Читать онлайн Темный ангел, автора - Боумен Салли, Раздел - 3 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Темный ангел - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.09 (Голосов: 22)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Темный ангел - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Темный ангел - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Темный ангел

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

3

Дженна знала, где находится источник боли; она могла прижать руку к этому месту и сказать: «Вот где она. Тут моя печаль».
В тот день, когда Гвен и Констанца были у Мод и когда доставили телеграмму, Дженна в одиночестве сидела в своей чердачной комнатке и сочиняла письмо. Она писала Окленду самое трудное послание, потому что ей предстояло сообщить, что она ждет ребенка. Теперь будущему ребенку уже было три месяца, и она не могла больше тянуть. Ей казалось, что она сможет просто и ясно все объяснить, но никак не могла найти слов. Она уже несколько раз начинала это письмо и затем рвала его в клочки, потому что слова не складывались в нужный порядок. Предложения путались; ее охватывал жар и смущение; кончик пера спотыкался; слова мешали друг другу; она то и дело ставила кляксы.
Она хотела, чтобы Окленд понял ее, хотя заранее, еще когда шла к нему в гостиницу на Чаринг-Кросс, знала, что все это должно случиться. Дженна понимала, что может потерять его навсегда, и хотела, чтобы с ней осталась частичка Окленда, которую никто и никогда не сможет у нее отнять. Поэтому она и хотела все четко и ясно разъяснить ему: она не собиралась его загонять в ловушку; она никогда не ждала, что он женится на ней. Всего две вещи, сказала она себе, измарав очередную страницу и принимаясь за следующую: если она сможет написать ему об этих двух вещах, этого будет достаточно. Хотя она сразу же отклонилась от объяснений. Дженна начала подсчитывать суммы; она должна припомнить, сколько же у нее скопилось сбережений за период примерно в двенадцать лет. Они составляют семьдесят фунтов. Она начала прикидывать, сколько времени мать с ребенком смогут просуществовать на эти деньги – женщина, которая сразу же, едва только ее беременность станет заметна, останется и без дома, и без работы.
К тому же по утрам ее тошнило – она поймала себя на том, что хочет написать и об этом, – и как она старалась добираться до ванной комнаты, расположенной в отдалении от той, которой пользовалась другая прислуга, и там пускала воду в рукомойник, чтобы никто не услышал, как ее рвет. Она хотела написать о своих платьях, как на этой неделе ей пришлось распустить талию. Она хотела написать о той комнате в гостинице и о мрачном коричневом цвете ее стен; об усталом выражении глаз Окленда, когда он, лежа, смотрел на нее.
Все это было не главным; она должна отбросить несущественное, но оно упорно возвращалось. Чернил почти не осталось, бумага была дешевой и цепляла перо. В комнате, расположенной под самыми чердачными перекрытиями, стало невероятно душно.
Наконец она завершила письмо, заклеила конверт и аккуратно выписала загадочные цифры полевой почты Окленда. Номер был ей непонятен, и она опасливо рассматривала его: ей хотелось бы написать название какой-нибудь деревни, что-то понятное. Цифры пугали ее: так легко перепутать их.
Оставалось полчаса до возвращения Констанцы, но дом почему-то не был так тих и спокоен, как ожидалось: хлопали двери, слышались торопливые шаги и звуки голосов. Дженна спустилась в кухню, и тут ей все стало понятно: письмо посылать не придется.
Она не сразу восприняла новость о смерти Окленда. Она слышала эти слова, но ничего не понимала. До нее доносились какие-то звуки, напоминавшие шум моря, хотя она никогда моря не видела. Из этого перешептывания донеслось имя, но Дженна не стала больше слушать. Покинув кухню, она вернулась в свою комнату. Открыла окно. Дженна подумала, что стоит сжечь письмо, но в конце концов решила оставить его. Она спрятала его в ящик, где хранила все письма Окленда к ней. Сосчитала их. Окленд писал не особенно часто. Всего писем было двенадцать.
* * *
Она ждала три недели. Все это время она была молчалива и очень аккуратна, какой и осталась много лет спустя. Если она гладила блузку Констанцы, то проводила по ней утюгом ровно двадцать пять раз, не больше и не меньше. Волосы Констанцы требовали не менее пятидесяти прикосновений щетки. Белье следовало складывать определенным образом. Она развешивала одежду в гардеробе, подбирая ее по цвету и размерам.
Я думаю, что в то время Дженна вела себя подобно ребенку, который, отвлекаясь, шагает по камням мостовой, избегая трещин между ними. Я думаю, ей казалось, что, если удастся навести порядок в мелочах мира, все остальное тоже само собой придет в порядок. И поскольку они несли с собой ощущение миропорядка, такая несправедливость, как смерть Окленда, тоже не будет иметь места. Я думаю, ей казалось, что, если она начнет работать не покладая рук и с вечера приводить в порядок всю одежду, готовя ее к завтрашнему дню, Окленд вернется. В определенном смысле Дженна всю жизнь ждала невозможного – его возвращения.
Ей постоянно приходилось распускать юбку. Каждое утро в одно и то же время ее тошнило. Затем, спустя три недели, когда рвота прекратилась и она поняла, что изменения в ее фигуре скоро всем будут бросаться в глаза, она написала мистеру Соломонсу и договорилась с ним, как и обещала Окленду, о встрече на будущей неделе.
Дженна боялась юристов. Она предполагала, что мистер Соломонс носит парик и черную мантию. В ее представлении он занимал высокое место, отведенное для всех представителей власти – учителей, полисменов и членов магистрата. Направляясь на встречу с ним, она надела лучшее платье и даже осмелилась натянуть перчатки; она предполагала, что ее осудят или, в лучшем случае, укорят… Она понимала, что должен подумать о ней мистер Соломонс: он сочтет, что ею руководит корысть.
На деле же мистер Соломонс напугал ее куда меньше, чем она ожидала. Они провели в беседе около часа. Мистер Соломонс не носил парика; у него были колючие кустистые брови. Он с интересом рассматривал ее. Он был многословен. Есть определенные проблемы, объяснил он. Да, завещание имеется, и очень толковое, поскольку он сам его составлял, ибо может откровенно признать, что, когда дело доходит до завещаний, пусть самых запутанных, специалиста лучше его не найти. Тем не менее, чтобы завещание вступило в законную силу, необходимо свидетельство о смерти. Телеграммы, к сожалению, недостаточно. Такие ситуации – он бросил очередной взгляд из-под кустистых бровей – случаются довольно часто, это трагично, но так оно и есть. Необходимо связаться с военными властями, и, хотя он не видит причин, почему это дело не может быть разрешено к удовлетворению всех сторон, это потребует времени.
– Сколько? – спросила Дженна, наконец разобравшись во всем. Она не хотела спрашивать, ибо вопрос тоже мог отдавать корыстным интересом, но она должна была его задать. В уме она снова стала подсчитывать. Как долго она сможет прожить на семьдесят фунтов? Где ей жить? Она не могла себе позволить сказать мистеру Соломонсу о ребенке, ибо пусть даже он и не носит парик, но он юрист и мужчина. От волнения ее снова бросило в жар и мысли стали путаться. К Рождеству, подумала она, к Рождеству. Примерно в это время и должен появиться на свет ребенок.
– К Рождеству? – невольно вырвалось у нее.
– Боже мой, конечно же, нет. – Мистер Соломонс сочувственно посмотрел на нее. – Закон довольно своеобразное животное – очень неповоротливое, если вы меня понимаете. Взять нормальный период утверждения завещаний: ну, на него надо отвести не меньше двенадцати месяцев. А в таких, как ваш, случаях еще больше. Но я бы сказал, что не меньше года.
Дженна отправилась домой. Решив сэкономить деньги на билет, она отшагала три мили, глядя прямо перед собой и не замечая, куда ставит ноги. Сияло солнце. Окленд был мертв. Семьдесят фунтов не спасут безработную прислугу с незаконнорожденным ребенком на руках.
Оказавшись в своей чердачной комнатушке, она сняла свое лучшее платье, шляпу, заштопанные перчатки и села писать письмо Джеку Хеннеси. Одну страничку, чисто и аккуратно, без клякс. Писать было куда легче, чем письма Окленду. Когда она перечитала его, то поняла, в чем дело: оно не содержало ничего, кроме лжи.
Полк Джека Хеннеси был на переформировке – обычное дело в военное время. Полк пополнялся в Йоркшире, и оттуда он сразу же прислал ответ. В письме было полно зачеркнутых слов и неразборчивых строк, но он ответил так, как Дженна и надеялась. Он остается с ней. Они поженятся.
Письмо носило деловой характер, что удивило Дженну, которая была готова к упрекам. Никаких упреков – ни слова о них. Хеннеси сообщил, что нашел ей место для пребывания – у матери Артура Таббса. Помнит ли она Артура Таббса, его лучшего приятеля, теперь капрала, который отлично устроился по снабжению, бывшего камердинера Фредди? Миссис Таббс будет только рада арендной плате. Как жена солдата, Дженна будет получать компенсацию в семнадцать шиллингов в неделю, из которых шесть должна отдавать миссис Таббс; Дженна будет делить комнату со старшей дочкой, которую зовут Флорри. Обручальное кольцо у него имеется. Он может получить отпуск на свадьбу, но все это надо организовать побыстрее, пока их не отправили во Францию. Таббс говорит, что выдают специальную лицензию, когда нет времени на предварительное оглашение в церкви; к письму была приложена пятифунтовая бумажка. Такая специальная лицензия стоила три гинеи. Как и все письма Хеннеси, это завершалось расплывающимися буквами: «Ты моя дорогая Джен, и я шлю тебе свою любовь».
Дженна развернула красивую тонкую бумагу, в которой оказалась пятифунтовая банкнота. Она долго смотрела на нее, затем вновь перечитала письмо: жилье, специальная лицензия, без оглашения в церкви. Ее бросило в жар, мысли стали путаться. Она не знала, в какую церковь идти; она не имела представления, где получают эти лицензии, а Джек Хеннеси не сообщил ей. В конце концов, понимая, что ей так или иначе понадобится помощь, она снова прибегла к присущей ей аккуратности. Она подумала о леди Каллендер, но та продолжала лежать в своей спальне с опущенными шторами. Подумала об экономке. О Констанце. Ей пришла на ум Джейн Канингхэм, работавшая медсестрой, которая всегда была добра к ней, еще с того самого первого вечера встречи с кометой, когда она укладывала ей волосы.
