Читать онлайн Темный ангел, автора - Боумен Салли, Раздел - 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Темный ангел - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.09 (Голосов: 22)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Темный ангел - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Темный ангел - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Темный ангел

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

2

В конце концов, какой у нее был выбор? Женщины того круга, к которому сейчас принадлежала Констанца, не трудились. Женщины ее класса работали, причем работа эта была весьма удручающей. Констанца не намерена была коротать время гувернанткой или компаньонкой. Стать секретаршей, то есть опуститься до положения слуги? Только на войне работа медсестры социально приемлема, но даже эта война не затянется навечно.
Нет, это должно быть замужество. Такое замужество, которое освободит ее от оков семьи Кавендиш и от их благотворительности. Констанца воспринимала замужество как освобождение.
Итак, замуж. Но за кого?
Спускаясь по ступеням, Констанца составила один из своих обязательных перечней. Он должен быть богатым – безусловно. Из хорошей семьи – желательно. Титулованным – возможно. Неженатым – для простоты. Подходящий мужчина должен иметь прочное положение. Констанце слишком не терпелось жить, чтобы связывать себя с человеком, который только взбирается вверх по социальной лестнице. Ему не обязательно быть красавцем – Констанца подметила, что красивые мужчины часто бывают самодовольны. Она находила это утомительным. Стоило отдать предпочтение умному и нескаредному. Конечно, наилучший вариант, если бы ей удалось выбрать мужчину с хорошей внешностью, богатством и положением в обществе. Констанца уже настроилась на замужество, но не хотела, чтобы оно оказалось обременительным.
Когда она составила для себя перечень качеств будущего мужа, то первым делом подумала об Окленде. Вот кто соответствовал всем параметрам, но Констанца сразу же отбросила эту мысль. Она припрятывала Окленда в особом уголке своей памяти и слишком уважала, чтобы оценивать лишь с материальной стороны. Она предпочитала думать об Окленде как о некоем недостижимом искушении. Словом, Констанца отложила Окленда как бы в некую полированную шкатулку, закрыла ее, а ключик выбросила – до времени, когда она не решит через пару-другую лет снова его востребовать. Внутри этой шкатулки с ним были невероятности: страсть, музыка и пальба – весь хаос жизни. Внутри шкатулки он будет в сохранности. И никогда не станет заурядным.
Так что Окленд был вычеркнут из списков. Констанце необходимо было выбрать другого кандидата.
Сойдя с очередной ступеньки, она сказала себе, что у всех кандидатов есть одинаковые шансы и она не питает особой склонности к кому-либо из них. В душе, как мне кажется, она все же знала, что это не совсем так. У нее уже был кое-кто на примете, но пока она не хотела даже себе самой признаться в сделанном выборе. Это может быть кто угодно, говорила она себе, ведь от разнообразия появляется приятное головокружение.
В рассуждениях Констанцы не обошлось без определенной доли нахальства. Думаю, ей в голову не приходило, что избранный ею мужчина может не ответить взаимностью. Впрочем, красота прибавляет уверенности, а Констанца в тот вечер была очень красивой.
Констанца уже сошла с лестницы и устремилась навстречу музыке. Розовые занавеси бального зала открыты, канделябры зажжены, и все вокруг заполнено сиянием. На ней новые бальные туфли, каблуки несколько тонковаты, так что она с трудом сохраняет равновесие. Она выглядит как женщина, но походка у нее детская.
Гвен встречает ее поцелуем. Приветствует сэр Монтегю Штерн, склоняясь к ее руке. Затем Мод говорит, как чудесно она выглядит, и выводит ее наперед, гордясь своей протеже. Не отступая от этикета, Констанца танцует первый танец с медлительным, страдающим от подагры Дентоном. Следующий, не придавая особого значения, она отдает Фредди. Заканчивается этот танец, и у нее уже все играет внутри. Фредди провожает ее, она останавливается, оборачивается, вцепившись в его руку.
– О Фредди, – говорит она. – Будущее! Я просто алкаю его. И я уже слышу его. Да, слышу. Оно здесь. Ты слышишь?.. – Она умолкает, склонив голову. Фредди не может отвести глаз от ее лица, он ослеплен ее красотой. Он пытается что-то пробормотать в ответ, но Констанца обрывает его: – Фредди, ты простишь меня за все, что я сделала, и за все, чем я была? Знаю, я причинила тебе боль, и клянусь: я больше не причиню боли никому, никогда. Я так счастлива сегодня. Я не прощу себе, если ты будешь печален. Ты, Френсис, Окленд и Стини – вы самые лучшие братья на свете! Я люблю тебя очень сильно. Люблю тебя смертно. И я собираюсь сделать тебя счастливым. Вот тебе талисман, кладу его тебе в ладони. Быстро сожми пальцы и держи его покрепче. Вот! Прошлое ушло, и к нему нет возврата. А теперь иди и танцуй с кем хочешь!
Констанца улыбнулась.
Как она просила, так Фредди и сделал. Он станцевал польку, затем фокстрот, потом вальс. «Я вылечился от Констанцы», – говорил он себе, хотя на самом деле знал, что вылечился не совсем. В некотором смысле, говорил он себе, направляясь к одному из позолоченных стульев, расставленных вдоль стены, он даже рад, что Констанца отстала от него. Все у нее выходило чересчур быстро. Она могла все спутать и перемешать, а Фредди любил, чтобы жизнь текла тихо, а поступки людей были как можно проще.
Фредди уселся рядом с Джейн. Взглядом, полным надежды, он провожал все танцующие пары, в особенности оглядывая женщин. Фредди был не прочь познакомиться с какой-нибудь нормальной девушкой – не влюбляться, подобные перемены были ему ни к чему, – просто, чтобы встречаться время от времени: сходить в театр, к примеру, а не тащиться следом за Стини и его компанией. Но ни одна из проходивших мимо женщин не привлекала его внимания, и он с раздражением отметил, что взгляд его снова обратился к оживленно кружившейся в танце Констанце. Она не пропускала ни одного танца. Фредди, упрекая себя за собственную глупость, завидовал этому. Он завидовал тем мужчинам, которые были ее партнерами.
Насилу оторвав взгляд от разгоряченной Констанцы, Фредди с некоторым облегчением вспомнил о Джейн и обернулся к ней. За время их знакомства Фредди понемногу проникался к ней симпатией. Она оказалась доброй и отзывчивой, всегда находила нужную тему для разговора, могла понять и поддержать, если нужно. К его неудовольствию, Джейн снова привлекла его внимание к танцующим и, что еще хуже, к Констанце.
– Фредди, кто это теперь танцует с Констанцей? – спросила она.
Фредди резко отвел взгляд.
– О Боже, откуда же мне знать, – раздраженно бросил он. – Одна из преданных овечек, очевидно.
– Это не тот американец, о котором упоминала Мод? Гас Александер.
– Мне не видно, – Фредди даже не поднимал взгляда, – если у него запонки размером с голубиное яйцо, то тогда это определенно он.
– Запонки действительно не маленькие. И блестят, – голос Джейн ничего не выражал.
– Тогда это он. Хорошо танцует?
– Не так чтобы очень. Как будто гири на ногах.
– Тогда это точно он. Я его терпеть не могу. Все время говорит только о деньгах. Сколько на чем заработал – вплоть до последнего цента. Воображает, что влюблен в Констанцу. Знаешь, сколько роз он ей как-то прислал? Двести. Красные розы в чудовищной позолоченной корзине. Наверное, Штерн ему посоветовал.
– Она осталась довольна?
– Еще бы. Констанца обожает экстравагантные жесты. Любит повторять, что людям следует быть более вульгарными.
– Так и говорит? Знаешь, Фредди, иногда я склонна думать, что Констанца права.
– Права? Что в этом может быть правильного?
– Ну, я не знаю. – Джейн наморщила лоб. – Мы сами себе напридумывали всяких правил и ограничений, большинство из которых просто нелепы. Скажем, нож нужно держать так-то и так-то. Или: о том можно вести речь, а об этом нельзя. О тех же деньгах, к примеру. А почему нельзя? Почему не говорить о том, что тебе близко…
