Читать онлайн Темный ангел, автора - Боумен Салли, Раздел - 3 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Темный ангел - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.09 (Голосов: 22)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Темный ангел - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Темный ангел - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Темный ангел

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

3

Гвен также уговаривала, рыдала, настаивала, умоляла. Но Окленд был непреклонным, а его решение – бесповоротным. И Гвен сдалась. У нее никогда не хватало духу упорно стоять на своем.
Когда Окленд отбыл в учебный лагерь, Гвен решила сосредоточиться и обеспечить его выживание. У нее уже были свои приемы, проверенные за то время, что Мальчик отсутствовал. Она предалась им с удвоенной силой. Гвен уверовала, что судьба ее сыновей зависит от нее, она теперь сможет защитить их от ран, как в детстве оберегала от болезней. Для этого необходима сосредоточенность ума: она должна стать собранной, не допускать никаких плохих мыслей. Если она все время будет думать о сыновьях, то ее любовь приобретет силу амулета: ни пулям, ни минам, ни снарядам не под силу будет пробить этот невидимый щит.
Она еще более, чем прежде, стала верить в приметы. Выбросила прочь из дома и из гардероба все черное. Число «тринадцать» вселяло в нее ужас, даже если она проходила мимо омнибуса с таким номером. Она обходила стороной все лестницы. В своей комнате и при себе она держала разные памятные мелочи, имевшие связь с ее мальчиками и каждый день пробуждала их силу своими молитвами: локоны волос, срезанные в младенчестве, картинки, которые они рисовали ей в детстве, медальон с изображением святого Христофора, пара детских туфелек из голубого атласа и письма, которые сыновья теперь слали с фронта. Гвен верила в силу, которую таили в себе эти на первый взгляд неодушевленные предметы. Когда она прикасалась к ним, казалось, они пульсировали ей в ответ.
Дентон негодовал, слыша ее молитвы, и Гвен стала молиться украдкой, не переставая обращаться к дорогим ее сердцу вещам. Она стала сентиментальной. И бесконечно одинокой.
Ее одиночество лишь усиливалось от того, что не с кем было поделиться своими переживаниями, вокруг не было никого, перед кем можно было бы открыть душу. Мод, интерес у которой к войне проявлялся лишь время от времени, оказывалось не до того – приглашения на светские вечеринки следовали одно за другим. Дентон дни напролет коротал у камина. И Стини, и Фредди, которому Джейн Канингхэм нашла работу на «Скорой помощи» в госпитале, жили своей собственной жизнью. Стини, правда, часто приводил в дом своих друзей: будущего фотографа Конрада Виккерса, некоего Бэзила Гэллама, из хорошей семьи, но актера, и увальня-американца – неуклюжего, как медведь, которого звали Векстон. Гвен не находила с ними общего языка, их поведение казалось удручающе богемным. Разве что за исключением Векстона, все они словно бы и не знали, что идет война. Так что Гвен оставалась одинокой, но, как оказалось, ненадолго. Она нашла себе нового спутника, новую наперсницу – ею стала Констанца.
* * *
Это доверие возникло не сразу. Констанца оправилась от своей таинственной болезни так же внезапно, как и заболела. Гвен радостно восприняла ее выздоровление – теперь пустые недели были заполнены маленькими победами: первый раз без посторонней помощи Констанца сошла вниз по лестнице, первый раз прогулялась в парке, впервые пообедала вместе со всей семьей.
Постепенно появилась и новая дружба между ними. Так проходили недели, и Гвен открыла для себя еще одно качество Констанцы – она может быть отличной собеседницей.
От ее болезни не осталось и следа: ни апатии, ни депрессии, как будто ничего и не было вовсе. Наоборот, появилась новая, жадная тяга к жизни. Они теперь часто беседовали – какой Констанца оказалась рассказчицей! Гвен открыла в Констанце источник целительной силы для себя. Если ее одолевала тоска или проявлялось беспокойство, Констанца могла легко ее утешить. Ко всему прочему, она была забавной – этого у нее не отнять. Она любила посплетничать, внимательно выслушивала любые пересуды из жизни лондонского высшего общества, которые Гвен пересказывала со слов Мод. Ей нравилось вместе с Гвен участвовать в вылазках по магазинам, поначалу кратких, затем более продолжительных и увлекательных. Не оставалась она в стороне и от обсуждения тем, таких важных для женщин – фасоны шляпок, платьев, какие носят перчатки, что модно, что нет. Возвращаясь из этих вылазок с небольшими свертками в руках, они забегали в какое-нибудь кафе, живо обсуждая свои трофеи.
У Гвен не было дочери, и эти милые безобидные забавы были для нее в диковинку, она впервые воспринимала Констанцу как часть своей жизни. Осадок отчужденности, который прежде отравлял их отношения, теперь исчез без следа. «Констанца, – частенько приговаривала Гвен, – что бы я делала без тебя?»
