Читать онлайн Секстет, автора - Боумен Салли, Раздел - 16 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Секстет - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.6 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Секстет - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Секстет - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Секстет

Читать онлайн


Предыдущая страница

16

– Сначала я хочу показать тебе южный фасад, – сказал Колин. – Его сейчас не видно. Подожди, пока мы выедем из леса. Ты увидишь его из оленьего парка.
Линдсей сразу догадалась, что это будет именно парк – обширный и прекрасный. Она множество раз уже встречалась с ним в фильмах и романах и видела его как наяву.
Он должен был быть спланирован гениальным архитектором, презиравшим искусственность и умело использовавшим асимметрию.
Она представляла себе вековые дубы, безупречный газон, спускающийся к озеру. Она была уверена, что увидит и старинную часовню. Она с волнением ожидала встречи с поместьем. Причина была проста: она не могла представить себе, что все это – земля, озеро, парк, часовня, огромный дом – принадлежит Колину.
В течение двух прошлых дней она просила Колина описать ей дом. Она расспрашивала его во время долгого перелета из Нью-Йорка в Англию, состоявшегося в пятницу, и в ее лондонской квартире, где они с Колином останавливались по дороге в Йоркшир, и уже здесь, на ферме «Шют», которую Колин в конце концов предпочел деревенской гостинице.
Правда, она была так очарована фермерским домом, который оказался еще прелестнее, чем она представляла себе по фотографиям, что на время забыла о «Шют-Корте». Колин каким-то образом умудрился сделать так, что домик был готов к их приезду. Линдсей казалось, что там побывала некая фея – о магической силе денег она почему-то не подумала. Фея разожгла плиту, отполировала мебель, застелила медную кровать бельем, пахнувшим лавандой. Она оставила для них еду и вино, и, когда автомобиль Колина – самый мощный из тех, на которых доводилось ездить Линдсей, – урча, приближался к дому по проселочной дороге, Линдсей увидела, что в окнах горит свет, словно дом приветствовал их.
Линдсей в упоении рассматривала дом. Ей понравились темные деревянные балки и низкие дверные переплеты, о которые Колин иногда стукался головой, старые скрипучие лестницы, оконные рамы цвета меда и кухня с выскобленным полом, лоскутными половиками и бело-голубыми китайскими тарелками.
Она так восхищалась домом, что не сразу заметила, как загрустил Колин. Чем больше она восхищалась, тем более несчастный был у него вид. Линдсей, осознав наконец собственную бестактность, умолкла. Ведь Колин хотел, чтобы она жила не здесь, а в «Шют-Корте». Хотя главный вопрос остался нерешенным, и она не дала ответа на его предложение, она понимала, что теперь он ругает себя за то, что привез ее сюда. Он не мог предвидеть, что Линдсей до такой степени влюбится в этот убогий, по его представлениям, дом.
Тем же вечером она позвонила в Оксфорд, но Том был загружен учебными делами и сказал, что в ближайшие дни не может с ней увидеться. Линдсей, мечтавшая о встрече, смирилась с этим. За обедом она возобновила расспросы о «Шюте». Колина так и не удалось разговорить, он лишь уклончиво отметил, что дом велик, очень велик, и больше она не могла вытянуть из него ни единого слова.
Час спустя, когда на улице начали переговариваться совы, она поняла, что у Колина есть какие-то особые планы на этот вечер, планы, которые он пока не собирался ей открывать. В первый раз он не спешил увести ее в спальню с голубыми стенами и медной кроватью. Они сидели перед горящим камином в маленькой уютной гостиной и пили восхитительное вино, которое Колин называл бордо, а она – бургундским. По мере того как приближалась полночь, у Колина становилось все более напряженное выражение лица, и все чаще он отвечал невпопад.
Когда пробила полночь, он встал и поднял на ноги ее.
– Настало воскресенье, – торжественно проговорил он. – Первое воскресенье Пришествия. Сейчас я покажу тебе «Шют-Корт». Я хочу, чтобы ты увидела его при лунном свете.
Линдсей была тронута его словами и тем, что он явно планировал все это заранее. Никогда еще она не видела его таким серьезным, она чувствовала, что он взволнован и пытается это скрыть.