Ей Дженна и написала. По пути в больницу – на этот раз она поехала на омнибусе, устроившись под солнцем на открытой верхней площадке, – она вытащила письмо Джека Хеннеси, еще раз перечитала его. Теперь она поняла, почему письмо показалось ей таким необычным. Дело даже не в упоминании Таббса, что, правда, тоже было довольно странным. В письме не оказалось ни упреков, ни вопросов – и ни единого упоминания о ребенке.
Через неделю Джейн Канингхэм представила Констанце fait accompli.
type="note" l:href="#n_5">[5]
Дженна покидает Парк-стрит, Джейн сама увозит ее в экипаже. Она нашла себе пристанище к югу от реки, у миссис Таббс, которая живет в небольшом домике с террасой неподалеку от вокзала Ватерлоо. Свадьба с Хеннеси организована и состоится на следующий день в церкви, с которой Джейн поддерживает связь по делам благотворительности. Дженна ждет от Хеннеси ребенка, который должен появиться на свет после Рождества.
Поскольку Дженна становилась замужней женщиной, Констанца могла посетить ее, и Гвен дала на то свое согласие. Джейн надеялась, что Констанца поможет Дженне, потому что сама Джейн могла не успеть: она решила оставить свою больницу и в составе медсестер отправиться во Францию.
Констанца молча выслушала это долгое объяснение. Она смотрела на Джейн, которая говорила четко и ясно, ни разу не запнувшись, не пытаясь закрыть лицо руками. Даже когда она говорила о ребенке, Джейн не покраснела и не запиналась. В ее речи слышались новые интонации, которые эта скромная девушка усвоила в больнице: твердость и краткость. Она не осуждала Дженну; она подчеркнула любовь, которая существует в отношениях между Дженной и Хеннеси, длительность их отношений и не сделала ни малейшей попытки осудить поведение горничной, даже дала понять, что поступок Дженны оправдан во время войны.
По сути, эти новые и удивившие Констанцу интонации появились у Джейн в силу простой причины. Она понимала Дженну. Когда Джейн услышала известия об Окленде, ей в голову пришли две мысли. Первая родилась, когда Фредди начал с того, что принес ей плохие вести. В эту минуту Джейн четко услышала внутренний голос, который сказал: «Пожалуйста. Пусть это будет Мальчик. Только не Окленд». Вторая пришла позже, когда она расстилала постель на ночь в своей маленькой аккуратной комнатке в общежитии медсестер. Она бросила взгляд на свою узкую кровать с грубыми простынями и больничным одеялом и поняла, что, если бы случилось невозможное, если бы появился Окленд и увлек бы ее на эти белые простыни, она охотно, без промедления, подчинилась бы. Но он никогда не придет к ней, и ей никогда не доведется лечь с ним; эта мысль наполнила ее горькой печалью.
Первая из этих мыслей заставила Джейн устыдиться, вторая – нет. Так тщательно создаваемые конструкции моральных установок всей ее жизни рухнули в прах. Мелкими осколками они лежали у ее ног; опуская глаза, она видела их; она попирала их и давила, пока они не превратились в пыль и тлен. От них ничего не осталось; она была медсестрой; она любила Окленда; она подрезала себе волосы; она обрела новую, свою собственную мораль, которая соответствовала тому, что ей диктовали сердце и сострадание – теперь лишь они имели над нею власть. Нет, она не могла осуждать Дженну – она даже восхищалась ею: когда приходит любовь, от нее нельзя отказываться, потому что жизнь так коротка.
Поэтому Джейн и говорила с Констанцей таким образом. Руки ее лежали на коленях. В глазах не было и следа слез. Констанца выслушала ее.
Конечно, Констанца не представляла себе, почему Джейн так с ней разговаривает. Она лишь убедилась, что недооценивала эту дурнушку, и почувствовала к ней новое, настороженное уважение. Кроме того, она разозлилась. Она разозлилась, что Джейн позволила себя так обмануть – Констанца, эта маленькая шпионка, знала, что ребенок не от Хеннеси. Она разозлилась, что Дженна, у которой был Окленд, выбрала себе такого мужа, как Хеннеси. Она злилась на Хеннеси, который нес носилки с телом ее отца в Винтеркомбе; Хеннеси, такой большой, грузный, от которого исходила угроза – она всегда ненавидела его! Она злилась, что Джейн, которая когда-то любила Окленда и, наверно, любит до сих пор, может позволить себе говорить так спокойно и холодно. Она злилась на солнце, которое продолжает светить, и на городское движение за окном, которое позволяет себе течь как ни в чем не бывало. Констанца чувствовала, как в ней нарастает гнев; она говорила себе, что все они не заслуживают Окленда, и только она искренне скорбит по нему, ибо ее грызет тоска и, пронизывая ее до корней волос, сосредоточилась в кончиках пальцев, с которых готова сорваться, подобно молнии.
Констанца боялась собственных вспышек ярости. Теперь она могла контролировать их куда лучше, чем когда была ребенком, но порой не справлялась с ними. Ее словно начинало ломать эпилептическим припадком, от которого ее колотило и дергало. Руки ее не могли оставаться в покое; она перебирала ногами, выбивая дробь пятками; она чувствовала запах дыма, и во рту становилось горько. «Только я понимаю, только я достойна его», – в гневном припадке эгоизма про себя кричала Констанца.
В комнату вошел Мальчик. По такому случаю ему дали недельный отпуск, но на следующий день ему предстояло возвращаться во Францию. Он был в форме, в руках он держал большой альбом в черной кожаной обложке. На ней золотыми буквами было выведено имя Окленда и даты его рождения и смерти. В нем содержались письма с выражением сочувствия и соболезнования, которые получили Дентон и Гвен в связи с потерей сына. Родители возвели мемориал в память Окленда в виде этого альбома. Мальчик, который только что покинул комнату Гвен, обещал ей вклеить туда самые последние письма.
Когда вошел Мальчик, Констанца встала. Она спросила, сколько сейчас времени, потому что ее часики вечно отставали, и, услышав, что почти три, двинулась к дверям. Мальчик даже не поздоровался с ней, вел он себя, как показалось Джейн, словно побитая собака, опустив голову и отводя глаза.
Без слова предупреждения Констанца накинулась на него. К ужасу Джейн, она вырвала альбом. Она швырнула его на пол, и переплет треснул; траурные письма разлетелись. Лицо у Констанцы было мертвенно-бледным, лишь два ярко-красных пятна рдели на щеках.
– Какого черта ты должен читать все это? Ненавижу! Это отвратительно! Весь этот дом омерзителен! В нем дышать невозможно – Окленд проклинал в нем каждый угол, как и я! Оставь их, Френсис!
Мальчик нагнулся, собирая разлетевшиеся письма. Когда Констанца назвала его по имени, он дернулся и остался в таком же склоненном положении с протянутой рукой.
– О, да ради Бога, неужели ты думаешь, что куча этих ханжеских соболезнований вернет твоего брата? Я читала их. Ни в одном из них нет ни слова об Окленде, каким он был на самом деле. Он был мрачным и умным, внимательным и благородным, а они описывают его таким, каким, по их мнению, он должен был быть! Эти письма насквозь лживы, а твой брат мертв! Все кончено! Безвозвратно! И я тут дышать не могу. Я ухожу. – Она захлопнула за собой дверь.
Мальчик поднес руку к лицу, словно Констанца нанесла ему пощечину, и молча стал подбирать письма.
– Она сломала корешок, – грустно сказал он.
– Мальчик, она этого не хотела, – Джейн нагнулась помочь ему. – Она очень расстроена. Она же, как ты знаешь, переживает по-своему.
– Я постараюсь склеить его. Не знаю, будет ли держаться. – Мальчик выпрямился. – Это огорчит маму. Она специально заказала его.
– Мальчик, пока оставь все это. Посмотри, какой солнечный день. Почему бы нам не пройтись? Мы можем прогуляться по парку. Прийти в себя. Мне пока еще не надо возвращаться в больницу…
– Хорошо. – Мальчик продолжал разглаживать альбом. Он провел большим пальцем по корешку, прилаживая оторвавшуюся обложку; он выровнял золотые буквы имени своего брата. – Их не починить. – Он потряс головой – у него появилась новая манера, которая раздражала Джейн, – словно вытряхивая воду из уха. Он положил альбом на столик. – Она не должна была так поступать. Это отвратительно. Я ненавижу ее в таком состоянии…
– Мальчик…
– Хорошо. Как скажешь. День в самом деле прекрасный. Может, стоит прогуляться в парке.
* * *
Так что в этот июльский день – сезон, когда в мирное время семья Кавендиш старалась не бывать в Лондоне, Констанца пошла в одну сторону, а Джейн и Мальчик – в другую.
Их разделяло не больше мили. Стояла жара. Воздух в городе был влажным и душным; улицы напоминали кастрюлю на огне, прикрытую крышкой неба.
Констанца направилась в сторону Олбани. Сначала она пыталась убедить себя, что идет вовсе не туда. Она сделала вид, что направляется к Смитсону за писчей бумагой, которую обещала купить Гвен. Затем решила, что необходимо пройтись мимо витрин в Бердингтон-Аркейд; и действительно, она внимательно рассматривала витрины магазинов в пассаже, хотя не видела ничего из их содержимого. Затем небрежной походкой, помахивая небольшой сумочкой и пакетиком с какой-то покупкой, свисавшими с кисти, она одолела небольшое расстояние от пассажа до Олбани. Перед ней предстало это загадочное величественное здание – адрес был точен. Она попыталась представить, на каком этаже может располагаться квартира сэра Монтегю Штерна, по-прежнему ли он является домой в половине третьего и по-прежнему ждет ли ее там.
У нее всегда имелась возможность зайти в этот дом и осведомиться. Она могла оставить записку. Леди не может себе позволить ничего подобного, но только не она. Стыдливость? Репутация? Ни то, ни другое ее не волновало. Она может войти. И остаться.
Она стояла, помахивая маленькой сумочкой; минуты текли.
После того дня в доме Мод Констанца несколько раз видела сэра Монтегю Штерна, поскольку он посещал Парк-стрит не меньше трех раз в неделю. Когда они сталкивались, Штерн ничем не давал знать, что помнит об их встрече. Объятия, его записка – ничего этого будто бы и не было.
Констанце пришло в голову, что, вероятно, он все начисто забыл, но, может, ведет себя со свойственной ему сдержанностью? С другой стороны, может, он стремится разбудить ее тщеславие и вызвать любопытство? Встречаться или нет? Ей предстояло принять решение. Покачивая сумочкой, Констанца разглядывала кирпич стен и стекла окон. Заходить она не будет, послания тоже не оставит. С независимым видом она повернулась и пошла обратно.
Воздух посвежел, она ускорила шаг. Обратно на Парк-стрит, к Гвен, в дом, в котором она не может дышать. В ее дом. Приблизившись, она заметила в отдалении фигуры Мальчика и Джейн. Они повернули в парк.
