотя потом, увидев ее, передумал.
– О, пожалуйста, Френсис…
К ужасу Мальчика, Констанца привстала на цыпочки – Мальчик был примерно шести футов роста – и, когда тот неловко пригнулся, детским поцелуем клюнула его в щеку. Мальчик, дернувшись, запнулся об одну из ножек штатива, даже не заметив этого, поскольку был предельно смущен. Покатившись по ковру, винт крепежа остался лежать под столом – откуда Мальчик извлек его несколькими часами позже. Одарив его поцелуем, Констанца выскочила за дверь.
– Я покажу его моему отцу, – сказала она, в последний раз глянув на него из-за плеча. – Как ты думаешь, папе понравится?




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Темный ангел - Боумен Салли

Разделы:
1234

Часть вторая

1234

Часть третья

123

Часть четвертая

123

Часть пятая

12345

Часть шестая

12

Часть седьмая

123

Часть восьмая

12

Часть девятая

1234

Часть десятая


Ваши комментарии
к роману Темный ангел - Боумен Салли



Читала в оригинале.Роман многослойный,сложный.Есть интриги и тайны.Понравился очень.Все время пыталась разгадать,понять противоречивый образ Констанцы.
Темный ангел - Боумен СаллиРина
3.07.2012, 13.48





Сильно. Я бы сказала, что роман - квинтэссенция идеи о единстве добра и зла: одно всегда сопровождает другое. Мир не может быть только белым, или только черным, он сплошь состоит из полутонов. Браво автору!
Темный ангел - Боумен СаллиЛюдмила
24.09.2014, 14.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
1234

Часть вторая

1234

Часть третья

123

Часть четвертая

123

Часть пятая

12345

Часть шестая

12

Часть седьмая

123

Часть восьмая

12

Часть девятая

1234

Часть десятая


Rambler's Top100