– И при этом есть горошек с ножа…
– Бывает и похуже, Фредди. – Она на мгновение умолкла. – У меня в госпитале…
Джейн не договорила, а Фредди не стал настаивать на продолжении темы. Она в задумчивости обводила взглядом бальный зал, развешанные гирлянды из тепличных цветов, зажженные канделябры, от сияния которых даже воздух сверкал, как хрусталь. Она смотрела на бальный зал, а виделся госпиталь.
Эти два мира настолько разнились между собой, что Джейн с трудом удавалось совмещать их в своей жизни. Она понимала, что нужно принимать каждый из них в отдельности и не допускать, чтобы впечатления и переживания одного врывались в другой. Но это оказывалось просто невозможным. Она не могла делить свою жизнь на две половины. И от этого ей становилось еще тяжелее. «Наверное, я просто переутомилась», – успокаивала себя Джейн.
* * *
Сейчас Констанца танцевала с Монтегю Штерном. В его руках ее тонкая фигурка казалась совсем хрупкой.
Мод наблюдала за ними, одобрительно улыбаясь, как человек, знающий толк в танцах. Они оказались достойной парой.
Играл венский вальс.
– Как вы предпочитаете танцевать, Констанца? – Они со Штерном только что прошли первый круг, грациозно, но несколько медленно. – У вас выходит прекрасно, но мы чуть отстаем от ритма.
– О, я люблю танцевать быстро, – ответила Констанца, – чтобы… едва касаться земли.
Штерн только ухмыльнулся. Он крепче обхватил ее за талию, их шаг ускорился. Затем произошло нечто неожиданное. Пока они шли второй, быстрый круг, Констанца следила за его шагами и за тем, как Штерн вел в танце. Но на третьем круге она сосредоточила внимание на нем самом. Она обещала себе выбрать мужа, но вот бал уже почти закончился, а выбор так и не сделан. Когда же они начинали третий круг, Констанца со всей очевидностью поняла, что уже все решила заранее, еще до того, как вечер начался.
Она любила проводить время в размышлениях и, по правде, пару раз размышляла и о Штерне. Как-то за обеденным столом в Винтеркомбе она вдруг отчетливо поняла, что Штерн теперь стал неофициальным патриархом этой семьи. К нему за советом или за помощью обращалась Гвен. Его мнение, хотя он формально был посторонним, имело решающее значение. Тогда еще Констанца не знала, что Дентон тоже обращался к Штерну за советом. Она не знала, что и Окленд консультировался у него. Впрочем, сами факты не имели особого значения – у Констанцы было острое чутье, и она явственно ощущала запах власти.
Они прошли в танце к углу зала, сделав одно па, второе, третье. Ей вспомнилось, как они беседовали о Штерне с Гвен. Также всплыл в памяти случай, когда несколько месяцев назад после очередного похода по магазинам они с Мод договорились встретиться со Штерном в одной из художественных галерей Вест-Энда.
Он как раз покупал картину. Констанца не разбиралась в живописи, у нее не было музыкального слуха, а книги нагоняли на нее смертную тоску. Но если она решала научиться чему-нибудь, то, как говорила Мод, схватывала все на лету. Констанца обвела взглядом картины на стенах галереи. Она не видела в них никакой разницы. Все одинаково навевали скуку. Если ей и нравилась какая-то картина, то только большая и чтобы на ней были нарисованы люди.
Штерн определенно был наделен иным зрением. Картины, которые он выбирал, оказывались среднего размера и только пейзажами. Но человек, сопровождавший его от картины к картине, явно одобрял выбор. У Констанцы было чутье не только на власть, но и на подчинение. Она сразу инстинктивно поняла, что продавец относится к Штерну с почтением – однако без раболепия, уважая, очевидно, его мнение, а не кошелек.
Штерн не спеша проходил вдоль череды картин. Все они были написаны в каких-то неброских тонах: серо-темных, коричневых, терракотово-красных. Констанца не имела ни малейшего понятия о Сезанне. Она только пыталась разобрать, что же на них нарисовано и к чему вообще рисовать такие картины. Ей с трудом удалось подавить зевок.
Штерн наконец остановился у одной из картин.
– Что вы скажете?.. – обратился он к продавцу. Тот тоже остановился и одобрительно кивнул Штерну.
Почтение! Это видно и без слов. Констанца вопросительно уставилась на картину. Она изо всех сил пыталась высмотреть хоть что-нибудь. Вот это, должно быть, гора, решила она, а вот эти пятна, возможно, деревья?.. Смотри – не смотри, все равно ничего не понять. Картина Констанце не понравилась. Ей вдруг подумалось, что Мод тоже не в восторге от живописи. Но Штерн картину купил. Продавец рассыпался в поздравлениях. Констанца бросила быстрый взгляд в список цен на все выставленные картины, который им вручили при входе в галерею. Штерн, оказалось, приобрел самую дорогую, цены на другие были невысоки. «Стоящие вещи всегда стоят дорого» – так учила ее Мод. Мнение Констанцы о живописи сразу же изменилось в противоположную сторону. Изменилось также мнение о вкусах Штерна – ведь он даже не заглядывал в список выставленных картин, просто чутье подсказало ему лучшую – и это действительно оказалась самая дорогая картина. Штерн сумел что-то в ней увидеть. Она же оказалась слепой.
В этом выборе таилась загадка, а Констанцу всегда привлекало все загадочное. Оказывается, существуют новые области человеческого превосходства, открытые для Штерна, а для нее нет. Это превосходство приоткрывалось для нее еще пару раз, когда Штерн выбирал вина, обсуждал книги с Джейн и Оклендом, а также когда она оказывалась вместе с семьей в опере.
Сидя в углу ложи, она время от времени бросала взгляд на Штерна. Уткнувшись подбородком в ладонь, он в такие минуты был полностью поглощен музыкой. Что-то виделось ему в этой последовательности нот, чего Констанца постигнуть не могла. От этого ей становилось не по себе. Ей хотелось в ту же минуту быть допущенной к храму и его секретам. Констанца решилась и, дождавшись паузы, коснулась его руки. Она спросила Штерна о чем-то. Спросила, кажется, невпопад, судя по выражению его лица.
Терпеливо он начал пересказывать содержание – давали «Волшебную флейту». Сюжет показался Констанце даже не фантастическим, а просто смешным, но у нее хватало ума придержать свое мнение. И все равно она видела, что Штерн раздражен. Это только раззадорило ее. Особенно в тот вечер, когда они всей компанией отправились на «Риголетто». Она засыпала Штерна вопросами о Верди. Пусть он видит, что она может быть усердной ученицей, возможно, ему понравится роль наставника.
Всего лишь наставника?.. Вальс уже заканчивался. Когда умолкли последние звуки, Констанца приняла решение – Штерн должен стать ее мужем.
Она сама была на мгновение ошеломлена, настолько очевидным показался этот выбор. Разве Штерн не соответствовал в полной мере всем пунктам ее требований к избраннику? Констанце даже не верилось, что она оказалась такой тугодумкой. Он был холост – Мод в расчет не идет. У него была власть, богатство, положение, даже ум. Он обладал незаурядной внешностью, а об осмотрительности Штерна ходили легенды. Правда, по возрасту он вполне мог стать ее отцом, но возраст оказывался как раз несущественным. А кроме того – и это самое главное, – Штерн был в полном смысле слова таинственным незнакомцем. Он уже шесть лет в кругу ее семьи, но Констанца так и не смогла выведать, чем живет и чем дышит этот человек. Он оставался для нее полнейшей загадкой – заботливый, внимательный, вежливый и непостижимый незнакомец.
Констанца больше не колебалась. Впрочем, она всегда была стремительной.
– Прошу вас, еще один танец. Вы так чудесно танцуете, – обратилась она к Штерну, когда вальс закончился и он было проводил ее на место.
Штерн, казалось, был удивлен.
– Пожалуйста, – продолжала Констанца. – Вы не можете мне отказать. Сегодня никто не может мне отказать…
Но Штерн, по его виду, был вовсе в этом не уверен. Если бы захотел, как будто говорило его лицо, запросто отказал бы. Однако манеры взяли верх. Он склонил голову в согласии. Взяв Констанцу под руку, он снова вывел ее на середину зала.