Войдя в дом, Констанца пожалела о своем поведении. Она нашла тюбик клея, картон, краски Стини и стала чинить альбом Окленда. Она вставила в корешок новую полоску из картона. Приклеила его на место. Подкрасила обложку, так что царапины стали незаметны. Она оценила плоды рук своих. Альбом был увесистый, и на корешок приходилась солидная нагрузка. Все же он должен выдержать, подумала она.
* * *
Джейн и Мальчик направились к озеру. Дул легкий ветерок, мягко светило солнце, по воде скользили лодки с гребцами. Мальчик нашел скамейку под кроной дерева, и они уселись в тени. Мальчик не отрывал глаз от лодок; он, казалось, был погружен в свои мысли и не испытывал желания разговаривать, но Джейн не обратила на это внимания. Ей самой нужно было подготовиться.
Она многое хотела объяснить Мальчику: кое-что было сущей ерундой, может, даже глупостью. Так, она хотела объяснить ему, почему обрезала себе волосы и каким образом новая прическа придала ей сил. Она хотела бы рассказать, что теперь умеют делать ее руки, как они могут облегчать страдания. Она бы рассказала ему о том мальчике, Томе, который поправился и вернулся домой. Кроме того, она хотела дать ему понять, что для нее значит быть медсестрой и почему – и из-за этого, и из-за гибели Окленда – она решила: необходимо изменить всю свою жизнь. Теперь ее судьба лежала у нее в руках: комок глины, которому она сама придаст соответствующую форму.
– Мальчик, – она откашлялась. У нее дрогнули руки, и она сцепила пальцы. – Я привела тебя сюда, потому что хотела кое о чем попросить. Я хочу попросить тебя освободить меня от нашей помолвки.
Наконец-то! Все сказано. Мальчик с непонимающим видом повернулся к ней.
– Освободить тебя?
– Я думаю, мы должны положить ей конец, Мальчик. Выслушай меня до конца. Лучше, чтобы мы были честны. Мы уважаем один другого, но между нами нет любви и никогда не будет. – У Джейн перехватило дыхание, и она набрала в грудь воздуха. – Ты хотел доставить удовольствие своему отцу. Я же… боялась остаться старой девой. Вот! В этом и заключается вся истина!
– Ты не хочешь выходить за меня замуж? – Джейн видела, что Мальчик смотрит на нее со странным выражением лица.
– Нет, Мальчик, не хочу, – ответила она с наивозможной для нее твердостью. – Да и ты не хочешь жениться на мне.
– Ты в этом уверена?
– Абсолютно уверена. Я действую не под влиянием минуты.
– Ну что ж, – Мальчик вздохнул. Он потряс головой. – Если ты так ставишь вопрос, думаю, возражений у меня нет.
Готовность, с которой он согласился, удивила Джейн, которая, зная, насколько Мальчик может быть упрям, ожидала возражений. Он внимательно уставился на нее, не сводя глаз с точки на переносице. Джейн казалось, что он вообще не видит ее, а смотрит сквозь нее. Помолчав, он повернулся в сторону озера. Джейн ожидала, что он скажет хоть несколько слов о продолжении дружеских отношений, о неизменном уважении друг к другу, но Мальчик не произнес ни слова из того, что она предполагала услышать. Казалось, он то ли забыл тему разговора, то ли считал гребные лодки на озере. Он заметил лишь, что это будет трудно объяснить отцу.
Джейн ждала этого возражения; она осталась тверда. Она все расскажет Гвен, а Мальчик должен сообщить отцу, и сегодня же, этим же вечером. Только в таком случае Джейн может продолжать посещать этот дом без притворства и лицемерия.
– Папа придет в ярость… – Мальчик покачал головой. Он стал крутить мочку уха.
– Может быть. Но только сначала. Ему придется смириться. Мальчик, ты не должен позволять, чтобы он полностью руководил твоей жизнью.
– Он мечтал об этом браке.
– Знаю. Думаю, из-за угодий. Он был бы рад увидеть, как они слились воедино. – Джейн замялась. Протянув руку, она положила ее на кисть Мальчика. – Мальчик… если это только поможет – можешь сказать ему, что этого в любом случае не произошло бы. Я решила… я почти решила продать их.
– Продать? – Мальчик изумленно повернулся к ней.
– А почему бы и нет? – Джейн сжала его руку. Щеки ее пылали. – Я давно уже думаю над этим. Чего ради держаться за этот огромный дом, за эти земли? Ты хоть знаешь, сколько стоит земля? Даже сейчас, когда она упала в цене, это немалый кусок. Представь себе, Мальчик, что бы я могла сделать с этими деньгами! Так много организаций буквально молят о средствах. Можно принести столько добра! Клинике, например. Стоимости двух полей хватит, чтобы поставить на ноги клинику. Три поля – и уже полный комплект лекарств. Мальчик, многие из тех, кого я выхаживаю, годами страдают от болезней.
Такова была точка зрения Джейн; излагала она ее в стремительном потоке слов, и глаза ее блестели. Она говорила с возбуждением, скрыть которое было невозможно. И лишь несколько минут спустя она заметила, что Мальчик смотрит на нее с легкой неприязнью. Джейн прервалась. Она поднесла руки ко рту. Мальчик притронулся к ее плечу.
– Вижу, ты в самом деле все продумала. Может, стоит немного успокоиться, тебе не кажется?
– Успокоиться? Чего ради мне успокаиваться?
– Ну, во-первых, ты женщина. А женщинам обычно не свойственно деловое чутье – у них нет соответствующей подготовки. Кроме того, это очень серьезный шаг. Твоему отцу так нравились эти места…
– Мой отец умер.
– Тем более ты должна быть практичной. Клиники, лекарства – все это очень хорошо. Я ничего не имею против. А как относительно тебя самой? Что ты скажешь о вложениях? Не сомневаюсь, ты хотела бы обеспечить себя средствами к жизни…
– Когда я стану старой девой, ты хочешь сказать?
– Нет-нет, конечно же, нет. Я вовсе не это имел в виду. Я просто хотел сказать… ну, что ты должна быть практичнее. Тебе стоит получить совет – толковый совет, финансовый совет…
«Мужской совет», – мысленно добавила за него Джейн.
– Я его уже получила. Я обсудила эту тему с Монтегю Штерном, так уж вышло. Он посоветовал мне пока обождать. Но в дальнейшем он не видит причин, по которым не стоит продавать. Он сказал, что не сомневается – мне удастся найти покупателя и получить более чем приемлемую цену…
– Если ты говорила со Штерном, то ладно, – не без раздражения сказал Мальчик. – И если ты готова принять совет этого человека… – Он встал.
– В его словах тебе что-то не нравится?
Мальчик пожал плечами.
– Есть… так, слухи. Они всегда ходят. Ты не можешь игнорировать его расовое происхождение. Возвращаемся? – Он протянул руку.
Джейн встала. Она приняла его помощь, что заставило ее разозлиться на себя. Они двинулись обратно по дорожке. Сто ярдов они прошли в полном молчании. Мальчик выглядел беспечным и беззаботным.
– Это здесь было? – Он заговорил в первый раз после того, как они встали со скамейки. Внезапный вопрос удивил Джейн.
– Что было?
– Случай с собачкой Констанцы, с Флоссом. Помнишь? Здесь это было?
Джейн осмотрелась. И показала себе за спину на песчаную дорожку.
– Да. Примерно вон там. Все произошло очень быстро.
– Так всегда бывает.
Мальчик повернулся и двинулся в том же направлении. Козырек фуражки затенял лицо и глаза.
– Почему ты спросил, Мальчик?
– Да сам не знаю. – Мальчик потеребил ухо. – Это я подарил ей собаку. Знаешь, она написала мне об этом. А потом она заболела. Без причины. И я просто хотел себе представить, как это было, вот и все.
* * *
Мальчик продолжал бояться отца и целый день опасливо прикидывал, как бы избежать сообщения о расторгнутой помолвке. Он отложил разговор с ним до следующего утра, рассчитав время так, чтобы, едва сообщив ему новость, тут же двинуться на станцию, где его уже будет ждать поезд до Канала. Времени гневаться у отца не останется. Мальчик предстал перед отцом в его кабинете. Дентон сидел у камина. Он выразил неудовольствие тем, что его побеспокоили – он писал генералам и бригадирам.
Те, кому Дентон писал каждый день, все были достаточно стары. Они принадлежали истории. Они участвовали в давних сражениях, которые ныне стали достоянием школьных учебников: в Крыму, где один из них потерял руку, другой пережил осаду Лукнау и заслужил репутацию бича Божьего на северо-западной границе. Эти люди были сверстниками его отца: он помнил их ослепительные мундиры и знал, что они считались славой британской армии. Одного он не учитывал – времени. Он верил: кто-то из них может провести расследование на самом высоком уровне. Скорее всего произошла ошибка. Типичная армейская несогласованность. Они послали не ту телеграмму не той семье не о том человеке. Произошла накладка, и его сын по-прежнему жив.
Кое-кто из стариков ответил. От них пришли вежливые письма с сообщениями, что они давно в отставке и проживают вдалеке от мирской суеты. Они искренне сожалеют, но помочь ничем не могут.
Дентон не сдавался. Он вычеркивал их из своего списка и продолжал эпистолярную деятельность. Генералов он почти всех перебрал и теперь подбирался к бригадирам.
Мальчик в отчаянии смотрел на эти письма. Он знал войну, видел, как взрывом разрывало людей, что никаких останков невозможно было собрать. Поэтому он слишком хорошо представлял, что могло случиться с Оклендом. Ему было жаль отца, для которого самообман стал последним прибежищем в ужасной реальности. Гнев и горечь закипали в нем против Джейн, которая в такую минуту вынуждала его нанести отцу второй удар. Поэтому он обстоятельно рассказал отцу о том, что произошло между ним и Джейн.
Тут Мальчик понял, что Дентон просто не в состоянии воспринять известие о разорванной помолвке – гибель Окленда заслонила собой все прочее.
– Милые бранятся… – произнес отец и поправил плед.
Мальчику вдруг показалось, что в комнате стало невыносимо жарко.
– Дело молодое. Вы все наверстаете в свое время. – Это звучало как пророчество или как приказ.
У Мальчика выступила испарина на лбу.
– Нет, папа, – ответил он как можно тверже. – Ссоры не произошло – мы останемся друзьями, но все уже решено, и возврата к прошлому нет.
– Тебе пора идти… – Отец снова взял перо. – Передай промокательную бумагу.
Мальчик понял, что Дентон с ним попрощался. Он вышел из комнаты. Волнение внезапно взяло верх. Он поднял голову и посмотрел в головокружительную высоту лестницы, на купол из желтоватого стекла, который ее увенчивал. Ему вдруг стало не по себе. Дорожные сумки были уже собраны и лежали в холле, отцовский «Роллс» ждал у дверей, чтобы везти его на вокзал. С матерью и Фредди он попрощался. В кармане у Мальчика лежала маленькая кожаная коробочка с обручальным кольцом Джейн. Она вернула ему это кольцо накануне. Мальчик покрутил коробочку в кармане, тряхнул головой, подергал себя за ухо. Он не знал, что теперь делать с этим кольцом, взять с собой или оставить здесь? Он, казалось, никак не мог принять окончательное решение. Походил взад-вперед еще немного, затем, как в детстве, прошел сначала по черным плитам до конца холла, а обратно – по белым.
