Читать онлайн Темный ангел, автора - Боумен Салли, Раздел - 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Темный ангел - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.09 (Голосов: 22)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Темный ангел - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Темный ангел - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Темный ангел

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

2

Прошла неделя. Констанца ждала неделю, а затем – возможно, она решила, что Фредди довел себя до состояния, в котором она хотела его видеть, – она назначила другое свидание. После этого – снова ожидание, снова агония и неуверенность, а затем, словно милостыня, еще одно свидание.
Встреча за встречей, одно укромное место за другим, из лета в осень, из осени в зиму. Это было странное время. Позднее, вспоминая эти дни, Фредди понял, что их нельзя назвать счастливыми: проходили месяцы, а он не чувствовал себя удовлетворенным. Вокруг него менялась жизнь, рушились сами ее основы. Мальчик получил назначение в Северную Францию. Окленд все время проводил в Лондоне, в министерстве, выполняя работу, как убеждала всех Гвен, национального значения. Неделя сменялась неделей, и военная лихорадка не обошла стороной и слуг. Дентон только поощрял их идти на войну и даже угрожал увольнением тем, кто не изъявлял особой охоты. На фронт отправился, к удивлению Фредди, даже Артур. Призвали Джека Хеннеси, а за ним троих его братьев; всех посыльных, кто помоложе; водителей, садовников и земельных арендаторов. Фредди сам помогал собирать остаток урожая в этом году – ему тяжело было работать в поле в окружении одних стариков. Война, война, война: все говорили только о ней, это была единственная тема в газетах, и ожидание скорой победы было все еще сильно. За завтраком читали письма, которые приходили с фронта. Мальчик пребывал в приподнятом и бодром настроении. Он находился сейчас возле Шартра, ожидая отправки на передовую.
Похоже, войны нечего бояться: она означала для Фредди сбор продуктовых посылок, бодрые марши оркестров, которые встречали в деревнях офицеров, прибывавших за новобранцами, она знаменовала всеобщее возбуждение, новое чувство всенародного единства, и – в его собственном случае – смущение и позор.
Так что же произошло за эти недели, прошедшие после объявления войны? Вышло так, что он в сопровождении Гвен побывал у знаменитого медицинского светила с Харли-стрит, которого рекомендовал Монтегю Штерн. Этот специалист полностью обследовал Фредди. Под конец доктор появился перед ними с похоронным выражением на лице.
Вопрос с призывом Фредерика, сказал он, совершенно исключен, и – если дойдет до призыва – Фредерик получит освобождение. У юноши, объяснил он, наблюдается незначительная аритмия сердечных клапанов. Испытывает ли он усиленное сердцебиение, может быть, случаются приступы головокружения? Фредерик, конечно, испытывал нечто подобное, и совсем недавно, но только при обстоятельствах, о которых не хотел распространяться. Он настаивал, что чувствует себя превосходно, однако доктор оставался непреклонным: сбросить вес, делать легкую гимнастику, избегать волнения и забыть об армии. Фредди был потрясен, и его мать, похоже, тоже. После консультации с врачом она вернулась домой бледная и со слезами на глазах.
В этот вечер, оставшись один в своей комнате, Фредди что было сил размахивал руками, бегал на месте и ожидал, что вот-вот упадет замертво. Но ничего не случилось. Врач выглядел очень уверенным в своей правоте, но теперь Фредди начал сомневаться. Каким бы выдающимся ни был тот доктор, но он ошибся. Он умолял мать о повторном обследовании. Он пытался объяснить, каково ему было, единственному оставшемуся из своего выпуска в Итоне, слоняться без дела дома. Но Гвен так рыдала, так обнимала и упрашивала его, что Фредди сдался. Он остался в Винтеркомбе. Ему было проще сидеть в деревне. Визиты в Лондон только действовали ему на нервы. Фредди был высокий, крупного сложения, он выглядел намного старше своих лет. Каждый раз, когда его нога ступала на лондонскую мостовую, он ожидал, что к нему будут приставать с расспросами, воткнут белое перышко, означавшее трусость.
Его одержимость Констанцей становилась все сильнее. Она была его единственной утешительницей, поверенной всех его скрытых мыслей. Мужское достоинство Фредди было ущемлено, и Констанца доказывала ему, что он мужчина – единственным возможным способом, по ее словам, который что-либо значил. Поцелуи Констанцы помогали ему забыть войну. В ее объятиях, одурманенный запахами ее тела, Фредди забывал о трусости и патриотизме.
Недели проходили в каком-то угаре: Фредди познал удовольствие порабощения, в котором не было ничего более значимого, чем следующая встреча, и ничего более отравляющего, чем прошлая. Волосы Констанцы, ее кожа, глаза, ее шепот, обещания и многозначительность ее прикосновений, горячие дни, горячие мысли – сладостные ожидания и шокирующие обещания – что это было за лето!
Констанца, экспериментируя с приемами, которые она впоследствии использовала с еще большим эффектом на несчетном количестве мужчин, была артисткой в том, что касалось плоти. Она понимала, что намеки, обещания и капризы, отсрочки – более действенный наркотик, чем само обладание желаемым. Шаг за шагом, поцелуй за поцелуем она довела Фредди почти до безумия. Его тело рвалось к ней, его мысли болели ею, она снилась ему по ночам. Иногда она давала ему больше, иногда – меньше. Дни Фредди пролетали как во сне: в ту самую минуту, когда они расставались, он мечтал лишь о следующей встрече.
И все же они еще не совокуплялись. Это слово, которое Констанца употребляла постоянно и по любому поводу в его разных вариантах – от поэтических (и где только она их набралась, ведь она совсем не читала книг) до настолько вульгарных, что Фредди обливался холодным потом от стыда, было словно часовой механизм. Оно уже стучало в мозгу Фредди, как пушечные выстрелы. Он не мог понять, почему Констанца, которая была такой бесстыдной, отвергавшей все табу, которая научила Фредди такому, о чем он никогда не слышал и даже не подозревал, вела себя с такой непостижимой сдержанностью. В этом она была непреклонна: любое разнообразие, но только не совокупляться. При этом она улыбалась: «Не теперь».
Самая любимая выдумка Констанцы, как обнаружил Фредди – рисковать, когда кто-либо из его семьи был рядом. Угроза разоблачения от слуги, садовника, фермера – это возбуждало ее гораздо меньше. Фредди уже начал узнавать, когда Констанцу охватывало наибольшее возбуждение: когда его мать, отец или кто-нибудь из братьев находились прямо у них под боком.
* * *
Самый примечательный случай произошел в Лондоне, в доме Кавендишей в Мейфейре, в январе 1915 года. Вместе с родителями и Стини Фредди и Констанца навещали друзей в их поместье на южном побережье: там впервые Фредди услышал внушительную и пугающую канонаду орудийных батарей, долетавшую через Ла-Манш. Гвен, само собой, тоже ее услышала, и у нее начался один из обычных приступов страха и беспокойства за свою семью: они должны уехать домой. Но Гвен не могла вернуться в Винтеркомб, не повидав Окленда, поэтому решено было остановиться в Лондоне.
Дом Кавендишей на Парк-стрит был выстроен так, что винтовая лестница поднималась вверх от холла на первом этаже до чердака на четвертом вокруг сплошного вертикального пролета. Можно, перегнувшись через перила, смотреть вниз, словно в головокружительную глубину колодца, на мраморный пол в холле. В детстве Фредди неоднократно предупреждали об опасностях, связанных с этой лестницей, и у него до сих пор остался смутный, почти атавистический страх перед ней.
Окленд сообщил, что появится в пять часов. Незадолго до пяти Фредди по настоянию Констанцы встретился с нею на темной, плохо освещенной площадке третьего этажа. К пяти Констанца перегнулась через перила, и Фредди сзади прижался к ее спине. Он уже был в состоянии безумного возбуждения – еще бы, от одной мысли о Констанце в эти дни у него начиналась эрекция. Он засунул руку в платье, ярко-розовое в этот день, расстегнутое на спине. Вторая рука – вот уже много недель, как ему не позволяли этого, – нырнула под юбку Констанцы. Она не любила носить белье.
Левая рука Фредди сжимала грудь Констанцы, правая гладила мягкое, влажное место. Фредди был так возбужден, что едва услышал, как хлопнула входная дверь и послышались шаги в холле. Он заметил присутствие Окленда, только когда Констанца окликнула его по имени.
Окленд остановился под лестничным пролетом. Он глянул вверх и поздоровался только с Констанцей, поскольку Фредди – его руки в этот момент перестали блуждать и застыли – не было видно снизу. Констанца тем временем завязала беседу с Оклендом, причем самую оживленную. В то же самое время она дала понять Фредди, который было собрался вытащить руки, чтобы он не останавливался. Она извивалась и терлась об него, она прижималась к его правой руке так сильно, что наконец-то Фредди засунул два пальца в отверстие, которое он так долго искал. Констанца вздрогнула. Продолжая сердечно беседовать с Оклендом, она крутила бедрами, словно ввинчиваясь в пальцы Фредди.
Фредди уже был и сам слишком возбужден, чтобы остановиться. То, что он оставался невидимым, занимаясь этим некрасивым делом, а Констанца продолжала разговаривать, не переменившись в голосе, – все вместе разозлило Фредди, напугало и еще больше возбудило. Страх, гнев и желание – Констанца разбиралась в коктейле секса. Фредди мял и трепал ее соски, а из-под юбки Констанцы доносились чавкающие звуки – она была очень мокрой.
«Мы даже слышали пушки, Окленд, ветер, очевидно, дул в нужном направлении, мы слышали их очень отчетливо…» Голос Констанцы оборвался лишь на мгновение, и в этом крошечном промежутке у Констанцы был оргазм. Фредди почувствовал, как в этот миг ее тело застыло, затем его пальцы внутри почувствовали пульс. Он довел ее до оргазма, чего прежде не случалось – Констанца любила это делать сама. Иногда, по ее словам, это было забавно, Фредди засекал время: чтобы удовлетворить себя, ей достаточно было тридцати секунд.
Фредди знал, что его ожидает награда, и, когда Окленд, так ничего и не заподозрив, покинул холл, Констанца не заставила себя упрашивать. Она была очень обязательной в таких вещах. Она опустилась на колени и расстегнула ему штаны. Взяла его возбужденную плоть в руку. С серьезным, сосредоточенным выражением она сказала:
– Я хочу услышать от тебя кое-что, Фредди. Просто три слова.
– Как тебе будет угодно, – пробормотал Фредди, готовый на все от желания, и потянулся к ней.
– Скажи «возьми в рот». Только это, ничего больше. Хорошо, Фредди? «Возьми в рот».
От этих слов у Фредди потемнело в глазах, они с Констанцей никогда не делали этого раньше, и грубая простота ее слов смела остаток его самообладания. Стремительно, словно собираясь прыгать в черную воду с огромной высоты, Фредди сказал эти слова, и Констанца будто повиновалась.
В этот вечер Окленд остался на обед. Констанца была все время непривычно молчалива. Гвен даже спросила, хорошо ли она себя чувствует, и Констанца, ответив, что устала, отправилась спать.
Фредди просидел с ними еще час, он пытался закончить детектив, но не смог сосредоточиться. Когда Гвен начала читать Окленду последнее письмо Мальчика, Фредди, который слышал его по меньшей мере четыре раза, воспользовался моментом и попрощался: единственное, о чем он мог думать, это снова увидеть Констанцу. Едва слышно он прокрался по коридору к двери Констанцы. Лондонский дом был меньше, чем Винтеркомб. Здесь им нужно быть очень осторожными.
Констанца ждала его. Она сидела за столом, перед ней лежала стопка тетрадей в черных обложках. Когда Фредди вошел и закрыл за собой дверь, он увидел, что Констанца сидит неподвижно, ее лицо было мрачным и отчужденным – такой Фредди привык видеть ее в детстве. Глядя в его сторону, она открыла одну из черных тетрадей, перелистала пару страниц.
– Дневники моего отца. – Она взяла тетрадь и протянула ему.
Фредди взглянул на книгу, заметил дату, строчки, написанные аккуратным каллиграфическим почерком. Эти дневники Фредди никогда раньше не видел и не знал, что они существуют. Констанца редко упоминала о своем отце, но если она заговорила о нем сейчас, то нелегко будет убедить ее отложить чтение этих тетрадей – возможно, она втайне продолжала оплакивать своего отца.
– Тебе не стоит заглядывать в них, Констанца, – начал Фредди. – Ни к чему ворошить прошлое. Намного лучше просто забыть. Ну же!.. – Он обнял ее, но Констанца оттолкнула его руку.
– Он пишет о своих женщинах, – произнесла она безразличным голосом. – В основном. Иногда о другом, но больше о женщинах.
У Фредди проснулось любопытство, у него сразу же возникло желание посмотреть эти дневники. Он взглянул на открытую страницу и прочитал несколько слов. Вот это да! А он всегда считал Шоукросса такой дохлой рыбой.
– Ты читала их, Конни?
– Конечно. Я читаю их все время. Это словно какое-то наказание для меня. Сама не знаю, почему я это делаю. Возможно, я хочу… понять.
Констанца, похоже, немного оживилась. Ее голос приобрел живые краски.
– Давай почитаем их позже, Конни.
Фредди уже успел засунуть руку под юбку Констанцы. Он чувствовал ее чулок, полоску шелковой подвязки, тугое бедро. Он решил сразу взяться за дело: никакие шокирующие дневники не могли сравниться с мягкой кожей Констанцы, с живостью и агрессией ее тела, с тем, как она, дразня его, иногда широко раздвигала ноги, а затем быстро сжимала их, как ножницы.
– Позже, Конни, пожалуйста.
– Не позже. Сейчас!
Фредди сразу же убрал руку.
– Я хочу, чтобы ты прочитал это, Фредди. Это и тебя тоже касается. Вот на этой странице. С этого все началось.
– Что с чего началось? – Фредди отступил на несколько шагов. Хотя он ничего не понял, но что-то в лице Констанцы встревожило его. Она выглядела так, вспомнил он, в комнате Мальчика в ту ночь, когда показывала ему фотографии. Он почувствовал, как возвращаются его прежние сомнения; ему стало не по себе.
Констанца вздохнула. Она сказала устало и повелительно:
– Прочти, Фредди.
Фредди колебался, но затем любопытство взяло верх. Он склонил голову и начал читать с верха страницы:
* * *
«…не занималась этим с тех пор, как умер ее муж – по крайней мере, она так говорит. Мне нравится ее рот сочного цвета с пухлыми губами, но я уже опаздываю на поезд.
Прежде чем закрыть за собой дверь, я еще раз поимел ее, прижав к стене спальной, но ее влагалище, как по мне, оказалось гораздо хуже: слишком просторное, там все просто болталось – я предпочитаю, чтобы было поменьше. Так что я поставил ее на колени и таки кончил ей в рот. И что же я обнаруживаю? А то, что ее покойный муж явно был человеком либеральных взглядов. Она ухватила меня так, что я засунул весь до остатка. Она играла моими яйцами, вздыхала и стонала – и вот я весь внутри, на всю длину, а эти резиновые губы сомкнулись вокруг моего члена и язык принялся за работу.
Самый лучший минет за много лет. Когда я кончил, старая сука все проглотила и даже облизалась, расстегнула свою блузку и вывалила на меня свои висячие сиськи. Теперь была ее очередь применить свое нахальство, но я заставил ее немного поклянчить и сказать свои слова – все до последнего. Если бы только ее друзья могли ее увидеть!
Тут я покинул ее, так и не удовлетворившись до конца, в спешке, даже не задержавшись, чтобы помыться, и успел на свой поезд буквально в последние минуты. Я чувствовал себя опустошенным, подозревая, что от меня несет ее губами и влагалищем, но в поезде я немного пришел в себя. Хоть какое-то разнообразие! Уже то, что я не мылся…»
Фредди дошел до конца страницы и поднял взгляд на Констанцу. Она ответила безразлично: «Переверни страницу». Фредди так и поступил, он начал со следующей страницы.
«…давало повод для интересных вариантов. Обстоятельства были за меня, мой поезд пришел вовремя, и еще одна моя птичка ждала меня в своем будуаре.
Я подождал, пока горничная вышла из комнаты, и принялся за нее. Поставил ее на четыре точки, задрав ее зад кверху – она покорилась как обычно, и кончила почти сразу, как всегда громко. Я дергался будто сумасшедший добрых пять минут, а перед глазами у меня все время вертелась та другая сучка. Мой член горел, как кочерга в углях, и все же я боялся, что не смогу довести дело до естественного завершения. Постарался – и кончил. Всего лишь несколько толчков, но от нее уже пахло мною.
Она постаралась изобразить восторг, хотя, по правде, я знал, что она растерянна, и ее растерянность стала для меня завершающим удовольствием. Теперь я помылся – у гвоздичного мыла замечательный запах супружеской измены, – но не разрешил помыться ей. Пусть она будет такой в гостиной, в своем синем кресле, а рядом с ней разляжется этот ублюдок – ее муж, как он обычно любит, на красном диване. Там, с остальными гостями, рядом с чайным столиком, китайским фарфором и серебряным чайником, от ее влагалища будут распространяться запахи моей спермы и ее соков.
Она так и поступила: я таки смогу научить ее, что к чему. Интересно, унюхает ли ее муж запах нашей случки – и почти убедил себя, что да, как это ни покажется неблагоразумным.
Я же был с ним предельно вежлив, даже излишне разговорчив – это стопроцентная гарантия привести его в наихудшее расположение духа. В шесть я удалился, чтобы принять ванну и переодеться к обеду.
Итак, всего лишь за несколько часов я дважды принял участие в замечательном представлении, хотя убежден, что перекрыть такое достижение – раз плюнуть. В моей комнате горит камин, в руке – бокал виски: подведем итоги и выкурим хорошую сигару.
Ах, Шоукросс, говорю я себе сейчас: награды адюльтера необычайно приятны, так же приятны, как и возмездие…»
* * *
Фредди дошел до конца страницы и до конца самой записи. Он глядел в тетрадь, а слова расплывались у него перед глазами: голубое кресло, красный диван. Никогда больше, говорил себе Фредди, он не возьмет в руки эту чудовищную тетрадь, хотя на самом деле следующие несколько недель он будет перечитывать их снова и снова.
– Голубое кресло?
– Да.
– «Еще одна моя птичка»? Что это значит?
– Тебе это прекрасно известно. Так же, как и мне.
– Мне ничего не известно, ничего! – Фредди схватил Констанцу за руку. – Это ты должна мне все объяснить. Он твой отец.
Констанца выдернула руку. Не говоря ни слова, бледная, она снова протянула ему блокнот, перевернула страницу или две и показала ему оглавление.
«Винтеркомб, – прочитал Фредди, – 3 октября 1906 г.».
– Все началось в этот год. Летом. Длилось долго, четыре года. Это все здесь. Он часто называл твою мать так – «еще одна моя птичка». Можешь сам убедиться, если хочешь.
– Четыре года?
– Да. Четыре года. В действительности до самого того дня, когда он погиб. – Внезапно лицо Констанцы исказилось, она закрыла глаза, прижала руки к груди, качаясь из стороны в сторону, словно в тяжелом экстазе отчаяния.
Фредди, готовый было разразиться обвинениями в адрес Шоукросса, перепуганно уставился на Констанцу. Ее губы кривились в беззвучном крике.
– Конни, не надо… не надо. Прошу тебя, перестань. Ты пугаешь меня. Погоди… Послушай! Возможно, это все ложь. Он просто сочинил все это, словно один из своих романов. Это просто не может быть правдой. Моя мать?! Нет, этого не может быть. Конни, пожалуйста, угомонись, послушай меня…
– Нет! – закричала Констанца, оттолкнув Фредди что было сил. – Это просто правда! Я проверила все даты. И еще: я сама их видела вдвоем…
– Ты видела их? Неправда…
– Видела. Случайно, раз или два. В лесу – они обычно встречались в лесу. Увидела и сразу убежала. И еще раз на ступеньках – они уже спускались по лестнице в доме. Вот так. Я все помню.
Фредди заплакал. Слезы сами полились из глаз неожиданно – он не плакал много лет. Фредди видел свою мать: вот она в саду, зовет его, вот она входит в его спальню, чтобы поцеловать его и пожелать спокойной ночи. Видел ее в тысяче разных образов, но всегда одинаково доброй, заботливой, преданной. Но сейчас из ее прикосновений, из спокойствия ее рук, из уверенности в ее заботе проступил другой образ – уродливый, заслонивший все, что было прежде.
– Конни, пожалуйста… – он сжал ее руку. – Видишь, я тоже плачу. Это…
– Не прикасайся ко мне, Фредди. – Констанца попятилась от него, уперлась спиной в стену и, словно пытаясь укрыться, забилась в угол. Фредди было шагнул к ней, но Констанца опустилась на колени.
– Я хочу умереть… – прошептала она едва слышно. – Да. Вот так… да. Я хочу умереть.
* * *
Трус вдвойне. Во-первых, трус потому, что не бросил вызов своей матери и не поехал сражаться, во-вторых, трус по отношению к Констанце. Он единственный из всех знал, что произошло с ней на самом деле, знал, что причиной всему не просто инцидент в парке, в чем были убеждены все остальные члены его семьи. Болезнь Констанцы, ее очевидное угасание – причиной этому был ее отец, его дневники. Фредди был убежден, что Констанца умирает из-за того, что происходило в прошлом. И верхом трусости было не признать это перед всеми.
Эти мысли не давали Фредди покоя. Они укрывали мозг уродливой паутиной. От них болела голова и ныло под ложечкой. Из-за этого ему было так больно, из-за этого болела Констанца. Не только война, не только случившееся в парке, хотя и это, видимо, повлияло. Нет, все дело в прошлом, твердил он себе, это прошлое отравляло их существование. И Констанца решилась: раз нет противоядия от этой отравы, оставалось принять единственное решение – умереть.
Она не отступится, и через пару недель все будет кончено. Фредди знал, какая у нее сила воли.
– Так причиной всему Флосс и то, что произошло в парке?
Окленд остановил машину у обочины дороги. Они с Фредди вышли на тропинку, прилегавшую к изгороди в пологой, ровной ложбинке. Как прекрасна Англия в эту позднюю весеннюю пору: перед взором Фредди открывались зеленые поля и лужайки; овцы с ягнятами; ферма, укрывшаяся между холмов, – видно лишь, как поднимаются струйки дыма из очага; внизу тонкой полоской, словно нитка, белеет речушка…
Фредди задумался, подбирая слова поточнее, чтобы продолжить разговор.
– Все полагают, что началось с гибели собаки, – сказал он, отвечая на вопрос о Флоссе.
– Это уже последствия того, что продолжалось не один месяц. В конце концов все выплеснулось наружу.
– Она на самом деле рыдала, Окленд. Мне ранее не доводилось видеть, чтобы Констанца плакала.
– Конечно. Она рыдала, – сказал Окленд. Облокотившись на изгородь из брусьев, он уставился неподвижным взглядом на поля и речку. Фредди, сначала в задумчивости пинавший носком ботинка пробившуюся из земли крапиву, затем тоже оперся на ограду рядом с братом. В мыслях он вернулся на два месяца назад, в открытое пространство Гайд-парка.
* * *
…Чаепитие. Их пригласили к Мод на чай, в уютный дом, который Штерн приобрел для нее. Среди приглашенных были его мать, Джейн Канингхэм, Стини, Окленд и сама Констанца.
Констанца прихватила с собой Флосса. День выдался чудесный, один из первых погожих дней в этом году, и все, казалось, были в приподнятом настроении. Гвен читала вслух последнее письмо Мальчика. Мод делилась подробностями недавних светских скандалов. Флосс выпрашивал подачки и делал это так мило, что никто не в силах был ему отказать. Фредди, скармливавший собаке кусочки пирога, впервые за много недель ощущал необычный душевный подъем. Когда Мод предложила выйти прогуляться, Фредди взял свою мать под руку.
Он не делал этого уже несколько недель. Мать, мельком взглянув на него, не сказала ничего, но улыбнулась. И Фредди, зная, что делает ей приятное, сам почувствовал себя счастливым. Он любил свою мать. Неважно, что было в прошлом.
Они прошлись по парку, остановились полюбоваться группой всадников, неспешно рысивших вдоль песчаной дорожки, разглядывали гребцов в лодках, детей, которые играли неподалеку.
– В такой день война кажется чем-то невероятно далеким! – произнесла Мод.
Констанца и Стини дурачились, изобретая разные забавные игры, а затем Констанца отпустила Флосса с поводка.
Они остановились неподалеку от пруда, наблюдая, как Флосс носится взад-вперед по лужайке; он то рыл норы, то катался в траве. Стини влез на дерево и порвал куртку. Затем они решили, что пора возвращаться, и уже на выходе, почти у самых ворот, все случилось.
Группа всадников, которых они видели прежде, делала теперь второй круг по парку. Лошади шли неторопливым галопом, который не сулил никакой беды.
Флосс плелся позади, обнюхивая встречные деревья. Когда лошади поравнялись с ним, Флосс поднял голову и увидел Констанцу у края тропинки. Громко залаяв, он рванул ей вдогонку. Фредди был убежден, что всадники даже не заметили собаку. Вот пес еще мчится вслед за Констанцей, а в следующее мгновение очутился между мелькавших конских копыт. Удар – и небольшим комком меха он взлетел в воздух. Черное, белое, рыжее мелькнуло перед глазами. Казалось, Флосс, играя, исполнил один из своих мудреных кульбитов. Он ведь умел проделывать много разных трюков. Но он был уже мертв. Как позже определил Окленд, от перелома шеи. Был мертв еще до того, как упал на землю.
– Всю дорогу домой она держала его на руках. Помнишь, она ни за что не хотела его отпускать? И плакала навзрыд, захлебываясь от рыданий. Она держала собаку на коленях, пытаясь растормошить.
Фредди отвернулся. Эта картина явственно стояла теперь у него перед глазами: Констанца в алом платье, прижимающая к себе Флосса, и всеобщее смятение, потому что никак не удавалось убедить ее выпустить собаку из рук.
– Констанца, пойдем со мной, – наконец сказал Окленд, когда они приехали домой. – Выйдем в сад и там его похороним.
Она не стала упираться. Они вышли в сад, и там, в укромном уголке, под лилиями, на стеблях которых уже завязывались бутоны, Окленд и Фредди начали копать могилу.
– Я не хочу, чтобы он лежал на голой земле, – промолвила Констанца, когда все было готово, – я не хочу, чтобы землей ему запорошило глаза.
Ее слова прозвучали невнятно, как у сомнамбулы, и сама она едва держалась на ногах. Она нежно опустила Флосса на землю, погладила его. Затем стала рвать пригоршнями траву. Фредди, которому было невмоготу наблюдать происходящее, хотел удержать ее, но Окленд тронул его за локоть:
– Оставь ее.
Констанца заполнила могилку травой. Она подняла Флосса и уложила на травяную подстилку. Затем, к ужасу Фредди, рухнула на вырытую могилу. Она подняла голову Флосса, теребила его морду и вдруг заголосила высоко и надрывно, даже мурашки пошли по телу.
– Флосс, прошу тебя, не умирай. Дыши, прошу тебя, я же знаю, что ты можешь дышать. Лизни мне руку, Флосс, ну же, Флосс, прошу тебя, полижи мне руку. Ну же, Флосс, прошу…
– Констанца, пойдем. Давай я отведу тебя в дом… – Окленд опустился возле нее. Он обхватил Констанцу поперек талии и попытался приподнять ее, но Констанца оттолкнула его.
– Нет-нет, не трогай меня. Я не пойду. На кого я его тут оставлю?..
Окленд приподнял ее. Констанца отбивалась, пиналась ногами, упираясь, пыталась вцепиться ему в волосы. Она извивалась, как угорь, ее прическа растрепалась, лицо было перепачкано слезами и землей. Окленд только сильнее стиснул ее в своих объятиях.
Внезапно Констанца стихла. Она застыла у Окленда на руках, и он внес ее в дом.
С тех пор она не поднималась с кровати, почти ничего не ела, ограничиваясь парой глотков воды. Сначала она только отказывалась от еды, а затем, словно стремясь наказать себя еще больше, перестала и разговаривать.
Прошла целая неделя с тех пор, как Фредди слышал ее голос. Сжимая в своих ладонях похудевшее запястье, Фредди вдруг запаниковал. Он впервые начал осознавать, что улучшения может и не наступить.
– Констанца, ну хочешь, я сожгу эти дневники? – Его словно прорвало. – Сейчас возьму и сожгу их. Это все из-за них. Ведь не только же из-за Флосса, нет? Я их ненавижу, эти дневники! Ну же, Конни, перестань. Это из-за меня, из-за того, что мы сделали? Прошу тебя, Конни, я хочу, чтобы ты поправилась.
– Я тоже этого хочу, – тихо ответила Констанца. Тень улыбки промелькнула на ее губах. Тень улыбки, тень шутки. Затем она отвернулась, и в следующий раз, когда Фредди поднялся навестить ее, она не вымолвила ни слова.
К тому времени он обнаружил, что ящик письменного стола Констанцы заперт на ключ. И у него не хватило ни решимости, ни настойчивости взломать замок и прикоснуться к записным книжкам…
* * *
Фредди обернулся, посмотрев на брата.
– Она говорит с тобой? Я не слышу от нее ни слова. Иногда мне кажется, что она вообще разучилась говорить. Я не уверен даже, может ли она видеть. Окленд, она умирает.
– Я сам это вижу.
Окленд развернулся у изгороди и посмотрел Фредди в лицо. Фредди тоже не сводил глаз с брата, перевел взгляд с светло-золотистых волос и посмотрел Окленду в глаза – правый чуть зеленее, привычно отметил он. Нелегко было лгать Окленду.
Порыв выложить все начистоту был чрезвычайно сильным, однако и тут Фредди заколебался. Окленд протянул руку и сжал его ладонь своей.
– Выкладывай, – сказал он.
– Я не знаю, с чего начать…
– Начни с начала. – Окленд снова отвернулся. Словно принимая исповедь, он отвел свой взгляд куда-то вдаль, на едва видневшиеся поля.
– Что ж, – заговорил медленно Фредди, – это началось уже довольно давно. Я поднимался по лестнице в свою комнату…
– В Винтеркомбе?
– Да. В Винтеркомбе. Артур уже положил на мою постель пижаму. А на ней лежала конфета. Даже не конфета, а одно из этих птифур, которые заказывала мама. Это было маленькое яблоко из марципана и…
– Когда это все было?
– В ночь кометы. В ту ночь, когда умер Шоукросс.
– А-а, вон когда! В ночь несчастного случая!
Что-то в тоне Окленда заставило Фредди на время замолчать.
– Почему ты так об этом говоришь? По-твоему, это был не несчастный случай?
– Сейчас это не важно. Вот, возьми сигарету. – Он раскурил, сложив ладони, чтобы не задуло огонь. Затем, заметив, что Фредди настроен продолжать, снова отвел взгляд. – Марципановое яблочко… – напомнил он. – И что же дальше?
– … и так далее, и тому подобное.
– До того самого времени, когда она заболела?
– Все прекратилось раньше. После того, как она впервые показала мне дневники. Это все из-за них, я в этом убежден. Они сначала заползли внутрь ее самой, как микробы, а затем – в меня. Ты понимаешь, о чем я?
– Да, понимаю.
Исповедь Фредди заняла немало времени. Небо над ними сперва подернулось лиловым, затем посерело; на раскинувшихся в сумерках полях овцы были едва различимы. Наступавшая темнота скрадывала выражение лица Окленда. Он стоял тихо и неподвижно, хотя Фредди чувствовал, как в теле брата постепенно нарастает напряжение. В сумерках Фредди едва различал огонек сигареты Окленда. Вдруг тот нетерпеливым жестом швырнул ее под ноги и втоптал окурок в траву.
– Будем возвращаться. – Он взял Фредди за руку.
– Сейчас? Я не хочу возвращаться назад, сил моих нет больше там находиться. Окленд, давай побудем здесь, пока совсем не стемнеет?.. Потом можем заехать куда-нибудь, выпьем что-нибудь.
– Нет! Мы возвращаемся. И давай поскорей.
Окленд зашагал по тропинке назад, к шоссе. Фредди, спотыкаясь, старался не отставать. Башмаки на кожаной подошве скользили на влажной траве, грязь чавкала под ногами.
Они добрались до машины. Окленд остановился, взялся за ручку дверцы, затем обернулся к брату.
– Фредди, держись от нее подальше. Я не говорю тебе – забудь об этом. Ясно, что подобное ты не сможешь забыть. Но постарайся отстраниться от этого, не соприкасаться более.
– Но это не только Констанца, не только ее ужасный отец и все то отвратительное, о чем он писал. Это – во всем. – Фредди словно в поисках, на что бы опереться, привалился спиной к машине. – Война. Наша мама. Диагноз, поставленный мне доктором. Думаю, что он солгал мне, Окленд.
– Зачем это ему?
– Очевидно, мама его убедила. Она приходит в ужас от мысли, что меня призовут.
– Думаю, ты ошибаешься.
– Возможно. Может быть, и так. Но я чувствую себя таким ненужным. Вот Мальчик, к примеру, сражается. У тебя ответственная работа…
– Ответственная работа? Ты на редкость далек от истины.
– Так и есть. И не нужно отвергать это так резко. Даже Штерн говорил, что она жизненно важна. А чем занят я? Ничем. Сижу дома. Общаюсь с друзьями Стини, а они все моложе, чем я. Но даже каждый из них чем-то занят. Пишут, рисуют. Занимаются фотографией. Все же лучше, чем я. От меня никакой пользы. Никому. – Голос Фредди дрогнул. Он громко высморкался, нервно комкая в ладони носовой платок. Окленд, склонившись, обнял его за плечи. Фредди заметил, что в зеленых глазах брата не было гнева, хотя Окленд, казалось, выглядел рассерженным.
– Найди себе какое-нибудь занятие. Любое, которое дало бы тебе возможность не чувствовать себя бесполезным. Тебе не обязательно идти на фронт, Фредди. Вовсе не все должны отправиться на войну.
Он умолк. Затем открыл дверцу автомобиля.
– Я переговорю с Джейн Канингхэм. В госпитале всегда нужны люди: дежурные, санитары, водители.
– Водители?
– На машину «Скорой помощи». Все, залезай, поедем.
Машина задрожала, взревел мотор. Окленд круто развернулся и погнал машину на полной скорости. Фредди казалось, что из Лондона они ехали быстро, но обратно возвращались еще быстрее. Он вглядывался в сумерки, которые все сгущались, а живые изгороди у дороги как будто подступали ближе. Одна за другой пролетали мимо развилки, машина буквально пожирала дорогу. Фредди крикнул было брату, чтоб тот убавил скорость, но встречный ветер отбросил его слова далеко назад. Фредди вцепился руками в кресло, ногами уперся в пол. То и дело, визжа шинами, машина делала поворот, затем другой. Фредди закрыл глаза. У него возникло явственное ощущение, что сейчас он погибнет. Если машина впишется в один поворот, то следующий их обязательно настигнет. Миг – и со всем будет покончено.
Он не открывал глаза до тех пор, пока они не въехали в пригородные кварталы, и Окленд сбавил газ. Но вот уже и Парк-Лейн. В последний раз взвизгнув шинами, машина въехала на задний двор к гаражам. Фредди еще не успел сообразить, что можно без риска для жизни выбраться из сиденья, а Окленд уже покинул автомобиль и стремительным шагом направился к дому.
– Ты разозлился! – воскликнул Фредди, догоняя Окленда и хватая его за рукав.
– Да, я разозлился.
– На меня?
– Нет, на нее. На то, что она сделала с тобой и пытается сотворить с собою. Так что я собираюсь подняться наверх… и показать ей, насколько я разозлился.
– Сейчас? Окленд, ты не можешь так поступить! Не делай этого.
– Нет, могу. Никого дома нет, все ушли в оперу. Значит, там не будет никого, только Дженна и сиделка.
– Окленд, прошу тебя – не надо. Она больна.
– По-твоему, я не знаю? – Окленд отстранил брата с дороги. – Ты сам мне только что рассказал, насколько она больна.
* * *
Констанца не услышала, как Окленд вошел в ее комнату и сел в кресло возле ее кровати. Все эти дни она была то ли во сне, то ли в полузабытьи. Ее взгляд был устремлен в окно комнаты. Она любила наблюдать за перепадами света в небе за окном, за тем, как плывут облака, слушать, как поют птицы на улице. Но в последние несколько дней она стала замечать нечто необычное. Доносившийся с улицы шум звучал глуше, и свет тоже начал меняться. Он больше не был так ярок, как прежде, казалось, окно отодвигалось вглубь и обрамлявшие его занавески удаляются вместе с ним. В самом деле, ей приходилось напрягать зрение, чтобы различить окно или обстановку в комнате. Однажды ей пришло в голову – вчера это было, позавчера? – что она постепенно слепнет. И на этой мысли ей захотелось сосредоточиться – как-то все будет, если она вдруг ослепнет?.. Но ни сосредоточиться, ни даже удержать мысль сколько-нибудь долго не получалось. «Похоже, я умираю», – думала Констанца. Поначалу эта мысль была яркой, огромной, словно приходилось смотреть на солнце. Но затем и она уплывала, а на ее место возвращалась темнота. Впрочем, ей больше нравилась темнота – в ней были заключены и мир, и покой.
В эту ночь, в эту самую памятную ночь, Констанца открыла глаза, посмотрела туда, где следовало быть окну, и увидела… фиалки. Она различила даже не сами цветы, а только лишь их цвет и запах. Все возможные оттенки цвета, сменяя один другой, открылись ее взгляду: от едва приметного палево-серого до светлого, как лаванда, и густо-синего, как зрелый виноград. Этот цвет, сам запах – запах сырой свежей земли – потрясли ее – и Констанца радостно вскрикнула.
– Прикоснись к ним!
Слова Окленда, а она сразу поняла, что это Окленд, прозвучали, казалось ей, необычайно громко. Так громко, что Констанце привиделось, что это сон. Но он повторил эти слова. Выходило, что это и не сон вовсе. Затем так медленно, что, казалось, и Земля быстрее вертится, она повернула голову на подушке и увидела его напряженное лицо, словно плывущее перед ее глазами, то удаляясь, то приближаясь. Окленд нахмурился. Он что-то держал в руках, что-то протягивал ей. Потом взял ее за плечи и помог подняться на кровати. Оказалось – это маленький букетик фиалок. Только что он вытащил их из вазы на столе, но Констанца не могла этого знать. Она была удивлена цветам, удивлена тем, что вообще могла видеть. Ей хотелось прикоснуться к букетику, но не хватало сил поднять руку, вдруг оказавшуюся такой тяжелой.
– Ну-ка, как они пахнут?
Окленд поднес цветы так близко к ее лицу, что они каждым лепестком словно гладили ее по щекам. Она увидела прожилки на зеленом листке, увидела, что у каждого цветка есть глазок, и все эти глазки обращены к ней. Запах был всепоглощающим, в нем можно было просто захлебнуться.
Окленд сжал ее запястье.
– Сейчас тебе время принимать веронал, но мы обойдемся без него. Выпей это. Это просто вода. Не спеши.
Окленд поднес стакан к ее губам. Но ее горло сдавила судорога, губы отказывались повиноваться. Несколько капель воды пролилось. Окленд не стал вытирать их, как делала обычно сиделка. Он поставил стакан и посмотрел на Констанцу. То ли от выпитой воды, то ли от холодных пролитых капель, но Констанца обнаружила, что может видеть Окленда. Она ясно различала прядь его волос, упавших на бровь, от этого они казались словно выточенными резцом, его нос, его сосредоточенное лицо. Она увидела его строгие глаза, которые, как ей казалось, глядели испытующе.
– Ты хорошо меня видишь?
Констанца кивнула.
– Какого цвета моя куртка?
– Черная.
Это слово так долго пробивалось на свет, что Констанца уже и сама не была уверена – то ли она сказала. Видимо, все-таки сказала правильно, раз Окленд утвердительно кивнул в ответ. Он встал, ей показалось – растворился, поплыл перед глазами. Вдруг появился снова, в руке он держал зеркало.
– Сядь.
Снова он приподнял ее, посадил, подложив подушки. Затем сделал неожиданную вещь: поднес зеркало к ее лицу. Зеркало уже много недель было под запретом. Большое зеркало, висевшее над туалетным столиком, Дженна завесила шалью.
– Ну-ка, взгляни. Ты видишь? Взгляни на себя, Констанца.
Она послушно взглянула. Поначалу в зеркале различался лишь мутный перламутровый блеск, как внутри раковины, но ей хотелось подчиниться Окленду, она пристально вгляделась в отображение. Еще немного – и она увидела лицо.
Это лицо не принадлежало кому-либо, кого она знала. Резкие скулы под стянутой от истощения кожей, болезненные трещины вокруг рта, запавшие в темных провалах глаза. Она с недоумением смотрела в зеркало, в то время как ее руки непроизвольно, будто сами по себе, стали нервно разглаживать складки на покрывале.
Окленд опустил зеркало и, обхватив ее пальцы своей ладонью, поднес их к глазам Констанцы.
– Видишь, как ты исхудала? Твои пальцы похожи на спички. Твоими кистями можно трясти, словно погремушками.
По всей видимости, это сердило Окленда, поэтому Констанца принялась осматривать свои запястья и ладони. Конечно, они должны выглядеть ужасающе худыми и уродливыми. Но ведь вчера еще они были совершенно не такими?! Констанца, щурясь, пыталась рассмотреть свои руки, но не увидела ни пальцев, ни ладоней, ни рук Окленда, ни даже белых хрустящих простынь и покрывала, которое, она знала, должно быть красным, ни кресла, на котором сидел Окленд, кресла из черного дерева с резными узорами.
– Я хочу, чтобы ты оставила эту кровать. – Окленд откинул покрывала. – Не беспокойся, я знаю, что самой тебе не выбраться. Тебе и не надо стараться, я помогу тебе.
С его помощью она поднялась, встала на пол. От приложенных усилий и внезапного движения голова пошла кругом, комната закачалась и поплыла. Констанца чувствовала, что слепо и беспомощно цепляется пальцами за отвороты куртки Окленда.
Он тихонько повел ее к окну. Оно было открытым. Выглянув, Констанца не удержалась, чтобы не вскрикнуть. Затем они вышли на балкон – какой легкий и чистый воздух! Констанца чувствовала, как он заполняет легкие, освежает ум. Она огляделась вокруг: дома и облака, шум улицы, моросящее небо… Она снова воскликнула: – Дождь идет!
– Да, идет сильный дождь, и будет гроза. Ты ощущаешь дождь? Чувствуешь, как каплет на лицо?
– Да, – произнесла Констанца.
Она склонила голову Окленду на плечо. Пусть дождь моет ей лицо, решила она. Закрыв глаза, Констанца ощутила легкие уколы дождинок по векам, губам, щекам. Сначала это было приятно, она словно купалась в этой неожиданной роскоши. Но постепенно дождь намочил ее всю. Ей стало холодно в мокрой и липкой ночной сорочке.
– Окленд, отведи меня назад, – ее собственный голос поразил ее, он был совсем как прежний, только более хрипло звучал.
– Нет.
Теперь Констанца поняла, что он в самом деле был зол – более, чем ей когда-либо в своей жизни приходилось видеть.
– Ты слышишь меня? Понимаешь, что я говорю?
– Да, – произнесла было Констанца, но, прежде чем она успела добавить хоть слово, Окленд тряхнул ее так, что в ее теле, казалось, все косточки пошли ходуном.
– Тогда слушай меня и запоминай, что я скажу. Ты убиваешь себя. Видимо, ты ждешь, что никто не станет вмешиваться и позволит тебе довести задуманное до конца. Но только не я – слышишь? Так что тебе придется выбирать – и выбирать немедленно: или ты вернешься назад и будешь жить, как жила прежде, или я просто разожму руки. Мы стоим над балюстрадой, и я просто отпущу тебя. Это будет намного быстрее и не так болезненно, как уморить себя голодом, – через мгновение все будет кончено. Сорок футов. Ты ничего не почувствуешь. Так что решай, как мы поступим.
С этими словами Окленд наклонился вперед. Констанца почувствовала, как железо балюстрады резануло ее по босым ступням. Она взглянула вниз и увидела улицу, сперва неясно, затем четче. По меньшей мере – сорок футов…
– Ты этого не сделаешь.
– Может, и нет. Может быть, я не настолько бездушный, каким бы хотел оказаться сейчас. Пусть так. Предоставляю выбор тебе. Смотри, перила балюстрады совсем низкие. Стоит чуть-чуть наклониться – и ты уже там, внизу.
Колени у нее подогнулись.
– Держись за поручень. Вот так. Ты можешь сама держаться на ногах, должна стоять сама. Теперь отпусти меня.
Окленд отнял ее руки от своей куртки. Констанца качнулась, пытаясь дотянуться до поручня балкона, дотянулась, но не удержала вначале в руках. Но в конце концов она вцепилась в этот поручень. Окленд находился где-то позади, поблизости или отошел на несколько шагов в глубь комнаты? Она все-таки чувствовала его позади, но, когда Окленд заговорил, голос его доносился откуда-то издали. Констанца мельком взглянула за поручень – улица словно притягивала ее к себе.
– Решай!
Конечно, теперь он был совсем далеко. Констанца едва слышала его голос, он тонул в дожде, ветре и небе. Она в самом деле способна прыгнуть, и, возможно, Окленд прав, подумалось ей. Может, это именно то, что ей нужно. Даже не прыгать, а самую малость наклониться. Тогда со всем будет покончено: с черными блокнотами, с черными снами, с черными червями, источившими ее сердце в этих снах. Как все просто!
Констанца свесила голову, она сосредоточенно всматривалась в улицу, все еще притягивающую взгляд, но не так отчаянно, как прежде. Что ты чувствуешь? – спрашивала себя Констанца. На что это может быть похоже – грохнуться об мостовую, разбиться, как скорлупа яйца?.. И со всем покончено, счеты сведены. Легко плыть к смерти, но прыгнуть в нее – совсем другое дело.
Она подняла лицо навстречу дождю, стараясь почувствовать запах промозглого городского воздуха, запах будущего, ибо, в конце концов, еще оставался шанс и на будущее. Если у нее достаточно воли умереть, то хватит воли жить. Она попыталась заглянуть в это будущее и неожиданно поняла, что оно тоже манит ее к себе: таинственное, неопределенное, а значит, наполненное замечательными возможностями.
«Отпускай поручень или делай ставку и играй», – отчетливо услышала она тихий и ясный голос. И в самый момент, когда осознала, что это именно тот нужный совет, который она хотела услышать, ее руки заскользили по железу. Улица обрушилась на нее со скоростью, от которой загудело в голове. Она закричала. Но ей показалось, она закричала потому, что руки Окленда уже обхватили ее сзади. Он находился намного ближе, чем она полагала.
Они так и стояли, не двигаясь, а вокруг гремели отдаленные грозы, лил дождь, хмурилось небо. Окленд неожиданно обернул ее к себе и пристально вгляделся в ее лицо. Он казался озадаченным. Констанце показалось, что в душе у него происходит что-то, чего он не может ни понять, ни принять.
Постепенно выражение отвращения сошло с его лица, раздраженная складка возле губ разгладилась. Тихим и утомленным голосом он произнес:
– Констанца, пойдем обратно.
– Я не могу измениться, – сказала Констанца той же ночью. Она поела и чувствовала себя значительно бодрее, как бы обновленной, – я не могу вот так взять и стать совершенно другой. Ты это знаешь, Окленд?
Окленд накрыл своей ладонью ее ладонь, лежащую на покрывале, так что их пальцы соприкоснулись.
– Я и не требую, чтобы ты изменилась. Ты – это ты. – Он помолчал. – Так это все из-за Флосса? Из-за того несчастного случая?
– Нет, не только из-за этого.
– Тогда из-за Фредди? Из-за дневников твоего отца?
– Да. Он рассказал тебе, что я сделала?
– Не все. Думаю, кое-что он опустил.
– Я не стану оправдываться. И не буду просить прощения, – заторопилась Констанца, ее руки нервно теребили покрывало. – Теперь ты знаешь, что я собой представляю, причем с самой худшей стороны. Уверена, что это для тебя не новость, а лишь подтверждение твоего прежнего мнения. Ведь я тебе никогда не нравилась. Я сама себе часто не нравлюсь, даже ненавижу иногда.
– Поэтому ты придумала себе наказание?
– Наказание? – Констанца была задета его тоном, чего Окленд, по-видимому, и добивался. Она отвернулась.
– Ты решила умереть. Настроилась на это. Разве это не наказание, по-своему?
– Может, и так. Возможно, – снова заговорила Констанца. – Я сама себе не нравлюсь. Я причиняла людям боль. Не знаю, как это объяснить, Окленд, но я не всегда такая. Иногда я прямо всем сердцем чувствую, что могу быть доброй или, по крайней мере, немного добрее. Но тут словно что-то включается, что-то во мне происходит, и от меня снова случаются одни неприятности. Мой отец обычно говорил в таких случаях…
– Ты должна забыть своего отца. Должна… выбросить его из памяти.
– Но я его дочь, – возразила она, и ее руки снова начали нервно разглаживать складки на простынях.
«Похоже, у нее опять начинается лихорадка», – подумал Окленд и потрогал ладонью ее лоб. Он и в самом деле оказался горячим. От прикосновения его руки Констанца закрыла глаза. Она беспокойно задвигалась в постели, пытаясь устроиться поудобнее, затем затихла. Окленд отодвинулся от нее, тихо встал и в задумчивости прошелся по комнате. Мгновение спустя дыхание Констанцы стало ровным. Не желая оставлять ее одну, он подошел к окну.
* * *
Исповедь Фредди потрясла Окленда, хотя он старался не выказать этого. Он был потрясен тем, что Фредди рассказал, и тем, о чем он не обмолвился. История Фредди прошла через внутреннюю цензуру, в ней были очевидные провалы. История брата не выходила из головы, он перебирал мысленно те факты, которыми Фредди поделился: то, что Шоукросс вел дневники, то, что Констанца и Фредди прочитали их, то, что Фредди знал об измене матери.
Окленд, некоторое время наблюдавший из окна, как затихает ливень, обернулся. Констанца спала, ее щеки пылали, волосы в беспорядке рассыпались по подушке. Она все еще ребенок, сказал себе Окленд и сразу же понял, что это не так. Констанца никогда не была похожа на обычных детей. Даже ее взгляд – настороженный и вызывающий, словно в ожидании внезапной обиды, – принадлежал гораздо более взрослому человеку.
Кто-то украл у нее детство. Окленд снова подошел к кровати. Констанца застонала, заметалась во сне, комкая простыни, и снова застонала.
Окленд прикоснулся к ней. Констанца шевельнулась и, когда его рука легла поверх ее, открыла глаза. Она смахнула упавшую на лицо прядь волос. Ее глаза, широко раскрытые, темные и непонимающие, были обращены к нему. Она постепенно приходила в себя.
– А, Окленд, это ты? Мне снился дурной сон. Ужасный сон. Возьми мою ладонь, сожми ее. Вот так, мне уже лучше. Не уходи, Окленд, посиди немного, поговори со мной.
– О чем ты хочешь со мной говорить? – Окленд заколебался, но все же сел в кресло возле кровати.
– О чем угодно, Окленд. Просто хочу слышать твой голос. Скажи, где сейчас все остальные?
– В опере со Штерном. Они скоро возвратятся. Здесь сиделка и Дженна – можно позвать их, если хочешь.
– Нет, не хочу. У сиделки такое угрюмое лицо. А Дженна все время суетится. За все то время, что я была в забытьи, она вышла замуж за Хеннеси?
– Пока нет. Отдыхай, Констанца. Хеннеси во Франции. Его призвали, разве ты не помнишь? Они скорее всего поженятся после войны.
– Не будем говорить о них. Я не хочу об этом слышать. – Констанца повернула голову на подушке. – Я ненавижу Хеннеси. И всегда его ненавидела. Он убивал жучков. Отрывал им лапки и засовывал в коробок, сам как-то раз мне показывал, когда я была маленькой.
– Отдыхай. И забудь о Хеннеси.
– У него в голове не все дома. Так Каттер Ноул говорит. Но я не верю. И никогда не верила. Я думаю, он умный. Умный и нелюдимый. И такой здоровый. Дженна, наверное, считает его красивым, да? Я тоже так думаю. Могучий, как дуб. Но он жуков убивал. И бабочек. И пауков. И моего отца убил, я так раньше думала.
– Констанца, прекрати. Не надо разговаривать, у тебя лихорадка. Полежи тихо.
– У меня лихорадка? А лоб горячий?
Она снова заворочалась на подушках. Окленд, подумав с тревогой, не вызвать ли сиделку, потрогал ладонью ее лоб. Он был сухой и чуть горячий.
– Видишь, никакой лихорадки вовсе нет. – Она откинулась на подушки, не сводя сосредоточенного взгляда с его лица. – Теперь я не думаю, что он убийца. Тогда я была моложе. Теперь я задаю себе вопрос: кому понадобились эти «парди»?
– Что понадобилось?
– Ружья Френсиса. Кто-то взял их. Они пропали, так мне сказал Френсис. Конечно, он мог и солгать. Он мог сам их припрятать.
– Констанца, я отправляюсь за сиделкой.
– Так ты, выходит, не знаешь о ружьях, Окленд? А я думала, тебе это известно. Или твоему отцу. Не зови сиделку. Подожди. Я скажу тебе одну ужасную вещь…
– Констанца!..
– Мой отец и твоя мать были любовниками. Это правда. Много лет подряд. Даже Френсис обнаружил это в конце концов. Он увидел их в тот самый день. Твою мать, которая поднималась в комнату к моему отцу. А Френсис как раз забыл что-то. Что же это было? Что-то нужное для его фотоаппарата, вот что!.. Да, он забыл это, вернулся в дом и как раз увидел: она закрывала дверь в Королевскую спальню. Френсис плакал тогда.
– Лежи спокойно.
– И Фредди тоже. Они оба плакали, такими вот слезами. А ты плакал, Окленд? О, нет – тебе уже все было известно. Конечно же, я и забыла. Окленд, моя голова просто раскалывается от боли. Сожми мою ладонь, еще крепче. Вот так. Видишь, я становлюсь тише.
– Констанца, это было очень давно, целых пять лет назад…
– Окленд, можешь признаться мне кое в чем? Только в одном – в ту ночь, в ночь его гибели, где ты был?
– На вечеринке, само собой.
– Да, а после этого? По словам Френсиса, он искал тебя, когда вечеринка закончилась. Он не мог уснуть, ему хотелось рассказать об увиденном. И он не смог тебя найти. Тебя не было ни в твоей комнате, ни внизу…
– Это Мальчик так сказал?
– Обмолвился как-то раз.
– Он не мог меня там найти. Меня там не было. Я был… с кем-то.
– С Дженной?
– Да. С этим покончено!
– Всю ночь?
– Да, всю ночь. Мы расстались, когда рассвело, и спать я уже не ложился.
– Всю ночь с Дженной… – Констанца глубоко вздохнула. Выражение боли и тревоги сошло с ее лица. Она откинулась на подушки. – Ну вот, видишь, ты меня успокоил. Я знала, что могу тебе доверять. Мне было так страшно.
– Констанца…
– Нет, честно. Я словно сбросила ужасный груз, который давил на плечи. А теперь он исчез. Ты исцелил меня, Окленд, исцелил дважды. Первый раз – на балконе и сейчас еще раз. Я этого не забуду, пока жива.
Она умолкла и взяла его руку в свою.
– Побудь еще немного. Поговори. Расскажи мне о чем-нибудь тихом, приятном. Тогда я смогу уснуть. Расскажи мне о своей работе, куда ты ходишь, кто твои друзья. Пожалуйста, Окленд, не уходи.
Окленд колебался, какое-то время ему инстинктивно хотелось позвать сиделку, оставить комнату, но и Констанца его притягивала. Он хотел уйти и не мог. Он огляделся и вдруг поймал себя на том, что обстановка в комнате убаюкивает его: тепло камина, красное покрывало, благотворная тишина. Глаза Констанцы безмолвно молили его остаться. Странный вечер, подумал он, как бы вне времени, вне его привычной жизни.
– Ну, хорошо, – начал он. – Моя работа невероятно скучна. Сплошная бумага: я читаю отчеты и пишу отчеты. Еще составляю меморандумы и посещаю заседания разных комитетов. На моем столе, дорогая Констанца, стоят два деревянных лотка: один по правую сторону стола, другой – по левую. И к концу рабочего дня я должен переложить все бумаги с левого в правый. Это все, чем я занимаюсь каждый день.
– Но ты же принимаешь решения?
– Я? На ближайшие десять лет не предвидится никаких решений. Я только даю рекомендации, а затем смотрю, как их не принимают в расчет.
– И это тебя не устраивает?
– Верно, меня это не устраивает.
– Тогда какое занятие тебе было бы по душе?
– Хотел бы я знать… Меня не готовили к конкретной работе. Меня учили разбирать тексты на латыни и греческом, читать философские трактаты. Теперь учат занимать определенную позицию в мире – позицию силы. В этом нет ничего неожиданного. Но меня все это мало привлекает.
– Почему?
– Потому, что все очень предсказуемо. Вот мы, к примеру. В один прекрасный день Мальчик вернется с войны. Унаследует Винтеркомб. Для Фредди подыщут подходящую профессию, как в свое время нашли для меня. Может быть, Стини удастся избежать общей участи. Но нам-то как быть?
Он говорил и сам дивился сказанному – никогда раньше он не делился ни с кем подобными размышлениями вслух, даже со своим товарищем Эго Фаррелом. Окленд невольно посмотрел на свои руки: бледные и узкие ладони, нежная кожа – руки джентльмена.
– Мне недостает силы воли, – сказал он. И снова сам себе удивился: не в его привычках было признавать собственные слабости. – Окленд отвел взгляд. – Нас чересчур опекали, вот в чем дело. Всего много, все быстро, все легко. В конце концов, мы так и не выучились драться.
– Ты сможешь драться! – Констанца попыталась приподняться на подушках. Она протянула руку и ободряюще стиснула его пальцы. – Сможешь. Ты сможешь, Окленд. Сможешь отправиться, куда захочешь, стать, кем захочешь, по своему выбору. Ну же, посмотри мне в глаза. Ну вот, это видно в твоем взгляде. Я знаю это. И всегда знала…
– Констанца, ты устала…
– Не нужно меня опекать. То, о чем я говорю, есть в тебе, есть и во мне. В этом мы с тобою схожи. И ты не более тяпа-растяпа, чем я сама. Твоя душа, Окленд, вовсе не смиренная христианка, а, как и моя, – язычница.
– Чепуха, – Окленд улыбнулся ей в ответ. Он стал считать, загибая пальцы: – Крещение, конфирмация, Итон и Баллион. Сын сквайра – истинного тори. Внук сквайра – истинного тори. Воображение в нашей семье вымерло много лет назад. Оно умирает сразу, стоит только обзавестись деньгами. Через пару лет, Констанца, ты взглянешь мне в глаза и знаешь, что там увидишь? Самодовольство. Английскую невозмутимость. К тому времени я буду владеть этим в совершенстве. Поскольку нужно как минимум три поколения – а то и все десять, – чтобы получился такой по-настоящему законченный экземпляр.
– Ты лгун, – Констанца не сводила пристального взгляда с его лица. – Ты лгун, Окленд, и ты чего-то недоговариваешь. Что же это, о чем ты мне не сказал?
– Я иду на фронт добровольцем. – Он высвободил свою руку из ее ладоней.
Установилось молчание.
– Понятно, – произнесла наконец Констанца. – Когда?
– Через три дня.
– В какую часть?
– Глочестерширские стрелки.
– Где служит Эго Фаррел?
– Да… Эго погиб.
У Констанцы перехватило дыхание:
– Значит, ты хочешь занять его место?
– В каком-то смысле да. У меня есть долг перед ним. Из наших домашних пока никто о моем решении не знает. Скажу сегодня. Или, может, завтра… Во всяком случае, и здесь вначале придется учиться. Как убивать – этому тоже учат. Меня направляют в учебный лагерь для офицеров.
– Отдерни шторы, Окленд.
– Тебе уже давно пора отдыхать.
– Я так и сделаю. Через минуту. Но не сейчас. Побудь со мной еще немного. На дворе снова дождь, мне кажется, я слышу его шум. Отдерни шторы хоть ненадолго, мне хочется посмотреть в окно.
Какое-то мгновение Окленд колебался, затем, чтобы просто успокоить ее, сделал, как она просила, и снова занял свое место возле ее кровати.
– Выключи пока лампу. Посмотри, – исхудавшее лицо Констанцы было обращено к окну. – Взгляни, луна уже взошла…
Окленд обернулся и сквозь тени от деревьев увидел почти полную луну и плывущие в небе облака. На миг они заслонили свет, но вот снова комнату заполнило лунное сияние. Окленд смотрел, и ему казалось, что перед глазами стояли не луна и облака, а проплывали мысли. Он стоял неподвижно, обернувшись к окну, но близость Констанцы заставила чаще биться его сердце. Он еще чувствовал ее руки, как будто и сейчас держал их в своих ладонях, ее кожу, ее волосы, ее глаза. Словно сговорившись, они обернулись друг к другу и посмотрели один другому в глаза.
– Обними меня, Окленд, прошу тебя! – Констанца протянула руки, и Окленд склонился к ней. Это неожиданное объятие случилось само собой. Он и не сообразил, как все произошло, почему он решил склониться к ней. Еще минуту назад он стоял возле ее кровати и вот уже держит в объятиях исхудавшее от болезни тело. Он ощущал под рукой каждое ее ребро, мог пересчитать каждый из позвонков. Он чувствовал тепло ее лица, которым она прижалась к его шее. Ее волосы, слежавшиеся за время болезни, оставляли ощущение сырости и скользкости. Он слегка намотал локон ее волос на палец, как он делал однажды, но в этот раз он прижал его к губам.
Констанца первая отстранилась. Она стиснула его руку, чтобы он взглянул ей в лицо. Затем заговорила торопливо и настойчиво.
– Не нужно объяснений, – сказала она. – Обойдемся без обещаний. Остановимся на этом. Только сегодня и только этот раз. Я всегда знала, что это должно случиться, и ты тоже знал – в тот день, возле озера. Ведь ты тоже знал? Нет, не отвечай. – Она прижала горячую исхудавшую ладонь к его губам. – Не отвечай мне. Я больше не хочу ни ответов, ни вопросов, лишь одно: чтобы ко мне вернулись силы.
Умолкнув, она провела рукой по волосам, по лицу, затем по его глазам. Когда она отвела руку, Окленд увидел на губах Констанцы улыбку.
– Позже ты, наверное, скажешь себе, что это моя болезнь говорила вместо меня. Пусть так и будет. Только позже. А сейчас не верь этому. Я не позволю тебе поверить в это. И у меня не лихорадка – я никогда не была столь спокойной. Через минуту ты можешь уйти, но прежде ты должен пообещать мне что-то.
– Что именно?
– Пообещай не умирать.
– Это не так просто…
– Не смейся. Я в самом деле имею это в виду. Я хочу, чтобы ты поклялся. Подними свою ладонь и прижми к моей. Вот так. Теперь обещай.
– Но зачем тебе это?
– Затем, что я хочу знать, что ты жив, что ты где-то рядом. Даже если мы больше никогда не встретимся. Сколько бы ни прошло времени, как бы мы ни изменились, я хочу знать, что ты по-прежнему где-то здесь. Это важно… Обещай.
– Хорошо. Обещаю.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Темный ангел - Боумен Салли

Разделы:
1234

Часть вторая

1234

Часть третья

123

Часть четвертая

123

Часть пятая

12345

Часть шестая

12

Часть седьмая

123

Часть восьмая

12

Часть девятая

1234

Часть десятая


Ваши комментарии
к роману Темный ангел - Боумен Салли



Читала в оригинале.Роман многослойный,сложный.Есть интриги и тайны.Понравился очень.Все время пыталась разгадать,понять противоречивый образ Констанцы.
Темный ангел - Боумен СаллиРина
3.07.2012, 13.48





Сильно. Я бы сказала, что роман - квинтэссенция идеи о единстве добра и зла: одно всегда сопровождает другое. Мир не может быть только белым, или только черным, он сплошь состоит из полутонов. Браво автору!
Темный ангел - Боумен СаллиЛюдмила
24.09.2014, 14.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
1234

Часть вторая

1234

Часть третья

123

Часть четвертая

123

Часть пятая

12345

Часть шестая

12

Часть седьмая

123

Часть восьмая

12

Часть девятая

1234

Часть десятая


Rambler's Top100