Читать онлайн Секстет, автора - Боумен Салли, Раздел - 6 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Секстет - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.6 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Секстет - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Секстет - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Секстет

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

6

– Это «Астон-Мартин», – сказал Том с благоговением. – Бог ты мой, да это «ДБ-5». Классическая модель. Пойду их впущу.
Дверь за ним захлопнулась.
– Не знала, что Роуленд ездит на «Астон-Мартин», – заметила Катя.
– А он и не ездит.
– Сейчас он сидит за рулем. Наверное, это машина вашего жениха.
– Не надо, Катя. – Линдсей устало улыбнулась и тоже подошла к окну. Обе женщины смотрели на высокого темноволосого Роуленда, выбиравшегося с низкого сиденья. Одежда Макгира производила впечатление несколько поношенной. Сейчас на нем был старомодный твидовый пиджак, зеленоватый свитер и старые вельветовые бриджи. Роуленду Макгиру всегда было безразлично, как он одет. Катя считала, что это из-за того, что он сознательно не стремился произвести выгодное впечатление. Когда Роуленд появлялся где-то, то неизменно на его лице было надменное пренебрежение к тому, как его примут. Это некоторых восхищало, других злило.
Роуленд, по-видимому, пребывал не в самом радужном расположении духа. Он нетерпеливо оглянулся по сторонам, потом взглянул наверх. Линдсей отпрянула от окна. Потом Роуленд с помощью Тома открыл дверцу машины и стал извлекать наружу пассажира «Астона». На это потребовалось некоторое время. Человек появлялся из машины, как упрямая пробка из бутылки. Он издавал невнятные звуки протеста, лицо его имело зеленоватый оттенок, а неяркое ноябрьское солнце, как видно, резало ему глаза, потому что на нем были черные очки. Потом он с преувеличенной осторожностью направился к дому и поморщился, когда Роуленд громко хлопнул дверцей.
– Кажется, ваш жених страдает похмельем.
– И на что он похож, мой жених?
– Ну, он не так высок, как Роуленд. Стройный, пожалуй, даже элегантный… О, он садится на ограду. Нет, встал. Теперь он, кажется, разговаривает с живой изгородью. Ничего себе жених!
– Да, мне повезло. Не просто пьяница, а настоящий алкоголик. А волосы? Какие у моего жениха волосы? Черные? Светлые? Он лысый?
– Нет, нет, волосы у него очень красивые. Золотистые. Прическа в стиле Байрона – это если быть снисходительным, а если нет, то ему давно пора постричься. Боже, у него совершенно потрясающие брови. С дьявольским изломом.
– Катя, не сочиняй. Как ты можешь отсюда видеть, какие у него брови?
– Я вижу. Он только что посмотрел наверх. О, он улыбается. Пожимает руку Тому. У него очень хорошая улыбка. Просто ангельская. Но, видно, ему не по себе – бледен как мел. Так, теперь он садится на ступеньку. Похоже, собирается вздремнуть. Роуленд злится – у него лицо мрачнее тучи. Сейчас грянет гром.
Линдсей тихонько застонала.
– Какой храбрец! Он сказал Роуленду, чтобы тот заткнулся. Он снова принял вертикальное положение. Они вошли. Приготовьтесь.
Катя поняла, что Линдсей уже ее не слушает. Обернувшись, она увидела, что та лихорадочно приводит себя в порядок. Линдсей всегда носила короткие юбки, невзирая на возражения Тома. Все черное и все очень модное, подумала Катя, разглядывая черные туфельки на плоской подошве, черные чулки, короткую юбку и облегающий свитер. Катя в который раз позавидовала мальчишескому сложению Линдсей, сама она обладала более округлыми формами – слишком «юнонистыми», как она говорила в минуты самоуничижения. Она одернула мешковатый свитер и скрестила руки на груди. Женщины понимающе переглянулись. Линдсей вдруг затеребила серьги, изящные капельки жадеита.
– Зачем я так оделась? У меня такой вид, словно я собираюсь на похороны.
– Линдсей, вы замечательно выглядите. А серьги просто очаровательные. Это подарок Женевьевы?
– Да. Джини подарила их мне на прощание – перед отъездом в Нью-Йорк. Я… у меня от них болят уши. Может быть, лучше снять?
К удивлению Кати, Линдсей так и поступила. Она торопливо, нервным движением сорвала серьги и спрятала их в карман. На лестнице уже были слышны шаги. Линдсей села, потом снова встала.
– Ненавижу знакомиться с новыми людьми. Я всегда так нервничаю.
Итак, Линдсей снова отвлекает внимание, поняла Катя. Она нервничает не из-за того, что предстоит встреча с незнакомым человеком, а из-за Роуленда. К тому времени, как дверь открылась и зазвучали приветствия, Линдсей уже возилась с новой бутылкой шампанского, проявляя типично женскую неловкость. Поэтому Том и Колин Лассел сразу же затеяли спор, и Колин стал доказывать, что лучше всего потрясти бутылку, а Том стал утверждать, что в таком случае половина шампанского пропадет, и в это время Роуленд поцеловал Линдсей в щеку, спокойно взял у нее из рук бутылку и без шума и суеты открыл шампанское.
– Мне кажется, кофе был бы более уместен, – сказал он, покосившись на Колина. – Черный кофе, и покрепче.
– Нет, нет, нет. Худшее, что можно придумать. – Колин уже устроился на диване. Он снял черные очки и оглядывал всех присутствующих с искренним восторгом.
– Том, у вас бывает похмелье? А у вас, милая девушка? Когда я здесь учился, я три года страдал похмельем. Алка-Зельцер, степная устрица – все это нисколько не помогает. Лучшее лекарство – розовый джин, хотя бокал шампанского тоже замечательно. Спасибо, Линдсей. Шампанское успокаивает желудок, прочищает мозги и напоминает ногам, как надо ходить. – Он неуверенно взглянул на Линдсей поверх бокала.
– Мы с вами говорили по телефону вчера?
– Да, прошлой ночью.
– Ну, да, я так и думал. Просто… видите ли, мне надо было отпраздновать одно событие. А потом Роуленд на рассвете начал барабанить в дверь, вытащил меня из постели, заставил собирать вещи. Я все спрашивал его, почему такая спешка. Еще два часа сна, и я был бы свеж, как роза. А так я все еще чувствую последствия – в голове какой-то туман, память пошаливает. Поэтому я не был уверен… – Брови у него поднялись, и он устремил на Линдсей беспокойный взгляд невинных голубых глаз. – Надеюсь, я говорил достаточно разумно? Роуленд меня потом допрашивал, зачем вы звонили да что передавали.
– На самом деле я не передавала ничего важного. Я просто хотела узнать, когда Роуленд возвращается. Не беспокойтесь, пожалуйста. Я сама накануне была на приеме и знаю, каково вам теперь.
– На приеме? – Роуленд протянул Линдсей бокал с шампанским. – Тебе понравилось?
– Нет, там было ужасно. Это имело какое-то отношение к кинокомпании, которая называется «Дьябло». Новая компания Томаса Корта. Видите, Колин, какое странное совпадение. Вообще-то…
– Ты была там одна?
– Нет, я ходила с Марковом и Джиппи.
Шампанское, которое она выпила слишком быстро, придало ей смелости. Она села на вишневый диван рядом с Колином и стала расспрашивать его о Йоркшире. Через минуту Колин, который заметно пришел в себя, уже пустился в повествование, знакомое Роуленду до последнего слова. Когда Колин произнес «этот негодяй», Роуленд поспешно отошел в сторону.


Ресторан, в который они отправились все вместе, назывался «У Теннисона». Это было скорее большое кафе, ценимое студентами за то, что там подавали хорошие и дешевые итальянские вина и лучшие в Оксфорде гамбургеры. Народу было очень много. Приближаясь к столику, стоявшему в нише, отгороженной от остального пространства пальмой в горшке, Линдсей почувствовала, что уже выпила четыре бокала шампанского. И все это на голодный желудок. Она должна была сделать Роуленду признание, и это признание, которое она хотела сделать вчера по телефону, необходимо было сделать раньше, чем Роуленд окажется в Лондоне и поговорит с ее шефом, а своим другом и коллегой Максом Фландерсом. Линдсей чувствовала, что будет лучше, если она поговорит с Роулендом за ленчем в присутствии всех остальных. В этом – несколько трусливом – решении было одно несомненное преимущество: если Роуленд рассердится, а он наверняка рассердится, то в присутствии посторонних ему придется сдерживаться.
Соберись, уговаривала она себя, пока официанты суетились и ставили дополнительные стулья. И еще надо правильно выбрать, где сесть…
К сожалению, у Колина Лассела оказались свои соображения о том, кому где сесть, поэтому, пока Линдсей молча сражалась с пальмой, он уже привел свой план в исполнение. Том оказался во главе стола, рядом с ним Катя и Роуленд. Линдсей пришлось сесть напротив Роуленда, рядом с Колином. Роуленда эти приготовления, казалось, совсем не занимали, но каждый раз, поднимая голову, Линдсей встречала его взгляд. Делая признание, ей придется смотреть ему в глаза. Она обещала себе не тянуть время и покончить с этим как можно скорее – может быть, сразу, нет, лучше все-таки перед десертом. А пока не пить вина, совсем не пить – и как можно больше мучного, чтобы шампанское наконец улеглось.
– Ну вот, – продолжал говорить Колин, – Корт нанял целую команду частных сыщиков, потому что полиция зашла в тупик, а этот человек был очень изобретателен. Он звонил только из уличных автоматов или из других штатов.
– Какая подлость! – сказал Том. – Неужели они снимали «Смертельный жар», когда все это происходило?
– Это происходило до, во время и после, – утвердительно кивнул Колин. – Это началось примерно через два года после рождения их сына и, думаю, продолжается до сих пор.
– Ужасно. – Катя содрогнулась. – А этот человек угрожал им?
– Говорят, да. Не самому Корту, а Наташе и ребенку. Можете себе представить…
– Он как-нибудь называл себя? Почему его до сих пор не смогли выследить?
– Думаю, потому, что он слишком быстро перемещался. Да, он как-то называл себя, вероятно, вымышленным именем. Не могу вспомнить… Какое-то очень простое имя. А-а, кажется Кинг. Да, Кинг. Джон? Джек? Нет. Джозеф. Джозеф Кинг.
– Послушай, Колин, почему ты никогда мне об этом не рассказывал? – спросил Роуленд, метнув на Колина неприязненный взгляд. – Мы с тобой несколько месяцев только и говорили, что о Томасе Корте, и ты ни словом не обмолвился ни о преследовании, ни об угрозах.
– Я знаю. – Колин густо покраснел. – Мне и сейчас следовало держать рот на замке. Это все из-за похмелья. Забудьте все, что я тут наговорил. Возможно, это просто сплетни. Не стоит и говорить, что сам Томас Корт ни о чем таком не заикался. Мне сказал один из его ассистентов. О-о, еда! Я заказывал креветки. Роуленд, у тебя суп или салат? Линдсей, значит, салат ваш.
– По-моему, я заказывала спагетти.
– Нет, салат, зеленый салат.
Линдсей неохотно принялась за салат. Она наколола на вилку салатный лист и обмакнула его в соус, потом пожевала его и отломила кусочек хлеба. Она допила свою минеральную воду и, когда разговор возобновился, решила, что все-таки нужно выпить немного вина, тем более что Колин уже все равно ей налил. Она выпила стакан красного вина, и Колин снова его наполнил.
Вдруг перед ней появился гамбургер, хотя она не помнила, чтобы заказывала его. Линдсей чувствовала, что от ее храбрости не осталось и следа. Колин только что закончил очередной пространный рассказ, и в разговоре наступила пауза. Это был самый подходящий момент для того, чтобы преподнести сюрприз. На самом деле у нее наготове было несколько сюрпризов, но с остальными можно было и подождать. Она устремила взгляд на зеленоватый свитер Роуленда.
– Я уволилась, – проговорила она очень тихо.
Ее либо не услышали, либо не поняли, потому что никакой реакции не последовало. Линдсей кашлянула.
– Я уволилась, – повторила она так громко, что головы людей, сидевших за соседними столиками, повернулись в ее сторону. – Я ушла из газеты, я больше не редактор отдела моды. Вернее, сначала я должна сделать материал о нью-йоркских коллекциях, а потом – свобода. Я бросаю моду, бросаю журналистику. Я начинаю новую жизнь. Собираюсь писать книгу, возможно, это будет биография Коко Шанель. В общем, вы все должны меня поздравить и выпить за меня.
Это заявление вызвало бурную реакцию. Некоторое время все молчали в изумлении, а потом на Линдсей посыпались вопросы: как? когда? почему?
– Я решила уже давно. Оставалось только заставить себя это сделать. Я слишком давно занимаюсь модой. Нужны перемены.
– Перемены! – восхитился Колин. – Это правильно! «И новые поля и пастбища иные…» Я всегда верил в благотворность перемен.
– Леса. «Новые леса и пастбища иные», – поправила его Катя. Она перегнулась через стол и поцеловала Линдсей. – Прекрасно. В моде вы только даром растрачивали себя. Я думаю, что это просто замечательно.
– Какая ты храбрая! – Том подошел и тоже поцеловал ее. – Потрясающе. Надеюсь, я по-прежнему буду получать свое содержание? Это шутка. Никогда не думал, что ты действительно решишься.
– Я хочу произнести тост. – Колин наполнил бокалы. – За прекрасную и мужественную Линдсей. Пусть ее ждет успех во всем, что бы она ни делала.
Новый взрыв восклицаний. Тем не менее Линдсей заметила, что Роуленд Макгир не принимает участия во всеобщем ликовании.
Он отставил тарелку с недоеденной едой и с подчеркнутой аккуратностью положил на нее нож и вилку. Медленно и неохотно Линдсей подняла глаза и взглянула ему в лицо. У него было такое выражение, что ей захотелось тут же снова отвести глаза, но она не решилась.
– Понятно, – наконец тихо проговорил он. – Это окончательное решение? Ты уже поговорила с Максом?
– Да, я подала прошение об увольнении и поговорила с ним.
– И когда же ты это сделала?
– На прошлой неделе.
– Пока меня не было?
– Да, так получилось. Это не имеет никакого отношения к делу. Просто мы больше не будем работать вместе.
– Да, по-видимому, не будем.
Было очевидно, что он недоволен. От его тона и выражения лица веяло январским холодом, и скатерть на столе покрылась инеем. Лассел вопросительно взглянул на Линдсей, потом на Роуленда, и у него удивленно поднялись брови.
– Я просто хочу пожелать Линдсей удачи, – начал он.
– Не сомневаюсь. – Холодный взгляд Роуленда обратился на него. – Поскольку ты не разбираешься в ситуации, это самое легкое.
– Господи, Роуленд, в чем дело? Что с тобой? – Колин нахмурился. – Я всегда любил перемены. А чего ты хотел бы для Линдсей? Чтобы она сидела там до пенсии и ее наградили золотыми часами? Так больше никто не живет. Если она чувствует, что не может самореализоваться в моде, то надо все бросить!
– Проблема именно в этом? – обратился Роуленд к Линдсей. – Ты не можешь самореализоваться? – Последнее слово он выговорил с очевидной брезгливостью. Линдсей с вызовом взглянула на него.
– Если хочешь, да. И ты мог бы обойтись без этого высокомерного тона. «Самореализация» – общепринятый термин, и это слово ничуть не хуже любого другого. Колин прав. Множество людей в моем возрасте меняют работу, им приходится это делать. Я слишком долго занималась одним и тем же. Я устала от безумного ритма, вечной гонки, от дерготни и подлости. Я устала непрерывно стараться сказать что-нибудь новое о каком-нибудь идиотском платье. Я устала от студий и срочных выездов, от самолетов и отелей. Я хочу сидеть на месте, и, кроме того, я хочу заниматься чем-нибудь другим.
Роуленд хмуро, не перебивая, слушал эту тираду.
– Значит, это не просто очередное скоропалительное решение? Ты долго думала, взвешивала? Почему-то мне ты об этом не говорила ни слова.
– Ты и не спрашивал, – возразила Линдсей. – И, пожалуйста, не приписывай мне легкомыслия.
– Но оно у тебя есть.
– Во всяком случае, это продуманное решение. Послушай, Роуленд, если бы мы делали одну газету, то, возможно, я предварительно узнала бы твое мнение. Но ведь это не так. Ты сейчас занимаешься воскресным выпуском, сидишь в роскошном кабинете, у тебя вечно деловые переговоры и совещания…
– Мы работаем в одном здании, в одной группе. Встречаемся практически каждый день. Три недели назад я был у тебя дома и завел разговор именно на эту тему, но ты его не поддержала. Ты могла бы обсудить это со мной в любое время.
– Да, ты прав, мне этого не хотелось. Может быть, настал момент принять самостоятельное решение. Возможно, тебе это трудно представить, но я могу заниматься не только страничкой мод.
– Я это хорошо знаю.
После этой краткой реплики воцарилось гнетущее молчание. Катя, которая с напряженным интересом следила за их разговором, увидела, что Линдсей сильно задета. Ее лицо горело, с губ уже готово было сорваться возражение, но что-то в интонации, с которой Роуленд произнес последнюю фразу, ее удержало. Она повернулась к Тому, наблюдавшему за этой сценой с растущим негодованием.
– Том! Разве я поступила неправильно? Я должна была наконец решиться.
– Что бы ты ни решила, меня это устраивает. – Том бросил на Роуленда сердитый взгляд. – У мамы куча предложений, – продолжал он, – все пытаются ее переманить.
– Это мне тоже известно.
– В прошлом году ее приглашали в телекомпанию. Они хотели, чтобы она сделала большую серию, посвященную истории моды. Один американский журнал за ней буквально гонялся. Марков говорил, что какой-то издатель жаждет ее заполучить…
– Марков. Все понятно. Мне следовало бы догадаться, – холодно проговорил Роуленд. – Это не он, случайно, стоит за твоим решением? Очень на него похоже.
– Кто такой Марков? – поспешно вмешался Колин.
– Кто такой Марков? Сейчас я тебе объясню. – Роуленд откинулся на спинку стула, в его глазах появился опасный блеск. – Марков – фотограф. Очень талантливый, надо признать. Человек, несущий в себе разрушительное начало. Человек с неустойчивой психикой. Однако он очень умен. Надо признаться, мне он даже нравится – до определенного предела. Вся сложность в том, что Марков – совершенно безответственная личность.
– Неправда, – горячо перебила его Линдсей. – Ты его совсем не знаешь. К тому же он очень изменился после встречи с Джиппи. Он хороший, умный человек, и я знаю его пятнадцать лет. Я восхищаюсь им, поэтому тебе лучше прекратить все эти…
– Ничего этого я не отрицаю, – резким тоном произнес Роуленд. – Может быть, ты послушаешь, что я хочу сказать? Я сказал, что Марков безответственный человек, и если ты дашь себе труд поразмыслить хотя бы десять секунд, ты с этим согласишься. Ты всегда старалась не видеть его недостатков.
– Мне кажется, нам следует еще немного выпить, – сказал Колин, подавая знак официанту. – Роуленд, почему бы тебе не успокоиться?
– Не встревай в это, Колин. Послушай меня, Линдсей. Больше всего на свете Марков любит устраивать заварушки, он самый настоящий подстрекатель. Он обожает драмы. Как по-твоему, есть ему какое-нибудь дело до того, что будет с тобой дальше, когда ты потеряешь работу? Его интересуют только широкие жесты и планы, которые он изобретает.
– Минутку, Роуленд. Можно мне сказать?
– А ты по какой-то причине, которую я никогда не смогу понять, слушаешь его. Он приходит к тебе с каким-нибудь очередным плодом собственных измышлений, а ты с готовностью его поддерживаешь. Он говорит «прыгай», и ты прыгаешь. Этот человек оказывает на тебя необъяснимое иррациональное влияние, и в твоих речах я так и слышу его голос.
– Черт побери, Роуленд, в том, что ты сейчас наговорил, нет ни слова правды, – возмутилась Линдсей. – Да, Колин, спасибо, я с удовольствием выпью. Сколь бы удивительным тебе это ни казалось, но я приняла это решение без посторонней помощи, без тебя и без Маркова. Я не спрашивала твоего совета, не нуждаюсь в нем и теперь. И перестань смотреть на меня свысока. Что дает тебе право руководить моей жизнью?
Последняя фраза заставила Роуленда замолчать, хотя он уже был готов возразить. Наверное, это замечание его обидело, подумала Линдсей и тут же пожалела Роуленда. Он покраснел, потом отвернулся. Из горячей глубины гнева поднимались сожаление и раскаяние. Зачем я это сказала, думала она. По правде говоря, Роуленд действительно имел некоторое право требовать объяснений. Но теперь в присутствии других людей она не видела способа загладить свою ошибку и принести извинения. Потом она вдруг поняла, что все трое реагируют совсем не так, как ей представлялось: Том и Катя еле заметно улыбались, а Колин, который в начале стычки казался встревоженным, теперь спокойно разливал вино. Она увидела, что, встретившись глазами с Томом, он ему подмигнул.
– Кошка с собакой, – сказал Том. – Клык и коготь. Спорят, спорят, спорят. Извините, Колин, они спорят всегда.
– Никогда ни в чем не соглашаются, – вставила Катя. – О чем бы ни шел разговор – о кино, о пьесе, о книге…
– Она говорит, что он вмешивается в ее жизнь. И что он ужасно самонадеян.
– А он обвиняет ее… В чем он ее обвиняет, Катя?
– В чем только не обвиняет! Что она никого не слушает. Слишком много болтает, вместо того чтобы анализировать.
– Между прочим, Роуленд тоже любит поговорить, – с улыбкой вступил в дуэт Колин. – Правда, ему требуется время, чтобы начать, и с кем попало он говорить не станет, но уж если заговорит, то его не остановишь. Когда я познакомился с Роулендом, он был просто невыносим. Стоило вам кашлянуть, и у него уже было мнение по этому поводу. Стоило чихнуть – опять мнение. Моя сестра, которая когда-то была в него ужасно влюблена, как-то раз сказала…
– Довольно. Немедленно прекрати. – Роуленд повысил голос. – Мы уже достаточно тебя наслушались.
Он помолчал в нерешительности, потом улыбнулся и протянул руку Линдсей. Зеленые глаза остановились на ее лице, но в них уже не было холода.
– Я был не прав. Прости, Линдсей. Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо. Надеюсь, ты это знаешь.
– Я тоже виновата перед тобой. Беру свои слова назад.
Линдсей сжала его руку. Рукопожатие Роуленда было таким теплым, таким дружеским, таким отеческим, что Линдсей захотелось разреветься. Но поскольку это было невозможно, она выпила бокал вина, а поскольку вино придало ей сил – вслед за ним второй.
Линдсей подождала, пока разговор возобновится, а атмосфера станет менее напряженной. Она подождала, пока Катя, Роуленд и Том снова не разговорятся.
Катя была довольно агрессивна в разговоре. Линдсей и раньше подозревала, что Катя ощущает вызов в универсальной образованности Роуленда и именно поэтому в его присутствии становится более резкой в суждениях. Том даже как-то раз обвинил ее в том, что она выставляется перед Роулендом.
Линдсей решила, что теперь самое время задать один-единственный вопрос, который так и вертелся у нее на языке. Она взглянула в добрые наивные глаза Тома, Лассела и попросила:
– А теперь расскажите мне о своей сестре, Колин. Вы ведь так все давно знакомы, какие вы оба были раньше?


Перед Линдсей приоткрылась дверь, и она увидела юного Роуленда Макгира, совсем другого, незнакомого. Пока она изучала этого Роуленда и пыталась связать его с тем, которого знала, ленч завершился, и они вышли из шумного зала на улицу.
Линдсей шла под руку с Колином Ласселом, который вел ее сквозь ворота, ведущие во внутренний дворик.
– Это было здесь! На этом самом месте. – Колин в припадке воодушевления размахивал руками, как ветряная мельница. – «Шато Марго» 1959 года. Две с половиной бутылки! И я все еще держался на ногах. А потом я начал падать – очень медленно, как огромная сосна. Я уже видел, как приближаются булыжники мостовой… и тут меня подхватил Роуленд. Он спас меня и с тех пор спасал неоднократно. Только благодаря Роуленду моя жизнь имеет хоть какой-то смысл. Я должен его поблагодарить. Где он? Он только что был здесь.
Колин обернулся, по-прежнему размахивая руками. Роуленд, стоявший в двух футах от него и вместе с Катей и Томом наблюдавший за представлением, шагнул и крепко схватил его за руку.
– Том, у нас, кажется, будут проблемы, – сказал он.
– Это была прекрасная речь, Колин, – с искренней теплотой проговорила Линдсей. – Я словно увидела все это собственными глазами. А ночь была холодная?
– Холодная? Стоял лютый мороз. И было три часа ночи. Темень – хоть глаз выколи.
– Был июль, – спокойно уточнил Роуленд. – Том, возьми его за другую руку.
– Вперед, Колин, вперед. Нет, не надо спорить. Том, ты его тащи, а Катя пусть толкает. Вот так, правильно. К счастью, ваша квартира недалеко. Идите с ним вперед. Теперь Линдсей. Осторожно, Линдсей, ступени скользкие.
– Нет, не скользкие.
– Это обманчивое впечатление. Здесь слишком мало света. Будет лучше, если я возьму тебя за руку. Вот так. Держись за мою руку.
– У тебя такие хорошие руки, Роуленд. Теплые. Я обратила внимание на твои руки в самую первую нашу встречу. Очень сильные руки.
– Наверное, это благодаря альпинизму.
– Альпинизм – вот что меня беспокоит. – Они дошли до ворот на мост. – А где же Колин?
– Он ушел вперед. Не беспокойся за него. С ним Том и Катя.
– Я беспокоюсь не из-за Колина, а из-за альпинизма. Я страшно беспокоилась вчера ночью, потому тебе и позвонила. – Она подняла голову и взглянула Роуленду в лицо. – Знаешь, я тебя видела. Веревка оборвалась, и ты полетел в пропасть. Я так перепугалась!
– Ну, случалось и такое, хотя нечасто.
– Неужели это правда?
Линдсей прижалась к Роуленду, и это было так приятно, что по ее телу пробежала дрожь. Роуленд обнял ее за талию, и они пошли дальше.
– Линдсей, – нежно сказал он. – Что случилось? Почему ты плачешь?
– Жизнь меняется. – Она всхлипнула. – Моя жизнь больше не укладывается в рамки, не подчиняется правилам. Я не могу…
– Что ты не можешь?
– Я всегда знала, где север. А теперь не знаю. Он сдвинулся, Роуленд. Он становится то югом, то востоком.
– Это случается в жизни.
– Я сейчас разревусь по-настоящему. Уже ничего нельзя сделать! О черт… Прости, Роуленд.
Она безутешно рыдала, не замечая дороги. Потом обнаружила, что стоит у дома, который, кажется, ей знаком. Наружная дверь была открыта. Она смотрела на дверь, пока из нее не вышли ее сын и Катя.
– Том, мне очень жаль, что все так получилось. Колин меня здорово подвел.
– Все в порядке, Роуленд, не беспокойтесь.
– Теперь слушай, Том. Он может захотеть с тобой подраться. Если это случится, скажи ему, что вы подеретесь утром, тогда он снова заснет. Когда проснется, кофе – как можно больше. Да, и еще. Катя…
– В чем дело, Роуленд?
– Он может сделать вам предложение, имейте в виду.
– Я уже об этом слышала.
– Самое лучшее, что можно сделать, немедленно дать согласие. Это помогает избежать слезливой стадии, которая обычно идет следом. Я возьму машину Линдсей и отвезу ее в Лондон. Линдсей, обопрись на минутку о Тома. О-о, да она спит. Держи ее.
Том поддерживал Линдсей, пока Роуленд что-то делал в «Астоне». Он протянул Тому ручку переключения скоростей и ключи.
– Это наилучшее решение. Он знает, как поставить ее на место, но будет не в состоянии это сделать, пока полностью не протрезвеет. Я очень благодарен вам обоим. Позвоню завтра утром. И еще раз простите.
Тем временем Линдсей начала просыпаться. Что-то мягкое, пахнущее розовыми лепестками коснулось ее щеки. Это было приятно, хотя тоненький голосок у нее внутри настойчиво утверждал, что с этим поцелуем что-то не так. Она все еще пыталась разрешить эту загадку, когда рядом оказался ее сын, кажется, читавший ей что-то вроде нотации, но, по-видимому, простивший ее. У нее возникло ощущение, что ее сын над чем-то подсмеивается про себя. Потом она услышала удалявшиеся шаги, потом дверь закрылась.
И как только она закрылась, две сильных руки обняли ее, и ее мокрое лицо прижалось к чему-то мягкому и теплому. Внутренний голос теперь говорил совершенно отчетливо: оно было не в самом поцелуе, а в том, кто ее поцеловал. Она подняла голову и некоторое время всматривалась в лицо Роуленда. Он явно не сердился, казалось, его что-то забавляет и одновременно удивляет. У него были самые зеленые глаза, какие ей когда-либо приходилось видеть, и сейчас она не видела в них ничего, кроме доброты и сочувствия.
– Линдсей, – прошептал он, заглядывая ей в лицо. – Знаешь ли, ты ужасно пьяна.
– Ужасно, – согласилась Линдсей. – Замечательное ощущение. Какие у тебя зеленые глаза. Поразительно зеленые.
– А твои – орехового цвета. Никакие не карие и не серые. Вокруг зрачка чуть темнее. Никогда раньше этого не замечал. Что ты делаешь, Линди?
– Целую твой свитер, – объяснила она. – Мне так хочется тебя поцеловать, но ты слишком высокий. Если бы ты мог немного наклониться…
Роуленд наклонился. Линдсей нежно поцеловала его в щеку, потом в нос, потом в губы. Роуленд не отстранился.
Он нашел ее сумку, ключи, ее маленький автомобиль. В какое-то мгновение она почувствовала, что Роуленд сажает ее на сиденье, а в следующее она каким-то чудом оказалась в своей постели. Он снял с нее туфли и аккуратно поставил на коврик. Он уложил ее на бок и бережно укрыл одеялом. Он выключил лампу возле кровати и некоторое время молча стоял в полосе света, проникающего из холла, глядя на нее сверху вниз – волосы растрепаны, руки в карманах. Линдсей, приоткрыв глаза, увидела на его лице несколько озадаченное выражение.
Сначала ей приснился просто сон, потом кошмарный сон, и она проснулась среди ночи, не понимая, кто она и где находится. Она вскрикнула, вскочила с кровати и вдруг осознала, что она среди знакомых вещей в своей спальне. Она на ощупь добрела до двери в гостиную, приоткрыла ее. Сначала ей показалось, что там никого нет, но потом она увидела Роуленда, который сидел на диване, скрестив руки на груди и хмуро глядя в пространство.
– Роуленд, можешь со мной поговорить? – тихонько позвала она.
– Конечно. – Он протянул ей руку. Линдсей свернулась калачиком на диване и положила голову ему на плечо. Роуленд обнял ее, и некоторое время они сидели молча.
– Так о чем мы будем говорить? – спросил Роуленд.
– О чем угодно. О самых обычных вещах. Мне просто хочется слышать твой голос.
– Ладно, попробуем. – Он улыбнулся. – Так вот, я старался быть полезным. Я помыл одну чашку, одну кастрюльку и одну тарелку. У себя я тоже мою всего по одному. Я прослушал твой автоответчик, потому что его мигание действовало мне на нервы.
– Было что-нибудь интересное?
– Звонил Марков, из Греции. Он сказал, что они с Джиппи сидят у какого-то храма, забыл какого. Звонил Макс. Еще звонил кто-то, кажется, от Лулу. Я записал.
– Лулу Сабатьер? Странно, с чего бы это она меня разыскивала? Я не стану ей звонить.
– Потом звонил я – прошлым утром. Поэтому я послушал себя, что всегда производит неприятное впечатление, у меня был довольно неприятный голос. – Роуленд вздохнул.
– Потом… Потом я пробовал почитать, но не мог сосредоточиться. Я стал думать о Шотландии. О тех горах, где был в последний раз.
– Ты счастлив, Роуленд? – вдруг отважилась спросить Линдсей.
– Сейчас? – Казалось, вопрос его не удивил. – Как ни странно, сейчас я чувствую себя счастливым.
– Нет, я не это имею в виду. Я имею в виду – вообще. День за днем, ночь за ночью.
– Нет, конечно, нет. Хотя, впрочем, наверное, счастлив.
– Можно задать тебе еще один вопрос?
– Можно, – улыбнулся он. – Может быть, я даже на него отвечу.
– Ты когда-нибудь кого-нибудь любил?
– Да, дважды.
– И что из этого вышло?
– Ничего не вышло. – Он помолчал. – Первая женщина, которую я любил, мертва. Ее звали Эстер. Эстер убили в Вашингтоне за месяц до нашей свадьбы. Это было очень давно. А во второй раз… Из этого тоже ничего не вышло. Все кончилось само собой.
Линдсей услышала в его голосе нежелание продолжать, и она заранее знала, что именно эту дверь он никогда перед ней не откроет.
– Из моего брака тоже ничего хорошего не вышло, – пробормотала она, опустив голову. – Но мне потребовалось немало времени, чтобы это понять. Конечно, ты можешь сказать, что из этого брака вышел Том, но я никогда так не считала. Том – благословение, подарок небес. Но ты даже не можешь себе представить, что привело к его появлению на свет. Просто однажды я чувствовала себя несчастной, а мой муж был пьян…
– Не надо, Линдсей.
– Да, ты прав. Я не буду. В сущности, это не так уж важно, потому что Том изменил мою жизнь. Как только я взяла его на руки… Он не был хорошеньким младенцем, даже я это видела. Но у него были темные волосы. Он родился с темными волосами. Я так гордилась этими чудесными волосами, но потом они посветлели и стали как у его отца.
– Линдсей, милая, не плачь.
– Я не собиралась реветь, сама не знаю, почему я плачу. Я счастлива. Я так люблю Тома. Мне только хотелось бы, чтобы он вырос с настоящим отцом. Не с его отцом, потому что его отцу было все равно, и я не прощу ему это до конца жизни.
– Линдсей, когда он ушел?
– Когда Тому было шесть месяцев. Я думаю, у него появилась какая-то женщина – как обычно. В сущности, они появлялись у него все время, без перерывов. Когда я была беременна, до того, после того. Разумеется, я узнала об этом только потом. Он непрерывно лгал.
– Линдсей…
– Ничего, все в порядке. Теперь я могу смотреть на это отстраненно, но тогда это было ужасно. Он снова появился, когда Тому исполнилось полтора года. Он всегда возвращался, оставался на два-три дня, иногда на неделю, потом снова исчезал. Потом я поняла, что он приходил только для того, чтобы занять денег или если ему негде было переночевать, и, когда я это поняла, я его выгнала. Но даже после этого я продолжала посылать ему письма и фотографии Тома – сначала Том-младенец, потом маленький мальчик, первый день в школе, праздник и тому подобное. Я была так по-идиотски упряма и глупа.
– Линдсей, дорогая, не надо так убиваться, ведь это было давно.
– Я думала: не важно, что он меня не любит, Тома-то он должен любить. Даже если он плохой отец, все равно он у Тома единственный, и Тому он нужен. Я продолжала на что-то надеяться – самым постыдным и глупым образом, но в один прекрасный день все это кончилось. Я просто вдруг осознала, какая он дрянь, осознала, что не уважаю его, что он мне не нравится и что Тому будет лучше без него. Потом…
– Ты никогда не собиралась снова выйти замуж?
– Нет.
– Почему?
– На самом деле никто меня особенно об этом не просил, – честно сказала Линдсей. Она засмеялась, потом опять расплакалась. – И это очень хорошо, потому что я могла бы согласиться и совершить следующую ужасную ошибку. Но, Роуленд, любовников у меня было бесчисленное множество.
– У меня тоже.
– И большинство были чудовищно скучными. Благоразумными, рассудительными. Наверное, у меня была подсознательная тяга к благоразумным людям.
– Из-за Тома?
– Может быть. Ну хватит об этом. И, пожалуйста, Роуленд, прости, я так глупо вела себя вчера. Мне ужасно стыдно. Наверное, я вам всем испортила вечер.
– Мне ты ничего не испортила.
– О, черт. Я сейчас опять разревусь. Весь пиджак тебе намочу. Роуленд, я так рада, что ты здесь.
– Я тоже рад, Линдсей.
– Я бы хотела, чтобы у тебя все было по-другому. Чтобы ты не был так одинок.
– Я привык, знаешь?
– Знаю, тебе нужны дети.
– Ты права.
– Я иногда смотрю на тебя, когда ты разговариваешь с Томом, и думаю, каким бы ты был хорошим отцом.
– Правда? Надеюсь. – Он немного помолчал. – Я иногда так хочу…
– Чего ты хочешь?
– Наверное, чтобы моя жизнь сложилась по-другому.
– Расскажи мне о себе, поговори со мной. Ты всегда так закрыт. Человек не должен быть так замкнут.
Роуленд обнял Линдсей. Она свернулась калачиком в его сильных руках. Линдсей закрыла глаза – сколько сейчас времени? Три часа ночи? Четыре? Город был погружен в ночную тишину, его неумолчный гул затих ненадолго, в полутемной комнате было слышно только их дыхание. Тихо в городе, тихо в комнате.
Потом Роуленд начал говорить.
Он рассказывал ей о маленькой ферме, которой владел его отец-ирландец и где Роуленд жил до восьми лет – до смерти отца. Он рассказывал о жизни с матерью-англичанкой в Лондоне, о школе, учебе, потом, перепрыгнув через много лет, – о нелегком характере своей матери и ее длившемся долгие годы медленном угасании. Он рассказал о том, как купил странный и красивый дом в Ист-Энде, а потом – наверное, по ассоциации с домом – описал поиски Колином Уайльдфелл-Холла и дом у моря, который наконец они нашли и который, кажется, понравился Томасу Корту.
От этого дома, говорил он, идет тропа в уединенную бухточку. Там Роуленд гулял всего несколько дней назад – совсем один. Хруст раковин под ногами, раковины в воде, крики пикирующих чаек, тяжелые морские волны, прилив, омывающий прибрежные скалы.
Линдсей сидела с закрытыми глазами, ощущая тепло его тела, слышала как наяву хруст раковин под ногами, резкие крики чаек, глухой накат прибоя и видела Роуленда, одиноко стоящего на светлой и узкой полоске песка. Она заснула.


На следующее утро она встретилась с Роулендом – надежным, предупредительным, доброжелательным, но снова закрытым и отчужденным. Было еще только шесть часов, но он уже собирался уходить. Линдсей молча наблюдала за ним. У нее было такое ощущение, словно кто-то ввел ей в артерию новокаин – она не могла пошевелить губами, глубоко вздохнуть, выдавить из себя хотя бы один звук.
– Я нечестно поступила с тобой, Роуленд, – наконец проговорила она, когда он был уже в дверях. Он обернулся.
– Прости меня, я хотела поговорить с тобой вчера и не смогла. Потом я хотела сказать это ночью, но забыла.
– Линдсей, это не важно. Сейчас это не имеет никакого значения.
– Нет, важно. Важно. Три недели назад ты сделал мне одно предложение, что было с твоей стороны очень великодушно. Ты дал мне время подумать и…
– Линдсей, тебе действительно не нужна эта работа. Все в порядке. Вчера, когда ты заявила, что уволилась, я несколько растерялся. И возможно, был разочарован. Но теперь я понимаю…
– Нет, нет, я не должна была так поступать. Надо было сначала поговорить с тобой. Поговорить с тобой, прежде чем уходить. Я должна была все объяснить тебе с глазу на глаз, а не выливать это на тебя в присутствии других людей. Боже, почему я была такой дурой? Наверное, я боялась.
– Боялась? Неужели я такое уж чудовище? – Роуленд удивленно взглянул на нее. – Хотя ты права, я могу быть резким. Но я думал, что тебе захочется снова работать со мной и что тебе было бы полезно переключиться с моды на что-нибудь другое. Мне казалось, что это прекрасный план. – Он запнулся. – Помнишь, как я работал у Макса редактором постоянных разделов? Ты только и делала, что указывала мне, что я не так делаю. – Он улыбнулся. – Я помню, что я постоянно сопротивлялся, но мне нравились твои идеи. И я этого не забыл. Я мог бы избавиться от части персонала и сделать тебя редактором всех постоянных разделов. Знаешь, все эти сады, чужая собственность, рестораны, продукты, машины – читателям это нужно, а все это сейчас не в самом лучшем состоянии. Я предоставил бы тебе полную свободу. И ты могла бы продолжать заниматься модой, если бы захотела. Если ты передумаешь, то помни, что предложение все еще в силе. Если дело в жалованье…
– Нет, нет, деньги тут ни при чем. То, что ты предлагал, более чем щедро.
– Тогда в чем проблема? Тебя волновал Макс? Конечно, Макс не был бы особенно доволен, если бы я тебя увел, но он смирился бы с этим. Макс реалист. На самом деле… – Он заулыбался. – Почему бы нам действительно не насолить ему? Возьми с собой Пикси. Пусть она и дальше ведет раздел моды. Все это можно сделать. Мы могли бы…
– Остановись, Роуленд. Пожалуйста, не надо! Ты так доверял мне, и вот чем я тебе отплатила.
Линдсей смотрела в сторону. Принять предложение Роуленда означает работать бок о бок с ним, в самой тесной близости, а она этого не выдержит. Единственный способ исцеления – это видеть его как можно реже, держать дистанцию. Теперь она была в этом уверена, как никогда прежде.
– Роуленд, ты прекрасно знаешь, что мне нравится с тобой работать. Ты многому меня научил. Мое решение не имеет никакого отношения к тебе как личности. Я двадцать лет занималась обзором коллекций, двадцать лет моталась по всему миру. С меня достаточно – и моды, и журналистики. Я не хочу провести подобным же образом остаток жизни. Роуленд, раньше у меня просто не было выбора – от меня зависел Том, зависела мать, нам нужно было мое жалованье. Но теперь у меня есть выбор. Я могу написать эту книгу и хочу этого.
Талантливое сочетание правды и лжи, подумала она. И оно возымело действие.
– Ну что ж, оставлю тебя в покое, но учти, мне будет тебя не хватать. Кто же будет меня ставить на место? – Найдешь кого-нибудь. Ты все равно никогда не слушаешь, что тебе говорят.
– Неправда, тебя я слушаю. Линдсей, а теперь я должен идти. К завтрашнему дню надо сделать кучу работы. Самое неприятное в отъездах – это то, что, когда возвращаешься, приходится вкалывать еще больше. Впереди трудная неделя – сплошные встречи. Когда ты собираешься лететь в Нью-Йорк?
– В среду. После показа придется остаться, чтобы кое-что заснять. Потом… Макс был весьма великодушен, он оплатит мне отпуск. Наверное, я вернусь после Дня Благодарения. Хотелось бы заехать на несколько дней в Вашингтон к…
Линдсей оборвала сама себя, потому что иначе ей придется произнести имя Джини и потом видеть вымученно-безразличное выражение на лице Роуленда. Едва ли Роуленд забыл ее, и не стоило ему напоминать.
– В Вашингтон? Но я тоже должен там быть, у нас переговоры с «Пост». Только… Нет, кажется, это будет в другое время. Хотя, подожди. Среда? Послушай, я тебе позвоню сегодня вечером, может быть, что-то прояснится.
– Вечером меня не будет, – солгала Линдсей, уставившись в пол. Но ее ответ, казалось, лишь подстегнул Роуленда и прибавил ему воодушевления.
– Хорошо, я в любом случае позвоню до твоего отъезда. Между прочим, мы могли бы где-нибудь пообедать вместе.
– Думаю, что не получится. У меня сейчас будут слишком трудные дни. Роуленд, скорее всего мы сможем увидеться после моего возвращения из Америки.
Призвав на помощь всю силу духа, она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.
– Спасибо тебе за все, – сказала она уже более твердым голосом. – Тебе так хорошо исповедоваться. Сейчас я чувствую себя гораздо лучше.
– Поспи. Тебе нужно выспаться. Обещай мне, что так и сделаешь.
– Обещаю, – сумела выдавить из себя Линдсей, и Роуленд ушел.
Линдсей смотрела, как за ним закрывается дверь. Все и ничего, сказала она себе. Она поняла, что дрожит от напряжения, которого потребовала от нее эта сцена. Лгать нелегко. Она сделала то, что обещала себе сделать, но теперь, когда Роуленд ушел, внутри ее была одна пустота.
Линдсей потрогала подушку, к которой он прижался щекой, ручку кресла, на которой лежала его рука. Она вспомнила ощущение умиротворения и спокойствия, когда они говорили друг с другом в эти предутренние часы. Это был первый и теперь наверняка последний раз, когда он впустил ее в свою жизнь.
Линдсей достала те самые серьги из бледного жадеита, которые так поспешно сняла накануне, положила их на ладонь. Их подарила ей Джини, и Линдсей поняла, что именно Джини имел в виду Роуленд, говоря о своей неудавшейся любви.
Роуленд, несомненно, любил Джини, и, возможно, она отвечала на его любовь. У них был короткий роман в Париже года три назад, а потом Джини вернулась к своему прежнему возлюбленному, военному фотографу Паскалю Ламартину. Они поженились, у них родился сын. Никто из участников никогда не обсуждал этих событий, но Линдсей была их свидетелем. Может быть, у Роуленда до сих пор сохранились чувства к Джини, кто знает?!
Она смотрела на серьги – подарок женщины, которая была моложе ее, которая была красива настолько, что Линдсей даже никогда не приходило в голову сравнивать себя с ней. Не первый раз в жизни она молчаливо протестовала против всемогущества и несправедливости красоты. Потом она бросила серьги в ящик письменного стола.
Только намного позднее, когда начали звонить церковные колокола, Линдсей вспомнила, что сегодня воскресенье. Она не любила этот день, его праздность и бесконечность. Облегчение принесла мысль, что следующее воскресенье она проведет не в этой пустой квартире, а в городе, который она всегда любила, – в Нью-Йорке.
Яркий свет, плотный график, не оставляющий времени на размышления, – она сидела и перебирала в уме преимущества Нью-Йорка, когда вдруг снова вспомнила странные прощальные слова Джиппи. «Йорк», – сказал он, и она только сейчас поняла, что это слово могло означать Нью-Йорк с ничуть не меньшей вероятностью, чем Йоркшир.
Именно в этот момент начались звонки. Первым позвонил какой-то тип с плохой дикцией, утверждавший, что он работает на Лулу Сабатьер. Этот звонок она оставила автоответчику. На второй звонок – от явно трезвого и полного раскаяния Колина – она ответила сама.






Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Секстет - Боумен Салли



очень люблю этот роман. впервые читала его лет 15 назад. оказывается, с годами он не стал хуже. очень рекомендую
Секстет - Боумен Саллигалина
28.04.2012, 23.37





Читаю 4 главу, пока нудно.
Секстет - Боумен СаллиКрасотка
28.03.2013, 20.22








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100