Вдруг вниз по лестнице сбежал Стини, и они столкнулись лицом к лицу.
– Где Констанца? – спросил Мальчик. При этих словах он понял, почему так медлил с отъездом: ему просто хотелось кому-то задать этот вопрос.
Стини в спешке перебирал руками длинный шарф, тросточку с серебряным набалдашником, перчатки, от цвета которых Мальчика передернуло. Стини удивленно взглянул на него и скривил в улыбке подозрительно розовые губы.
– Конни? Она ушла.
– Ушла? – Мальчик почувствовал себя оскорбленным. Он, в конце концов, отправляется на фронт! Неужели в минуту прощания он должен остаться в пустом холле с братом, занятым только собой!
– Честное слово, Мальчик! У тебя память стала как решето. Констанца попрощалась с тобой за завтраком. – Стини поигрывал перчатками немыслимо желтого цвета. Затем стал натягивать их, методично пропихивая каждый палец в эластичную кожу.
– Мне нужно поговорить с ней. Куда она ушла?
Стини как будто не заметил вопроса – казалось, его занимают только эти отвратительные перчатки:
– Разве они не божественны? Я только вчера купил их… Все, Мальчик, мне нужно бежать… Ты же знаешь, я ненавижу прощания.
И все же Стини замешкался. Эта возня с перчатками, вдруг понял Мальчик, все из-за того, что ему тоже неловко. Они переглянулись. Стини накинул шарф на шею. Затем подошел к двери. Мальчик с неодобрением заметил, что у брата появилась новая, какая-то скользящая походка, казавшаяся подозрительной: шагать от бедра, при этом деланно раскачиваясь из стороны в сторону. Стини взялся за дверную ручку, потом обернулся и сделал шаг назад. Рукой в желтой перчатке он коснулся рукава формы Мальчика.
– Я буду думать о тебе, Мальчик. И буду писать. Ты же знаешь, я все время пишу тебе. А ты побережешь себя?
Мальчик прямо не знал, что делать. Он был тронут – Стини и вправду часто писал ему. Его письма были длинными, забавными, ободряющими, к тому же с рисунками. Эти письма, как обнаружил потом с удивлением Мальчик, успокаивали его, он читал и перечитывал их в окопах. Мальчику вдруг захотелось обнять брата, но он ограничился рукопожатием. При этом на глазах у него выступили слезы.
Стини тотчас пошел на попятную – он и в самом деле не выносил никакого излияния чувств. Чтобы перевести разговор в другое русло, он стал говорить то о погоде, то о машине, которой пора отправляться, то о том, что его уже ждут в новой галерее. Стини немного стыдился своих слов, он как бы увидел себя со стороны: он на черной плитке, Мальчик – на белой, будто фигуры на шахматной доске в патовом положении.
Мальчик не мог высказать того, что было на душе, ему казалось: это не по-мужски. Стини тоже не говорил о своих чувствах, поскольку «мысль изреченная есть ложь».
– Ну, что за чушь мы несем, – сожалея о сказанном, Стини бросился к брату и обнял его за плечи. Стини так надушился, что Мальчик инстинктивно отпрянул. – Я могу передать Констанце записку, если хочешь, – раскаяние все еще звучало в его голосе.
Мальчик подхватил одну из дорожных сумок:
– Нет, не стоит. Это так… Ничего важного. – Он теребил в руках багажную квитанцию, словно на ней было запечатлено какое-то секретное послание: имя, звание и затем – цифры. – Все-таки где она?
– Она ушла на свадьбу Дженны, Мальчик, разве ты забыл?
Стини понял, что вот-вот расплачется, но стоило ему дать волю слезам, как он сам становился ходячей выставкой: тушь на глазах плыла, слезы проделывали ручьи на рисовой пудре. Он доверял слезам не более, чем словам, зная, что готов расплакаться по малейшему поводу. Но разве не исключено – это никогда не исключено, – что они могут уже никогда не встретиться?!
Стини снова ринулся, на этот раз к выходу. Последние слова на прощанье он бросил брату через плечо.
– Ну, разве это не ужасно? – чуть позже рассказывал он Векстону. – Мальчик не может высказать, что у него на душе, и я не могу. Что с нами происходит, Векстон? Ведь я люблю его, ты же знаешь.
Векстон улыбнулся:
– Уверен, он не мог этого не заметить.
* * *
Свадьба проходила в церкви – Дженна не признавала гражданского брака. Находилась церковь к югу от реки: величественное строение, островок посреди обступивших ее со всех сторон трущоб. В церкви было не топлено: холодна, как подаяние, подумала Констанца.
Собрание оказалось немногочисленным. Со стороны невесты присутствовали Джейн и Констанца, они сидели рядом на передней скамье. Джейн опустилась на колени и, видимо, молилась. Констанца поставила ноги на вышитую подушечку для коленопреклонений и выстукивала пальцами дробь по молитвеннику.
Дженна была не в белом, а в сером платье – за него заплатила Джейн. Оно было из мягкой ткани, собранное спереди складками, чтобы скрыть перемены в фигуре. Она шла по проходу между рядами под руку с каким-то вертлявым старичком, предположительно из семейства Таббсов, – проходя мимо, старичок многозначительно им подмигнул. Дженна шла ровным шагом, высоко подняв голову, не оглядываясь по сторонам. В руке у нее, как заметила Констанца, был букетик фиалок.
Что же еще, как не фиалки? Они дешевые и продавались на каждом углу. От мысли об этом Констанца еще сильнее разозлилась. Призраки в церкви пришли в движение, они зашептались, обсуждая фиалки, принюхиваясь к запаху свежей земли. Дженна уже подошла к алтарю. Священник, путаясь и спотыкаясь в слишком просторном одеянии, двинулся ей навстречу. Дженна тоже споткнулась, единственный раз, и тут Хеннеси обернулся.
…Как пел ее гнев! Констанца понимала, что ей надо взять себя в руки, но негодование требовало выхода. Она просто выжидала, когда ее гнев созреет и вырвется наружу. Молнии проскальзывали между ее пальцами, волосы горели, она чувствовала запах дыма, ее каблуки выстукивали дробь, ведь замуж определяли и ребенка Окленда.
В этом собрании не хватало одного человека, и им был Окленд. Констанца будто ждала, что его дух остановит эту ужасную церемонию. Но чуда не произошло…
* * *
Когда они зашли в комнату, в которой Дженна жила вместе с Флорри, – она и Джек Хеннеси, вдвоем, первый и последний раз в этот день, – он сказал три вещи, очень напугавшие ее.
Он спросил: «Так это случилось только однажды?» При этих словах он схватил ее и неожиданно тряхнул так, что у нее даже клацнули зубы. Дженна не ответила. Хеннеси, видимо, и не заметил ее молчания.
– Ты занималась этим и прежде, – вот его слова. – Это было не единственный раз. Ты всегда была грязной. Грязная шлюшка, вот ты кто. – Он глотнул воздуха и произнес третью фразу: – Я все знаю. И это я устроил ему западню. Когда я узнал, что он мертв, я возблагодарил Бога. Пусть он сгниет. Пусть он достанется крысам.
Хеннеси очень быстро выговорил эти слова. Они были горячие и влажные, как его глаза. Понадобилось прямо-таки физическое усилие, чтобы вытолкнуть эти слова из глотки через язык и зубы. Он сотрясался от усилий, его кожа блестела от пота. Эти слова доставляли ему боль и наслаждение, как от освобождения плоти, подумала Дженна. Он зарычал и отвернулся, его плечи поникли.
Дженне стало дурно. Она понимала, что теперь ей надо быть осторожной – это стало ясно еще до того, как они переступили порог комнаты. Она попятилась от него и, поскольку в комнате не было света, села прямо на кровать. Ее ребенок шевелился внутри ее. Она выбирала слова, выдергивая нужные и связывая их воедино, решив при этом, что они не должны значить то, что означали на самом деле. Они должны свидетельствовать о чем-то другом. «Западня»…
Джек Хеннеси принялся вышагивать взад-вперед по комнате. Потолок ее был низким, неровным, и ему невольно приходилось наклонять свою красивую голову, но едва ли Хеннеси обращал на это внимание. Вперед и назад, от одной стены к другой. Пол в комнате был из некрашеных досок. Только в одном месте он был прикрыт плетеным ковриком. Хеннеси ходил вдоль этой циновки, словно зверь в клетке. Он не смотрел на Дженну, стиснутые кулаки не вынимал из карманов.
Дженна сжимала в ладонях апельсин. Она уперлась взглядом в оранжевый шарик и не отводила глаз, сосредоточив все мысли на нем, словно апельсин мог отвести куда-то в сторону все сказанное сейчас. Апельсин принесла миссис Таббс. Он был совершенно не к месту, но миссис Таббс твердила, что дети очень любят апельсины: их всегда угощают апельсинами на Рождество, дни рождения и свадьбы.
Был накрыт свадебный стол. На угощение приготовили, кроме свадебного торта, еще круглые пироги с мясом и почками, заливные угри, блюда с мидиями и устрицами в уксусе, бисквит со сливками, украшенный засахаренными цветами фиалок. Подавали крепкое темное пиво для мужчин и немного джина для женщин.
Дженна съела кусок пирога и немного бисквита. Она наколола одну устрицу и проглотила. Устрица оказалась кислой и будто резиновой. Зато торт был роскошным и сладким, сахарная глазурь так и хрустела на зубах. У миссис Таббс была добрая душа, хотя, если надо, она за словом в карман не лезла. В этой свадьбе, понимала она, не все ладно, и от этого постаралась окружить Дженну еще большей заботой.
– Ну-ка, Артур, – сказала она, – оставим наших голубков вдвоем. Хватит болтать, уже наслушались, закругляйся. Они хотят остаться одни.
Это у нее вышло почти убедительно, и Дженна в душе поблагодарила ее. Конечно, она знала, что ни на какого голубка не похожа, а что касается Хеннеси с его тушей, то таких птиц вообще не существовало. Обед закончился. Они послушно поднялись наверх, и Дженна взяла с собой драгоценный апельсин, обернутый в серебристую бумагу.
Когда она развернула обертку и вонзила ноготь в кожуру, брызнул сок. От этого сока слипались пальцы, он терпко пахнул и был жгучим, как солнце.
Она совершенно не знала Хеннеси. И поняла это, как только вошла в церковь. Вот он, все в нем вроде бы знакомо до мелочей: она знала каждый волос на его голове, каждую родинку на коже. Был знаком его голос, нерешительное прикосновение его руки, знакомы его глаза, но сам он оказался чужим. Она собиралась выйти замуж за человека, которого знала чуть ли не со дня своего рождения и… с которым никогда прежде не встречалась. Она едва не повернула из церкви обратно. Но ребенок зашевелился у нее внутри – и Дженна подошла к алтарю.