А еще у Констанцы оказалась чуткая натура. Она как бы инстинктивно разбиралась, когда Гвен нужно развлечься, а когда остаться одной. Констанца находила способ не дать Гвен замкнуться и делала это непринужденно. Сидя возле камина тихими вечерами, когда осень постепенно переходит в зиму, Гвен делилась с Констанцей воспоминаниями о своей жизни, рассказывала о своем детстве, проведенном в Америке, о родителях, сестрах и братьях. И все это как бы заново оживало для Гвен во всех подробностях и деталях, которые до этого были как бы приглушены в ее памяти: карета, которая была у ее отца, как ездили в гости к родне, жившей за рекой, в Мэриленде, платья, которые носила ее мать, и то, как ее отец начинал субботнее утро, читая им вслух Библию. Гвен нашла в Констанце благодарную слушательницу – никого прежде в ее семье не волновали эти воспоминания. А Констанца в таких случаях сидела, затаив дыхание, и явно ловила каждое слово. «О Америка! – как-то вырвалось у нее. – Я бы хотела там побывать. Целый новый мир! Как вам повезло, Гвен, вы путешествовали…» Вдохновленная, Гвен продолжала свои истории – о том, как они с Дентоном познакомились, как обручились. Затем Винтеркомб, рождение детей. Гвен опустила годы, отмеченные присутствием Шоукросса, а Констанца не настаивала с расспросами.
От своей семьи Гвен перешла к семье Дентона, рассказала кое-что и о прошлом Мод: об итальянском князьке, о похождениях Мод в Монте-Карло. К слову пришлось и появление сэра Монтегю Штерна. Но, сообразив, что наговорила лишнего, Гвен запнулась. Это была не совсем подходящая тема для обсуждения с девочкой, решила она. Констанца улыбнулась:
– О, ни к чему такая осторожность. Я уже не ребенок. Мне известно, что Штерн – любовник тети Мод. Почему бы и нет? Конечно, он моложе Мод, но такой щедрый и умный мужчина…
Гвен вначале была шокирована. Она не ожидала услышать само слово «любовник», предпочитая более уклончивое определение – покровитель, к примеру. Но Гвен не была моралисткой, она обладала чувством юмора, а Констанца глядела на нее так забавно и слегка заговорщически – времена явно изменились, – что Гвен не удержалась от искушения и продолжала:
– То, что он еврей… У меня, конечно, нет предрассудков на этот счет. Но у некоторых людей есть. Я часто думаю, что Мод приходится нелегко. Даже Дентон, как тебе известно…
– Дентон? Но ведь он его так часто приглашает!
– Знаю. Мне и самой временами это кажется забавным. Так всегда: не знаешь, чего от Дентона ожидать. И, кроме того, у Штерна влиятельные знакомства.
Последняя сдерживающая преграда была преодолена, и теперь Гвен невозможно было остановить. Они с Констанцей обсудили в подробностях все, что касалось Мод, все слухи, ходившие о Штерне, его осмотрительность, щедрость и его богатство. Уже под конец беседы, которая доставила обеим массу удовольствия, у Констанцы вырвался вздох. Она наклонилась и взяла Гвен за руку:
– Знаете, вам надо чаще бывать на людях. Я чувствую себя виноватой, что вы сидите здесь безвыходно из-за меня. Я уже выздоровела, и теперь мы могли бы почаще выходить – вместе…
Гвен растрогалась.
– Думаю, мы вполне могли бы… – неуверенно, с мечтательной ноткой в голосе начала она.
– Ну ясно, могли бы! Нам обеим это не повредит! – Констанца вскочила на ноги. – Давайте начнем завтра же!
Так Констанца появилась в свете. Этот выход начался с чаепития у Мод, на следующий день.
* * *
Период времени, последовавший за этим и продлившийся около девяти месяцев, был столь же лихорадочно-оживленным, сколь и приятным.
Гвен и ранее осуществляла непродолжительные рейды в тот блистающий мир, в котором законодателем была Мод, но всегда останавливалась на полпути из опасения, что она недостаточно яркая персона, чтобы быть принятой в этом мире. Теперь, ободряемая Констанцей, Гвен решилась рискнуть еще раз, и оказалось, что получить признание намного легче, чем это представлялось.
Многие из тех женщин, которые царили в этом обществе, тоже были американками. Среди них была приятельница, а в чем-то соперница Мод, леди Кьюнард. Эти дамы сразу проявили благосклонность к Гвен и к Констанце, при которой Гвен или Мод должны были вступить в роли дуэний. Это было как благословение кипучего и могущественного женского мира, и Гвен с Констанцей вскоре оказались полностью вовлеченными в безостановочный вихрь: они посещали благотворительные обеды, чаепития, званые вечера, приемы, ужины, балы, различные комитеты, которых было несметное множество – по сбору денег для солдатских вдов, на медицинский отряд, где медсестрами были особы титулованные и из знатных фамилий. Гвен обнаружила, что ее присутствие во всех этих комитетах весьма желательно, как и те чеки, которые, после ее настойчивых убеждений, Дентон с великой неохотой отписывал на благотворительные цели.
Ее дневник, ранее полупустой, теперь пестрел записями. Ни часу свободного, а если бы он случился, был бы с пользой истрачен. Однако участвовать во всей этой деятельности означало и радикальным образом пересмотреть свой гардероб.
– Нет же, Гвен, – настаивала в таких случаях Мод. – Это платье нельзя больше надевать. – Она была довольна своей новообращенной союзницей. – Более того, у Констанцы вообще нет ничего подходящего. Нам необходимо предпринять вылазку по магазинам. Немедленно!
Месяцы текли чередой, и вылазки становились все более частыми. Сообразуясь со сведущим оком Мод, Гвен вновь поняла, насколько соблазнительна роскошь.
– На коже должен носиться только шелк, и ничего более! – категорично заявляла Мод, и Гвен, которая уже несколько лет как перешла на хлопок, экономя по требованию Дентона, теперь преображалась на глазах.
От всего этого голова шла кругом – и от цен тоже. Однажды в модном надушенном салоне, когда модель демонстрировала очередное неотразимое платье, Гвен забеспокоилась не на шутку. Но Мод в присущей ей манере развеяла все опасения.
– Чушь собачья! – воскликнула она. – Дентон просто старый скряга! Он ничего не смыслит в деньгах, знает только копить. Главное, не беспокойся, это потрясающе толковое заведение. Бывает, они месяцами не присылают счетов.
Кредит! Получить его оказалось вовсе не сложно – в подобных заведениях все было продумано для того, чтобы разлучить Гвен с денежками ее мужа без излишнего нажима. Сколько на самом деле стоит платье или шляпка, пара французских туфель или вышитое вручную белье китайского шелка, – такая вульгарная вещь, как цена, никогда не упоминалась. А выяснять стоимость вещи означало бы явить дурной вкус. В конце концов, решила Гвен, богатство Кавендишей неисчерпаемо, и подобные траты особого ущерба ему не причинят. Подумаешь, платье или пара-другая безделушек из ювелирного магазина. Все это, как выразилась Мод, все равно что ничего!
Но перемены коснулись не только вечеринок и вылазок по магазинам. Они коснулись и самой Констанцы. У нее был, как по-своему резко, но метко выразилась Мод, собачий нюх на роскошь. Она с наслаждением училась разбираться в оттенках и степенях превосходства и оказалась ученицей способной и понятливой.
– Нет, Констанца, дорогая. Я знаю, тебе по душе цветное, и оно тебе идет, но этот зеленый уж чересчур яркий. А вот этот… – и Мод подхватывала отрез шелка вдвое дороже прежнего. – Вот это то, что надо. Пощупай, Констанца! Ощущаешь разницу?
Констанца схватывала все на лету. Теперь Мод открыла для себя, как ранее Гвен, что в учении есть своя прелесть – наблюдать, как быстро продвигается твой ученик.
– Знаешь, Гвен, – как-то заметила Мод, – у Констанцы есть перспективы. Есть и проблемы, я понимаю, – отсутствие семьи, отсутствие денег, – но это теперь не играет такой роли, как прежде. Для нее не может быть ничего непреодолимого. Посмотри, какая она душка, Гвен, вся такая живая и одухотворенная. Она не красавица, но в ней есть изюминка. И она такая обворожительная, ты не находишь? – Мод бросила на Гвен многозначительный взгляд. – Она нравится людям. Даже тем, с которыми сладить не так просто. Мод Кьюнард сперва держала ее на расстоянии – ты же знаешь, что она за штучка, – а теперь они просто души друг в друге не чают. Она считает Констанцу украшением своего салона, так оно и есть, Гвен. У нее столько энергии. На всех вечеринках все крутится вокруг нее. Она нравится женщинам и, что более важно, нравится мужчинам. Они просто заинтригованы. Думаю, Гвен, если нам с тобой хорошенько поднапрячься, мы сможем очень удачно выдать ее замуж.
– Замуж? – растерялась Гвен.
Мод смерила ее взглядом:
– Гвен, очнись, дорогая. В мае Констанце исполнится семнадцать. А тебя в восемнадцать выдали замуж. И меня тоже. Я накануне разговаривала об этом с Монти. Есть уйма претендентов, найдутся и титулованные, если мы правильно поведем нашу игру. А не найдется с титулом, так уж точно с деньгами.
– С деньгами?
– Подумай, Гвен, хорошенько. Почему бы ей не выйти за богатого? Таких тоже хватает. У Монти полно друзей в Сити, которые сами пробились наверх, и теперь им не хватает только подходящей пары. Они порядком старше Констанцы, это да, но когда разница в возрасте значила в делах сердечных? Хотя бы вы с Дентоном, далеко ходить не надо. Так что если выбирать кандидата из Сити, то и там найдется парочка-другая подходящих. А как насчет американца? У Монти масса деловых контактов с американцами. Взять, к примеру, этого… Гас Александер, строительный король. Он как был, так и остается неотесанным, и Констанца – именно то, что ему нужно. А с другой стороны, может, подойдет русский? Мне нравятся русские – они такие романтичные. Искрометные. Констанце должно понравиться. У леди Кьюнард есть один такой, очень забавный. Она таскает его повсюду за собой, как на буксире. Князь… как-то там непроизносимо. Брюнет, глаза пылают. Правда, запах дурной изо рта, но это дело поправимое. Так что, может, он, а может…
– Мод, остановись, я за тобой не поспеваю. – Гвен уже разбирал смех.
– Нужно успевать, – строго заметила Мод, – очень важно все спланировать заранее. В таком деле, Гвен, мы с тобой не должны отдаваться на волю волн. Куй железо, пока горячо. Вечно заглядываться на нее никто не будет. А именно сейчас Констанца у всех на устах. Пользуйся моментом, Гвен! Давай устроим что-нибудь для Констанцы, чтобы она стала гвоздем сезона. Скажем, бал этим летом в Винтеркомбе.
– Дентон не согласится – бал потребует таких затрат…
– Чепуха. Мой брат вовсе не простофиля. И он, конечно же, не захочет бесконечно содержать Констанцу. Если же у тебя не получится убедить его, тогда им займется Монти…
Итак, все было решено: Констанца дает бал этим летом.
Монтегю Штерн пригласил Дентона отобедать с ним в Коринфском клубе, который недавно принял Штерна в свои ряды. Вскоре после этого Дентон сам подал идею, и, прежде чем Гвен сообразила, что к чему, приготовления к балу начались.
Труднее всего оказалось составить список гостей. Кого пригласить? Кого не пригласить? Гвен осаждали со всех сторон. Стини не допускал мысли, что кто-то из их компании окажется вне списка. У Фредди были свои варианты. Что же касается Мод, то ее мнение менялось ежедневно, в зависимости от того, с кем она встречалась накануне. Только Констанца не лезла с предложениями. Месяцы, оставшиеся до бала, она жила как бы в спокойном ожидании чего-то, отмечала про себя Гвен. В этом спокойствии также сквозила уверенность, что задуманное в конце концов само в назначенный час упадет ей в руки.
Так и должно быть, уверяла себя Гвен, хотя подобная сосредоточенность Констанцы где-то в глубине души вселяла тревогу. Констанца готовится к балу, внушала себе Гвен, она переживает, видя весь этот размах. Гвен даже растрогалась, сочтя это доказательством внутренней незащищенности Констанцы. От этого девушка стала нравиться ей еще больше.
* * *
Бал был назначен на июнь, приглашения разослали в марте. Гвен была полностью поглощена радостными переживаниями, которые доставляли ей новые заботы. Она оторвалась от них только однажды, в апреле, когда Окленд прибыл из Франции в четырехдневный отпуск. Гвен не находила себе места от счастья, что Окленд эти четыре дня пробудет в Лондоне. Тем более что и Мальчик дважды приезжал за последние восемнадцать месяцев. И хотя он отказывался говорить о войне, Гвен была утешена его общим настроем. Он выглядел на редкость бодрым и жизнерадостным – Гвен никогда не помнила его таким. Не осталось и следа от былых приступов угрюмости, раздражительности, она ни разу не слышала, чтобы он заикался. Его настойчивое стремление посетить все и всех было почти утомительным.
Однажды Гвен предложила провести время дома за беседой, но Мальчик отказался. Он хотел развлекаться. Его голос теперь звучал незнакомо звонко, а манера разговаривать стала шутливо-задушевной. Гвен пару раз показалось, что эта задушевность наиграна. А вдобавок ко всему у Мальчика появилась странная привычка время от времени дергать головой, как будто вытряхивая воду из ушей. Но Мальчик развеял ее страхи – просто в Лондоне так тихо, сказал он, по сравнению с фронтом и непрерывным гулом орудий. Это был единственный раз, когда он упомянул о войне, и тут же сменил тему. К тому времени, когда ему следовало возвращаться во Францию, у Гвен уже отлегло от сердца – Мальчик в полном порядке, сильный и уверенный в себе. Ее молитвы услышаны.
Гвен представляла себе, что и Окленд будет проводить все дни вне дома, наверстывать упущенное, как выразился Мальчик. Но все оказалось иначе. Окленд вернулся из Франции другим человеком. Он стал немногословным и как бы безучастным к окружающей суматохе.
– У меня нет намерения, – отрезал он в разговоре с Гвен, – бывать где-либо и видеться с кем-либо.
Он не выходил из дома, и Гвен оставалась с ним. Однако общаться с сыном, как оказалось, тоже было нелегко. Разговор протекал совершенно безжизненно. Окленд перебирал в разговоре одного за другим членов семьи: как отец, как Стини, Фредди… После паузы – как Констанца? Он вежливо выслушивал ответы Гвен, затем спрашивал еще, как бы сверяясь с невидимой шпаргалкой в уме. Гвен показалось, что он вообще не слышит то, что она говорит ему.
Гвен всерьез забеспокоилась. Она чувствовала, что он не просто тяготится ею, он избегает ее. Если удавалось остаться наедине, Гвен пускалась в бесконечные рассуждения на самые различные темы, особенно о предстоящем бале Констанцы, только не о том, что ее по-настоящему беспокоило. Она сама осознавала никчемность своей болтовни, но ничего не могла с собой поделать: с каждым днем ее рассуждения становились все пространнее, а темы оставались ничтожными и тривиальными; она поняла, что не в силах остановиться.
– Я выбрала эту парчу, как ты находишь, Окленд?
Это был последний день отпуска Окленда. Дентон дремал у камина, Стини, Фредди и Констанца уехали в оперу с Мод и Монтегю Штерном. Отрез ткани, который сжимала в руках Гвен, предназначался для ее бального платья. Только теперь эта ткань казалась ей совсем никудышной.
– И фасон тоже важен, – продолжала она, – а теперь выбрать из чего-то очень непросто. Понимаешь, мне очень не хочется выглядеть отставшей от моды. Мод вырезала мне одну модель из своего журнала. Зауженное, как теперь носят. Но только я не совсем уверена… – Гвен осеклась.
Окленд повернулся сначала к отрезу ткани, затем из вежливости к протянутому рисунку, и Гвен поняла, что он не видит ни того ни другого. Она подняла взгляд и на его лице, в его глазах, прежде чем ему удалось скрыть это, увидела такое выражение, что ее словно ударили в самое сердце. Она не могла определить это выражение – возможно, опустошенность, смешанная с гневом. Окленд смотрел на вырезку из модного журнала, как в яму, где скрывалось нечто неописуемо ужасное.
– Окленд, прости меня. Мне очень жаль… – Отрез парчи выпал из ее рук.
– Не извиняйся. Пожалуйста, не нужно. Я тебя понимаю, – Окленд взглянул на мать, будто впервые увидел ее с тех пор, как вернулся домой. Гвен склонила голову, пытаясь не выказать набегавших слез. Окленд сжал ее ладонь в своих руках и не отпускал, пока она не успокоилась.
– Расскажи мне о своем платье.
Он подошел к окну, так что Гвен пришлось отвечать ему в спину.
– Это все такие мелочи, Окленд, я сама понимаю.
– Разве?.. Может, и так, поэтому мне приятно будет о них узнать. Ну же, рассказывай… О своем платье и о платьях Мод, Констанцы, как будет украшен бальный зал, кто придет, кто нет…
И Гвен принялась рассказывать. Сначала неохотно, затем увереннее, заметив, что Окленд и вправду прислушивается к ее словам, и они будто убаюкивают его.
Затем он отошел от окна и сел рядом, откинувшись на подушку и опустив глаза. Гвен взглянула на его бледное лицо. Она несмело протянула руку и потрепала его волосы. Окленд не отстранился и не оттолкнул руку. Чувствуя, что ее слова действуют на него утешающе, Гвен продолжала. Разговор незаметно перешел на воспоминания о давно минувших днях в Винтеркомбе, во времена, когда Окленд был ребенком. Течение времени точно пошло вспять. Гвен будто снова оказалась в детской со своим мальчиком, своим Ариэлем, маленьким Эльфом. Стини тогда еще не родился, и она не знала человека по имени Эдвард Шоукросс.
– Я так называла тебя, Окленд, – тихо произнесла она, бросив осторожный взгляд на Дентона, по-прежнему дремавшего у камина. – Это все из-за твоих глаз. Ты так отличался от Мальчика или Фредди. Ты не забыл, Окленд?
– Не забыл – чего?
– Тех имен, которые я придумывала тогда. Твой отец выходил из себя, когда слышал их, но мне было все равно. Тебе-то они нравились. Мы были тогда очень близки.
– Мне кажется, я помню. Может быть…
– Ты был такой непоседа, Окленд, вечно лез куда-нибудь. А если не мог забраться, начинал на себя сердиться. Тогда я сажала тебя к себе на колени и разговаривала с тобой так, как сейчас. Возле очага было так мирно и спокойно. Помню однажды…
Гвен продолжала тихим голосом. Окленд закрыл глаза и попробовал, сосредоточившись, представить себе эту детскую, эти умершие годы. «Если бы удалось сосредоточиться как следует, – подумалось ему, – то, возможно, все бы получилось». Но как он ни старался, перед его глазами все время, вот уже несколько недель, стояла другая картина.
В ней не было ничего особенно страшного, могли быть и похуже, как он понимал, но почему-то именно эта вторгалась в его сознание особенно часто. Вот она снова возникла. Это была часть человеческого тела. На сей раз нога или рука, закоченевшая в предсмертной судороге и торчавшая из напластований грязи, он вначале принял ее за сухую ветку дерева. Нет, в этот раз была не рука, а челюсть, дочиста обглоданная крысами. Зубы еще были на месте, можно было сосчитать чернеющие пломбы. «Поцелуй меня, любимая», – один из его людей подобрал челюсть и устроил с ней представление – в самом деле, казалось, что черный зияющий рот говорит: «Только один поцелуй, любимая…» Солдат засмеялся, а затем отшвырнул челюсть прочь – сказал, что она воняет.
Окленд открыл глаза и поднялся.
– Где Констанца?
– Констанца? – Гвен, оторвавшись от своих воспоминаний, удивленно взглянула, – я же тебе говорила. Они ушли в оперу со Стини и Фредди, в ложу Монти.
– Что за опера?
– «Риголетто», кажется.
– Ты не против, если я выйду ненадолго. – Окленд склонился и поцеловал мать. – Хочу немного пройтись.
– Пройтись, Окленд? В Лондоне?
– Ненадолго. Скорее всего зайду в клуб. – Окленд уже направился к двери. При упоминании о клубе лицо Гвен просветлело.
– Все-таки ты решил показаться на людях, дорогой? – Она встала, подошла и взяла его за руку. – Тебе стало легче? Вижу, что да. Вот-вот, ты выглядишь уже лучше.
Она поцеловала его. Коснувшись ладонью лица, взглянула ему в глаза:
– Окленд, ты помнишь, что я люблю тебя, дорогой? Ты помнишь, что я переживаю о тебе?
– Я тоже люблю тебя, очень, – выдавил из себя Окленд.
Последний раз он говорил ей это много лет назад. И на этом страхи Гвен рассеялись.
* * *
Покидая комнату, Окленд видел в воображении отчетливую картину. Это был маленький безымянный отель рядом со станцией Чаринг-Кросс, о котором неоднократно упоминали его товарищи-офицеры. Он ни разу там не бывал, но явственно представлял его до мельчайших деталей обстановки в комнате, которую решил снять. Оплата почасовая, говорили друзья, если человек в форме, никаких вопросов не задают.
Окленд был не в форме, но все равно особых вопросов не возникло. Он записал вымышленными именами себя и Дженну, им дали ключ, и они поднялись в комнату.
Все получилось очень просто и быстро: перекинуться словом с Дженной, прикосновение, взгляд, встреча за квартал от дома, такси, заполнить гостиничную карточку, получить ключ. Делая все эти вещи, занявшие так мало времени, Окленд был уверен в одном: домашние разговоры не помогут ему избавиться от стоявшего перед глазами человека с челюстью в руках. Констанца помогла бы справиться с этим в считанные минуты, думал он, случись ему остаться с ней наедине. Но такая возможность представилась ему только раз. Возможно, она избегала его.
– Ты держишь свое обещание, – бросила она ему, схватив за руку. Все уже разошлись после завтрака, только они вдвоем задержались.
– Стараюсь, как могу, – ответил он. – Я думал, ты уже забыла.
– Выбрось это из головы, – она, по-видимому, рассердилась. Он почувствовал, как ее ногти впились ему в ладонь. – Я никогда об этом не забуду. Никогда. Независимо от того, что будет с тобой или со мной.
На этом они расстались, а вечером она была в опере, в ложе Штерна, который в эти четыре дня сделал по секрету одну услугу Окленду. По его просьбе Штерн представил его некоему Соломонсу, поверенному, который вел дела в неприметной конторке на окраине Сити. «Лучший, несмотря на внешность», – сказал о нем Штерн.
Окленд едва ли мог обратиться к поверенному своего отца с подобным делом. Он составил завещание, оно было подписано и заверено. Наследство после него останется не очень впечатляющее, подумалось ему, поскольку он не мог вступить во владение своей долей семейных денег до исполнения двадцати пяти лет, если ему удастся до этого дожить. Свою машину он оставлял Фредди, одежду и личные вещи – братьям, книги – Констанце. Она раза два брала их, хотя Окленд сомневался, читала ли. Все деньги, принадлежащие лично ему – около двух тысяч фунтов, – он оставлял Дженне, которой они могли однажды понадобиться. «На них будет начисляться процент, – сказал Соломонс, – около ста пятидесяти фунтов в год». Сумма не очень значительная, но все же порядочная. Теперь в кармане его куртки лежала визитка с адресом Соломонса, и, прежде чем они покинут эту комнату, а они явно не станут задерживаться, он должен отдать ее Дженне вместе с объяснениями.
От этого Окленду было не по себе, и от этой комнаты ему было не по себе. То, что Дженна принимала этот факт, что он бывал у нее с одной целью, и только одной, в этот раз ничего не меняло. «Мне нужно уйти, уйти немедленно», – вяло твердил себе Окленд, но его способность чувствовать отвращение к самому себе уже исчерпалась. Не говоря Дженне ни слова, он начал раздеваться.
Он откинулся на расшатанной кровати с дешевыми покрывалами, подложив руки под голову. Дженна раздевалась медленнее, думая, что Окленд наблюдает за ней. Но, хотя его лицо было повернуто в ее сторону, едва ли он видел ее. «Я военнопленный, – думал он про себя, – я в плену у этой войны». Если с кем-то можно было бы поделиться впечатлениями о войне, в этом случае с Дженной, то, возможно, он мог бы освободиться. Но только можно ли делиться таким? Это все равно что заразить кого-то сознательно и с умыслом.
– Меня теперь должны отправить в Амьен, – сказал он. – Ходят такие слухи, по крайней мере.
– Амьен? – Дженна сняла с себя комбинацию. – Где это?
– Севернее того места, где я был раньше. Возле реки Соммы. Какая разница, просто новое место.
Дженна не ответила. Она сняла оставшееся белье. Затем, голая, села рядом с ним на кровать. Окленд отвел глаза в сторону. Он вспомнил о борделях во Франции: в одной офицеры, в другой – штатские. Внутри, за хлипкими перегородками, обычно просто за занавесками, вздохи и стоны солдат. Угрюмые, но жадные женщины сразу брались за дело, не теряя времени попусту. Так они успевали зарабатывать больше.
«Нет целоваться, – сказала ему одна из девушек с нечесаными, распущенными волосами; неясный свет и черные волосы делали ее похожей на Констанцу. – Да совокупляться». Видимо, она знала по-английски только эти фразы.
Дженна склонилась к нему, ее тело двигалось сверху, поднималось, опускалось, ее глаза были закрыты, на лице застыло отсутствующее выражение. Если это и было удовольствием, то оно промелькнуло быстро, как вспышка света. Когда она прошла, Дженна первой встала, не говоря ни слова.
Окленд слышал, как льется вода в умывальнике.
– Все будет в порядке? – спросил Окленд, будто откуда-то очень издалека.
– Конечно. Я берегусь. Считаю дни.
– Жаль, что все так вышло. – Окленд сел на кровати. – Извини, Дженна.
– Не извиняйся. Мы не дети. Берем, что можем, даем, что есть.
Она колебалась, и Окленд заметил, как что-то промелькнуло на ее лице. Он вдруг испугался, что она захочет его обнять. Но Дженна, заметив, должно быть, как он инстинктивно сжался, отпрянула.
– Я по-прежнему люблю тебя, – осторожно начала она. – Хотела бы, чтобы все прошло, но не проходит. Я знаю, что ты меня не любишь. И не вернешься ко мне больше. Так что уж лучше так, чем никак.
Она взяла белье и вдруг отвернулась.
– Похоже, скоро все закончится, так?
– Наверное, да. Лучше, если да.
– Тогда это последняя наша встреча? – по-детски прямодушно спросила она, все еще сжимая в руках комбинацию.
– Наверное.
– Ну что ж. Давай я помогу застегнуть тебе рубашку.
Ни жалоб, ни упреков. Окленд почувствовал облегчение, но в то же время что-то как будто оборвалось.
Когда они оделись, Дженна обернулась и обвела взглядом уродливую комнату. Где-то за окном послышался паровозный свисток. Окленд засунул руку в карман и, вытянув визитную карточку Соломонса, протянул ее Дженне. Если что-то случится с ним, пояснил он, ей следует немедленно отправиться по этому адресу, этот человек обо всем позаботится.
– Мне не нужно от тебя никаких денег, – ответила Дженна, не отрывая взгляда от куска картона.
– Я знаю, Дженна. Тем не менее, – он неловко развел руками. – Мне просто нечего больше дать.
– Я в это не верю, – впервые в ее голосе послышалось чувство. – Только не мне. Может быть, другим. Но я не забыла, Окленд, каким ты был прежде. Когда мы были счастливы…
– Тогда все было намного проще. Но я, кажется, утратил этот дар – счастья.
Он улыбнулся. Для Дженны, которая привыкла к его безразличию, видеть эту улыбку было невыносимо.
– Береги себя, – она распахнула дверь. – Я пойду первой. Будет лучше, если мы уйдем по отдельности.
Конечно, так лучше. Окленд задержался ненадолго в убогой комнате, прислушиваясь к движению поездов вдалеке. Он не исцелился. Впрочем, он и не ожидал чуда – исцеление от любовных утех всегда временное. Он выкурил сигарету и вышел.
Он шел домой по тихим улицам, избегая суматохи центра, и добрался до Парк-стрит сразу после одиннадцати. К этому времени все уже должны были вернуться из оперы. Но дома их не было. Они перезвонили, услышал Окленд от матери, и сообщили, что отправляются на ужин к Мод.
* * *
Ужин после оперы у Мод всегда носил неофициальный характер. Она и Штерн сами проводили своих молодых гостей. Слуги уже были отпущены. Мод просто махнула рукой в сторону буфета, где были выставлены блюда с закусками. Векстон, вечно голодный, впился в них взглядом. К удивлению Стини, он отказался от черной икры, которую, по его словам, никогда не пробовал, и положил себе три порции омлета.
Мод, зная, что на подобных вечеринках Джейн остается без внимания, сосредоточилась на ней. Она начала с расспросов о ее работе в госпитале не потому, что ей было это интересно, – сама тема казалась ей угнетающей, но она понимала, что так быстрее сможет сломать барьер застенчивости Джейн. Опытная хозяйка, она внимательно и с большим интересом выслушивала Джейн, не теряя из виду остальных гостей. Она заметила, к примеру, какие взгляды бросал Стини на своего молодого американского друга Векстона, и решила, что лучше не упоминать об этом при Гвен. Видела, как Фредди, словно неприкаянный, слоняется от одной группы к другой. Наблюдала и за тем, как ее Штерн, учтивый, как всегда, старается разговорить немногословную Констанцу.
Штерн стоял у горевшего очага, облокотившись на каминную полку. Он был одет в вечерний костюм. Мод, поглядывавшая на него, еще раз с восхищением отметила, насколько незаурядна внешность ее друга. Отсутствие суетливости, умение сосредоточиться – вот что ей нравилось в нем. Вот и теперь, хотя Мод знала, что беседа с Констанцей едва ли оказывалась интересной для Штерна, все же на его лице было написано величайшее внимание. Штерн задал несколько вопросов, на которые Констанца ответила без видимого оживления.
К величайшему облегчению уставшей Мод, гости не стали задерживаться надолго.
Они остались вдвоем: Штерн, стоявший в задумчивости у камина, и сама Мод. Она очень любила завершение подобных вечеринок – тогда они со Штерном садились и подолгу молча смотрели на угли, тлевшие в камине. Тишина располагала к задушевности и откровенному обмену впечатлениями. Мод принесла им обоим по бокалу вина. Штерн закурил.
– Констанца забавная, ты не находишь? – принялась Мод за свой разбор увиденного и услышанного, намереваясь подвести разговор к интересной теме о Стини. – Такая чудачка! И этот вопрос о Верди. Временами она ведет себя совсем по-детски, а бывает… – Мод зевнула. – Впрочем, она уже взрослая. Скоро ее бал. Думаю, будет полный успех. Мы должны найти ей мужа, Монти.
– Прямо сейчас? Раз – и готово? – улыбнулся Штерн.
– Как можно скорее. Ты обещал подумать. Как насчет этого русского?..
– Который вьется вокруг леди Кьюнард? Нет. Думаю, нет. У него долги, а он сам альфонс, как я слышал.
– В самом деле? – Мод удивленно подняла брови. – Ну, тогда как насчет американца? Это твой приятель, ты сам говорил, и у него денег куры не клюют. Он прислал Констанце две сотни красных роз.
– Ну и что из этого?
– По-твоему, он не подходит? – Мод поморщила лоб. – Не вижу почему. По-моему, он душка. По крайней мере, не изображает из себя невесть что. Кто же в таком случае?
– Моя дорогая, – Штерн склонился и поцеловал ее в лоб. – Я не вижу ни одного подходящего кандидата. Жену-ребенка захочет иметь не каждый. Ответственность слишком велика. В особенности жену такого типа. Из Констанцы вырастет крушительница сердец, а я не могу подсунуть такое моим друзьям, даже не проси. А теперь – я вижу, ты вошла в роль свахи, и у тебя это получится – я должен тебя покинуть, к сожалению. У меня еще есть работа.
– О, Монти, ты не останешься?
– Моя дорогая, для меня нет большего удовольствия, ты же знаешь. Но завтра утром я должен быть в министерстве обороны, а после этого – заседание правления банка. До завтра?
– Ну, хорошо. До завтра. – Мод знала, что спорить бесполезно.
Когда он вышел из дома, она не удержалась и подбежала к окну, чтобы проводить его взглядом. Он вышел на улицу и повернул по направлению к Олбани, где все еще снимал комнаты. Мод влюбленным взглядом следила за каждым его движением. Вот он идет, наблюдала она, неспешной походкой, с непокрытой головой, вот остановился взглянуть на ночное небо. Это было совершенно не свойственно Штерну. Его походка – неважно, спешил он или нет, – всегда оставалась размеренной и выдавала человека, чьи действия подчинены определенному смыслу. Он шагал походкой человека, который идет с одного делового свидания к другому, и эти свидания причиняют ему минимум беспокойства. Редко кому приходилось видеть, чтобы пунктуальный Штерн сверился с часами, и тем более никто не видел его в спешке. Встреча обождет, как бы говорила его походка, потому что ее результат зависит только от него.
Так он ходил обычно. Но сейчас он шел как человек озабоченный, даже не уверенный, в правильном ли направлении он держит путь. Пораженная, Мод не сводила с него глаз. Она вытягивала шею, чтобы получше все видеть. Вот он дошел до угла, где обычно останавливался кеб. В сияющем свете газового фонаря отчетливо была видна его высокая фигура: непокрытая голова, черное пальто – он стоял один, его неподвижный взгляд обращен куда-то через улицу. Мимо проехали уже несколько такси с включенным «свободен», но Штерн ни одного не остановил. Один раз он даже как-то сердито обернулся. И у Мод учащенно забилось сердце: он передумал и решил вернуться, мелькнуло у нее в мыслях. Но нет – Штерн сделал несколько шагов, остановился под следующим фонарем и снова, задрав голову, посмотрел в небо. Какое-то время она различала бледный овал его лица. Но тут он, втянув голову в плечи, обернулся и пошел назад. Уверенным шагом в этот раз, как будто придя к какому-то решению, он пешком отправился в сторону Олбани. Мод все глядела, пока он не скрылся из виду.
Мод была заинтригована. Увидев своего любовника на отдалении, из окна, словно незнакомца, она была потрясена его открывшейся уязвимостью. «Этот мужчина влюблен», – определенно отметила бы Мод, будь это кто-либо другой, действительно незнакомый, озадаченный словом, жестом или взглядом своей любимой. От этой мысли – Мод была романтической натурой – радостная дрожь прошла по ее телу. Но, спохватившись, она только улыбнулась такой легкомысленности.
Штерн был не тем человеком, который позволит эмоциям взять верх над самообладанием. Опытный любовник, он не выказывал своих чувств даже в спальне, не говоря уже об улице. Мод, конечно же, хотелось бы верить, что Штерн сейчас думает о ней, но она отдавала себе отчет, что подобное совершенно исключено. Не она занимала сейчас его мысли, впрочем, как и любая другая женщина. Мод должна была признать, что, случись Штерну на мгновение заподозрить ее в неверности, он просто отбросил бы эту мысль не задумываясь. Он обычно повторял, что когда они не вместе, то он, как правило, думает только о делах.
Еще раз назвав себя юной мечтательницей, Мод отошла от окна. Но в таком случае что все же послужило причиной необычного поведения Штерна? Проблемы на его заводах боеприпасов? Или появилась морщинка на хорошо отутюженных делах его банка? А может быть – и Мод стало тревожно на душе, – он размышляет о выданных ссудах, и об одной из них в особенности…
Эта ссуда, полученная членом ее собственной семьи, была для Мод источником постоянного беспокойства. Она мысленно видела тот день, когда придется или списать, или востребовать долг – и когда это произойдет, какой будет реакция ее любовника. Давать деньги под проценты, всегда говорил Штерн, это вопрос бизнеса, и на личность должника нельзя делать никаких скидок. Таковым было его кредо, и в этом он оказывался на редкость последовательным. В такие минуты Мод ощущала в нем прилив сил, даже хищническую ненасытность. Она это не одобряла, но находила эротичным.
Теперь же она пребывала в замешательстве. Ее собственные убеждения столкнулись в противоречии. Мод была воспитана на том, что вернуть любой долг является делом чести. С другой стороны, и заимодавец должен проявить снисхождение. Доводить должника до полного разорения она считала вульгарным. Это отдавало делячеством – так обычно поступают торгаши, а не джентльмены.
Что же касается именно этого долга, то у Мод была убежденность, что он, в конце концов, будет выплачен надлежащим образом. Если же должник начнет испытывать серьезные затруднения, что маловероятно, тогда она вмешается сама. Она будет умолять в пользу должника, и тогда Монтегю простит этот долг. Конечно же, простит, а как же иначе?!
Теперь, неожиданно выяснив причину странной озабоченности Штерна, Мод не терпелось расспросить его. Если Штерн беспокоится, значит, тому есть веские основания, а следовательно, надо все обсудить незамедлительно.
Мод не откладывала задуманное в долгий ящик и сразу же набрала телефонный номер комнат Штерна в Олбани. Ответа не последовало. Она обождала пятнадцать минут и позвонила снова. И опять безуспешно. Это уже просто непостижимо! Она была вне себя. Воображение рисовало ей ужасающие картины: вот ее любимый попал под машину, вот на него напали бандиты. Она звонила снова и снова. В два часа утра Штерн ответил.
Разговор вышел короткий и резкий. Монтегю был раздражен тем, что Мод вызвонила его, еще более раздражен, когда она начала торопливо выкладывать причины своего беспокойства. Штерн сказал, что вопрос займа ее брату не является спешным, что он вообще занят другими, более неотложными, делами.
– Но где же ты был, Монти?! – начала Мод.
– Бродил по улицам.
– В такой час, Монти?! Почему?
– Хотел подумать над решением одного вопроса.
– Какого вопроса, Монти? Ты чем-то обеспокоен?
– Ни в малейшей степени. Вопрос решен.
– Все утряслось?
– Да.
– Монти…
– Уже поздно. Спокойной ночи, Мод.
* * *
Следующим утром Окленд возвращался во Францию. Со своей семьей ему попрощаться толком не удалось. Фредди и Стини оба проспали. Все время Окленд пробыл с отцом и матерью, вставшими спозаранок, чтобы проводить его. Остальные попрощались как бы на бегу.
Фредди появился, с виноватым видом протирая глаза, когда до отъезда оставалось полчаса. Спустя пять минут явился и Стини, как всегда, выряженный франтом. Он проглотил свой завтрак стоя, при этом напевая «Сердце красавицы». Констанца не вышла, пока все не собрались в холле. Она скатилась с лестницы, ее волосы были распущены, манжеты на рукавах платья не застегнуты. «Дженна стала такой забывчивой, – пожаловалась она, – и не пришила оторванную пуговицу».
Окленду пора было отправляться. Он в нерешительности остановился у дверей – в форме, дорожные сумки у ног, фуражка зажата под мышкой. На улице его ждал отцовский «Роллс».
Крепкое рукопожатие отца, менее крепкое – Фредди, объятия Стини, долгие слезные причитания матери у него на груди. Констанца держалась позади всех. Только в последний момент она поцеловала его: два торопливых поцелуя, по одному в каждую щеку. В этот раз она не напомнила о его обещании. Окленд сначала почувствовал себя уязвленным, а затем вознегодовал.
Констанца проводила его до выхода.
– Жаль, что ты пропустишь мой бал, – прокричала она, когда Окленд усаживался на заднее сиденье машины. Она помахала рукой: быстрый, небрежный жест. – О, я ненавижу прощания! – вдруг с неожиданным чувством произнесла она и убежала в дом.
«Роллс» покатил прочь от дома. Его мощный двигатель работал едва слышно, серебристый, стремительный капот прокладывал путь – на вокзал, к транспортному кораблю, в окопы.
Вот так, злясь на Констанцу и подозревая, что она раздразнила его нарочно, Окленд вернулся во Францию.




Часть четвертая
ОБРУЧЕНИЕ



Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Темный ангел - Боумен Салли

Разделы:
1234

Часть вторая

1234

Часть третья

123

Часть четвертая

123

Часть пятая

12345

Часть шестая

12

Часть седьмая

123

Часть восьмая

12

Часть девятая

1234

Часть десятая


Ваши комментарии
к роману Темный ангел - Боумен Салли



Читала в оригинале.Роман многослойный,сложный.Есть интриги и тайны.Понравился очень.Все время пыталась разгадать,понять противоречивый образ Констанцы.
Темный ангел - Боумен СаллиРина
3.07.2012, 13.48





Сильно. Я бы сказала, что роман - квинтэссенция идеи о единстве добра и зла: одно всегда сопровождает другое. Мир не может быть только белым, или только черным, он сплошь состоит из полутонов. Браво автору!
Темный ангел - Боумен СаллиЛюдмила
24.09.2014, 14.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
1234

Часть вторая

1234

Часть третья

123

Часть четвертая

123

Часть пятая

12345

Часть шестая

12

Часть седьмая

123

Часть восьмая

12

Часть девятая

1234

Часть десятая


Rambler's Top100