В его руках Констанца постаралась сосредоточиться. Она безоговорочно верила в способность передавать мысли. Достаточно только ей подумать о чем-то, и через некоторое время эти мысли придут к Штерну. Она чуть обождала, а затем самым убедительным образом пропустила шаг и споткнулась. Ей ничего больше не оставалось, как только теснее прижаться к Штерну, на мгновение обняв его рукой в белой бальной перчатке.
Некоторое время они танцевали молча, затем Констанца обронила какую-то фразу и, обернувшись к Штерну, бросила на него один из своих убийственных взглядов. Она чуть склонила голову, чтобы в это мгновение он обозрел соблазнительность ее губ, прежде чем заметит еще большую соблазнительность ее глаз.
Констанца всегда относилась к своей внешности исключительно как к средству нападения. У нее была точеная фигура и атласная кожа. Волосы густые, нос правильный, губы, естественно, алые. Бог – если он существовал, в чем она сомневалась, – дал ей выразительные глаза. В этих дарах не было ее заслуги. Но если бы ничего этого и не было, она сумела бы обойтись и так. Пока что ей удавалось произвести нужное впечатление на мужчин, она рассчитывала, что и на сей раз все выйдет как надо. Единственное, что Констанца отработала самостоятельно, – это многозначительный взгляд. Она полностью полагалась на его неотразимость. Так что ей оставалось только направить взгляд на Штерна, собрать воедино волю и ждать, когда мысли из ее головы передадутся Штерну. Она сосредоточилась на вздохах и прикосновениях, представила, каков Штерн-банкир в роли Штерна-любовника. Констанца опутывала его своими фантазиями, они вонзались в него, словно стрелы в святого Себастьяна.
Вот, к ее радости, их взгляды встретились. Констанца попыталась прочитать результат своих усилий, но Штерн уже отвел взгляд. Однако этого мгновения оказалось достаточно – Констанца была жестоко потрясена. Прежде чем он спрятал свои чувства за обычным учтивым шармом, в его глазах мелькнуло выражение, в котором не ошиблась бы ни одна женщина. Она увидела только равнодушие, скуку и усталость: друг семьи просто танцевал с ребенком. Его попросили, и он не смог отказать, не желая выглядеть бестактным. Теперь он исполнил свой долг, только и всего. А ее фантазии так и остались фантазиями.
Констанца не стала больше ничего говорить. Она терпеливо танцевала, пока не закончился танец, лишь лицо выдавало, что она поглощена какими-то своими мыслями. Те, кто ее хорошо знал, могли понять, что подобная сосредоточенность не предвещает ничего хорошего.
Танец закончился, и Штерн проводил Констанцу к следующему партнеру, а сам снова вернулся к Мод. Они заговорили о чем-то с видимым оживлением и вскоре ушли.
Констанца наблюдала за ними терпеливо и внимательно – так кошка высматривает птичку или мышку. Штерн был нелегкой добычей, понимала Констанца, и поэтому еще более заманчивой.
Она была истинной дочерью своего отца. Как и Шоукросса, доступное не привлекало ее. Правда, Эдди оставил дочери и другое наследство, которое будет всегда с ней, будет преследовать ее до конца жизни. Единственное, чего Констанца не могла стерпеть от мужчины, – это безразличие, даже если он изо всех сил пытался скрыть это.
* * *
– Ты когда-нибудь думал о любви? – Стини задал этот вопрос Векстону спустя несколько дней после бала Констанцы. Они заходили в небольшую галерею в Челси, где Стини рассчитывал устроить выставку своих картин, а затем отправились выпить чаю в одном из кафе, точнее, в обычной забегаловке, с суматохой и чадом, нахальными официантами в черно-белых смокингах.
Векстон обожал подобные заведения. Стини, явно нервничавший, не стал ничего заказывать. Векстон, внимательно изучив меню, остановился на пирожных со сливочным кремом. Он не ответил на вопрос Стини. Только взглянул на него, а затем ковырнул пирожное вилкой, лежавшей на столе.
– Его, что, этим едят? – Он поднял вилку.
– Необязательно, – голос Стини неожиданно сорвался на фальцет. Он откашлялся. Затем высоким голосом снова задал тот же вопрос: – Ты когда-нибудь думал о любви?
– Иногда, – нерешительно ответил Векстон. – У нее так много разновидностей.
– Неужто? – прохрипел Стини, для которого существовала только одна.
– Ну как же… Дети любят своих родителей. Родители любят детей. Ты можешь любить своего друга. Мужчина может любить одну женщину или нескольких. Он может дарить им любовь одной после другой или любить, скажем, двух одновременно. Он может любить или позволять, чтобы его любили. Куча вариантов.
Стини все эти варианты не интересовали, а при мысли о мужчине, который любит женщину, его слегка мутило; случись с ним такое, это было бы ужасно. Неужели он ошибся относительно Векстона? Он не отводил глаз от лица Векстона, оно такое живое, а глаза при этом хранят милую печаль.
Стини казалось, если он скажет то, что собирается – а он это обязательно сделает, они уже подошли к Рубикону, – он не сможет произносить эти слова и одновременно смотреть на Векстона. Он слишком боялся. Так что он отвел глаза на женщину в ужасающей шляпе, которая села за соседний столик. Он не отрывал взгляда от ее шляпы, на которой красовался пучок фазаньих перьев.
– И все же… – на самой высокой ноте сказал он. Ему снова пришлось откашляться. – И все же, думаю, мужчина может… любить другого мужчину.
– Ах, да, – Векстон отщипнул еще кусочек булочки с кремом. Он с нескрываемым удовольствием прожевал его. – Очень неплохо, – заметил он.
Стини понимал, что может умереть. В любую секунду. Жить ему осталось не больше минуты. Голова у него гудела, легкие не могли вдохнуть воздуха. Он ничего не слышал. Уши заложило. Даже яркие фазаньи перья уплыли из поля зрения. Тридцать секунд. Двадцать. Десять.
– Например, – рассудительным тоном сказал Векстон, – я люблю тебя.
– О Боже мой!
– Я не собирался говорить об этом, но теперь переменил точку зрения.
– У меня сердце готово разорваться! Да, именно так. Смотри, Векстон, у меня руки дрожат.
– Это что, симптом… сердечной слабости?
– Не знаю. Может, это от счастья? – Голос Стини обрел нормальные интонации. Он рискнул посмотреть Векстону в глаза. – Наверно, так и есть. От потрясающего, неожиданного… счастья. – Он помолчал. – Я ужасно люблю тебя, Векстон. С головы до ног. Непреодолимо. – Он перегнулся через столик и взял руки Векстона в свои. Он видел перед собой добрые меланхоличные глаза Векстона. – Я понимаю, что ты должен думать, – слова полились у него потоком и очень быстро. – Ты должен думать, что я очень возбудим. И легкомыслен. Фриволен. Идиот. Болтун. Не сомневаюсь, что ты так и думаешь, да?
– Нет.
– На деле я совсем не такой, это только маскировка. Ну, не совсем. Я склонен к преувеличениям – да. Слова так неопределенны и приблизительны, но все же хочется услышать их, не так ли? Я всегда буду любить тебя, ты же знаешь! – Стини снова схватил Векстона за руку, – на них уже стали обращать внимание из-за соседнего столика, и сжал ее. – Я буду любить тебя, Векстон, все больше и больше, до конца мира. И ни о чем ином я не могу и помыслить!..
– Давай подождем и посмотрим.
– Нет, исключено. Ты должен поверить мне сейчас.
– Прямо сейчас? – Векстон грустно и в то же время сочувственно улыбнулся ему.
– Прямо сейчас.
– О'кей. Верю на месте. Теперь мы можем расплатиться?
– Расплатиться?
– По счету.
– Могу я зайти в твою квартиру?
– Конечно.
– И ты почитаешь мне какие-нибудь свои стихи?
– Ага.
– И ты мне скажешь еще раз, что любишь меня?
– Нет.
– Почему нет?
– Я однажды это уже сказал. Одного раза достаточно.
– Я хотел бы убедиться в этом.
– Могу посочувствовать.
Когда они вышли на улицу, Стини развеселился. Сияло солнце, улицы были полны народу. Стини не обратил бы внимания даже на дождь, не говоря уж о том, как его обрадовала хорошая погода. Все и вся были на его стороне. Все видели, что он влюблен.
– Как ты думаешь, – спросил он, кончив приплясывать. Взяв Векстона за руку, он приноровился к его шагам, когда они повернули на Кингс-роуд, – остальные люди так же исполнены любви, как мы? Уверен, что нет. Никто больше не может испытывать такого счастья, тебе не кажется?
– Я бы так не сказал, – осторожно начал Векстон. – Мы еще не сталкивались с жизненными трудностями. А их, я думаю, осталось еще немало.
– Чепуха! Какие?
– Ну… – задумался Векстон. – Масса людей. Твои отец и мать, например. Они любят друг друга по-своему. Твоя тетя Мод и тот человек, Штерн… она просто с ума сходит по нему…
– Тетя Мод? Она тупа, как старый башмак. Она ни из-за кого не может сходить с ума…
– Затем есть Джейн…
– Джейн? Да ты с ума сошел!
– Она же обручена, не так ли?
– О Господи, да. Но она не любит Мальчика – стоит увидеть их вместе. Она вроде по уши врезалась в Окленда…
– В Окленда? – Векстон заметно заинтересовался.
– Ну, когда это было… Наверно, все прошло. Теперь она думает только о своей больнице. – Стини сделал еще несколько антраша. Он бросил на Векстона полный торжества взгляд. – Видишь? Ты проиграл вчистую. Нет ни одного достойного кандидата. Ни одного, кто волновал бы нас. Кого еще ты имеешь в виду? Фредди? Бедный старина Фредди – он всегда выглядит, словно в проигрыше.
– Нет, не Фредди.
– Кого же тогда? Признавайся. Ты проиграл.
– Да любого. – Векстон сделал неопределенный жест, указывая на прохожих. – Любого из них.
– Их? – Стини отмел всех прохожих величественным жестом. – Они не считаются. Мы их не знаем.
– О'кей. Сдаюсь.
– Значит, только мы с тобой?
– Если хочешь…
– Я так и знал! – Стини издал вздох, полный счастья.
Они немного прошли в молчании. На углу Стини искоса глянул на него.
– Конечно, кое-кого мы упустили. Никто из нас не упомянул Констанцу.
– Это верно, – коротко отозвался Векстон.
– Кроме того, все ждут, что Констанца влюбится. Или выйдет замуж. Для этого и был устроен бал. Так что, может быть, нам стоит принять Констанцу во внимание? Странно, что мы этого не сделали.
– Вовсе не странно. Лишь потому, что никто из нас не мог себе представить ее влюбленной.
– Я думаю, она способна лишь ненавидеть. – Стини помолчал. – Да, такой я ее себе представляю. Хотя мысль страшноватая.
– Она сама жутковатая личность.
– Ты так думаешь? – Стини остановился. – В определенном смысле так и есть. Эта ее энергия… А я вот люблю ее, Векстон. И всегда любил. Ты же знаешь, у нее было тяжелое детство. Отец ее был предельно омерзительной личностью. Он ужасно относился к дочери. Точнее, так он относился ко всем. А потом он погиб – просто истек кровью. Я тебе когда-нибудь рассказывал эту историю?
– Нет.
– Стоит рассказать. Когда соберусь с силами. Это было в Винтеркомбе. Все говорят, что произошел несчастный случай, но…
– Ты так не думаешь?
– Не знаю. Я был очень юн. Но там было… что-то странное. Я никак не мог толком разобраться. Концы не сходились с концами. Во всяком случае… – Стини передернул плечами. – Я не хочу думать об этом. Ни сегодня, ни вообще никогда. Почему мы начали разговор об этом?
– Из-за Констанцы.
– Ах, да, Констанца. И любовь. Думаю, ей нравится любить, Векстон, – я уверен, что она хочет любить. Например, она любила своего отца. Знаешь, как он называл ее? «Мой маленький Альбатрос». Можешь себе представить? Он в самом деле был омерзительным. И тоже был писателем.
– Ну, спасибо. – Они стояли у дверей дома, в котором жил Векстон. Он шарил по карманам в поисках ключей.
Стини, убедившись, что улица пуста, приобнял его.
– О Господи, я не это имел в виду. Его и писателем-то нельзя было считать. Он сочинял какие-то ужасающие романчики. Ты бы их и на дух не принял. Даже Констанца их ненавидела… Она терпеть их не могла. Знаешь, за каким занятием я ее однажды застал?
– Нет. А за каким?
– Она рвала книгу. Один из его романов. Кажется, последний. Она сидела на полу в своей комнате и резала его маникюрными ножницами. Страницу за страницей. Распотрошила весь, пока не осталась только обложка. Убила на это кучу времени. Когда закончила, сложила все обрывки в мешок и засунула его в свой письменный стол. Мистика какая-то! А потом стала плакать. Это случилось вскоре после его смерти. Как она тогда тосковала! Она пришла в себя лишь через год-два.
– Ага. Нашел! – Векстон извлек ключи.
Стини почувствовал легкое возбуждение и опасение, так как он в первый раз наносил визит в квартиру Векстона. Он надеялся, что ожидания его не обманут. Он осторожно стал подниматься по ступенькам. Миновав маленькую прихожую, он очутился в небольшой комнате. Она была полна книг. Книги стояли на полках, лежали стопками на столе, валялись на стульях и даже на полу.
– Боюсь, что тут некоторый беспорядок… – Векстон смущенно глянул на Стини. – Мы можем выпить кофе. Или чаю. Могу достать вино.
– Это было бы прекрасно.
– Значит, и то, и другое, и третье?
– Значит, так.
– Ладно. – Векстон по-прежнему мялся. – И еще одно. Я не хочу больше возвращаться к ней. В сущности, я вообще был бы рад забыть о Констанце. Но прежде… чем это будет сделано! В Винтеркомбе… тот бал…
– Да? – Стини, который вставил сигарету в мундштук, был готов прикурить ее. Он замолчал, не сводя глаз с Векстона, который, казалось, не собирался продолжать. Стини вздохнул. – Ох, Векстон. Я слеп не больше, чем ты. Я так и знал, что ты заметил. И я точно знаю, что ты собираешься сказать.
– Констанца и Штерн. – Векстон нахмурился. – Когда они танцевали вместе. Ближе к концу. Ты не думаешь, что?..
– Да, конечно же, я смотрел во все глаза. Абсолютно никто не заметил, кроме тебя и меня. И это было так очевидно!
Наступило молчание.
– Ты о ней думаешь? – наконец спросил Стини. – Или о нем?
– Ясно, что о ней. Он меня меньше интересует. В нем чувствуется какое-то нетерпение.
– Как раз вот это и интересно. – Стини встал. – Штерн никогда не был… ну, нетерпеливым, я хочу сказать. Его абсолютно ничего не могло вывести из равновесия. Ты можешь познакомить его со смертью, и у него волосок не дрогнет. Но в ту ночь он был явно взволнован. Сразу же заторопился уходить, я бы сказал. Я наткнулся на него в гардеробе. Но думаю, что он вообще не заметил меня. Он выглядел, как грозовая туча… нет, как кусок льда! Ужасающе. А в следующий момент он уже вернулся к тете Мод и был, как всегда, очарователен. Он всегда исполнен обаяния, но никогда не теряет хладнокровия. Так что, может быть, я все себе вообразил?
– Может быть! – Векстон встряхнул чайником. – Но все равно интересно.
– Интересно до определенного предела, – странным голосом, в котором прозвучала твердость, ответил Стини. Помедлив, он сделал шаг вперед, залившись краской.
– До определенного предела? – Векстон поставил чайник.
– Векстон… как ты думаешь, ты можешь обнять меня? – Стини еще гуще запунцовел. Голос у него упал. Он сделал еще шаг вперед. Векстон хранил невозмутимость. – Хотя бы одной рукой, Векстон. Для начала. Меня и это устроит.
– Как насчет кофе?
– Черт с ним, с кофе!
– Мы еще очень молоды…
– Ох, ради Бога, Векстон! Должен же я когда-то начать. И я хочу начать сейчас. С тобой. Я люблю тебя, Векстон. И если ты тут же не обнимешь меня, я сделаю что-то ужасное. Наверно, заплачу. У меня может случиться еще один сердечный приступ.
– Ну, нам это нужно меньше всего, – сказал Векстон. Он переминался с ноги на ногу, мягко улыбаясь Стини. Затем, печально взглянув на него, что было свойственно, когда он испытывал радость, Векстон протянул ему навстречу обе руки.
Стини кинулся в них.
* * *
Глянув в сторону Мод, Констанца увидела, как та подняла свою чашку с чаем, и на лице ее было столь свирепое выражение, словно она готова по русскому обычаю швырнуть ее оземь. «Вот глупая женщина!» – подумала про себя Констанца, провожая Мод взглядом, когда та встала, чтобы встретить новую группу гостей. Она смотрела на Мод, не скрывая ревности; она была предельно напряжена. Сегодня она пришла сюда с конкретной целью: она должна увидеть Монтегю Штерна и будет вести себя так, чтобы равнодушие его взгляда исчезло раз и навсегда.
Прошло уже полчаса, в течение которого ей приходилось слушать глупые речи Конрада Виккерса, а сэр Монтегю так и не появился. В памяти у Констанцы неожиданно всплыла ее горничная Дженна.
Дженна явно чувствовала себя все хуже и хуже. Констанца была тому свидетельницей вот уже несколькох недель, но возбуждение, предшествовавшее балу и тому, что последовало за ним, ее планы относительно Монтегю отвлекли ее. Сегодня, когда Дженна пришла помочь ей одеться к этому визиту, она выглядела такой больной, что Констанца больше не могла не обращать на это внимания. Привычное для Дженны собранное выражение покинуло ее; глаза припухли, словно она не высыпалась или много плакала; она была молчалива и сдержанна.
Констанца, обеспокоившись этими изменениями, только наблюдала за Дженной. Она знала о делах своей горничной гораздо больше, чем та могла подозревать; для Констанцы было пыткой знать о существовании тайн, к которым у нее не оказывалось доступа. Например, Констанца знала, что Дженна продолжала писать Окленду и получать от него письма. Она пришла к этому выводу, когда трижды – держась на приличном расстоянии – проследовала за Дженной от Парк-стрит до почтового отделения на вокзале Чаринг-Кросс. Там Дженна опустила письмо и вынула другое из пронумерованного почтового ящика. Такие письма, догадалась Констанца, могут приходить только от одного человека: в противном случае, Дженна получала бы и читала в доме.
Выяснив это, Констанца преисполнилась нетерпения узнать еще больше. Что пишет Дженна и что ей отвечает Окленд? Пришла ли эта связь к концу, на что Констанца надеялась и Окленд подтвердил? Если так, то почему продолжается переписка? Временами, размышляя на эту тему, Констанца чувствовала, что любопытство буквально раздирает ее. Пару раз искушение оказывалось столь сильно, что она едва не поддалась ему. Дженна где-то прячет письма, и Констанца должна найти их. И все же что-то удержало ее: она представила себе брезгливость Окленда и его презрение – обыскивать комнаты слуг?! Нет, как бы ею ни владело искушение, Констанца ему не поддалась. «До чего щепетильной я стала», – подумала она про себя, не сводя глаз с дверей, в которых должен был появиться Штерн.
Его все не было. Конрад Виккерс продолжал бормотать о своих занудных фотографиях и как смело он собирается их решать.
– Значит, Констанца будет лежать на катафалке, – говорил он. Он устремил в ее сторону восхищенный взгляд, за которым, как Констанца знала, ничего не крылось: женская привлекательность на Виккерса не действовала. – Затем – по контрасту – я вложу ей в руки белую розу. Я мог бы использовать и лилию, но Констанца их ненавидит. Но в любом случае роза будет смотреться отлично. Констанца будет смахивать на Джульетту на могиле. Нет, еще более потрясающе, чем Джульетта. О, какой у тебя божественный хищный профиль, Конни, дорогая! Он просто сводит меня с ума.
– Не понимаю, почему вы хотите изобразить Констанцу в виде трупа, – заметил один из молодых офицеров, бросив в сторону Виккерса ледяной взгляд.
Виккерс возвел глаза к потолку.
– Как несправедливо! – пискнул он. – Конни будет выглядеть полной жизни, что и всегда ей присуще. Вы же понимаете, что я не делаю семейные снимки около пианино. Меня не интересует буквальное сходство: это любой дурак может сделать, я же создаю произведение искусства.
– Да, но почему изображать ее мертвой? – Молодой офицер лучше, чем Виккерс, осведомленный в вопросах жизни и смерти, не сдавался.
– Не мертвой – а убийственной. La femme fatale,
type="note" l:href="#n_3">[3]
– ответил Виккерс, не скрывая триумфа, потому что ничего не любил столь страстно, как объяснять очевидные истины мещанам. – La Belle Dame sans Merci,
type="note" l:href="#n_4">[4]
– вот какой я вижу Констанцу. Но может быть… – он сделал многозначительную паузу. – Может быть, вы незнакомы с этими стихами?
– Я читал их. Как и все. Может быть, вам стоило бы поместить их рядом с изображением, на тот случай, если кто-то не поймет.
– Мой дорогой! – вздохнул Виккерс. – Не могу. И не буду. Я просто ненавижу объяснять очевидности.
Констанца покинула этих болтунов. Она глянула на маленькие часики, приколотые к отвороту платья. Почти четыре! Неужели Монтегю Штерн так и не придет, и она заставила себя обвести взглядом гостиную, в которой находилась.
Обстановка гостиной, чувствовала она, может прийти ей на помощь, и Констанца в этом не сомневалась. Скорее всего, за все здесь платил Штерн, вероятно, и сам выбирал. В этой комнате лежит ключ к человеку, которого она жаждала заполучить. Сама эта гостиная уже обрела определенную известность. Ее современность, пронизанная эклектичностью, уже была прославлена в многочисленных периодических изданиях. Может, она и не отвечала вкусам Констанцы, ибо первым делом в ней привлекал внимание порядок.
Такую комнату кое-кто из приятельниц Гвен мог бы счесть вульгарной, ибо, со свойственным англичанам снобизмом, они считали, что комната должна быть немного запущенной, так как все слишком изысканное или слишком дорогое говорит о ее обитателях как о нуворишах.
Может, эта гостиная в самом деле была несколько излишне вылизана, несколько чрезмерно кичилась богатством и пышностью, но Констанца не обращала на это внимания. Она рассматривала ее, она прислушивалась к потоку таинственных посланий, которые шли от нее, и понимала – лицо, которое воссоздало комнату в таком виде, представляло собой парадокс: аскет, который не может противостоять обаянию красивых вещей, ибо красивые и редкие вещи располагались вокруг нее с музейной заботливостью: фарфоровые безделушки стояли в ряд на французском комоде; ковер под ногами представлял собой столь сложный и изысканный рисунок, что походил на цветочную клумбу, а картины, которых Констанца недавно не понимала, теперь пели для нее.
Рассматривая полотна, их броские краски, она не сомневалась, что отбирала их не Мод. Она могла хвастаться ими и гордиться, но никогда не разбиралась в них.
Нет, эта комната принадлежала Штерну: он платил за нее, он выбрал ее, он создал ее ансамбль. «И я выбираю его», – сказала себе Констанца. В это мгновение, когда она решила, что прониклась пониманием его, что может проникнуть в глубины его мышления, что может завладеть им, именно тогда появился Штерн.
Он забежал ненадолго, хотя ничем не дал понять об этом. Он умел создавать впечатление, что располагает всем свободным временем в мире. Он поздоровался с Мод; приветствовал двадцать или около того собравшихся гостей; выразил удовольствие от встречи с каждым. Как только он убедился, что все занялись общим разговором, он тихонько выпал из него. И удалился, что было ему свойственно, на другой конец комнаты.
Констанца решила не терять времени. Она не имеет права упускать эту встречу, каждую подробность которой она уже прокрутила про себя. Тем не менее она выждала, когда Мод обратится ко всей компании. Она видела, как Штерн подмигнул ей, когда Мод объясняла, что сэр Монтегю провел весь день в военном министерстве и не может себе позволить долго оставаться с гостями, ибо вечером ему надлежит быть на Даунинг-стрит. Штерн, который со свойственной ему скромностью никогда не давал понять о своих возможностях и пределах власти, не любит такое откровенное хвастовство, подумала Констанца.
Констанца обратила внимание на искусство, с которым он ускользнул от всех. Она заметила, какое он испытал облегчение, когда ему это удалось. Она наблюдала за ним, когда он сел в кресло спиной ко всем собравшимся. Он взял газету. Никто из гостей не счел его поведение странным – Мод всех отлично вымуштровала. Штерн был достаточно влиятельным человеком, и они понимали, что на уме у него куда более важные материи. К тому же его отсутствие позволяло невозбранно сплетничать. Если речь заходила о скандалах, инсинуациях и разоблачениях, изысканные манеры Штерна только смущали.
Примериваясь, Констанца смотрела на Штерна. Она пыталась понять, в самом ли деле он любит Мод или же Мод просто полезна ему. Она не могла прийти ни к какому решению и тем более решила тщательно продумывать каждое свое действие.
Стоя в двадцати шагах от него, Констанца уловила выражение скуки в глазах Штерна – что же заставляет Штерна томиться? Ну как же, льстивые женские речи, это она уже начинала понимать. Для Штерна, решила она, большинство женщин были надоедливыми слепнями, его интересовала лишь власть, а подавляющее большинство женщин не обладали ею. И поэтому, не теряя ни капли обаяния, он вежливо отстранял их. Она хорошо усвоила урок, преподанный ей в ночь бала: со Штерном бесполезно пускать в ход флирт – тактику, столь привычную для молодых девушек. Тут пригодятся другие стратегические подходы. И поскольку все они уже были продуманы, Констанца почувствовала, как к ней приходит спокойствие. Настало время для первой попытки. Она позволила себе помедлить еще несколько секунд, затем встала, отделившись от группы остальных молодых людей.
Она была в самом своем красивом платье, выбранном специально для этого случая: шелковое, цвета пармской фиалки, узкая черная ленточка, плотно прилегающая к шее. На пальцах только одно кольцо: черный опал, подаренный Мод, который опасливая Гвен пыталась убедить ее не носить.
Констанца посмотрела на это кольцо. В нем таился свет. Она любила непредсказуемость опалов: у нее не было предрассудков и никогда не будет.
Она временами начинала верить не столько в удачу, сколько в силу воли. Решительность – вот что самое главное; когда она преисполнялась решимости, она чувствовала, что способна на все. Она пересекла комнату. Она не сводила глаз со спины Штерна. И самые неприятные воспоминания всплыли у нее в памяти. Тот день, когда ее отца принесли в Винтеркомб на носилках. Черный, совершенно черный день; все вокруг было черным. Она не помнила деталей и подробностей. Кто-то взял ее за руку, кто-то помог ей подняться по ступеням портика – этот человек преграждал ей путь, мешала какая-то одежда. Она не помнила, что она собой представляла, оставался только цвет. Он был красным. Кровь ее отца тоже была красной. Красно-черный день, воспоминания о котором мучительно терзали ее.
Она остановилась на полпути через комнату. Мод, подняв глаза, что-то сказала ей. Констанца рассеянным голосом ответила. Затем, презирая свою медлительность, она заняла спланированную позицию сразу же за креслом Штерна.
– Сколько вам лет? – спросила Констанца.
Она выдала это безо всяких вступлений, точно так, как и предполагала. Ее слова привели к тому, что Штерн, приподнявшись, встал и поздоровался с ней: «А, Констанца, моя дорогая!», и пододвинул ей стул. После этого он занял прежнее положение, все так же спиной к комнате, с видимой неохотой положил на колени газеты и улыбнулся. Раньше он не обращал внимания на ее присутствие. Теперь обратит.
– Сколько лет? – Он помедлил, словно бы удивившись, а потом небрежно отмахнулся. – Констанца, вы не представляете, насколько я древний старец. Мне уже тридцать девять.
Констанца, которая уже переговорила с Гвен и знала, что ему сорок три, приободрилась этим ответом. Она было опустила глаза, а потом в упор посмотрела на него.
– О, вы еще так молоды, – с очаровательной улыбкой сказала она. – Я боялась, что вам больше.
– Так молод? Констанца, вы мне льстите. Я воспринимаю себя как седобородого старца, моя дорогая, особенно когда нахожусь в компании таких очаровательных молодых женщин, как вы. Слишком молод – для чего?
– Не издевайтесь надо мной, – сказала Констанца. – Я не ищу комплиментов. У меня есть убедительная причина интересоваться. Понимаете, я хочу выяснить, не могли ли вы знать мою мать? До брака она носила фамилию Джессика Мендл. Она была еврейкой.
Это был первый из ее козырей, точнее, второй, который она выкинула, когда ей удалось привлечь к себе его внимание. Она понимала, что первым делом его заинтересует неожиданность этого сообщения. Во-вторых, они обратятся к теме, которая обычно обходилась молчанием. Штерн не придерживался религиозных догм; с другой стороны, он не скрывал, что является евреем. Тем не менее ему никогда не напоминали прямо в лицо о его происхождении. К удовольствию Констанцы, Штерн нахмурился:
– Прошу прощения, Констанца. Я не понимаю.
– Все очень просто. – Констанца склонилась вперед. – Моя мать была родом из Австрии. Ее семья жила в Вене, насколько я знаю. Она приехала в Лондон изучать искусство в школе Слейда при Лондонском университете и во время пребывания там встретилась с моим отцом. Они поженились. Конечно, ее семья была в шоке. Она жила у кузины в Лондоне. Перед ней закрыли все двери. Она никогда больше не видела своих родителей. – Констанца сделала паузу. – Я родилась через год после свадьбы. Вскоре моя мать умерла, как вы, наверно, знаете. Наверно, это глупо, но мне хотелось бы побольше узнать о ней.
Она очень осторожно намекнула о своем печальном положении в роли сироты: Констанца ни в коем случае не должна была переиграть, потому что Штерн не относился к числу сентиментальных мужчин.
– Вы уверены в этом, Констанца? – Теперь он недоверчиво смотрел на нее. – Я никогда не предполагал… я, честное слово, никогда не слышал…
– О, этого никто не знает, – быстро ответила Констанца. – Даже Гвен. Моя мать умерла задолго до того, как отец появился в Винтеркомбе, и я сомневаюсь, чтобы он там обмолвился о ней хоть словом. Должно быть, отец стеснялся, да и вообще он был довольно скрытным человеком. – Констанца, не сомневаясь теперь, что все внимание Штерна приковано к ней, опустила глаза. – Это мне рассказала няня. Она ухаживала и за моей матерью до того, как та отправилась в санаторий. Эта женщина ненавидела меня, а я ненавидела ее. Думаю, она сообщила об этом, чтобы уязвить меня. Она скорее всего считала, что я устыжусь. Но ей это не удалось. Я была только рада. Я была горда.
– Горда? – Штерн быстро взглянул на нее, словно подозревая в неискренности.
– Да. Горда. – Констанца подняла на него глаза. – Я ненавижу ощущать себя англичанкой. Англичане такие неискренние, им так нравится их ограниченность. Ограниченность, мещанство – вот их основная религия, как я думаю. Я всегда ощущала себя изгоем – и рада этому. Вы когда-нибудь чувствовали подобное? Но нет, конечно же, вы этого не знаете. Простите меня: мои слова были и глупы, и грубы.
Наступила короткая пауза. Штерн внимательно рассматривал свои руки. Когда он снова поднял взгляд на Констанцу, выражение его глаз смутило ее. На мгновение ей показалось, что Штерн догадался, к чему она клонит, что ее дешевые номера и фокусы заставили его разгневаться. Он явно медлил; Констанца ждала, что сейчас ее отошьют резкой репликой. Тем не менее, когда он заговорил, голос у него был спокоен.
– Моя дорогая, вы достаточно умны. Не пытайтесь изображать глупость, что вам не идет. Посмотрите на этих людей, – он показал себе за спину. – И посмотрите на меня. Я носитель всего, что эти люди презирают и чему не доверяют – можете ли вы сомневаться в этом? Меня терпят, порой даже ко мне прибегают, потому что я могу быть полезен и далеко не беден. Если им хочется думать, что я веду себя так исключительно ради материальной выгоды, меня это не волнует. Их мнение оставляет меня совершенно равнодушным. Я иду сам по себе, моя дорогая Констанца, и меня больше ничего не интересует, о чем вы, конечно, догадываетесь. Увы, Констанца, я не знал никаких Мендлов из Вены. Может, я слишком молод, как вы говорите. Но скорее всего они и их лондонские родственники вращались в более высоких кругах. Люди, среди которых я рос, не посылали своих дочерей изучать искусство в школе Слейда. Мой отец был портным. Ничем не могу вам помочь.
Констанца молчала. Слова Штерна заставили ее ощутить свою незначительность; может, именно это он и ставил себе целью. Она помедлила – лучше не продолжать тему о матери, решила она. Да и в любом случае она не очень волновала ее. Разве она не считала себя дочерью лишь своего отца? Констанца мягко сменила линию атаки.
– Эти люди? – Она повернулась к собравшимся. Вопрос в ее устах прозвучал с нескрываемой резкостью. – Эти люди? Но, конечно же, не все из них? Вряд ли вы включаете в их число тетю Мод.
При этих ее словах он встал. Как она хорошо понимала, девушка не имела права позволять себе упоминание о Мод. Это было грубо и должно было повлечь за собой осуждение. Никто и никогда не осмеливался говорить ему прямо в лицо о его интимных отношениях с женщиной, которую Констанца продолжала называть «тетя Мод». Констанца осмелилась заговорить со Штерном ни как с другом семьи, ни как с евреем, а как с мужчиной. И чтобы он не сомневался в ее намерениях, она в упор уставилась на него. Кончиком язычка она провела по губам. И закусила их так, что они покраснели.
Старый фокус. Штерна скорее всего им не проймешь. Выражение его лица постепенно менялось. Он внимательно смотрел на Констанцу. Похоже, он развеселился, хотя в глазах его лежала тень задумчивости.
Констанца, почувствовав прилив сил, встретила его взгляд. Она рассматривала его: череп прекрасной лепки; гладко выбритая оливковая кожа; чуть рыжеватые волосы; рот, который она оценила как чувственный; выразительный крупный нос. Ей нравятся его черты, решила она, нравятся изящество и броскость, с которыми одевался Штерн, – ничего общего с унылой прилизанностью присутствующих тут англичан. Ей нравился и тот факт, что он был рожден в семье портного из Ист-Энда и сам завоевал себе место в мире – разве не к этому же стремилась и она? Ей нравилось, как она выяснила, в сэре Монтегю Штерне практически все: острый ум, легкая отстраненность, его экзотичность, легкий запах сигар, которым был пропитан его смокинг, белизна изящного платочка, кончик которого высовывался из нагрудного кармана, блеск его золотых запонок. Ей нравился тембр его низкого голоса и искорки гнева, которые порой вспыхивали в его глазах; ей нравилось, что он не больше ее принадлежал к этому ограниченному недалекому мирку, в котором им обоим приходилось существовать и действовать. Кроме того – он был далеко не простак, этот человек, – ей нравилось, что он не делал попыток скрыть свой интерес к ней. Он оценивал ее с неприкрытой сексуальной точки зрения – и видно было, что эта оценка его удовлетворила, потому что по его губам скользнула улыбка.
Это было отлично: разве не лучше всего флиртовать или завязывать близкие отношения, приправив их долей юмора? Констанца ответила на его взгляд и почувствовала, что ее понесло: в избранной ею линии поведения больше не было вызова, и конец ее был однозначен – и это было интересно.
– Вы мне нравитесь, – внезапно с полной серьезностью объявила она. – Вы мне нравитесь, и я думаю, что вы… блистательны. Как и эта комната. И картины – особенно картины. Вы сами их выбирали, не так ли? Я никогда раньше не видела таких холстов. – Она сделала паузу. – Не покажете ли вы мне их? Может, вы устроите мне экскурсию?
– По постимпрессионистам? – Ленивая усмешка скользнула по его губам. – Познакомить вас с теми, что здесь, или с другими? Несколько находятся на лестничном марше, часть – в главном холле, но лучшие выставлены в библиотеке.
– О, первым делом с лучшими, – ответила Констанца.
– Вам нравятся лишь самые лучшие?
– Я считаю, что действовать надо именно так, – сказала Констанца, беря его за руку.
– Моя дорогая, – сказал Штерн, проходя мимо Мод, которая подняла на них глаза, когда они двинулись к дверям. – Констанца изъявила желание получить урок искусствоведения. Могу ли я показать ей Сезанна?
– Конечно, Монти, – ответила Мод, возвращаясь к оживленному разговору с Гвен. Все присутствующие женщины были не на шутку увлечены слухами о последнем романе леди Кьюнард.
Едва только в библиотеке за ними закрылась дверь, сэр Монтегю в упор уставился на Констанцу.
– Вы в самом деле хотите взглянуть на Сезанна?
– Нет.
– Я так и думал. – Он помолчал. – Я начинаю понимать, Констанца, что недооценивал вас.
– Не только недооценивали. Вы просто не обращали на меня внимания. А теперь вы это сделали.
– Поэтому вы и рассказали мне о своей матери? Чтобы я обратил на вас внимание?
– Да.
– А почему вы хотите… чтобы я присмотрелся к вам?
– Потому что я хочу выйти за вас замуж. Главным образом.
При этих словах Штерн улыбнулся.
– Вот оно что! Разве вы не слышали, Констанца, что я закоренелый холостяк?
– Слышала. И не верю. Это было до того, как вы встретили меня.
– Ну-ну. – Штерн сделал шаг вперед. Сверху вниз он смотрел во вскинутое к нему лицо Констанцы. – Вы предельно откровенны, что необычно для женщины. И очень точны. «Главным образом», – сказали вы. Есть еще и дополнительные мотивы, в силу которых я должен обратить на вас внимание?
– Конечно же. Я должна добиться, чтобы вы полюбили меня.
– Прямо сейчас?
– Заняться любовью мы можем прямо сейчас.
– А мое положение в этом доме… ваше положение… вся эта публика внизу?
– Мне на них наплевать – как и вам.
– А ваша репутация, Констанца? Вы не можете не думать о ней.
– С вами моя репутация в безопасности. Вы джентльмен.
– Джентльмен скорее всего отказал бы вам. В лучшем случае он бы отделался от вас тактичной отговоркой; в худшем – отшлепал бы.
– Вы представляете собой не совсем обычный тип джентльмена. Считай я, что вы будете относиться ко мне как к ребенку, я бы не поднялась сюда.
Наступило молчание, в течение которого они с некоторой настороженностью оценивали друг друга. В отдалении слышались легкие звуки: разговоры, шаги прислуги, приглушенные голоса. Ни Штерн, ни Констанца не обращали на них внимания, они продолжали смотреть друг на друга, как ни странно, ничего не видя перед собой.
Помедлив, Штерн сделал еще шаг вперед. Он приподнял подбородок Констанцы. И стал поворачивать ее лицо, сначала в одну сторону, а потом – в другую, словно он был портретистом, а она моделью. При его прикосновении Констанца в первый раз испытала возбуждение. Она ухватилась за его руку.
– Скажите, – вспыхнув, требовательно спросила она. – Скажите, что вы видите?
– Я вижу… – задумчиво сказал Штерн, – женщину. Не самую красивую в привычном смысле слова. Но у вас интересное лицо, Констанца, лицо человека, которому нравится опровергать общепринятые правила. Я вижу… очень юную женщину, которая несколько отпугивает меня, потому что я не доверяю молодым женщинам и не соблазняю маленьких девочек. Хотя женщину умную и, может даже, хищную…
– Я уродлива?
– Нет, Констанца, вы не уродливы.
– Мой отец всегда говорил, что я уродина.
– Ваш отец ошибался. Вы… удивительно привлекательны. Скорее всего беспринципны и, без сомнения, искусительны. Не сомневаюсь, что вы знаете, что склонны к провокациям, и все же – по размышлении – я скажу «да». – С этими словами Штерн склонил голову и поцеловал ее в губы. Скорее всего предполагалось, что поцелуй этот будет беглым, точнее, намеком на него; в таком случае его намерения не претворились в жизнь. Поцелуй затянулся, он превратился в объятие, а оно стало столь страстным, что его жар поразил обоих.
Не отводя глаз, они отпрянули друг от друга, а потом снова потянулись в объятия. Руки Констанцы сплелись на шее Штерна; он сжал ее талию. Констанца, которая, казалось, трепетала от возбуждения, приоткрыла губы; она издала легкий стон, который мог говорить или о наслаждении, или о потрясении. Она схватила его ладони и прижала их к своей груди. В экстазе она прижалась к нему. Чувствуя, как твердеет его плоть, она издала возглас триумфа.
Когда они наконец оторвались друг от друга, оба были предельно возбуждены. Теперь они смотрели друг на друга с определенным уважением, как соратники по боевым действиям. У Констанцы блестели глаза; щеки ее запунцовели. Улыбнувшись, она приблизилась к Штерну, взяла его за руку.
– Скажите… Признайтесь мне, что вы этого не ждали.
– Я этого не ждал. – В глазах у него заплясали веселые искорки. – Как я мог? А вы, Констанца?
– Нет. Как я могла? Я подозревала… но я могла ошибаться. Это могло оказаться… недостижимо, запретно.
– Но не оказалось?
– Как выяснилось, нет. Это было… очень желанным.
– Опасно желанным, я бы сказал. Должно быть, я потерял голову. Тем не менее… – Он было потянулся к ней, но, прежде чем она оказалась в его руках, на лестничной площадке за дверью послышались чьи-то шаги и осторожное покашливание, затем в дверном проеме появилась фигура пожилого дворецкого.
Его вторжение все превратило в фарс, подумала Констанца. Она отступила назад и сказала, что уже оценила Сезанна и готова осмотреть картины в холле. Однако на лице дворецкого не было ни следа подозрительности или потрясения. Сначала Констанца отнесла это на счет своего безукоризненного поведения, но потом заметила, что лицо старого слуги пепельного цвета. В руках, которые сотрясались дрожью, он держал серебряный поднос; на нем лежала телеграмма.
– Для леди Каллендер, сэр. – Дворецкий поднял глаза на Штерна и отвел взгляд. – Мальчик-посыльный доставил это на Парк-стрит, откуда его послали прямо сюда. И я усомнился, сэр, должен ли я передать послание прямо по назначению. Я решил, что лучше посоветоваться с вами. В данных обстоятельствах, я подумал, что вы, может, сочтете более желательным предварительно поговорить с леди Каллендер.
Теперь он говорил почти шепотом. И Штерн, и Констанца не отводили взгляда от подноса, на котором лежал конверт, без сомнения, присланный военным ведомством. Они, как и все прочие, были знакомы с такими конвертами и их содержимым. Прошло несколько минут в молчании, после чего Штерн сказал хриплым голосом:
– Вы поступили совершенно правильно. Констанца, мы должны вернуться к остальным. Мне придется поговорить с Гвен. Кто-то должен быть рядом с ней. Мод… и Фредди, да, лучше всего Фредди…
Констанца сделала, как ей было сказано. Она видела, как Штерн вошел в гостиную и направился к Гвен, как Гвен подняла к нему лицо, с которого стала сползать улыбка. Констанца слышала, как в том углу смолкла беседа, и уловила предостерегающий взгляд Штерна на Мод. Гвен встала. Возникшее в помещении напряжение передалось Стини и Фредди; они тоже двинулись за матерью, Мод и Штерном из комнаты.
За ними закрылась дверь. Остальные гости стали нервно перешептываться, после чего наступило молчание. «Это может быть только один из двоих, – четко и ясно прозвучало в голове у Констанцы. – Или Мальчик. Или Окленд».
Она повернулась и, держась в стороне от всех, подошла к высокому окну, выходившему на парк. День выдался прекрасным, и в парке было полно народу. Констанца видела женщин с покупками и с маленькими пушистыми собачками на ярких поводках; детей, катающих обручи; коляски, запряженные пони, стоящие у ворот. Она прижала руки к оконному стеклу и ощутила его прохладу. За ее спиной остальные гости снова затеяли разговор: она слышала, как они шепотом рассуждали, и, поскольку она понимала, что даже самые симпатичные из них полны желания отстраниться от чужого несчастья, ей хотелось повернуться к ним, заорать, сделать что-то дикое, как она поступила когда-то шесть лет назад, когда ее отца принесли в Винтеркомб. Вместо этого, когда хранить спокойствие даже лишнюю секунду стало совсем уже невыносимо, она двинулась к дверям. Взлетев на верхнюю площадку, она со страхом уставилась на закрытые двери в конце холла, за которые все удалились. Она улавливала приглушенные звуки голосов. Затем, прорезав их, раздались отчаянные рыдания.
Констанца торопливо спустилась по лестнице. Ей хотелось ворваться в комнату и узнать – тут же, сразу же! – что случилось, но, оказавшись у дверей и услышав рыдания, она отпрянула.
С ней не считались даже в такой момент, даже теперь: она, как и всегда, была изгоем. Неужели никому в голову не приходит выйти? Неужели никто не понимает, что она имеет право знать? Охваченная приливом ярости, боли и страха, Констанца повернулась. Прислонившись к стене, она заткнула уши руками, чтобы не слышать рыданий Гвен.
После долгого ожидания двери открылись, и из них вышел Монтегю Штерн. Увидев перед собой сжавшуюся в напряжении Констанцу с опущенной головой, он остановился и бесшумно закрыл за собой дверь. Он подошел к Констанце; она не повернулась к нему, и он коснулся ее руки.
– Кто? Кто? – вскрикнула она. – Кто из них? Скажите мне. Я должна знать.
– Это Окленд, – тихо ответил Штерн, не отрывая глаз от лица Констанцы. – Боюсь, что Окленд. Он пропал без вести. Скорее всего погиб.
Штерн ожидал потока слез и не был готов к столь яростной реакции Констанцы. При его словах на лицо ее вернулись краски, и она резко вскрикнула, отступив от него.
– О, черт бы его побрал, черт бы его побрал! Он же обещал мне! Ко всем чертям за то, что он погиб!..
Ярость, с которой вырвались эти слова, поразила Штерна. Он не ответил, но застыл на месте, глядя на нее. Он видел, как ее глаза заплыли слезами, которые она смахнула резким взмахом руки. Он видел, как она сжала кулачки и рот искривился болезненной гримасой. Даже в такой момент он не мог скрыть своей заинтересованности; он отметил ее реакцию, как всегда замечал ее у остальных, пряча свои наблюдения в глубинах памяти.
И, может быть, несмотря на свою скорбь, свой гнев, Констанца заметила холодную отстраненность, с которой он наблюдал за ней; ее лицо исказилось гримасой отвращения, и, кинувшись к Штерну, она замахнулась на него.
– Не смотрите на меня так! Оставьте меня в покое! Я ненавижу, когда на меня смотрят…
Штерн не двинулся с места, он оставался неподвижен, пока его колотили маленькие кулачки Констанцы – на его грудь, руки и плечи обрушился град ударов. Когда сила их стала сходить на нет, Штерн сделал неожиданное движение и перехватил кисти Констанцы. Он с силой сжал их, пока Констанца рвалась и извивалась в приступе бессильной ярости. Это взбесило Констанцу еще больше, ибо она выгнулась, стараясь одолеть его; и тут без всякой видимой причины она стихла и прекратила сопротивление. Она снизу вверх посмотрела на него, словно собираясь сдаться, хотя во взгляде ее не было и следа смирения. Они стояли, глядя друг на друга, и Штерн ослабил хватку.
Из-за плеча он бросил беглый взгляд на закрытую дверь, из-за которой доносились звуки рыданий Гвен. Затем продвинулся вперед.
– Попалась, – сказал он, уверенным движением обнимая Констанцу.
* * *
Когда наконец они оставили дом Мод, это была грустная процессия: Стини и Фредди поддерживали Гвен, которая еле переставляла ноги; рядом с ней семенила Мод; Констанца держалась сзади. Пройдя мимо Штерна, стоящего на ступеньках, она смежила глаза от яркого света и почувствовала, как в руку ей втиснули маленький клочок бумаги.
Позже, когда она развернула его, то выяснила, что он содержит адрес его квартиры в Олбани. Под адресом он написал: «В любой день после трех». Констанца некоторое время смотрела на послание, а потом, скомкав, швырнула через комнату. «Я не пойду туда, – подумала она про себя. – Не пойду». Но этим же вечером она разыскала клочок бумаги и снова стала рассматривать его. Он был – и это не удивило ее – без обращения и без подписи.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Темный ангел - Боумен Салли

Разделы:
1234

Часть вторая

1234

Часть третья

123

Часть четвертая

123

Часть пятая

12345

Часть шестая

12

Часть седьмая

123

Часть восьмая

12

Часть девятая

1234

Часть десятая


Ваши комментарии
к роману Темный ангел - Боумен Салли



Читала в оригинале.Роман многослойный,сложный.Есть интриги и тайны.Понравился очень.Все время пыталась разгадать,понять противоречивый образ Констанцы.
Темный ангел - Боумен СаллиРина
3.07.2012, 13.48





Сильно. Я бы сказала, что роман - квинтэссенция идеи о единстве добра и зла: одно всегда сопровождает другое. Мир не может быть только белым, или только черным, он сплошь состоит из полутонов. Браво автору!
Темный ангел - Боумен СаллиЛюдмила
24.09.2014, 14.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
1234

Часть вторая

1234

Часть третья

123

Часть четвертая

123

Часть пятая

12345

Часть шестая

12

Часть седьмая

123

Часть восьмая

12

Часть девятая

1234

Часть десятая


Rambler's Top100