Дженне исполнилось восемь, когда умерла ее мать и миссис Хеннеси, воспитывавшая четверых сыновей и страстно мечтавшая иметь дочку, приняла ее. Трое других сыновей, таких же верзил, как Джек, были непоседами. Только не он. Ему всегда было по душе находиться с краю: сидеть в дальнем углу комнаты, быть незаметным в компании. Заходя в помещение, он старался держаться возле двери. А на улице обычно тащился за всеми последним, пока без всяких объяснений не откалывался от компании. Ему больше нравилось бродить одному, если удавалось, то и есть и даже пить одному. А почему – он обычно уходил от ответа. Если друзья затевали попойку и звали его с собой, он возвращался, иногда через день-второй, и снова садился в углу комнаты. Отправлялся покутить, а приходил мрачнее тучи. Он был медлительным. Кое-кто в деревне называл его простоватым, при этом многозначительно постукивая себя по лбу. Простоватый, но безобидный и к тому же трудяга. Он в одиночку валил громадные деревья, восемь часов кряду мог работать пилой. Ему очень нравилось строгать. Он почти с религиозным трепетом снимал стружку за стружкой, пока поверхность не становилась ровной и гладкой. От него постоянно чем-то пахло. От него и сейчас исходил горьковато-кисловатый запах пива и пота. Он и сам знал об этом, считала Дженна, потому что постоянно мылся – каждое утро и каждый вечер, как приходил с работы. Его братья ленились мыться так тщательно, но только не Хеннеси.
Он превращал мытье в представление. Мать грела воду в чане. Хеннеси раздевался до пояса, окунал голову в воду, намыливал свои огромные руки, мощные плечи, грудь, спину, тер под мышками. Он принюхивался, не пахнет ли потом, плескался, разбрызгивая воду на земляной пол, оставляя матери убирать после себя натоптанную грязь.
Затем он входил в комнату – высокий, мускулистый, волосы, смазанные жиром, блестели. Мать подавала ему чистую сорочку. Он стоял у двери, медленно застегивая одну пуговицу за другой, а мать тем временем суетилась вокруг него, то поправляя невидимую складку, то одергивая рукав. Дженна сидела у плиты и наблюдала за ним. Ей казалось, что Хеннеси любит, чтобы все это происходило на виду. Казалось также, что мать Хеннеси обижалась, когда ее старшенького называли простоватым, а еще, похоже, она боялась своего сына. Громадина, а не человек. Немногословный, говорила про него мать. Когда Дженна была маленькой, ей всегда казалось удивительным, как такой большой и сильный человек может быть таким обходительным. Хеннеси брал ее с собой на прогулки, водил за руку и никогда не сдавливал ее ладонь. Он собирал для нее цветы, знал их названия.
Сначала они ходили на прогулки, потом начали гулять вдвоем. Эта грань была перейдена как бы сама собой. Ей нравилась сдержанность Хеннеси. Братья дразнили, что он прилип к ней, но он не обращал внимания на смешки, и это тоже нравилось Дженне. Он один-единственный раз сказал ей о своих чувствах, когда ей исполнилось четырнадцать лет. Тогда вместо своего обычного задумчивого молчания он разразился потоком слов. Он сказал, что она держит его сердце в своих руках, и всегда держала, и будет держать впредь. Сказал, что дарит ей свое сердце, что готов умереть за нее. Он сказал так: «Ты будешь моей, Дженн. Я всегда это знал». Он будто ел ее взглядом, беспокойным и голодным. Этот взгляд одновременно умолял и приказывал.
Она знала, что люди посмеиваются над ним, и ей было жаль его. В тот раз он обнял ее за талию, впервые прикоснувшись к ней. Сказал, что она не похожа на других девушек, она порядочная. Вот почему он выбрал ее. Но все же Дженна была удивлена – она ожидала, что он поцелует ее. Дженна вышла бы за него замуж, что-то в ней не хотело сопротивляться, цеплялось за привычное, за миссис Хеннеси и их дом, за общество его братьев. Возможно, она бы примирилась с неизбежным, но тут появился Окленд.
После этого Хеннеси стал просто удобным прикрытием. Она понимала, что использует его, но ведь не обманывает, успокаивала себя при этом. Она оставалась добра к нему, беседовала с ним, никогда не насмехалась. Ей не нужно было лгать, достаточно просто не договаривать всего до конца. Хеннеси никогда не спрашивал, любит ли она его – он считал это само собой разумеющимся. Она должна была его любить – это видно было по его глазам, что временами вызывало у Дженны чувство протеста. Ее оскорбляло отношение к себе как к собственности, иногда ей хотелось избавиться от всего и снова стать свободной.
Хеннеси не может обижаться на то, чего не знает, успокаивала себя Дженна. Она понимала, что это самообман, и за каждым таким случаем оставалось пусть небольшое, но чувство вины. А коль она была виноватой перед ним, то все обстояло еще хуже: чем больше оказывалась вина, тем внимательнее Дженна становилась к Хеннеси.
И вот она вышла за него замуж. Теперь у нее есть ребенок в утробе, обручальное кольцо на пальце и апельсин в руках.
Хеннеси все еще вышагивал взад-вперед вдоль циновки, а Дженна не отрывала взгляд от апельсина. Она распрямляла пальцами серебристую бумагу, разглаживая ее. А в мыслях – перебирала три фразы, сказанные им, так и эдак, и они казались ей все ужаснее. Незнакомец, за которого она вышла замуж, оказался в придачу еще и опасным. Он был далеко не простак и не тугодум. Ему все было известно.
– Так это случилось только один раз? – Хеннеси снова произнес эти слова. Они обрушились на нее внезапно, из тишины комнаты и скрипа половиц, она даже подскочила от неожиданности. Эти слова отличались от всего сказанного им и вселяли в душу Дженны надежду. Перед ней словно открылся просвет, куда она могла вставить заранее приготовленную ложь.
Что ж, она действительно готовилась, еще и еще раз повторяя про себя эту ложь. Подходящие случаю слова тоже нашлись.
Хеннеси опустился на кровать рядом с ней. Пружины, заскрипев, провисли под его грузным телом. Он сидел выпрямившись, глядя прямо перед собой. Казалось, он ждал этой лжи, так что Дженна, не мешкая, принялась излагать. Снова это было почти правдой, настолько близкой к правде, насколько только могло получиться у Дженны. Ну, она сменилась с дежурства, случайно познакомилась с каким-то солдатом, выпила лишнего и… Словом, это был единственный случай в ее жизни.
Солдат – это правда. Да и сама история не казалась уж настолько лживой. Дженна это знала. И, чтобы все звучало убедительнее, она повторила раз, другой, третий раз: просто солдат, просто ошибка, всего лишь один раз. Она даже не заметила, выдавая одну фразу за другой, что Хеннеси начал плакать.
Он пытался остановиться, но у него ничего не выходило. Он захлебывался, его плечи сотрясались от сдерживаемых рыданий. Хеннеси утирал глаза кулаками, как ребенок. Дженна была потрясена и напугана.
– Джек, Джек, ну не нужно так, а то мне становится стыдно за себя. – Она придвинулась ближе и обняла его за плечи. Это, похоже, успокоило его. На какое-то время он затих. Взяв Дженну за руку, он уставился на ее ладонь:
– Это я устроил там ловушку, капкан… Ты не догадалась? Устроил специально для него. – Он все смотрел на ее руку.
– Какую ловушку, что за капкан, Джек? – Дженне стало невыносимо страшно.
– «Какую»… Тебе известно – какую. Очень хорошо известно. Этим капканом давно не пользовались, все сплошь проржавело, но он сработал. Я испытал его сначала. Думал… Не знаю, о чем я думал. Но как будто четко стояло перед глазами: вот он в своей красивой форме – и тут его разрывает на кусочки. Я хотел этого. Или, может быть, все-таки не хотел, потому что поставил не там, не в том месте, попался не тот человек, все вышло неправильно. Если бы я хотел, чтобы попался именно он, то поставил бы не на лужайке, а там, где ты встречалась…
– Где я встречалась?
– Там, где вы с ним встречались. В березняке. Мне нужно было там все устроить. Я так и хотел, но не сделал почему-то. Я мог бы даже подтолкнуть его. Очень даже просто. Все равно что муху раздавить. Или убить кролика – так просто. Он был высокий, но худой. Джентльмен – ни капли силы. Я мог бы так сделать. И хотел. Я его так ненавидел, Дженн…
Он сжал ее запястья. Апельсин выпал из ее руки. Дженна смотрела, как он покатился через всю комнату. Она могла гордиться собой – голос ее не дрогнул, когда она заговорила:
– Кто знает об этом, Джек?
– Никто. Только ты. Мистер Каттермол – тот, наверное, догадывается. Мало кто мог сдвинуть эту штуковину в одиночку. Может, он сложил дважды два – и получил пять. Все возможно. Но ничего не сказал. В конце концов, у него не было никаких доказательств. Я не хотел никому причинять вреда – уже на следующий день узнал. А тогда, как все, смотрел на комету. Увидел, как ты скрылась. Тогда я напился. Вообще, не помню ту ночь. На следующее утро я вернулся на лужайку, чтобы убрать ту штуковину, но было поздно. Тот человек уже попался. И мистер Каттермол находился там.
Хеннеси склонил голову еще ниже и, разжав ладонь Дженны, казалось, рассматривал линии на руке. Он провел мозолистым пальцем вдоль этих линий.
– Я видел, – он снова потихоньку сжал ее ладонь. – Видел тебя и его. Не нужно было этого делать, Дженн. Только не ты! Ты ведь знаешь, как я любил тебя. А теперь рассказывай мне, – он наконец поднял голову и посмотрел ей в глаза, – только не лги. Поклянись. Положи руку себе на живот. Туда, где должна быть его голова. Клянись этим. Это его ребенок? Его?..
Дженна опустила руку на живот. Внутри задвигался ребенок. Рука Джека Хеннеси сжалась в кулак, он стиснул губы. Она словно увидела, как он бьет ее. Достаточно было одного удара кулаком в живот.
– Нет, Джек, это не его ребенок, – ее снова наполнила гордость за свой голос – ни малейшей дрожи. – С ним давно все покончено, уже много лет назад. Я говорю тебе правду. Это был солдат. Я встретила его в парке. Он отвел меня в гостиницу в Чаринг-Кросс. Не знаю, почему я поехала? Просто поехала, вот и все. Мы взяли комнату на час. Ты бы тоже мог так сделать. Если человек в форме, его ни о чем не спрашивают.
– Вы выпили?
– Да, я выпила, джин с водой. Джин ударил мне в голову.
– Если без выпивки – не согласилась бы?
– Нет, Джек.
Он разжал кулак.
– Я не притрагивался к женщинам, не то что другие мужчины. Как вот Таббс. Они косяками бегали за ним. В очередь выстраивались. Я так не делал. Не притрагивался к ним. Они все больные. Я так Таббсу и сказал, только ему все равно. – Он умолк, прокашлялся. – Я берег себя для тебя, Дженн. Все время.
– Джек…
– У нас все будет хорошо, вот увидишь. У меня было достаточно времени все обдумать. После того как ты написала. Я не представлял попервах, как все можно устроить. Но теперь знаю. В конце концов, он мертв – это главное. Закончится война, и у нас все наладится. Вернемся в деревню, мы вдвоем, как я всегда и планировал, и…
– Мы втроем, Джек.