Воздух был свеж, шел мелкий дождь. Они надели плащи и резиновые сапоги. Колин не захотел взять фонарик, он сказал, что глаза привыкнут к темноте, и оказался прав. Луна – далекая и полная – давала достаточно света. Она серебрила дорогу, и в ее свете знакомые предметы приобретали новые – неясные и изменчивые формы. Пахло землей, дождем и дымом. Линдсей почувствовала, как в ее душу входят мир и покой. Мир городов, самолетов, автомобилей и деловых встреч остался где-то далеко позади.
Крепко взяв ее за руку, Колин свернул с дороги и углубился в лес. Линдсей, городскую жительницу, темный лес пугал.
– Теперь сюда, – проговорил Колин. Он протянул руку Линдсей. – Давай я помогу тебе перелезть через изгородь.
Сначала Линдсей не увидела дома, она увидела только ленту реки, извивавшуюся по долине. Впереди паслось стадо оленей. Она видела самок, склонивших головы к земле. Немного поодаль, настороженно подняв голову, стоял самец. Она не успела его разглядеть, потому что он, по-видимому, почувствовал присутствие людей, и в следующий миг все стадо, двигаясь как одно целое, устремилось прочь. Она слышала затихающий стук копыт, провожала взглядом убегавшее стадо и вдруг поняла, что смотрит на «Шют-Корт».
Он был совсем не таким, как она ожидала. Он не возвышался на вершине, он прислонился к холму, словно постепенно вырастал из земли. Сначала дом показался Линдсей похожим на средневековый замок с круглой башней. Линдсей видела выступы, закругленные фронтоны, амбразуры, фантастического вида скопления дымовых труб. С ее губ сорвался возглас изумления.
– Господи! Какой он красивый, – сказала она Колину. – Колин, я даже не могла вообразить, что дом окажется таким красивым.
Колин, с напряженным вниманием наблюдавший за ее лицом, облегченно вздохнул.
– Это самый романтичный дом в Англии, – сказал он, глядя на нее любящим взглядом. – Так, по крайней мере, говорят.
– А что это за замечательная башня?
– В средние века в таких помещениях над воротами держали заключенных. – Колин заметно приободрился. – Осталась только часть оригинальной постройки. Различные Ласселы добавляли кусок за куском. У них была мания строительства. Кроме этой башни, все остальное, что ты сейчас видишь, построено при Тюдорах.
– О-о, – восхищенно протянула Линдсей. – Дом действительно чудесный. Я-то боялась, что он будет слишком величественным. Застывшим. Мраморные залы и широченные лестницы…
– Я люблю тебя, – просто сказал Колин. Она, кажется, готова простить ему деньги и предков. – Я хочу показать тебе дом изнутри. Отец, наверное, спит, но я познакомлю тебя с собаками.
Линдсей не возражала. На темном крыльце Колин поцеловал ее. Потом, вдруг вспомнив о чем-то важном, снова потянул ее наружу, в лунный свет, где снова торжественно сделал ей предложение. Он видел, как лунный свет скользит по ее лицу, отражается в глазах. Линдсей нежно гладила руку Колина. Не договаривая фраз, сбиваясь, она сказала, что должна еще подумать, но она говорила так мягко, что Колин сделал лестные для себя выводы. Колин видел, что Линдсей не хочет причинить ему боль, и у него возникло отчетливое ощущение, что дело идет на лад. Увлекая ее к дубовой двери, он думал, что должен проявить немного настойчивости, и скоро он будет вознагражден.
Колин заранее дал отцу вполне определенные указания. В результате дом выглядел буднично, а именно беспечно неприбранным. Как он и предвидел, Линдсей не обратила внимания на портрет кисти Гейнсборо в холле, отвлеченная видом сапог и походных ботинок, количество которых было достаточным для экипировки небольшой армии, горами бинокуляров и полевых биноклей, а также птенцом совы, сидевшим на спинке кресла. Один глаз у совенка был закрыт. В картонной коробке, выстланной газетами, сидел маленький ежик, пахнувший довольно неприятно.
– Папа помешан на природе, – сказал Колин, с надеждой взглянув на нее. – Когда он не наблюдает за птицами, а большую часть времени он именно этим и занимается, он всех спасает. Например, вот этого ежа.
Линдсей была тронута до слез. Потом она никогда не могла сказать, что именно так на нее подействовало – ежик или то, что Колин не уследил за собой и невольно произнес слово «папа», при этом густо покраснев.
И тогда Линдсей признала одну истину – не только то, что она любит Колина, это она уже признала раньше, а то, что она любит его правильно, и, как всякая женщина, она чувствовала, что это не одно и то же. Она верит в то, что он такой, каким она видит его: доверчивый и сомневающийся, любящий и импульсивный. Да, ему нужна ее любовь, ее признание.
Но даст ли судьба ей шанс остаться с Колином? Ей оставалось лишь надеяться, потому что Линдсей сама поставила себе одно условие. Оно касалось ребенка.
Линдсей знала, что ее стратегия, как бывало уже не раз, не слишком ненадежна. Если она сможет зачать ребенка, она сделает следующий шаг. Если же не сможет – как ей предсказывала Джини, – то она должна будет найти способ расстаться с Колином. Надо поставить себе срок, подумала она. Полгода? Год? Нет, год – это слишком много. Если она год пробудет с Колином, то уже никогда не сможет разорвать эту связь. Полгода, решила она, когда Колин ее поцеловал. Может быть, семь месяцев, подумала она минуту спустя. Обведя глазами спальню, до которой они наконец добрались, Линдсей пришла в восторг и подумала, что эта спальня – самое подходящее место для того, чтобы зачать ребенка. Придвинувшись к Колину, она начала говорить и делать все то, чего он так желал.
Следующий день выдался холодным и ясным. Линдсей была представлена отцу Колина, которого она нашла добрым, резковатым и, безусловно, вызывающим некоторый трепет. Вместе с Колином они зашли в церковь – Линдсей не бывала в церкви уже несколько лет, – где для восьми прихожан была произнесена проповедь о великом значении Пришествия.
После воскресного завтрака Колин загадочно объявил, что должен встретиться с одним человеком, и отбыл в неизвестном направлении, оставив Линдсей с господином Ласселом и пообещав скоро вернуться.


Пока Колин ехал в направлении Оксфорда, он репетировал.
– Том, – бормотал он себе под нос, – я хочу жениться на вашей матери… Том, ваша мать и я собираемся…
«Все не то, – думал Колин, – надо сосредоточиться».
– Том, дело в том, что с некоторых пор я питаю надежду…
Еще хуже, решил он, приходя в отчаяние. Откуда такая выспренность?
– Привет, Том, как дела? Я подумал, что вам лучше знать… Я просил Линдсей… Линдсей и я…
Нет, опять не то. Надо попроще.
– Том, я хочу жениться на вашей матери. Я просил Линдсей выйти за меня замуж. Я хочу, чтобы вы нас благословили и сказали, что, черт возьми, я должен сделать, чтобы она приняла мое предложение.
Это уже лучше, думал он, крутя руль. Вдруг он понял, что уже подъезжает к дому Тома, и нервы у него сдали. Подползая к дому на черепашьей скорости, он решил, что все это предприятие – его глупейшая ошибка. В последний раз, когда он встречался с Томом, вернее в тот единственный раз, когда он встречался с Томом, он был в стельку пьян. Вряд ли Том мог это забыть. Предположим, он скажет, что никогда в жизни не слышал ничего более нелепого. Что тогда делать? Просто взять и уехать?
Он остановил машину у дома, но не выключал мотор. Так он сидел в машине несколько минут, неспособный принять хоть какое-то решение. Наконец решился и вышел из машины. Он уже собирался позвонить в дверь, когда она открылась сама. За нею стояла молодая женщина, видимо, соседка Тома с верхнего этажа. Узнав, что этот высокий, красивый и явно взволнованный человек хочет видеть Тома, она впустила его в дом и собиралась выйти, но в последний момент обернулась.
– Дело в том… – она нахмурилась. – Том в неважном состоянии. Вы это знаете? Вы его друг?
– Я друг его матери. Что значит – в неважном состоянии? – с удивлением спросил Колин. – Это странно. Его мать вчера говорила с ним по телефону, и все было в порядке.
– Ну, я думаю, матери он и не мог сказать ничего другого. Вы, наверное, сами знаете, как это бывает. Он не хочет, чтобы об этом знали, но у них с Катей произошла жуткая ссора – в прошлый четверг, когда он вернулся из Эдинбурга. На самом деле они вроде бы расстались, и Том ужасно страдает. Я за него беспокоюсь. Вчера вечером я хотела с ним поговорить, но он наотрез отказался. А сегодня утром он даже не открыл мне дверь. Так что обращайтесь с ним поосторожнее.
Она вышла. Колин понял, что сейчас не самое подходящее время для разговора о Линдсей. Он решил, что самое разумное вернуться в «Шют» и привезти Линдсей сюда. Но после непродолжительного колебания Колин передумал и стал подниматься по лестнице.
На площадке он остановился. Сверху доносилась музыка – он узнал Моцарта, – снизу явственно слышались глухие удары рока, а за дверью кто-то плакал.
– Том, – позвал Колин. – Том, вы здесь?
Ответа не было. Колин почувствовал, что его тревога растет. Он постучал в дверь.
– Том, я знаю, что вы здесь, – сказал он. – Я Колин Лассел. Мне срочно нужно с вами поговорить. – Он подергал дверь – она оказалась запертой. – Том, пожалуйста, откройте.
Наступила тишина, потом послышался шум, словно в комнате двигали мебель.
– Уйдите, – отчетливо прозвучал голос Тома.
Колин колебался. Он был растерян. Конечно, он не мог ворваться в комнату к Тому, но он помнил, каким был сам в его возрасте после смерти брата.
Он снова постучал в дверь.
– Том, я не могу уйти. Я должен с вами поговорить. Откройте дверь.
– Убирайтесь. – Послышался всхлип. – Убирайтесь и оставьте меня в покое.
Колин твердо решил не отступать.
– Том, произошел несчастный случай. Я не могу уйти. Откройте дверь.
Наступила минутная тишина, потом Колин услышал шаги, звук поворачивающегося в двери ключа. Колин бросил быстрый взгляд на Тома и быстро вошел в комнату, прежде чем Том успел захлопнуть дверь. В комнате царил невообразимый хаос. Но, кроме беспорядка, его внимание привлекло что-то еще, чего он пока не мог осознать, – настолько его поразил вид самого Тома.
– Что случилось? – испуганно спросил Том. – Что с мамой? Я же только вчера с ней говорил по телефону. О Боже…
– Ничего страшного, – поспешно ответил Колин. – Честно говоря, Том, я не мог придумать другого способа заставить вас открыть дверь.
Он умолк, увидев страдание и боль в глазах Тома. Колин снова посмотрел на предметы, лежащие на столе. Никаких сомнений в их предназначении быть не могло. Он резко обернулся к Тому. Лицо Тома скривилось, он ответил Колину невидящим, затравленным взглядом и с трудом перевел дыхание.
– Все в порядке, – сказал Том. – Я действительно хотел это сделать, но у меня ничего не получилось. – По его лицу покатились слезы. – Катя сказала, что я беспомощный и бесполезный человек, и она права. Я купил эту проклятую бутылку и таблетки, но ничего не смог. Я три часа сидел и смотрел на них, а проглотить не смог. – Он рухнул на стул. – Знаете, куда она уехала? В Лондон. Она поехала к этому проклятому Роуленду Макгиру. Она считает, что влюблена в него, что жить без него не может.
Колин медленно подошел к столу. На нем лежала записка, в которой все слова были зачеркнуты.
«Дорогая мама», – сумел прочесть Колин. Он провел рукой по лицу. Рядом с запиской стояла непочатая бутылка водки и аккуратными рядами лежало множество белых таблеток.
Колин взглянул на таблетки, потом перевел взгляд на Тома.
– Это парацетамол, – сказал он. – Не аспирин, а парацетамол. Вы что-нибудь съели?
– Нет, я же говорю вам…
– Том, посмотрите на меня. Если вы это сделали, я должен знать.
– Нет. – Том покачал головой. – Посчитайте, все таблетки на месте.
Колин пересчитал таблетки. Том сказал ему правду. Теперь, кроме испуга, он ощущал гнев.
– Вы знаете, что происходит с людьми при передозировке парацетамола? – проговорил он. – Они умирают. И промывание желудка не помогает, как в случае с аспирином. Вы могли бы убить себя четвертью этой дозы, но не думайте, что смерть была бы быстрой и легкой. Вы умирали бы неделю. Вы хоть понятие об этом имели? Вы подумали о матери? Том, как вы могли такое придумать?
– Послушайте, Колин, я же не выпил ни одной таблетки, вы сами видите…
– Но вы думали об этом. Вы здесь сидели и писали «дорогая мама». Как вы могли? Она так вас любит… – Он оглядел комнату. – Где телефон? Я сейчас же ей позвоню.
Том вскочил.
– Нет, не делайте этого. Пожалуйста, Колин! Я не хочу, чтобы мама знала.
– Об этом следовало подумать раньше. Я не стану ничего от нее скрывать.
– Пожалуйста. Пожалуйста. – Том схватил его за руку. – Не надо ей звонить. Дайте мне объяснить. Я не сделал бы этого. Правда. Просто… просто я не мог думать. Два дня я бродил по Оксфорду, пытался думать и не мог. В голове был сплошной сумбур. Катя говорила мне все эти ужасные вещи… Я не мог поверить, что она действительно так думает. Мне все время казалось, что это сон и он скоро кончится. А утром… сегодня утром я встречал ее после занятий, а она прогнала меня. У нее было совершенно безумное лицо. Она непрерывно говорила о Роуленде. Мне хотелось его убить. Она писала ему, и я знаю, что он отвечал. И я подумал… я подумал, что покажу ей… Она придет сюда, увидит все и поймет, как сильно я ее люблю. А она не пришла. О, черт…
Колин не знал, что делать. Ему казалось, что правильнее всего было бы вызвать Линдсей. Но пока он обнял Тома и усадил его на диван.
– Вы можете дать мне слово, что не проглотили ни одной таблетки?
– Нет, Колин, я же сказал! Это был просто жест. Это все, на что я способен, – одни проклятые жесты.
– Я так не думаю, – возразил Колин. – То, что вы все-таки не наглотались этих таблеток, говорит, по крайней мере, о наличии здравого смысла. Не хотите рассказать мне, что все-таки произошло? – Колин подумал мгновение. – Я думаю, что надо будет позвонить Роуленду. Какая бы безумная идея ни пришла в голову Кате, он не станет ее поощрять.
– Вы уверены?
Колин не был уверен. Конечно, он не мог представить себе, чтобы Роуленд предпринимал какие-то шаги первым, но если Катя сама пришла к нему? Катя была молода и на редкость привлекательна. И, вспоминая прошлое Роуленда, Колин уже менее уверенно спросил:
– Том, она поехала к нему домой?
– Да, она так и сказала. О Господи! Сейчас она уже, наверное, у него. Вы не знаете Катю. Она начиталась всех этих дурацких книг. Она и ведет себя как героиня какого-нибудь романа.
– Я уверен, что Роуленд найдет достойный выход. Могу себе представить, что он сделает. Даст ей нагоняй, что довольно неприятно, можете мне поверить, а потом посадит на поезд и отправит сюда. Это должно привести ее в чувство.
– Но это не заставит ее снова меня полюбить, не так ли? – Том опустил голову, сердито отер глаза тыльной стороной руки. – Ей теперь на меня наплевать. Она сказала, что…
Он взглянул на кровать и по-детски заплакал. Колин обнял его за плечи и сказал:
– Начнем с того, что в подобных обстоятельствах люди, как правило, говорят не то, что думают. Катя могла и не думать всего того, что она наговорила.
– Когда я вернулся из Эдинбурга, она уже была совершенно безумной. Колин, она написала эту жуткую записку… – Он высморкался. Глядя на Колина в упор, он мрачно заявил: – Я больше никогда никого не смогу полюбить.
У Колина хватило ума не возражать Тому.
– Конечно, сейчас вы и не можете чувствовать ничего другого. А теперь вы говорите, а я буду сидеть и слушать. А потом попробуем вместе во всем разобраться.
* * *
– Роуленд, я люблю вас, – сказала Катя. Откашлявшись, она серьезно продолжала: – Я хочу, чтобы вы это поняли. Конечно, я все еще люблю Тома. В некотором смысле я буду любить его всегда, но Тома я люблю спокойной, обыденной любовью, тогда как вы… – Она умолкла.
Она репетировала свою речь всю дорогу. Теперь, когда она была здесь, в странном спартанском доме Роуленда Макгира, оказалось, что произнести ее не так просто, как казалось ей раньше. Она надеялась, что именно в этом месте Роуленд наконец произнесет какую-нибудь реплику.
Но он ничего не сказал. Роуленд впустил ее в дом очень неохотно и то только после того, как она разрыдалась на пороге. Потом он проводил ее в неприветливую комнату с фотографиями каких-то уродливых гор на стенах. Уже через пять минут своего пребывания там она поняла, что если немедленно не приступит к речи, то снова окажется на улице. Роуленд стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. В его зеленых глазах она не видела ничего, похожего на сочувствие. Катя чувствовала, как лицо ее заливается краской.
– С вами, – продолжала она, – все по-другому. Это случилось внезапно, в тот день, когда вы приехали в Оксфорд! Помните, тогда Мириам Спарк сказала: научитесь читать. Так вот, после того, как вы уехали, я начала читать этот роман… – Катя сделала паузу в надежде, что Роуленд спросит, о каком романе идет речь, но он продолжал хранить молчание.
– Я обнаружила, что могу читать его – и могу читать себя. И вас. Я знаю, что вам нужно, Роуленд. Я знаю, чего вы хотите.
– Правда? Тогда вы обладаете передо мной неоспоримым преимуществом.
– Роуленд, я хочу лечь с вами в постель. – Румянец на ее щеках стал гуще. – Сейчас вы можете не понимать, что тоже этого хотите, но вы поймете. Я хочу, чтобы вы поняли. – Она запнулась, вспомнила свой сценарий. – Я знаю, что это будет не надолго, и, когда все кончится, я тихо уйду, я никогда не стану вам навязываться. Я знаю, что для вас это будет просто… ну, просто секс, но для меня – это то, что мне необходимо в данный момент жизни. Совершенно необходимо и очень важно.
Катя умолкла, рассчитывая, что сейчас Роуленд подхватит диалог. В Катиной речи была и вторая часть, посвященная природе любви, ее развитию и Катиным теориям этого развития, которых существовало несколько. Речь завершалась кодой, касавшейся таких вопросов, как родство душ, судьба и внезапное влечение. Теперь, глядя в зеленые глаза Роуленда, Катя без колебаний решила этот раздел опустить. Глаза Макгира выражали вежливый интерес и легкую насмешку.
– Вы смеетесь надо мной? – сказала она. – Это не смешно. На такое, знаете ли, нелегко решиться.
– Я согласен с тем, что это не смешно, и я вовсе не смеюсь над вами. Вы закончили? Как я и обещал, я вас выслушал.
– Послушайте, – не сдавалась Катя, – послушайте, я знаю, вы гораздо старше меня. Знаю, что вы ни к чему подобному не привыкли, но я думаю, что женщина имеет право высказать, что она чувствует. Какой смысл жить, непрерывно что-то скрывая? Я люблю вас. Сегодня я пришла, чтобы сказать вам об этом. Если хотите, мы можем сейчас лечь в постель, а потом я уеду в Оксфорд. Вы никогда больше обо мне не услышите. У меня есть обратный билет.
Роуленд вздохнул. Он подумал, что Катя не может себе представить, сколько раз это с ним уже случалось. Разные женщины, разные слова – и одинаковые намерения. Об этом, разумеется, он не собирался упоминать.
Он посмотрел на Катю. На ней была надета куртка, мужская рубашка, джинсы и тяжелые башмаки. Это было трогательно и одновременно забавно, так же как и сочетание в ней позерства и искренности. Она пристально смотрела на него огромными голубыми близорукими глазами. У нее были красивые волосы темно-рыжего, лисьего цвета, распущенные по плечам, нос и скулы были усыпаны веснушками. Он заметил, что руки у нее слегка дрожат.
Роуленд взглянул в окно. Уже начинало темнеть. Он недосыпал три дня подряд и чувствовал безумную усталость, а незадолго до появления Кати пришел к выводу, что воскресенье – самый трудный день недели. Большинство людей проводило этот день со своими семьями, а он раньше часто проводил воскресенье с Линдсей. «Больше этих встреч не будет», – с глухой тоской думал он. Роуленд был растерян. В родном городе, в собственном доме он чувствовал себя неприкаянным и одиноким, как на далекой планете.
Казалось, на этой планете может случиться все, что угодно, правил там не существовало. В три часа пополудни являлось Искушение в образе девушки в куртке, с обратным билетом в кармане и желанием его соблазнить. У него было ощущение, что, если он на секунду отвернется, Катя исчезнет. Он отвернулся, потом оглянулся назад. Но она стояла, выжидательно глядя на него, и он понял, что необходимо что-то сказать.
– Катя, милая, – начал он. – Я искренне тронут вашими словами, но ничего другого я вам не скажу. Я не могу да и не хочу обманывать вас: я ничего не буду вам обещать.
Катя побледнела, потом начала медленно расстегивать блузку. Крупные слезы катились по ее лицу. Немного помедлив, она потянула блузку за рукав, обнажив плечо.
– Вы на меня даже не смотрите, – заговорила она сквозь слезы. – Неужели я вам совсем не нравлюсь? Роуленд, ну пожалуйста, скажите хоть что-нибудь. О Господи, я так несчастна! Я ничего не могу делать – ни работать, ни думать. Том сказал, что у меня безумный вид. Я и ощущаю себя безумной. Я вообще могу пойти и прыгнуть в Темзу, не верите?! Сегодня днем я действительно чуть не прыгнула. Я целый час ходила и смотрела на Темзу, только мне никак не удавалось найти подходящее место, и потом был отлив, и там оказалась такая грязища.
Она жалобно всхлипывала, трогательно вытирая слезы маленьким кулачком. Роуленд вдруг обнаружил – он сам не знал, как это могло получиться, что он обнимает ее. В следующее мгновение ее слезы уже падали ему на плечо.
– Я не хочу жить, – бормотала она. – Я умру от стыда, но я ничего не могу с собой поделать. Я нескладная, я не возбуждаю желания, я вела себя как дура. Как это все глупо. Зачем я сюда приехала? Почему так ужасно разговаривала с Томом? Мы не спали всю ночь – все спорили и ругались, и я выпила все вино и говорила ему обидные вещи…
Роуленд сочувственно хмыкнул. Он неловко похлопывал ее по плечу, потом начал гладить по спине. Он был растерян, но тем не менее у него не было никаких сомнений в том, что он должен сделать: надо было ее успокоить, поговорить с ней по-отечески и с величайшей твердостью и тактом отправить обратно в Оксфорд. Это представлялось ему вполне очевидным, но Роуленд вдруг понял, что логика ему изменила. Он понял, что его возбуждают тепло и близость Катиного тела, ее слезы и не в последнюю очередь ее черный бюстгальтер. Катя была очень славной девушкой, и она, несомненно, его возбуждала. Ее кожа оказалась гладкой, шелковистой, усеянной веснушками. У нее была тонкая талия, упругая грудь, а кожа едва уловимо пахла присыпкой, пробуждая в нем нежные, почти отеческие чувства.
Вопреки тому, что говорила Катя, она обняла его руками за шею, прижалась к нему всем телом. У Роуленда довольно давно не было женщины, день выдался тяжелый, и в конце концов, он был всего лишь мужчиной. Он заметил, какие у нее красивые волосы, и начал их гладить.
Он уже хотел повернуть к себе ее лицо и поцеловать в губы, как вдруг пелена спала с его глаз и он увидел и себя, и Катю словно со стороны. Что он делает?! Она же девушка Тома, а он только что своими руками чуть было не поломал ей жизнь. Нет уж! Он и так немало напутал за свою жизнь, чтобы совершить еще одну ошибку.
Катя перестала плакать и всхлипывать так же внезапно, как начала. Она смотрела на него с тревогой и надеждой. Роуленд подумал, что у нее очень красивые глаза – и очень красивый рот.
– Роуленд, я хочу, чтобы вы меня поцеловали, – жалобно попросила она. – Короткий поцелуй. Всего один раз…
Роуленд был почти готов исполнить ее просьбу, как вдруг зазвонил телефон. Роуленд осторожно отстранил от себя Катю и подошел к телефону, позвонившему столь своевременно. Звонил Колин Лассел. Разговаривали он с Роулендом довольно долго.
– Понятно, – несколько раз повторил Роуленд. Он взглянул на Катю, которая молча стояла, повернувшись к нему спиной. – Нет, она здесь. Мы поговорили немного, а теперь я собираюсь отвезти ее в Оксфорд. Не беспокойся, я прослежу. И передай привет Линдсей.
Роуленд положил трубку.
– Это был Колин, – сообщил он. – Он звонил от Тома. Спрашивал о тебе.
Катя резко повернулась к нему. Лицо ее пылало.
– Знаете, я ведь люблю Тома, – с вызовом сказала она, словно в чем-то обвиняла Роуленда.
– Тогда научитесь соответственно себя вести, – негромко сказал он.
Катя опустила глаза.
– Что ж, вы вправе говорить это. Я это заслужила. Вам не надо меня никуда везти, я доберусь сама.
– Я не отпущу тебя. Мне не нравятся одинокие прогулки вдоль Темзы.
– На самом деле у меня не суицидальный тип. – Она помолчала. – Вы можете за меня не бояться.
– И тем не менее. Сейчас мы спустимся вниз, сядем в мою машину и поедем в Оксфорд – прогулка, без которой я, честно говоря, предпочел бы обойтись. По дороге я по-отечески поговорю с вами.
– Ладно. – Катя нахмурилась. – Но, Роуленд, надеюсь, вы понимаете, что все это не блажь взбалмошной девчонки. Все, что я говорила вам, – правда.
– Нет, Катя, думаю, что это не так.
– Завтра мне будет ужасно плохо. Мне захочется умереть от стыда и унижения.
– На вашем месте я бы сосредоточился на Томе. Это сейчас очень важно. А теперь одевайтесь, и поехали.


В машине верный своему слову Роуленд действительно дал ей несколько вполне отеческих советов. Когда Катю сразил новый приступ рыданий, он протянул ей бумажную салфетку. Он ехал точно с предписанной скоростью, чего обычно никогда не делал, и к тому времени, как они подъехали к ее колледжу, он обнаружил, что никогда еще не чувствовал себя таким старым лицемером.
– Как вы думаете, мне нужно сразу увидеться с Томом?
– Нет, пожалуй, не стоит. По-моему, лучше подождать несколько дней. В любом случае, Колин увез его к себе. Там сейчас Линдсей. У вас есть несколько дней, чтобы все обдумать и успокоиться. Попросите Тома позвонить мне, когда все уладится. И не сердитесь на меня.
Катя искоса взглянула на него. Машина остановилась, и Катя выскользнула наружу без единого слова.
Роуленд ехал по Оксфорду, ощущая странное нежелание покидать этот город. Он думал о том, как легко раздавать советы и как трудно им следовать. Роуленд старался не думать о том, что Линдсей сейчас так близко и так недосягаема.
Он шесть раз проехал по одним и тем же улицам с односторонним движением. В это время года в Оксфорде не было туристов, семестр подходил к концу, студенты разъезжались по домам. Темнота зимнего вечера окутала старинные здания, навевала сладкую грусть. Ему пришло в голову, что нет причины торопиться в Лондон – его там никто не ждал. Он оставил машину на стоянке и пошел пешком через лужайку у Крайст-Черч-колледжа и спустился к реке. Река вздулась от дождя, по ней плыли опавшие листья. Услышав, как зазвонили колокола, повернул обратно.
Но желания возвращаться не было. Оксфорд словно не выпускал его из своих пределов. Ноги, казалось, сами собой несут его в определенном направлении. Он уверенно шел к Катиному колледжу, объяснив себе, что, раз уж он оказался в Оксфорде, было бы разумно поговорить о Кате с ее наставницей, доктором Старк. Мириам Старк – холодная, интеллигентная женщина, чьими книгами он всегда восхищался, когда-то очень нравилась ему.
Служитель сообщил ему, что доктор Старк сейчас дома. Роуленд позвонил Мириам по названному телефону. Мириам была явно рада звонку Макгира, поэтому Роуленд без колебаний направился по указанному адресу. Прикидывая, как начать разговор, Роуленд пересек внутренний дворик и оказался у дома доктора Старк.
Роуленд увидел Мириам в освещенном окне. Она сидела за письменным столом в профиль к нему, темные волосы падали на ее лицо, когда она склонялась над работой. Роуленд вдруг явственно ощутил покой, что царил в комнате за окном. Он видел стопки книг на столе, раскрытую книгу, лежавшую перед ней. И, волнуясь, уверенной рукой позвонил в дверной звонок.


Три дня спустя Линдсей стала арендатором. Колин уезжал на съемки в Йоркшир и брал с собой Тома.
– Ни о чем не беспокойся, – говорил он ей в десятый раз, целуя ее в прихожей дома. – Дорогая, мне действительно нужен еще один помощник. Том помешан на кино. Работа и перемена обстановки – именно то, что ему сейчас нужно. Как только он поймет, что, кроме Кати, существует еще целый мир, он сразу придет в чувство. Я ни на секунду не выпущу его из поля зрения, но он об этом не догадается. Кроме того, он уже приходит в себя. Я уверен, что ему в голову больше не полезут никакие глупости.
– Он мне обещал, но я так волнуюсь за него.
– Доверься мне, Линдсей.
– Колин, мне было бы спокойнее, если бы он был здесь, рядом со мной.
– Я понимаю, – кивнул Колин, – но ты должна отдавать себе отчет в том, что ему нужно нечто другое. Дай ему возможность самоутвердиться, Линдсей. