Читать онлайн Темный ангел, автора - Боумен Салли, Раздел - 5 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Темный ангел - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.09 (Голосов: 22)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Темный ангел - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Темный ангел - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Темный ангел

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

5

Тот медовый месяц. Штерн и Констанца наконец днем прибыли в охотничий домик Дентона после долгого и утомительного путешествия; ближайший город со станцией находился примерно в восьмидесяти милях отсюда. «Охотничий домик» было неправильным выражением: дом, в котором ей со Штерном предстояло начать семейную жизнь, представлял собой огромное каменное сооружение, имитацию баронского замка, экстравагантное архитектурное создание, возведенное еще отцом Дентона. Дорога к нему, извиваясь, вела между окрестных холмов, затем тропа уходила по каменистому обрывистому склону, поросшему вереском, к побережью и невидимому отсюда морю. Сам дом, приютившийся в расщелине, был построен из кроваво-красного известняка.
Как только они миновали перевал, то сразу же увидели его. Штерн попросил водителя остановиться, он вышел из машины и постоял несколько минут, подставляя лицо ветру. Констанца отказалась присоединиться, ее сотрясала дрожь, она куталась в дорожные пледы. Садилось солнце, и в его последних лучах пламенела громада дома; облака были озарены багровыми отсветами. Констанца отвела глаза. Она бывала тут и раньше, но только в летние месяцы. Мрачное величие здания в окружении зимы вызывало у нее страх. Такого ли величия она хотела? В мрачности пейзажа чувствовалась рука Бога. Даже голые деревья скрючились, словно поддавшись жестокости непогоды. Зубцы гор, казалось, вгрызались в небо, как клыки; все вокруг было усыпано острыми обломками скал. Дикая, заброшенная, убийственная красота.
Когда они вошли в дом, их встретил дворецкий и телеграмма. Констанца, которая не сообщила Штерну о записке Мальчика, сразу же поняла, какое в ней таится сообщение. Она опустилась в одно из огромных кресел, расставленных в пустынном холле. Ее глаза блуждали по огромному пространству помещения, рассматривая окна высотой футов двадцати, огромный камин, в котором пылали стволы длиной не меньше пяти футов. Ее маленькие ножки покоились на тигровой шкуре; бусинки глаз чучел оленей смотрели на нее со стен. Она вцепилась пальцами в свою дорожную сумочку. Ей казалось, что муж уже проник взглядом сквозь кожу сумочки, сквозь плотный веленевый конверт и узнал содержание последнего письма Мальчика. Штерн не проявил признаков взволнованности, вскрывая конверт с телеграммой; когда он пробежал ее глазами, выражение его лица не изменилось. Подняв глаза, он с подчеркнутой мягкостью сказал:
– Мальчик погиб. От случайного выстрела. Я созвонюсь с Винтеркомбом.
Для связи потребовалось некоторое время. Когда она установилась, Штерн со своей привычной невозмутимостью приступил к делу. Он выразил потрясение, сожаление, сочувствие, сказал, что в случае необходимости готов к услугам, готов свернуть ритуал медового месяца и вернуться в Уилтшир. Учитывая, что час был поздний, он предложил принять решение на следующее утро.
* * *
– Я не думаю, что это был… несчастный случай, – тихо сказала Констанца, когда они остались одни.
– И мне так не кажется. Зависит от обстоятельств, – ответил Штерн.
Больше он ничего не сказал. Вопрос о самоубийстве не обсуждался, не рассматривалась виновность Штерна или его жены, ни слова не было сказано о фотографии, показанной Мальчику в клубе. Констанцу встревожило спокойствие Штерна, в глубине души, как ни странно, она сочла его пугающим. Как и в поезде, поступки мужа казались ей пронизанными безжалостностью. Человек, исполненный тайн, подумала она, знающий, что такое смерть. Она испытывала легкое нервное возбуждение: каковы будут действия ее мужа, когда они поднимутся наверх в спальню?
Но он ее разочаровал. С холодной вежливостью Штерн проводил ее до спальни, представил ей горничную, сообщил, что он прекрасно понимает, как она, должно быть, устала, какое испытала потрясение, поэтому он оставляет ее отдыхать и приходить в себя.
Отдыхать Констанце не хотелось. Она провела бессонную ночь. За окнами завывал ветер. Под его порывами содрогались переплеты высоких окон и массивные двери. На следующее утро Штерн вошел в ее комнату и отдернул плотные портьеры. Хлынули потоки яркого света.
– Ночью все занесло снегом, – сказал он. – И основательно. Боюсь, что не может быть и речи о возвращении в Винтеркомб, Констанца. – Он с бесстрастным лицом повернулся к ней. – Мы… отрезаны, – добавил он, покидая ее.
Они в самом деле оказались отрезанными от мира: снегопад завалил единственную дорогу. Никто не мог добраться до дома и никто не мог оставить его. Телефон не работал. Констанце показалось, что эта ситуация только обрадовала мужа, он наслаждался этой вынужденной изоляцией. Констанцу же она не устраивала. Несмотря на могучее пламя, день и ночь горевшее в каминах, она постоянно мерзла. Голоса в комнатах и коридорах отдавались гулким эхом. Вид из окон наводил на мысли об одиночестве.
– Что ты там видишь, Констанца? – спросил Штерн дней через пять, когда пурга прекратилась, но вокруг еще лежали снега. Они сидели в большом холле: Штерн у камина, а Констанца на подоконнике.
Она прижалась лицом к стеклу. Ногти впились в ладони. Вот уже пять ночей она спит одна; вот уже пять ночей ее брак так и не обрел завершения. И без всяких объяснений.
– Что я могу видеть, Монтегю? – ответила она. – Двенадцать тысяч акров белизны. И из каждого окна то же самое.
На следующий день Штерн распорядился прокопать дорожку в снегу. Он открыл дверь и вывел Констанцу на воздух.
– Видишь? – сказал он. – Свобода.
В течение трех последующих дней, утром и днем, Констанца и Штерн прогуливались на свежем воздухе. Они прохаживались по дорожке, бок о бок, рука об руку, неторопливо озирая первозданную дикость окрестностей и столь же неторопливо возвращаясь домой.
– Слегка напоминает прогулки в тюремном дворе, ты не находишь? – как-то во время прогулки сказал Штерн. При этих словах он глянул на Констанцу, словно это замечание развеселило его – в нем был какой-то подтекст, о котором он хотел дать ей знать.
– Немного, – согласилась Констанца, растирая руки. Пальцы были в плотных перчатках: чувствовала она себя уверенно и решила не поддаваться на провокацию.
– Может, пройдемся по пустоши? – тем же самым легким ироническим тоном предложил Штерн.
Порой Констанца давала себе слово, что, когда они отмеряют пятьдесят ярдов, сто ярдов, минуют балюстраду, вот тогда она заговорит. Это будет не так сложно – развернуть его лицом к себе и спросить, почему он, ее муж, оставляет ее по ночам в одиночестве.
Прошел день, два, три: она так и не решилась заговорить с ним. Слова застревали у нее в горле, точно она была ребенком. На третий день она решилась: как бы там ни было, слова должны быть произнесены без промедлений, без оттяжек. В ту секунду, когда они окажутся у балюстрады, она спросит. Еще сто шагов – Штерн приноравливал свою широкую походку к ее шажкам. Она плотно сжала кулачки, затянутые в перчатках, вцепилась в каменные перила балюстрады, уставилась на открывшийся вид, открыла было рот и замолчала.
Какая величественная картина лежала перед ней, на фоне которой человек казался таким маленьким и незначительным! Все цвета исчезли: и камышовые заросли, и пространство вереска, и темные скальные выходы – ничего не было видно под снегом. Он лежал, сколько видит глаз; вдали вздымались белые пики скал, а ниже, в их окружении, – черный плоский полукруг воды морского залива.
Море представляло собой мрачный заброшенный провал. Лучи солнца редко касались его воды; поверхность ее была закрыта от ветров стеной гор, и на ней не было даже ряби. Еще дальше, примерно в трех милях, Констанца ясно видела в прозрачном воздухе то место, где залив сливался с морем. Две голых черных скалы определяли эту границу, создавая узкий проход, сквозь который во время прилива и отлива врывалась и уходила вода. Констанца, которая побаивалась воды, смотрела на это опасное место с неприязнью.
– Там глубоко? – как-то, еще будучи ребенком, спросила она Окленда. Тот равнодушно пожал плечами.
– Бог знает. Очень глубоко. Сто фатомов
type="note" l:href="#n_7">[7]
… двести.
Нет, она не могла выдавить из себя ни слова. Вид залива не позволял ей заговорить. Она смотрела на него, и слова не могли сорваться у нее с языка. С чувством страха и отчаяния Констанца подняла глаза на мужа.
Тот продолжал молчать. Он не отрывал глаз от простирающегося перед ним пространства, и она снова заметила на его лице выражение восторга. Наблюдая за ним, она подумала, что он вовлечен в молчаливую битву с дикостью и заброшенностью этих мест, словно принимает вызов, брошенный ему этим убийственным величием. Он, казалось, забыл даже о спутнице, поглощенный своей молчаливой борьбой. Констанца онемела. Он стоял к ней в профиль, подняв к небу бледное сосредоточенное лицо, и она в первый раз подумала, как мало она понимает своего мужа. Штерн – воплощенный Макиавелли, Штерн, подчиняющий себе всех и вся, чье присутствие привлекает всеобщее внимание в клубах и салонах – так она воспринимала его, и она ошибалась. «Сегодня я заглянула в душу Монтегю, – записала она в своем дневнике. – Она вся была отдана ужасающей красоте этих мест, этому заливу внизу, этим горам». Спустя какое-то время она осторожно протянула руку, коснувшись его предплечья. Она хотела бы сказать ему, что именно она увидела в выражении его лица, но никак не могла подобрать правильных слов. Она сказала только, что любовь к этим местам удивляет ее, что если бы ее попросили описать место, наиболее отвечающее характеру мужа, она бы выбрала совершенно иное.
– Дом в классическом стиле и такой же классический парк – вот что я бы выбрала, – сказала она. – В некотором отдалении от всех, строгое и простое место, где выросло несколько поколений одной семьи.
– Мне бы там понравилось, – рассеянно ответил Штерн, по-прежнему не отрывая взгляда от линии горизонта. – Но я бы предпочел остаться здесь. Я никогда раньше не бывал в Шотландии.
Наступило молчание. Штерн продолжал смотреть на снежные поля. Взгляд его устремлялся к зубчатой линии гор на фоне неба. В его вышине качался на воздушных потоках то ли орел, то ли стервятник с распростертыми крыльями.
– Достанется ли это нам? – неожиданно спросила Констанца.
Штерн внезапно повернулся к Констанце. Он сжал ее руку. Она увидела, что с его лица сползла маска привычной сдержанности, и в первый раз она воочию увидела, как его глаза вспыхнули темным восторгом.
– Достанется ли? – Он сильнее сжал ее руку и обвел взглядом окружающий их простор. Широким взмахом он охватил горы, скалы, воды, море. – Если ты захочешь, Констанца, все это станет нашим. Все может стать нашим. Если захотеть.
Констанца прильнула к нему. Штерн предлагал ей весь мир. На мгновение воздух обжег ей легкие, ей показалось, что и она, как птица, парит на невидимых воздушных потоках. У ног ее лежал весь мир: одно слово – и он будет принадлежать им, – нет, не надо даже слов, ибо муж наклонился к ней, ей осталось только поцеловать его в губы, и она обретет свободу. Преодолеть всего лишь дюйм пространства.
Она посмотрела ему прямо в глаза, она потянулась, чтобы получить его поцелуй, руки Штерна плотнее сомкнулись вокруг ее талии. В последний момент, когда оставалась лишь доля секунды, она вздрогнула, испугавшись, и отпрянула назад. В отчаянии она ухватилась за него обеими руками: маленькие детские пальчики хотели удержать при себе стихию. Она видела перед собой кольцо гор, зеркало залива внизу. Вспомнила ли она своего отца? Может быть.
Слишком далеко на севере, сказала она себе. Слишком холодно и дико. Она отвернулась, неприязненно пожав плечами и состроив гримаску отвращения.
– Эти места? Тут хорошо в августе, если ты любишь убивать зверюшек. Но зимой?
– Объяснять не надо, – сказал Штерн, отворачивая лицо. Он взял ее под руку. – Возвращаемся домой?
– Монтегю…
– Ты замерзла. Поговорим как-нибудь в другой раз, – с холодной вежливостью сказал он.
Констанца съежилась от этого голоса: ее пробило дрожью с головы до ног. Сто шагов обратного пути до двери. На пороге Констанца остановилась. Она была не в силах войти внутрь. Если она сейчас переступит порог, если она не заговорит, всему придет конец. Но как ей обрести голос? Нагнувшись, она взяла горсть хрустящего снега и стала мять снежок.
– Сегодня вечером после обеда, – бесстрастно сказал Штерн. – Тогда все и обговорим.
Он открыл двери. Констанца не сдвинулась с места. Она не верила ему. Не будут они ни о чем говорить после обеда. Она сжала снег меж пальцев.
– Монтегю…
– Да, моя дорогая?
– Не чувствуешь ли ты себя замурованным здесь? Погребенным в молчании, отрезанным, так, что не можешь даже дышать, словно сам воздух стал тюрьмой и, протянув руку, ты коснешься лишь решетки? – Она остановилась. Штерн теперь внимательно смотрел на нее.
– Да, – осторожно начал он. – Порой это со мной случалось. Как, предполагаю, и со многими…
– Ты можешь освободить меня! – закричала Констанца, вцепившись ему в руку, потому что оскальзывалась на снегу. – Ты можешь. О, порой я не сомневаюсь, что тебе это под силу. Если бы ты только немного пошел мне навстречу. Мне приходит в голову… я должна обрести свободу. И ты тоже присоединишься ко мне. Мы станем свободны – каждый из нас. Ох, Монтегю… – Она подняла к нему лицо. – Ты понимаешь меня?
Штерн смотрел на вскинутое к нему исполненное мольбы лицо. Он смягчился. Притянув ее к себе, он поцеловал Констанцу в лоб, а затем мягким уверенным движением провел пальцами по ее лицу.
– Поэтому я и женился на тебе, – тихо ответил он. – Разве ты этого не поняла?
* * *
– Когда мы вернемся в Лондон, – начал он тем же вечером после обеда, бросив взгляд на Констанцу, сидевшую по другую сторону длинного стола, – нам придется решать, где мы поселимся. У тебя есть какие-то предложения?
– Где-нибудь в Лондоне. И, мне кажется, стоило бы иметь загородную резиденцию, – осторожно ответила Констанца. Она понимала, что Штерн к чему-то клонит. – И еще после войны я хотела бы путешествовать.
– Это я знаю. – Штерн опустил глаза, его взгляд был прикован к бокалу вина. Он стал возить его взад и вперед по темной полированной поверхности стола. Слуги отсутствовали: между Констанцей и Штерном возвышалась лишь огромная пирамида фруктов и серебряный канделябр примерно двух футов высотой. Констанца взглядом, полным отчаяния, обвела комнату. Массивные кресла, потрепанные знамена с выцветшими геральдическими эмблемами, тусклые картины с изображениями шотландских равнин. «Все в этом доме непомерно большое, – подумала Констанца. – Даже в креслах я тону».
– Через год я могу приобрести Винтеркомб, если он нам понадобится, – внезапно подал голос Штерн, не глядя на нее. – Дом отдан мне в залог в связи с займом. Я могу в любое время потребовать уплаты долга. – Он поднял глаза. Констанца, не отрываясь, смотрела на него. – Я могу завладеть Винтеркомбом, – ровным голосом продолжил он, – и не только им. Ты знаешь, что мне принадлежит поместье Арлингтонов?
– Нет.
– Я купил его после смерти Гектора Арлингтона. Кроме того, я владею угодьями Ричарда Пиля. Ты помнишь Пиля, старого приятеля Дентона, который был просто счастлив получить совет по вложениям от еврея и куда менее счастлив, если бы этот еврей оказался за его столом? Он умер прошлой осенью. Я купил имение у его душеприказчиков. У него не было детей.
– Арлингтоны, Пиль и Винтеркомб? Все это можно объединить.
– Естественно. Стоит вопрос и о землях Джейн Канингхэм. Ей принадлежит самый большой кусок. Она говорила мне, что хочет его продать.
– И ее земли граничат с землями Винтеркомба… – Констанца пожирала Штерна глазами. – Ты можешь объединить четыре поместья и сделать из них одно?
– Могу. – Им явно овладела усталость. – Может, еще и этот замок. Мне тут нравится. Я люблю пространство. – Встав, он посмотрел на нее из-за стола. – Когда я был ребенком, я мечтал о просторах. В доме, где я вырос, было только три комнаты. И ты никогда не мог там уединиться. Однако, насколько мне помнится, ты не испытывала желания обсуждать жизнь в Уайтчепеле.
Штерн повернулся. Он подошел к высокому окну, отдернул плотную штору и выглянул из него. Стояло полнолуние, и сияние луны чуть не ослепило Констанцу, когда из-за плеча мужа ее лучи брызнули в комнату. В ночном небе звезды виделись кусочками льда. Она отвела глаза от их россыпи и уставилась в тарелку.
– Только в этом, Монтегю, причина твоей любви к земле?
– Не только. Нет. Я всегда хотел иметь место, по которому мог бы прогуливаться. Ты как-то сказала, что дети не интересуют меня. Ты ошибалась. Я хотел бы иметь ребенка – сына. И я бы со своим сыном гулял по своим землям. Может, я заложил бы основу династии. – Он помолчал. – У меня есть мечта, неотвязная мечта, которая не отпускает меня вот уже много лет. Во сне я ясно вижу облик своего сына. Его лицо, его волосы – каждую черточку. Как мы гуляем с ним по нашим владениям. Мы просто осматриваем их и знаем, что они практически безграничны. Мы можем идти весь день и не добраться до их границ. Порой мы останавливаемся в центре наших земель. И я говорю сыну: «Это твое. Бери». – Он прервался. – Мой сын, конечно, будет отличаться от меня. Он вырастет по-настоящему свободным. Но в любом случае я ни в чем тебя не уговариваю. Это только мечта.
– Я бы предпочла считать, что ты все же убеждаешь меня, – тихо сказала Констанца.
– О, конечно. Прошу прощения. Я не хотел проявлять неуважение к тебе.
– В своих снах ты всегда наедине с сыном, Монтегю?
– Да.
– И меня там никогда нет… даже сейчас?
– Пока нет, моя дорогая. Я уверен, что это изменится и ты появишься. Наверно, мне надо привыкнуть к нашему браку.
– Я бы хотела быть там. – Констанца не поднимала глаз от тарелки.
– Ты присутствуешь в моих снах, Констанца. И уже некоторое время.
– Ты уверен? – Она взволнованно повернулась к нему и протянула руку.
– Ну, конечно же. – Тон у него был куда мягче, чем раньше. Приняв руку Констанцы, он склонил голову поцеловать ее. – Какое у тебя печальное лицо, – сказал он. – В чем дело? Я огорчил тебя?
– Немного.
– Скажи мне, в чем дело. Я этого не хотел.
– Я сама не уверена. Мне бы не хотелось жить в Винтеркомбе. Он слишком напоминал бы мне о прошлом. О моем отце…
– Тогда мы оставим эту идею и выстроим свое маленькое королевство где-то в другом месте. Подумай об этом, а когда ты придешь к решению, мы изменим наши планы. – Он помолчал. – Я думаю, дело не только в Винтеркомбе, не так ли? Есть что-то еще?
– Думаю, что да. Ты любишь меня, Монтегю?
– Ну и вопрос, который жена задает мужу! Конечно же, я люблю тебя, Констанца. И очень сильно. – Он нахмурился. – Может, я не могу выразиться со всей ясностью. Моей натуре свойственна уклончивость. Я пытался дать тебе понять… – Он остановился.
– Можешь ли ты… по-настоящему любить меня, Монтегю? – Стремительно вытянув руки, импульсивным жестом Констанца умоляюще вцепилась в салфетку. – Я думаю, этого хватит, если ты по-настоящему полюбишь меня.
– Могу ли я тебе кое в чем признаться? – Штерн отодвинулся. – Это ответ на твой вопрос. Хочешь знать, когда я впервые обратил на тебя внимание?
– Да.
– Когда мы вернулись из оперы, тогда давали «Риголетто». Мы стояли в гостиной Мод. И ты рассказывала мне, что, по-твоему, происходило в опере после того, как опустился занавес.
– Именно тогда?
– Думаю, что да. Все эти намеки на твою мать и ее происхождение – знаешь, ничего этого не было нужно. Я знал, что женюсь на тебе, за несколько месяцев до твоего предложения.
– Не могу поверить! Ты все время подшучивал надо мной… – Констанца вскочила.
– Как тебе угодно. – Штерн пожал плечами. – Ты ошибаешься. Я не мог рисковать подшучивать над тобой, не говоря уж о том, что я этого не хотел. Я рассказываю тебе, о чем я думал. Что мы поженимся, что у нас появятся дети…
– Но ты же в то время продолжал встречаться с Мод!
– Все равно.
– И ты принял решение… даже такое… столь же холодно?
– В то время оно не казалось холодным, хотя решения такого рода лучше принимать в спокойном состоянии. Я предполагаю, что ты совершенно бесстрастно рассчитала, как приступишься ко мне. Мы одной породы. Если бы ты поняла, что мне стоит хоть немного доверять…
– А ты мне доверяешь?
– Пытаюсь.
– Ты не заставишь меня жить в Винтеркомбе?
– Нет. Я вообще никогда не стану заставлять тебя делать что-то против твоих желаний. – Он помолчал. – Я думал, скорее всего я ошибался, что ты питаешь привязанность к этому месту.
– К этому дому? Нет.
– Может, к кому-то конкретно?
– Нет. Не сейчас.
– Например, к Окленду?
– При чем тут Окленд? Почему ты о нем заговорил?
– Без особых причин. Просто у меня было такое впечатление.
– Мы с Оклендом старые враги. И теперь я о нем вовсе и не думаю. Окленд мертв. Теперь у меня новые соперники, Монтегю. Посмотри – я ношу на пальце его кольцо.
– Ты всегда любила кольца, – ответил Штерн, глядя на узкую кисть, которую Констанца положила перед ним.
– Только одно из них имеет для меня значение.
– Это правда?
– Конечно. Ведь я теперь жена. То есть… почти жена.
– Не сделать ли тебя настоящей женой?
Таков был ответ Штерна, и здесь прерывается повествование Констанцы и об этой ночи, и о ее медовом месяце. Возникает разрыв – в буквальном смысле слова, ибо дальше идет половина пустой страницы. Затем следует несколько предложений почти неразборчивым почерком.
«Монтегю был так добр, так мил, терпелив и внимателен. Никаких игр, никаких слов. Я предстала не в лучшем свете. Я кровоточила. Я ждала. Я думала, он скажет, что я тощая и неуклюжая, но он не позволил себе ничего подобного. Я предполагала увидеть в его глазах неприязнь ко мне, но ее не было. Я думаю, это смутило меня. Я делала ужасные вещи. Я звала тебя по имени, папа, три раза.
Потом я стала справляться лучше. Монтегю никогда ни о чем не спрашивал меня. Он все время был очень внимателен ко мне. Когда он касался меня, я обмирала. Он никак не мог пробудить меня. Я хотела, хотела, хотела проснуться. Мы должны были продолжать наши попытки: мы не могли остановиться. Я должна держаться за него. Я должна сказать ему, но боюсь. Все эти тайные истории. Все эти маленькие ящички… открывать ли их все – или только некоторые?»
* * *
– В таком случае расскажи мне, Констанца, – сказал ей Штерн.
Еще не закончился вечер после приема у Стини, Констанца с мужем вернулись в свой последний из арендуемых ими домов. Было десять вечера, и телефонному звонку, который так изменит их жизнь, предстояло раздаться только через час. Штерн расположился у камина, а Констанца с напряженным и замкнутым лицом расхаживала по комнате. Щепетильная в таких делах, она еще сохраняла в своем наряде следы траура по Мальчику – длинное платье из ткани приглушенного цвета лаванды. Оно представляло собой компромисс между модой и необходимостью выражать скорбь. Но даже в этом случае можно было понять, что Констанца восставала против слишком жестких ограничений, ибо в руках она держала великолепный шарф, расцвеченный самыми яркими красками – индиго, киноварь, фиолетовый. Расхаживая, она теребила его в руках, порой пропуская его яркие цвета меж пальцев, унизанных кольцами.
Она предварила свое объяснение упоминанием, что часть она рассказала Стини вечером, но, щадя его чувства, выдала ему сокращенную версию.
– Мне же предстоит выслушать полный вариант? – суховато спросил Штерн.
– Да, – ответила Констанца, крутя в руках шарф. – Но даже если ты разозлишься, ты не должен прерывать меня. Теперь-то я понимаю, что ты обязан все знать. Мне стоило рассказать тебе об этом раньше. Понимаешь, Мальчик любил меня фотографировать – это ты знаешь. Чего ты не знаешь – и не знает никто – это то, что Мальчик любил и ласкал меня.
Констанца изложила своему мужу следующую историю. Поскольку единственный участник ее был мертв, нет возможности удостовериться, то ли она была истинной, то ли Констанца – оказавшись не в состоянии даже теперь выложить мужу всю правду – сочинила ее. Может, частично она верна; может, все в ней правда; может, она выдумана с начала до конца. Констанца была отнюдь не ординарной лгуньей и часто присочиняла, как делают рассказчики, лишь чтобы выпятить истинную суть.
Все началось с разговоров, поведала ему Констанца. Разговоры превратились в серию разнообразных игр. В первой из них было четкое распределение ролей: Мальчик был папой, а Констанца – дочкой. Ей было предписано называть Мальчика папой, а когда она являлась к нему в комнату, то должна была сознаваться во всех своих детских прегрешениях. Порой новый отец проявлял к ней благоволение: он мог сказать, что ее маленькие грешки – грубость с гувернанткой, порванная юбка, ссора со Стини – прощены, и отпускал ей поцелуй. В других случаях, без объяснения причин, новый папа мог прийти к выводу, что ее проступок граничит с преступлением и куда более серьезен. «Невнимательность в церкви, – говорил он, – это очень серьезный грех». Или: «Констанца, ты читала книгу под партой; ты должна уделять больше внимания своим занятиям. – Он молчал, хмурясь. – Констанца, – наконец говорил он, – мне придется наказать тебя».
Способ наказания всегда оказывался одним и тем же. Мальчик клал ее себе на колено и отпускал несколько крепких шлепков. После этого в Мальчике сразу же происходили изменения, природу которых Констанца сначала не могла понять. У него останавливались и стекленели глаза; он мог начать заикаться; у него менялся тембр голоса.
Констанца в ту пору не представляла, что означает эрекция, она понимала лишь то, что она испытывает, о чем и рассказывала: когда в ходе игры Мальчик клал ее себе через колено, она чувствовала приятное щекотание в нижней части живота. Это, похоже, приводило Мальчика в смущение: отшлепав, он старался больше не смотреть на нее.
Вскоре после этого Мальчик придумал новую игру – что-то вроде пряток, хотя она имела странную форму, поскольку прятались они оба и никто их не искал. В комнате у Мальчика был огромный шкаф, величественное сооружение красного дерева. Внутри в нем размещались перегородки из душистого кедрового дерева, словно маленькие комнатки, даже Мальчик мог стоять там во весь рост. Во время игры они оба забирались в шкаф, и Мальчик прикрывал створки дверей. Одно из неукоснительных правил заключалось в том, что оба должны были хранить полное молчание.
Оказавшись внутри, Констанца была тиха, как мышка. Она забивалась среди вечерних костюмов, твидовых жакетов и новеньких рубашек хаки. Бедняга Мальчик, придумавший эту забаву, всегда тяжело дышал. Тут было совершенно темно. Констанца, вытягивая руки, убеждалась, что не видит их. Она принималась считать, говоря себе, что, когда досчитает до пятидесяти, Мальчик кончит эту игру. Она молилась, чтобы ее выпустили, ей не хватало воздуха.
Как-то днем или вечером, когда они в третий или четвертый раз играли в эту игру, Мальчик прошептал, что они могут держаться в темноте за руки, потому что он знает, как она боится. Подержав немного ее руку, он издал какой-то странный звук, что-то среднее между вздохом и стоном. Затем он подвел ее руку так, что та коснулась его.
Там Констанца обнаружила под пальцами некий странный предмет: жесткий и твердый, он выпирал в брюках, и Мальчик заставил ее сложить ладонь лодочкой, чтобы она обхватывала этот предмет. Он начал двигаться, покачиваясь из стороны в сторону так, чтобы тереться о ее руку. Движения его становились все торопливее, он терся о нее все быстрее, судорожно и лихорадочно, не говоря ни слова, пока внезапно не издал еще один стон и по его телу не прошла дрожь. Он сразу выпустил ее руку. Вынеся ее из гардероба, он слегка поцеловал ее в уголок рта. Он сказал, что это будет их тайной; они могут играть в эту игру, потому что Мальчик – ее папа и ее брат и любит ее.
Таким образом они играли несколько недель – попадая в шкаф, они сохраняли полное молчание. Затем Мальчик стал предлагать различные варианты. Однажды он расстегнул ей пуговички на платье, в другой раз, встав на колени, целовал ей лодыжки. На третий день, очутившись в шкафу, он стал пыхтеть и отдуваться. Когда он направил руку Констанцы, она обнаружила, что та штука вынырнула из расстегнутой прорехи в брюках. Стоя в темноте, она представляла ее себе твердым стержнем. Он был теплым и влажным, и Мальчик сказал ей, чтобы она погладила его, но стоило ее пальцам сомкнуться вокруг него, как Мальчик конвульсивно содрогнулся. Констанца опасалась этого предмета, и в то же время он восхищал ее. Она не могла понять, извлекает ли его Мальчик из любви к ней, как он утверждал, или же предмет служит инструментом наказания.
По мере того как шли неделя за неделей, Мальчик становился все откровеннее. Теперь они не всегда забирались в темноту шкафа: порой Мальчик вынимал эту штуку, когда фотографировал ее. Он любил, придав Констанце соответствующую позу, заправив пластинку и подготовив камеру, прежде чем сделать снимок, садиться напротив нее с этой штукой в руках.
Он никогда не смотрел ей в лицо, когда делал это. Он любил смотреть в маленькую щелочку между ее бедрами. Констанца терпеть не могла эту часть своего тела, ее тайное место, но Мальчик не отрывал от него глаз и смотрел туда, когда гладил ее, затем он закрывал глаза. Порой он издавал стон, который Констанца ненавидела. Затем ему приходилось идти мыться. Он всегда потом мылся. Мыло, которым он пользовался, пахло гвоздикой.
Наконец, много времени спустя после того, как все началось, Мальчик предложил ей новый вариант. Последняя игра называлась «попасть в пещерку». Ее неизменно приходилось играть одним и тем же способом, в одном и том же положении. Мальчик принимал сидячее положение; Констанца садилась ему на колени, раздвинув ноги. В первый раз Мальчик поцеловал ее в губы, но потом никогда больше этого не делал. Ему не нравилось целоваться в губы – так передаются микробы. Мальчик обхватывал ее руками за талию, поднимая и опуская ее. Когда он попадал в пещерку – он всегда это так и называл «попасть в пещерку» – лицо у него перекашивалось. Эта игра не нравилась Констанце, и она думала, что Мальчику игра тоже не по душе, потому что, стоило ему попасть в пещерку, лицо у него становилось как у раненого. Она не могла понять, почему ему так нравится эта игра, ибо она причиняет неудобства им обоим, но Мальчик никогда не объяснял.
Когда все кончалось, он помогал ей одеться. Он всегда был очень добр и мягок с ней. Он мог поцеловать ее или преподнести какой-нибудь маленький подарок. Однажды он подарил ей колечко с голубым камешком; в другой раз он показал ей ящик в углу комнаты, где под одеяльцем сладко спал маленький трехцветный щенок спаниеля. Получив подарок, она оставляла комнату. Ей приходилось быть очень осторожной, чтобы ее никто не увидел, и в течение долгого времени она никому не попадалась на глаза. Наконец, в один из дней этого долгого жаркого лета, когда уже была объявлена война и Мальчик был на побывке, она все же попалась.
Стояло воскресное утро, и, когда она выбралась на площадку лестницы, Окленд поднимался наверх.
Он остановился. Посмотрел на нее. Констанца знала, что он видит ее насквозь. Он не сказал ей ни слова, а вошел прямо в комнату Мальчика, и, застыв в дальнем конце площадки, она услышала гневные голоса. Что-то произошло: никто ей ничего не объяснил, но посещения комнаты Мальчика прекратились. Не стало больше ни фотографирования, ни игр в прятки или в «пещерку».
Окленд спас ее, и Констанца испытывала к нему благодарность; к тому времени она была уже не ребенком и понимала всю опасность таких игр. Она не пыталась осуждать Мальчика – как ей казалось, он действительно любил ее, – но в то же время он грешил, и порой она думала, что Окленд накажет его.
Это было ее тайной, сказала Констанца, стоя спиной к своему мужу и теребя в руках яркий шарф. Тайной, которой она стыдилась, которая порочила ее.
– Понимаешь? – сказала она. – Вот что со мной делали. Я никогда не смогу этого забыть. Словно вокруг меня нет воздуха, пустота. Я не могу быть, как другие женщины. Мальчик запирал меня в своем шкафу, и я задыхалась там, у меня не оставалось воздуха, чтобы дышать. Это убивало Мальчика, и он убивал меня. Даже сейчас. И ты единственный, кто может освободить меня.
У Констанцы появились слезы при этих словах: одна из ее неожиданных вспышек бурных эмоций. Она закрыла лицо руками.
Штерн, который, храня молчание, все это время сидел, поднялся на ноги. Он не сразу подошел к своей жене, а стал расхаживать по комнате. Когда Констанца посмотрела на него, то увидела, что его лицо бледно от гнева.
– Ему повезло, что он покончил с собой, – сказал Штерн. – Промахнись он, я бы завершил за него эту работу.
Констанца ни на секунду не усомнилась в справедливости слов своего мужа. В его голосе не было возбуждения; он говорил холодно и убежденно. Как и в Шотландии, она уловила в муже способность и готовность переступить через черту. Как и раньше, это восхитило ее: Констанца всегда испытывала тягу к тем, чьи безудержные эмоции позволяли переступать границы так называемого цивилизованного поведения. Особенно она любила такие качества теперь, когда вступила на почву, опасную своей непредсказуемостью, и, может, именно потому, что знала: граница пересечена ее стараниями. Штерн – мститель за нее был куда более опасен, чем любой выдуманный персонаж в романе или пьесе. Он тем более жаждал удовлетворения, что драма происходила в реальной жизни и так сказалась на ее существовании. Слезы ее высохли. Она поежилась. Штерн, который стоял спиной к ней, повернулся.
– Мальчик дал мне слово. В тот день в клубе. Он сказал, что никогда не притрагивался к тебе.
– А чего иного ты ждал от него?! – вскричала Констанца. – Вряд ли он хотел признаваться в этом – и уж меньше всего тебе.
– Я имею в виду выражение, с которым он говорил. И мне казалось, что я его понял…
– Вот и верь ему! – Констанца снова разразилась слезами. – Мужчины всегда так ведут себя. Они скорее поверят слову другого мужчины, чем женщины.
– Нет. Нет. Это не так. Констанца, не плачь. Конечно, я не сомневаюсь в твоих словах. Никто не может рассказать нечто подобное, если только… Иди сюда. – Штерн заключил ее в свои объятия. Он притянул ее к груди, прижал к сердцу. Он начал гладить ей волосы. Он поцеловал ее в лоб. – Констанца, – зашептал он совсем другим голосом, тихим и мягким, – я бы хотел, чтобы ты мне раньше все рассказала. Я бы вел себя совсем по-другому. Теперь я проклинаю себя. Знай, я мог бы… Констанца, когда все это началось?
– В ту ночь, когда умер мой отец… – Констанца прильнула к мужу.
Он перестал гладить ее по голове. Констанца обхватила его руками и прижалась к нему.
– … что вызывает у меня особое чувство вины – понимаешь? Мой отец умирал, а я даже не знала об этом. Я была в другом месте. С Мальчиком. Всю ночь я провела с ним. С того момента, когда уходила комета, и до пяти утра. Я сидела с ним в его комнате, и мы разговаривали. Тогда больше ничего не было, мы только говорили. Но в эту ночь все и началось. Об этом я рассказала Стини сегодня вечером. Больше ни о чем – и ни о том, что было потом. Мы только разговаривали. Я хотела, чтобы Стини понял: все то, что Мальчик наговорил ему, вранье. Не Мальчик убил моего отца.
Констанца остановилась. Рука Штерна лежала на ее плече. Она чувствовала, каким новым напряжением сковано его тело и, когда подняла глаза, какая тревога застыла в лице.
Когда он оторвался от нее, с него сползли все следы гневного возбуждения. Он взял ее за руки. Посмотрел ей в лицо сверху вниз. Громко тикали часы в комнате. Молчание длилось несколько минут.
– Значит, это был не Мальчик? – Он нахмурился и встал. Потом подвел ее к дивану. Они оба уселись на него. И Штерн сказал ей: – Констанца, объясни.
* * *
Объяснение с мужем, как позже записала Констанца, оказалось не из легких. Оно напоминало ответы на вопросы прокурора в ходе перекрестного допроса. Штерн время от времени прерывал ее. И тогда Констанца начинала понимать, что все подробности, которых он требовал: о времени, месте, обстоятельствах, – сопоставляются с другой информацией, которая уже имелась в его распоряжении.
– Понимаешь, – рассказывала Констанца, – в тот день Мальчик сделал мой первый снимок. Это случилось утром, в Королевской спальне. До того я не обращала на Мальчика особого внимания, но тут увидела, как он старается проявить заботу обо мне. Позже, в тот же вечер, нас со Стини отправили наверх. Мы смотрели на комету из окна. Няня уложила меня в постель, но я знала, что не усну. Я была перевозбуждена. В тот вечер мне хотелось побыть среди гостей. Мне хотелось рассматривать их восхитительные платья. Я спустилась вниз в ночной рубашке и притаилась в закутке, в котором мы со Стини прятались от няни Темпл. Это было в концертном зале, за высокими кустами камелий; они были видны из гостиной.
– Там ты и стала свидетельницей того знаменитого предложения?
– Да. Джейн играла на пианино, и от музыки меня стало клонить в сон. Я уже собиралась отправиться в постель, когда музыка прекратилась и вошли Мальчик с Джейн. Он сделал ей предложение – ну, ты знаешь эту часть истории. Справился он со своей задачей из рук вон плохо, за что я над ним и потешалась. Мы со Стини сочинили даже пьеску на эту тему и разыграли ее перед Фредди. Теперь я считаю, что этого не стоило делать. Это было неблагородно… – Она повернулась взглянуть на мужа. – Я не испытываю ненависти к Мальчику, что бы он ни сделал. Я скорее… жалею его. Он стал жертвой своего отца. Он знал, что никогда не будет тем, кого из него хотел сделать отец…
– Что и заставило его развращать детей – это ты хочешь сказать?
– Не будь таким суровым. – Констанца отвела глаза. – Мальчик боялся, что ему придется стать взрослым. Он боялся сформировавшихся женщин. Ребенком он не сомневался, что отец любит его, но чем старше он становился, тем чаще его посещали сомнения. Я могу понять… это желание подольше оставаться ребенком. Желание не расставаться с тем возрастом, когда ты был счастлив.
– Как и ты?
– О, да. И Мальчик знал это. Вот почему со мной он чувствовал себя в безопасности. С одной стороны, я сама была ребенком: мрачным, злым и непривлекательным к тому же. Не было никого несчастнее меня, даже по сравнению с Мальчиком. Он же всегда был объектом жалости – и ненавидел это.
– Понимаю.
– Понимаешь ли? – Констанца грустно взглянула на мужа. – Я бы этого хотела, но вижу, как тебе это непросто. Ты не знаешь, до чего противно, когда тебя все время жалеют. Никто на это не имеет права.
– Я не так уж неуязвим, как ты думаешь. – Штерн взял ее за руку. – Но не важно. Продолжай.
– Хорошо. После ухода Джейн и Мальчика я была вне себя от возбуждения. Предложение! Я хотела тут же поднять Стини и сообщить ему новость, но, когда добралась до детской, Стини спал крепким сном. Я решила, что лучше его не будить. К тому времени, вероятно, уже минула полночь. Во всяком случае, я слышала, как начали расходиться гости. Ты знаешь, где находятся детские в Винтеркомбе? На втором этаже. Комната няни, лестничная площадка, а за ней – коридор, дальше комнаты Мальчика, Окленда и Фредди. С площадки виден нижний холл, и я устроилась там. Передо мной все открывалось, как с птичьего полета: холл, главная лестница, – словом, все. Я подсматривала из-за перил. Видела, как разъезжаются гости. Смотрела, как оставшиеся в доме расходятся по своим комнатам. Видела, как поднимается Мод. – Она чуть улыбнулась. – Я даже видела, как поднимаешься и ты, Монтегю. Я смотрела, как Мальчик проводил Джейн до дверей ее комнаты. К ней направилась Дженна, а Мальчик поднялся наверх к себе. Он выглядел таким жалким! Затем в доме стало тихо. Я уже была готова возвратиться в детскую, когда открылась дверь комнаты Мальчика, и он выглянул. – Она помолчала. – Я думаю, он искал Окленда, потому что позвал его тихим голосом, а затем приоткрыл дверь в его комнату, но его там, скорее всего, не оказалось, потому что Мальчик сразу же вышел из его дверей.
– Он искал Окленда? – резко спросил Штерн. – Сколько времени тогда было?
– Точно не помню. Поздно. Часов у меня не было. Все остальные разошлись по спальням, даже слуги. Может, около часа, может, чуть позже.
– Значит, час. И Окленда не было на месте?
– Нет.
– Ты знаешь, где он находился?
– Как-то я спросила его. – Констанца отвернулась. – Он сказал, что был с женщиной.
– С женщиной?
– Да. Всю ночь.
– И ты ему поверила?
– Да. В любом случае дело не в Окленде. Дело было в том, что Мальчик вышел на площадку и увидел меня. Он спросил, что я так поздно тут делаю, и я ему все объяснила относительно кометы. Он улыбнулся. Он сказал, что когда был в моем возрасте, то тоже хотел быть в обществе взрослых и тоже сидел тут, наблюдая за ними. Он спросил, хочется ли мне спать, а когда я сказала, что нет, предложил зайти и посидеть в его комнате, чтобы мы поболтали.
– Поболтали?
– Так он выразился. Я зашла, и Мальчик усадил меня у камина. На мне была только ночная рубашка и больше ничего, так что Мальчик закутал меня в одеяло. Он дал мне стакан лимонада и несколько бисквитов. Показал мне все свои коллекции – и птичьих яиц, и оловянных солдатиков. Как это было забавно! Потом мы стали болтать. Я думаю, что Мальчик чувствовал себя очень несчастным; ему надо было с кем-то поговорить, и я оказалась под рукой.
– Вы разговаривали. Как долго?
– Очень долго, но я не чувствовала времени. Затем Мальчик отвел меня в детскую. Тогда я и посмотрела на часы. Было без нескольких минут пять – помню, я еще удивилась, что так поздно. Я залезла в постель и, когда ложилась, услышала, как колокол отбивает время.
– Ты полностью в этом уверена?
– Абсолютно уверена.
– Сколько было времени, когда стало известно о несчастном случае?
– Половина седьмого. Каттермол всегда утверждал, что примерно в половине седьмого.
– Как странно.
– Почему странно?
– Потому, что из твоих слов вытекает, что Мальчик не мог иметь к нему отношения. Почему же тогда он заверял Стини в обратном? Как ты думаешь, не пытался ли он кого-то прикрыть?
– Прикрыть? Ты имеешь в виду его отца?
– Это лишь один из кандидатов. Есть и другие.
Констанца встала, она замотала головой.
– Уверена, что нет. Я думаю, он был просто… растерян. Наш брак опечалил его. У него была контузия. Он говорил эти вещи из-за военных переживаний, вот почему я и хотела убедить Стини…
– Чувствуется, тебе очень хочется верить в это.
– Я хочу все забыть, Монтегю, неужели ты не понимаешь? Это так меня мучает. Придет день, когда я узнаю правду и куски головоломки сойдутся воедино, но я не хочу больше этим заниматься…
– Почему же?
– Потому что там произошел несчастный случай. И никого нельзя осуждать за него, кроме разве что Хеннеси. Он поставил там капкан, и в него попал невинный человек. Это было семь лет назад. Я хочу отбросить это от себя. Прошу тебя, Монтегю, разве ты не понимаешь? – Повернувшись, она схватила его за руку. – Я хочу начать совсем другую жизнь – с тобой. И пусть это будет в последний раз, когда нам приходится говорить о прошлом. Я хотела бы, чтобы мы нашли красивое место для житья…
– Не в Винтеркомбе?
– Не в Винтеркомбе и не поблизости от него – разве ты теперь не понимаешь, почему это так важно для меня?
– Да. Теперь понимаю.
– И еще… ох, я так хочу, чтобы мы были счастливы. Я хочу подарить тебе сына. Я хочу, чтобы мы с тобой вместе, как и планировали, покорили весь мир. Я хочу…
– Ты по-прежнему хочешь, чтобы Дженна стала твоей горничной?
– Да-да, я должна уберечь и ее, и ребенка от этого ужасного Хеннеси. Я хотела бы, чтобы они были рядом. Но это – мелочь. Самое главное – это мы. Ох, Монтегю, мне хочется, чтобы мы стали близки…
– Хеннеси – отец этого ребенка?
– Откуда мне знать? Да и какая разница? Дженна говорит, что он. Ей-то уж известно! Забудь о них. Послушай меня, дорогой Монтегю, сегодня я сказала Стини кое-что еще, имеющее отношение к тебе. И теперь…
– Нет. Теперь ты послушай меня, Констанца. – К ее удивлению, Штерн прервал поток ее слов и приложил ей руку к губам, чтобы заставить замолчать. Констанца была готова отбросить его руку и продолжить, но выражение лица мужа заставило ее стихнуть.
Она издала слабый вскрик.
– О, какой ты мрачный и грустный! Почему ты так смотришь на меня?
– Потому, что хочу тебе сказать нечто. То, что я только сейчас понял. Ответ на старую головоломку. В ней всегда не хватало одного куска, и вот сегодня вечером ты положила его на место. Теперь она предстала передо мной целиком – да, думаю, и ты сможешь ее увидеть, если присмотришься. На деле она очень проста: настолько, что я давно должен был в ней разобраться.
– Не понимаю.
Штерн вздохнул. Что бы он ни собирался сказать, видно было, что начать ему нелегко. Он взял обе ее руки в свои.
– Констанца, – мягко начал он, – ты должна все увидеть, пусть даже в последний раз. В противном случае ты никогда не сможешь расстаться со всем этим – может быть, как и я. Послушай. Задай себе вопросы. Был ли это несчастный случай? Присутствовал ли в ту ночь в доме некто, у которого нашлись весомые причины расправиться с твоим отцом? У кого были основания считать, что он предан им, кто-то, воспринимавший его как взломщика, и кто-то, знавший о его любовной связи с Гвен?
– Дентон? Ты имеешь в виду Дентона?
– Ну, Дентон, конечно, весьма подходящая кандидатура. Но нет, я не имею его в виду. – Штерн помолчал. И снова стало видно, как неохотно он продолжает повествование. – Ты забыла, Констанца: и я был там. И я тоже все наблюдал. Я давно уже отбросил Дентона. К концу обеда он настолько напился, что ему было трудно даже стоять на ногах, не говоря уж о том, чтобы передвигаться. Пиль, Хьюард-Вест и я помогли ему добраться до библиотеки. Он почти сразу же отключился. Мы оставили его там спать.
– Тогда где же он был? – нахмурилась Констанца. – Ты же знаешь, Мальчика послали за ним. Он так и не нашел его. Он хотел рассказать ему о помолвке…
– Я видел его перед тем, как подняться к себе. Он спал в полном одиночестве.
– Значит, рядом никого не было. Разве ты не видишь? Ни одного.
– Все же я думаю, что кто-то присутствовал, Констанца, – Штерн выпустил ее руки. – И видно, насколько тебе не хочется в этом разбираться. Задай себе вопрос. Приглядись ко всем: у кого самое сомнительное алиби?
– О, я понимаю. – Констанца гневно отмахнулась. – Я понимаю, к чему ты клонишь. Я знаю, что ты хочешь услышать от меня.
– Знаешь?
– Да. Ты обвиняешь Окленда. В это я не верю. Это не мог быть Окленд. Он сказал мне, с кем он был той ночью…
– Констанца…
– Я не буду даже слушать! Окленд погиб. Он не может защищаться. Это гнусно – так говорить, ведь ты никогда не знал Окленда так, как его знала я. Ты ревнуешь меня к Окленду – теперь я это вижу. Ты всегда вспоминал его, всегда спрашивал меня о нем. Так вот, я не хочу, чтобы ты так говорил о нем. Окленд не мог мне врать…
– Но ты обманываешь сама себя, Констанца. Подумай об этом. – Штерн встал. Он смотрел на нее сверху вниз. – Ты веришь в то, во что тебе хочется верить. Нам всем это свойственно, тем более если помогает закрывать глаза на ужасную истину. Разве ты не понимаешь? – Он смотрел на нее с нескрываемой печалью. – Когда правда ранит и когда она касается кого-то из близких, никто из нас не хочет взглянуть ей прямо в лицо. Мы уворачиваемся от знания. Мы пытаемся спасти тех, кого любим.
– Ты думаешь, я люблю Окленда? – У Констанцы порозовели щеки. Она встала. – Ты это имеешь в виду?
– Такая возможность приходила мне в голову. Среди всех прочих. – Штерн сделал шаг в сторону. – Видно было, насколько ты была потрясена его смертью. Я это помню.
– И ты думаешь, что я прикрываю его?
– Я думаю, что ты прикрываешь себя. Я думаю, ты отказываешься столкнуться с правдой.
– Очень хорошо. Тогда я тебе скажу. – Констанца повысила голос. Она пересекла комнату. – Я знала женщину, с которой Окленд провел ночь. Тогда он любил ее и старался проводить с ней каждую свободную минуту. В ту ночь он встречался с ней на сеновале. И то, что он сказал, правда. Я не хочу называть ее имени, но…
– У тебя и нет необходимости называть ее по имени. Я знаю, кто она.
– Ты не мог этого знать!
– Еще как мог. – Штерн повернулся к ней. Он сочувственно взял ее за руку. – Я уже говорил тебе раньше, Констанца, что меня не так легко ввести в заблуждение и я не люблю, когда меня сбивают с толку. Этой женщиной была Дженна. И ее любовником был не какой-то парень из деревни, как ты мне как-то старалась внушить, а Окленд. И капкан Хеннеси поставил именно на него, потому что ревновал. Я знаю, Хеннеси продолжает ревновать и подозревать, хотя Окленда уже нет в живых, поскольку не приходится сомневаться, что ребенок Дженны не от мужа. В этом, как я предполагаю, и заключается причина твоего неподдельного интереса к ребенку. Он же ребенок Окленда, не так ли? Ты можешь мне сказать об этом. Но к тому же есть и многое другое, что ты должна была мне сказать и не сделала этого. Ты продолжаешь избегать правды, Констанца, и со мной, и со Стини. Я иногда думаю, что ты неискренна даже сама с собой…
– Откуда ты все это знаешь?
– Частично потому, что видел и наблюдал, частью мне стала известна кое-какая информация. Когда Окленд ушел в армию, он составил завещание. Оное заверил незадолго до его смерти юрист, которого я рекомендовал ему. В завещании он оставил все свои деньги Дженне. Для тебя может представлять интерес, что и ты не была забыта. Он завещал тебе свои книги.
– Ты знаешь содержание завещаний? – Констанца сощурила глаза.
– Лишь кое-каких. Это мне довелось прочитать.
– Я ненавижу тебя за это. Значит, ты вынюхивал, шпионил. Это самое омерзительное, что мне доводилось слышать…
– Сомневаюсь… В моем положении ты сделала бы то же самое. Никто из нас не испытывает ни малейшего уважения к светским условностям…
– Я не хочу этого слышать! – Констанца гневно отвернулась. – Да и в любом случае это подтверждает мою точку зрения. Если ты знаешь о Дженне, значит, должен понять, почему я поверила Окленду. У него доподлинное алиби…
– На всю ночь?
– Он был влюблен.
– О, не сомневаюсь, он был всецело занят ею – определенное время. Не сомневаюсь, он в самом деле встретился с ней на сеновале, как ты утверждаешь. Может, он и остался там – кто знает? Но в одном мы можем не сомневаться, Дженна провела там не все время. Ты сама видела ее вскоре после полуночи, когда она направлялась в комнату Джейн Канингхэм.
– Ох! – Констанца дернулась. – Да, видела. Я не подумала об этом. О Господи. – Она понурила голову.
Штерн подошел к ней и обнял.
– Констанца, – сказал он. – И даже это ничего не доказывает – разве ты не понимаешь? Если алиби Окленда сомнительно, то так же обстоит дело и у всех прочих. Да, Дентон был пьян и отключился, но, может, он пришел в себя. Может, ты ошиблась относительно времени и провела в беседе с Мальчиком больше времени, чем предполагаешь. Можно найти еще тысячу разных накладок. – Он вздохнул. – Может, ты права, и все было в самом деле всего лишь несчастным случаем.
– Ты ведь сам в это не веришь, да? Я вижу.
– Нет, не верю. – Он развернул Констанцу лицом к себе. – Думаю, что доподлинно знаю все, что произошло той ночью, и предполагаю, ты тоже это знаешь. Но это больно, и ты не хочешь углубляться в эту тему.
– Окленд не мог мне соврать! – Глаза Констанцы наполнились слезами. – И, кроме того, его нет в живых. Разве ты не видишь, Монтегю, что раскапывание старых могил не приведет ни к чему хорошему. Мы должны подвести под всем этим черту, ты и я, начать все снова.
– Очень хорошо. Мы никогда больше не вернемся к этой теме.
Монтегю Штерн нагнулся, собираясь поцеловать ее. И в это мгновение зазвонил телефон. Он выпрямился с раздраженным и удивленным выражением лица. Сняв трубку, он прислушался.
Сначала Констанца не обратила внимания на этот звонок, который, как она предположила, касался его дел. Затем поведение Штерна – его изменившееся лицо, странные вопросы, которые он задавал, – встревожило ее. Она повернулась бросить взгляд на своего мужа. Подойдя поближе, она попыталась опознать голос – голос женщины. Когда Штерн положил трубку, она кинулась к нему.
– Это была Мод?
– Да.
– Ты ей давал этот номер?
– Нет. Должно быть, Гвен дала.
– Как она посмела звонить! – Констанца топнула ножкой. – Что случилось? В противном случае она бы не позвонила.
– Что-то случилось…
– И видно, это тебя не обрадовало, что бы там ни было! Это деньги? Или она заболела?
– Нет. – Повернувшись, Штерн опустился на диван. Он молчал.
Констанца, оцепенев, смотрела на мужа. Кинувшись к нему, она опустилась рядом с ним на колени и сжала его руки в своих.
– Ох, Монтегю, прости. Я такая глупая и ревнивая. В чем дело? Случилось что-то ужасное? Быстрее расскажи мне, а то я начинаю бояться.
– Случилось нечто странное.
– Плохое?
– Я не уверен.
– Это касается меня?
– Боюсь, что да.
– Расскажи мне.
– Как ни странно, – сказал он, – это имеет отношение к пещерам.




Часть шестая
ИСЦЕЛЕНИЕ



Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Темный ангел - Боумен Салли

Разделы:
1234

Часть вторая

1234

Часть третья

123

Часть четвертая

123

Часть пятая

12345

Часть шестая

12

Часть седьмая

123

Часть восьмая

12

Часть девятая

1234

Часть десятая


Ваши комментарии
к роману Темный ангел - Боумен Салли



Читала в оригинале.Роман многослойный,сложный.Есть интриги и тайны.Понравился очень.Все время пыталась разгадать,понять противоречивый образ Констанцы.
Темный ангел - Боумен СаллиРина
3.07.2012, 13.48





Сильно. Я бы сказала, что роман - квинтэссенция идеи о единстве добра и зла: одно всегда сопровождает другое. Мир не может быть только белым, или только черным, он сплошь состоит из полутонов. Браво автору!
Темный ангел - Боумен СаллиЛюдмила
24.09.2014, 14.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
1234

Часть вторая

1234

Часть третья

123

Часть четвертая

123

Часть пятая

12345

Часть шестая

12

Часть седьмая

123

Часть восьмая

12

Часть девятая

1234

Часть десятая


Rambler's Top100