– Помнишь тот домик, который я приглядел? У реки? Он будет наш, обещаю, как только война закончится. Это еще отцовский домик. Через пару лет я стану старшим плотником. Мы соорудим настоящее гнездышко из этого дома. Там есть садик, местечко для картошки, лука, бобов. В этом доме годами никто не жил. Мне всегда там нравилось – заживем тихо и спокойно. Там я подолгу сидел, думал, чаще всего о тебе. Ведь ты знала, что моя жизнь у тебя в руке? – С этими словами Хеннеси взял ее левую ладонь в свою. На безымянном пальце этой руки теперь блестело кольцо. Оно оказалось мало и щемило.
Дженна сразу поняла, о каком доме идет речь, – у реки, заброшенный, наполовину разрушенный, пустовавший много лет. В летнее время там было холодно и сыро, а зимой все вокруг просто заливало водой. Она ненавидела этот дом – на редкость нездоровое место. Ребенку там жить нельзя.
– Это кольцо, – Хеннеси взялся за него кончиками пальцев, его голос чуть дрогнул, – бабушкино. Я берег его для тебя. Когда она умирала, я снял это кольцо у нее с пальца и берег для тебя. Восемь лет уже прошло с тех пор.
Она ненавидела бабушку тоже. Горбатая была женщина и беззубая. Всегда, увидев Дженну, норовила ущипнуть ее за щеку.
– Так что, значит, решено? – Хеннеси чуть слышно вздохнул. – Мне необходимо все решить, пока я еще здесь. Чтобы я мог дальше все обдумывать. Знаешь, там постоянно нужно что-то обдумывать. В окопах. Делать-то нечего. Сидишь, ждешь – и строишь планы на будущее. Так легче. Так что я хотел быть уверенным…
– Уверенным?
– В своих планах. Насчет домика и нашего садика.
Дженна поежилась под тяжестью его взгляда. Вот об этом она и не подумала, сказала себе мысленно. Она так тщательно, так подробно все обдумала, но совершенно упустила из виду, где они будут жить.
– Ну, так что, годится этот дом?
– Конечно, Джек, конечно… Вот только я не помню его… Он у самой реки, а придет зима…
Она запнулась. Что-то мелькнуло у Хеннеси в глазах, что-то тяжелое и торжествующее, тень непонятной радости. Он знал, как ей ненавистно это место. Он не выказал во взгляде своего удовлетворения. Его веки опустились. Он не позволил ей узреть своей радости. В его напряженном лице видно было явное старание скрыть подлинные чувства. Он вот-вот засмеется, подумалось Дженне, или снова заплачет.
Этот блеск удовольствия в глазах мужа испугал ее. Испугал больше, чем все то, что он сказал. Ее трясло внутри, хотелось убежать. «Что я наделала, что я наделала!» – стучало у нее в голове. Она со страхом ждала, что он коснется ее. Все в этом красивом мужчине было ей отвратительно. Его кожа казалась ей отвратительной, его волосы, глаза.
– Пока я еще здесь. Пока я не вернулся обратно…
Вот сейчас он примется за нее, мелькнуло у Дженны в голове. Схватит ее рукой или даже ударит. Она невольно отпрянула.
Но Хеннеси не тронул ее. Даже не посмотрел в ее сторону. Он разглядывал свои ладони, лежавшие на коленях: крупные, широкие, умелые ладони. Их можно было назвать красивыми.
– Пока я еще здесь. Скажи мне еще раз, Дженн. Это произошло в Лондоне?
– Да, Джек.
– Ты знала, как его зовут?
– Только по имени… Кажется, Генри.
– Он напоил тебя джином?
– Да. Джином. С водой.
– Гостиница возле Чаринг-Кросса?
– Да… ничем не приметное место. Комната с коричневыми обоями. Слышны паровозные гудки за окном.
– Все произошло быстро?
– Очень быстро.
Снова и снова. Он задавал вопросы, выслушивал ответы и снова спрашивал.
* * *
В четыре часа утра миссис Таббс постучала в дверь. Когда ей открыли, она изобразила на лице соответствующее моменту смущение. Позже, когда Таббс и Хеннеси уже были за порогом и быстрым шагом двинулись в путь, она с Дженной, стоя на крыльце, махала им вслед рукой. Они совсем скрылись из виду, и миссис Таббс захлопнула дверь. Вдвоем с Дженной они прошли через неосвещенную гостиную в такую же темную комнату. Миссис Таббс зажгла газовую лампу. В бледном свете измученное лицо Дженны выглядело чуть ли не синим, свет усиливал тени под глазами и впалость щек. Уголки ее губ опустились, выдавая крайнюю усталость и нервное напряжение. Миссис Таббс взглянула на нее пристально и ободряюще взяла за руку.
Новобрачный ушел, словно говорил ее взгляд, и теперь конец игре в воркующих голубков.
– Надеюсь, ты, детка, была умницей и не стала выкладывать ему всю правду? – Она кивнула головой в сторону двери.
Миссис Таббс хотя и любила своего сына, но была невысокого мнения о мужчинах вообще. Она принялась хлопотать вокруг Дженны. Приказала Флорри приготовить ей чаю. Соблазняла то пудингом, то пирогом – теперь надо есть за двоих, напомнила она. Достала последний оставшийся апельсин и, разделив его, предложила по половинке Дженне и Флорри. Дженна отрицательно покачала головой. Ее ребенок пошевелился и затем успокоился.
– Ну, что ж. Не пропадать же добру, – решила миссис Таббс, разложила на коленях салфетку и съела остаток апельсина сама. – Боже, благослови! – воскликнула она, когда последняя долька исчезла у нее во рту.
Пока она ела апельсин, Дженна стянула с пальца обручальное кольцо. Затем неторопливо положила это кольцо на каменную кладку возле очага. Взяла кочергу и изо всех сил ударила по кольцу. Она надеялась, что кольцо сплющится. Но – не тут-то было! – кольцо, словно живое, подскочило в воздухе и упало на коврик у камина. Флорри и миссис Таббс посмотрели на него.
– Ненавижу это кольцо… Бабушкино, он сказал. И ее я тоже ненавидела.
Миссис Таббс поднялась со своего места, подобрала кольцо и засунула себе в карман, понимающе подмигнув Дженне.
– Восемнадцать карат, судя по цвету, понятно? Стоит гинею, может, дороже. Гинея – это два мешка угля. Два мешка – это раз в день топить печку. Заложи его.
– Заложить?
– Отнеси в ломбард, милая. Всегда сможешь вернуть, если захочешь… А не захочешь, тогда просто скажи, что потеряла. Он тебе поверит. Скорее всего…
Миссис Таббс хмыкнула. Хотя «он» и был теперь мужем Дженны, но миссис Таббс, женщина прямая, постучала пальцем по лбу.
– Недалекий он у тебя, – сказала она. – Красавчик – это да, отрицать не стану, но в голове шариков не хватает.
– Вы ошибаетесь, – ответила Дженна. Она встала, засунула руку в карман миссис Таббс и вытянула кольцо. Снова надела его. Кольцо сверкнуло на пальце.
* * *
– Это очень интересно, Констанца. Значит, тайна раскрылась.
Штерн замолчал и подошел к окну. Затем продолжил:
– Когда тебе удалось это выяснить?
– Сегодня утром. Я навещаю ее раз в неделю. Каждую неделю с тех пор, как она вышла замуж. Бедная Дженна! Она выглядит совершенно больной. Я принесла ей кое-что из детских вещичек. Дженна совершенно сломлена.
Констанца, которая пятнадцать минут назад появилась в апартаментах Штерна в Олбани, вытянула блестящую заколку из своей черной шляпки. Шляпку она швырнула на кресло и тряхнула волосами. Едва сколотые, они рассыпались у нее по плечам – Штерну так больше нравилось.
Она не сводила глаз со Штерна, который выслушал ее откровения о Хеннеси с обычным бесстрастным видом. Он продолжал поглядывать в окно. Но Констанца, казалось, видела, как он в уме перебирает свою картотеку – Штерн любил выслушивать самую разнообразную информацию. Констанце это было известно, но она держала его на голодном пайке – о том и том можно рассказать, а вот об этом ни в коем случае.
– Знаешь, у Дженны однажды был любовник. Правда, уже годы прошли с тех пор.
– Любовник? – Штерн оглянулся от окна. – И кто же это был?
– О, неважно, просто один парень из деревни. Погиб на войне, по-моему, как и все остальные. Но Хеннеси оказался ревнивцем. Чудовищно ревнивым. Он знал, где они встречались, устроил там западню и…
– Поймал не того? – нахмурился Штерн. – Тебе, наверное, тяжело было выслушивать подобное?
– По-своему, да… – Констанца, оказавшись у Штерна, обычно начинала беспокойно расхаживать по комнате. Она бывала здесь уже три месяца. Вдруг остановилась возле низкого столика. – Как бы то ни было, все это произошло давным-давно. И теперь обстоятельства не играют никакой роли – что случилось, того не вернешь. Никто не станет ничего предпринимать – я убедила Дженну в этом. Впрочем, у меня и раньше имелись подозрения на его счет. Несколько лет назад Каттермол как-то обмолвился по этому поводу. В конце концов, пусть все остается, как есть. Я не испытываю ненависти к Хеннеси. Мне просто некогда было думать о себе, я больше беспокоилась о Дженне и ее ребенке. Ей просто не к кому больше обратиться. Джейн отправляется с санитарным отрядом во Францию. Бедняжка, она стала еще более худой и изможденной. Я боюсь, что ребенок…
– Ты меня удивляешь, Констанца, никогда не думал, что в тебе откроется такая тяга к благотворительности.
– О, благодарю вас, сэр, вы так внимательны к моей персоне, – Констанца бросила дерзкий взгляд на Штерна, – но где-то внутри у меня тоже есть сердце. Оно немного жестковато, но ничего, бьется. Впрочем, куда уж мужчине понять, что хозяйка и служанка тоже могут быть близки. А вы, конечно же, совершенно равнодушны к детям…
Штерн ничего не ответил, только холодно взглянул. Констанца сделала еще один шаг и взяла со стола редкостную статуэтку, вырезанную из нефрита.
– Кроме того, – задумчиво продолжала она, – я сегодня узнала о себе кое-что интересное и поэтому готова простить Хеннеси. Не хотите выведать, в чем причина моего великодушия, Монтегю? Я знаю, что такое ревность, вот в чем дело! Она заползла даже в меня – надо же такому случиться! А я и не предполагала, что это со мной возможно.
Она выжидала. Но Штерн не спешил раскрываться. У Констанцы на лбу мелькнула раздраженная складка. Он только поцеловал ей руку при встрече сегодня, ограничившись этим формальным приветствием. Он ни разу не прикоснулся к ней, заставляя ее ждать. Такой сдержанный человек!
Констанца повертела в пальцах нефритовую фигурку.
– Послушайте, Монтегю, – снова начала она. – Хочу задать вам ревнивый вопрос. Я единственная женщина, навещающая вас здесь, или это у вас постоянное место свиданий?
– Верен ли я Мод? Это ты хочешь спросить? – Штерн скрестил руки на груди.
– Я знаю, что в отношении Мод вашу верность нельзя назвать образцовой, – парировала Констанца, взглянув на него исподлобья. – Это я уже поняла за последние несколько месяцев. Хочу только выяснить, эта систематичность касается и меня? Если да, то я могу возражать, знаете ли.
Штерн нетерпеливо вздохнул.
– Констанца, я, как ты выразилась, сохраняю верность Мод вот уже пять или шесть лет, разве что за исключением нескольких незначительных похождений. Я не дамский угодник и презираю тех, кто волочится за женщинами. У меня не было обыкновения изменять Мод, и сейчас я не одобряю собственной измены.
– Но все же изменяете?
– Да.
– А я – тоже ваше незначительное похождение? – Констанца бросила на Штерна свой самый трогательный и беззащитный взгляд.
– Вы, моя дорогая, скорее большое приключение, как вам должно быть известно…
– Так вы, значит, не просто играете со мной? – Констанца вздохнула. – Что-то не верится. Иногда я даже уверена в обратном. Вот я хожу к вам со всей осторожностью, придумываю себе оправдания, чтобы никто ничего не заподозрил. Когда я бегу по улице, мое сердце так учащенно бьется. А для вас это, может быть, игра. Я невольно вынуждена так думать. Иногда вы мне кажетесь котом, Монтегю, котом с очень острыми когтями, – а я маленькая мышка. Игрушка для вас. Забава. Вы сначала играете со мной, а затем набрасываетесь.
– Твоему описанию недостает убедительности, – Штерн улыбнулся, но улыбка получилась натянутой, – я совершенно иначе воспринимаю тебя, и это тебе хорошо известно.
– Да, вы так говорите, а что на самом деле? Откуда мне знать? Смотрю и не вижу в ваших глазах ничего, ни малейших признаков какого-либо чувства. Вы стоите, сложив вот так руки, смотрите на меня и ждете. А я понятия не имею, о чем вы в это время думаете.
– Неужели у меня настолько непроницаемый вид? – сухо ответил Штерн. – Ты меня удивляешь, Констанца. По-моему, я дал тебе достаточно доказательств того, что…
– Вожделение – вот чего ни одному мужчине не удавалось скрыть, даже такому, как вы. Это видно по вашим объятиям. Мне приходится провоцировать вас, но этого недостаточно.
– Наоборот. Этого не стоит недооценивать. Многие красавицы оставляют меня совершенно равнодушным.
– Понятно, – покачала головой Констанца, – в таком случае…
– Выходит… но только не отворачивайся, Констанца, выходит, что ты провоцируешь меня, говоря твоими словами. Разными способами. И не обязательно только физически.
– Это правда? – Констанца, которая уже было направилась к выходу, остановилась и обернулась к нему.
– Ну, конечно же, моя дорогая Констанца. Я высоко ценю твой ум, твою силу воли. Меня приводит в восторг, как ты можешь ловко подступиться к любому человеку. В особенности меня восторгает твой флирт. Я нахожу его очаровательным и очень хитроумным.
– Ненавижу вас, Монтегю.
– Я совершенно случайно обнаружил также, что ты любишь затягивать беседы, а это уже становится скучным. Может быть, перестанешь? Иди ко мне.
Констанца колебалась. Она чувствовала напряжение, застывшее в этой комнате. Всегда, когда они встречались, появлялось это напряжение, вызванное и взаимным влечением, и в то же время их борьбой: кто кого? Это напряжение притягивало ее к Штерну с силой, которая временами казалась ей пугающей. Она, правда, не намерена была скрывать от Штерна своего влечения, пусть так. Она будет, как он сам сказал, провоцировать, а затем ускользать. Сопротивление! Констанца обожала эти мгновения, когда каждый ждал, что другой сделает первый шаг. В такие мгновения она дрожала от ожидания, словно уже ощущала своей кожей прикосновение холодных, опытных рук Штерна.
Но, кроме ожидания, не помешала бы и осторожность. Констанца чувствовала бы себя просто счастливой, если бы могла с полной уверенностью разбирать, что у Штерна на уме. Вот и сейчас в глазах у Штерна мелькнуло что-то такое, что заставило ее насторожиться. Как будто он знал нечто или догадывался о чем-то, что давало ему преимущество в их единоборстве.
Еще в самые первые встречи, прохаживаясь вот так вдоль комнаты, Констанца вдруг поймала себя на мысли, что она ходит на поводке, конец которого Штерн крепко держит в руках. Констанцу это открытие невероятно разозлило, а теперь иногда и пугало. И сейчас, наперекор ему, наперекор его голосу, который будто подстегивал ее, Констанца решила помедлить. Она взглянула на маленькие часики, прикрепленные на груди ее черного траурного платья. Заметила вслух, что время позднее, а часы у нее отстают, так что ей пора возвращаться домой.
– Констанца, – сказал Штерн, пробиваясь сквозь стену ее притворства, – иди ко мне.
Он положил ей руку на плечо, посмотрел в глаза, и Констанца не в силах была больше скрывать охватившее ее возбуждение.
Когда он отпустил ее, Констанца вся дрожала. Ее нижняя губа распухла. Она была прокушена в отместку за промедление – Штерн требовал крови. Он достал платок, ослепительно белый и тщательно накрахмаленный, намотал его на палец и прижал к прокушенной губе.
Когда он отнял платок, они оба уставились на свежее ярко-красное пятнышко.
– Я истекаю кровью по вашей милости, – произнесла Констанца. Она подняла глаза на Штерна. Самообладание не подвело его и в этот раз.
– Не исключено, что и я из-за тебя буду истекать кровью, – он отвел взгляд, – случись такая возможность. Дай только время.
– Монтегю…
– Посмотри лучше сюда, я купил тебе подарок.
Не обращая внимания на выражение лица Констанцы и тон, каким было произнесено его имя, Штерн опустил руку в карман и вытащил что-то блестящее – Констанца не разглядела, что именно, – затем ловко защелкнул на ее запястье.
Это оказался браслет. Змейка из золота, украшенная рубинами. Она свернулась вокруг руки Констанцы на черной ткани платья – в один, два, три витка. Головка змеи с раздвоенным языком находилась у основания ладони, как раз у пульса. Штерн поднял ее руку, рассматривая свой подарок.
– Так выглядит лучше, прямо на коже, – отметил он.
Констанца отдернула руку:
– Я не смогу носить его! Ты же знаешь, что не смогу. Он слишком красивый. И слишком дорогой. Его все заметят, даже Гвен. Начнутся расспросы, откуда он взялся у меня.
– Ну и что? – Штерн пожал плечами. – Храни его здесь. Пока что будешь надевать, когда приходишь ко мне. А там…
– Так я что-то значу для тебя, оказывается? – Констанца отстранилась от него. Ее голос зазвенел. – Или нет? Вот ты, получается, значишь для меня кое-что. Не очень много, но больше, чем я ожидала, и больше, чем я могла себе позволить. Я обещала себе, что останусь свободной, как ветер, а теперь я не свободна. Я не говорю, что ты можешь разбить мое сердце – уверена, ни один мужчина не может, но ты способен сделать кое-что – и уже успел… – Она замолчала. Ее лицо стало замкнутым, а глаза – черными и злыми.
Штерн, уже привыкший к странным перепадам настроения Констанцы, тоже не произнес ни слова. Он выжидал, наблюдая за ней. Констанца просто вышла из себя. Она стала лихорадочно дергать застежку браслета; если бы могла сорвать его с руки, то, наверное, швырнула бы через всю комнату, но крошечный ювелирный замок оказался совершенно неприступным. Констанца закричала от гнева, что у нее не получалось справиться с замком.
Штерн спокойно взял ее руку и расстегнул защелку:
– Видишь, как это делается? Хочешь – носи его, а хочешь – нет, но это просто подарок. Не более того.
– Это совсем не просто подарок. Ты ничего не делаешь просто так.
– Извини, если он тебе не понравился. Я хотел сделать тебе приятное.
Штерн обернулся, положил браслет на стол. Потом зашагал по комнате, задумчиво переставляя попавшие под руку вещи. Констанца не сводила с него глаз, ее сердце учащенно билось. Она наговорила лишнего и теперь в душе сердито ругала себя: дура, дура, дура, надо научиться держать себя в руках, если хочешь совладать с ним. Она смотрела, как Штерн взял в руки вазу и принялся неторопливо изучать ее. Он по натуре собиратель, отметила она про себя, ему нравится приобретать красивые вещи. «Я никогда не буду его собственностью», – подумала она.
Но сама эта мысль – стать собственностью такого человека, принадлежать ему безраздельно – оставалась все такой же притягательной, как она ни боролась с ней. Его собственностью. У нее даже озноб прошел по телу. А Штерн, поставив на место вазу, снова взглянул на Констанцу. Он даже не пытался скрыть своей неприязни.
И эта неприязнь подстегнула угасшее было возбуждение. Она сама не понимала, как такое могло случиться. Просто почувствовала, как гнев Штерна, словно электрический заряд, прошел через ее тело. Она ответила ему столь же вызывающе, изобразив на своем детском личике нахальное и бесстыдное выражение.
– Ой, ой, ой, что за гримасы мы умеем делать! – Она надула губы и покачала головой. – Мы обиделись! Я такая грубая, такая злая, оскорбила вас в лучших чувствах! Но только у тебя нет никаких чувств, так что и оскорблять нечего. Но я не нарочно, Монтегю, поверь. Я заслужила наказание. Можешь меня наказывать.
– У меня нет желания наказывать тебя, – холодно ответил он.
– Ты уверен, Монтегю? Судя по твоему виду, тебе хотелось бы отшлепать меня. Отшлепать не понарошку.
– В самом деле? Да я даже пальцем к женщине не притронусь, – бросил он и отвернулся.
– Так как же мы поступим? Я уверена, что ты разозлился.
– Ни в малейшей степени. Я даже настроен по-деловому. Думал, мы обсудим с тобой наши планы.
– Планы?
– Планы. Я человек методичный, Констанца, поэтому все нужно спланировать заранее. Мы не можем так продолжать. Уловки, обман – это слишком затянулось.
– Не вижу, почему не можем… – Констанца, оправившись от удивления, снова принялась качать головой. – Кроме того, я ненавижу планы. Они сковывают человека так, что…
– Ты как-то предлагала жениться на тебе. Замужество вполне можно назвать частью плана. – Голос Штерна теперь стал вежливо-деловым.
Констанца, пытаясь выглядеть беспечной, хотя на самом деле была предельно сосредоточенна, решила притворно пойти на попятную.
– Жениться на мне? Может, и предлагала, – сказала она беззаботно, – так это было столько месяцев назад… С тех пор много воды утекло. Окленд умер. Я в трауре. Да, признаю, я приходила к тебе, так это…
– Значит, это была еще одна ложь – твое предложение о замужестве?
Констанца запнулась.
– Еще одна ложь?
– Ну да. Ведь ты лгала мне про свою мать, Констанца, – все так же вежливо говорил Штерн. – Мне просто интересно, в чем еще ты солгала мне, только и всего. – Он придвинулся к ней. – Констанца, дорогая, если ты решила врать, особенно мне, то выбери такое, чего нельзя проверить. Старайся при этом обойтись без излишних подробностей – на них всегда попадаются, когда врут. – Он помолчал. – Никакая Джессика Мендл не училась в Слейде. На самом деле – я сомневаюсь, существовала ли вообще такая Джессика Мендл. Ты придумала эту фамилию, вычитала в книге?
Установилась тишина. Лицо Штерна было уже совсем близко, он не отрываясь смотрел ей в глаза. Наконец Констанца вздохнула и улыбнулась.
– Да, из книги, – ответила она. – У Окленда как-то брала.
– А настоящая Джессика действительно была еврейкой?
– Вполне возможно. Она была секретаршей моего отца – в те времена, когда он мог позволить себе держать секретаршу. Он женился на ней, когда она забеременела. Не по любви, конечно. Он ее ненавидел – сам мне об этом говорил очень часто. Если она и была еврейкой, то, по крайней мере, не ходила в синагогу. Как и ты, впрочем.
Это было сказано не без желания уколоть Штерна, задеть за живое. Возможно, Констанца ему больше всего нравилась именно в такие минуты. Поэтому он, соглашаясь, кивнул головой: да, ты попала в точку.
– Так почему ты стала мне лгать?
– Почему? Чтобы ты обратил на меня внимание. Разве не ясно?
– А тебе приходило в голову, что я могу все выяснить? Тебе было безразлично, что твоя ложь раскроется?
– Тогда я не подумала об этом. Видно, недооценила тебя, Монтегю. – Констанца пристально посмотрела ему в лицо, но неприязнь, похоже, уже улетучилась. – Мне не приходило это в голову, – не спеша продолжала она, – и, думаю, ты правильно поступил, что все проверил. А что касается того, что мой обман раскрылся, так я даже рада. Я никогда не выдавала себя за добродетельную женщину. Будет лучше, если ты узнаешь меня такой, какая я есть.
– Я тоже думаю, что так будет лучше. – Штерн взял ее за руку. На этот раз Констанца не отдернула ее. – И еще будет лучше, если ты уяснишь одну вещь: нам обоим будет лучше, если ты впредь не станешь меня обманывать. Разыгрывай кого хочешь и как хочешь, но только не меня. Тем более после того, как мы поженимся…
– Поженимся? Так мы поженимся?
– Конечно. И в дальнейшем пусть это станет нашим взаимным обязательством – никакой лжи. Согласна? Больше я от тебя ничего не требую. Мне не нужны никакие внешние проявления любви…
Штерн замолчал. Похоже было, что Констанца не собиралась отвечать, поэтому он слегка нахмурился и продолжал напряженно, как показалось ей, заученно:
– Я даже не стану требовать, чтобы ты была мне верна. Я старше тебя, и для меня супружеская верность немного значит. Другие формы верности гораздо важнее. Так что никакой лжи между нами. Договариваемся сейчас, соблюдаем в дальнейшем. Нет возражений?
Лицо Штерна было серьезным, он говорил неторопливо и, очевидно, обдуманно. Констанца снова почувствовала, как ее наполняет восторг, но решила быть сдержанной, осторожной. Не понимая, почему Штерн свое предложение излагает таким деловым языком, она намерена была продолжить свой флирт.
– Как у тебя, Монтегю, совершенно невозмутимо все получается… Тем не менее я согласна. Вот моя рука и с ней мое слово. – Она со вздохом положила руку на сердце. – Теперь твоя очередь принять условия, но, пожалуйста, сделай это чуточку эмоциональнее. Мы и в самом деле будто заключаем контракт. Но мы же не в Сити. Ну же, Монтегю, может, и ты сделаешь мне признание?
– Прекрасно! – Штерн, казалось, находил ситуацию забавной. – Пусть будет признание. Правдивое, как мы и договорились.
Он умолк, видимо, подыскивая подходящие слова.
– Я не люблю тебя, Констанца, но из всех женщин ты – единственная, к кому мои чувства можно назвать любовью. Ты мне нравишься, несмотря на свое вранье, а может быть, именно благодаря ему. Еще мне кажется, что мы с тобой похожи. В каждом из нас есть частичка другого. – Он улыбнулся, его речь стала менее напряженной. – Выходи за меня замуж, дорогая, ты станешь прибыльным делом для меня, как и я для тебя. Думаю… наше слияние вызовет некоторое беспокойство, но и принесет определенную выгоду.
Очевидно, он слегка волновался, самообладание оставляло его, и Констанца, которая больше всего любила наблюдать за его внутренней борьбой, искушать его, которой нравилось, когда он упирался, взяла его за руку и крепко прижала к своему сердцу. Она притянула к себе его лицо и крепко поцеловала, а когда отстранилась, глаза ее сияли восторгом.
– Знаешь, о чем я подумала, – призналась она, глядя на Штерна, – мы с тобой можем завоевать этот мир для себя. Мы станем такими богатыми, влиятельными и такими свободными в своих действиях, что мир рухнет к нашим ногам. Сможем брать все, что понравится, и отвергать то, что нам не по душе. Мы будем непобедимы… Возможно, на деле все окажется сложнее, – продолжала она. – Надеюсь, ты все спланировал как следует, ведь я еще несовершеннолетняя. Сцены будут такие, что… Монтегю, не миновать мне родительской порки.
– Уверен, что тебе это понравится, Констанца. Конечно же, будут возражать, – добавил он уже серьезно. – Такие вещи неизбежны. Но ты сама увидишь, Констанца, что никто не сможет стать у тебя на пути.
– А Мод?
– Мод я беру на себя.
– Тогда Дентон. Он никогда не позволит.
– Дентон не твой отец. В любом случае он не станет возражать.
– Дентон? Это невозможно! Почему?
– Почему? – Штерн склонился к ней. – Во-первых, Мальчик больше не женится на богатой наследнице. Во-вторых, Дентон должен мне значительную сумму. – Он сделал ударение на последнем слове.
На какое-то мгновение установилась тишина. Их взгляды встретились.
– Сколько это – «значительную»?
– О, очень и очень значительную, – все так же спокойно и уверенно ответил Штерн. – Никуда он не денется.
* * *
Через несколько недель Констанца получила приглашение от Мод. Она знала, что их разговор неизбежен. Отправилась к ней одна, так требовала Мод. И в гостиной Мод она была одна. Прошлась по комнате, посмотрела на картины, сосчитала их. Это была их первая встреча с тех пор, как Штерн посетил с визитом Дентона, и согласие на обручение было получено. Однако Штерн, к неудовольствию Констанцы, отказался поделиться содержанием своего разговора с Мод. Об этом он не обмолвился ни словом.
От Гвен тоже мало что удалось узнать о реакции Мод на такую новость, как Констанца ни приставала с расспросами. Гвен была поглощена своим горем. Она, правда, вяло попыталась разубедить Констанцу. Но, видя необъяснимую уступчивость мужа и решительность Констанцы, смирилась. Теперь Гвен просто избегала ее. Так что, ожидая Мод, Констанца была переполнена любопытством. Какой появится Мод? Станет слезно умолять ее или обвинять? Может, она надеется, даже теперь, что удастся убедить Констанцу отказаться от помолвки?..
Констанца готовила себя к различным житейским обстоятельствам, как актриса готовится к выходу на сцену. Для этого случая она заблаговременно приготовила небольшую речь. Однако появление Мод повергло ее в замешательство. Та вошла в гостиную такая же собранная, как обычно, и явно в бодром расположении духа. Она не опустилась ни до ругани, ни до обвинений, не стала ни о чем упрашивать.
Констанца, выдержав паузу, принялась излагать свою заранее заготовленную речь. Она никогда не забудет, говорила Констанца, сколь многим обязана Мод, вспомнила, что Мод всегда заботилась о ней. Именно по этой самой причине, сделала она ударение, ей пришлось некоторое время даже бороться с собственными чувствами, вспыхнувшими по отношению к сэру Монтегю. Она пыталась не обращать на них внимания, пыталась справиться с ними. И, только убедившись в его уважении к этим чувствам, уступила.
Констанца продолжала и дальше в том же ключе. Мод выслушала ее до конца. Пару раз, правда, Констанца замечала в ее глазах иронию, но решила не реагировать. Когда речь была закончена, Мод некоторое время молчала. Обе женщины по-прежнему стояли посредине гостиной.
– Ты почему-то не произнесла слово «любовь», – задумчиво заметила Мод. Она рассеянно взглянула в окно. – Странно. И Монтегю тоже.
Констанцу это определенно задело – Штерн вполне мог бы, подумалось ей, упомянуть и любовь хотя бы для того, чтобы придать больше силы своим аргументам в объяснениях с Мод.
Она нахмурилась.
– Мне не хотелось бы причинять вам страдания, – начала она, но Мод категорическим жестом остановила ее тираду:
– Констанца, не нужно держать меня за дуру. Тебе абсолютно все равно, страдает ли кто-нибудь из-за тебя или нет! И более того, из тебя вышла готовая интриганка, как я вижу теперь. Впрочем… – Мод снова повернулась от окна к Констанце и изучающе посмотрела на нее. – Я пригласила тебя не для того, чтобы задавать вопросы или спорить с тобой. И у меня нет настроения выслушивать проникновенные речи, так что побереги дыхание. – Она помолчала. – Просто решила сказать тебе кое-что…
– Что именно, тетя Мод?
– Я тебе не тетя. И больше меня так не называй.
– Так о чем речь?
– Ты совсем не знаешь Монтегю.
Она снова повернулась и направилась к окну. Констанца не спускала с нее глаз, потом, когда Мод подошла к окну, скорчила гримасу ей в спину.
– Конечно, я со временем узнаю его получше…
– Возможно. Но ты не знаешь его сейчас.
– А вы знаете?
При этих словах Мод обернулась. Тон Констанцы стал вызывающим. Возможно, ей хотелось спровоцировать Мод. Какое-то время Мод молча рассматривала ее. В этом взгляде читалось презрение и одновременно жалость.
– Я знаю, – прервав молчание, ответила она. – И знаю лучше, чем кто-либо другой. У меня нет желания больше встречаться с тобой, но, прежде чем ты уйдешь, должна предупредить тебя. Хотя, конечно, вряд ли ты воспользуешься этим предостережением.
– Предостережением? О Боже! Как драматично! – на лице Констанцы мелькнуло подобие улыбки. – Наверное, я сейчас услышу какое-то ужасное откровение. Если так, то вам следовало бы знать…
– Никаких откровений, Констанца. Ничего столь потрясающего.
Мод направилась к двери. Констанца поняла, что их беседа подошла к концу.
– Только одно замечание. Как это ни вульгарно звучит, но, выбрав Монтегю, а я уверена, что выбор был именно твой, а не наоборот, ты отхватила кусок больший, чем можешь проглотить.
– В самом деле? – Констанца скептически покачала головой. – У меня, знаете ли, острые зубки…
– Побереги их, они тебе еще понадобятся, – ответила Мод, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.




Часть пятая
ДОЛГИЙ ПУТЬ



Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Темный ангел - Боумен Салли

Разделы:
1234

Часть вторая

1234

Часть третья

123

Часть четвертая

123

Часть пятая

12345

Часть шестая

12

Часть седьмая

123

Часть восьмая

12

Часть девятая

1234

Часть десятая


Ваши комментарии
к роману Темный ангел - Боумен Салли



Читала в оригинале.Роман многослойный,сложный.Есть интриги и тайны.Понравился очень.Все время пыталась разгадать,понять противоречивый образ Констанцы.
Темный ангел - Боумен СаллиРина
3.07.2012, 13.48





Сильно. Я бы сказала, что роман - квинтэссенция идеи о единстве добра и зла: одно всегда сопровождает другое. Мир не может быть только белым, или только черным, он сплошь состоит из полутонов. Браво автору!
Темный ангел - Боумен СаллиЛюдмила
24.09.2014, 14.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
1234

Часть вторая

1234

Часть третья

123

Часть четвертая

123

Часть пятая

12345

Часть шестая

12

Часть седьмая

123

Часть восьмая

12

Часть девятая

1234

Часть десятая


Rambler's Top100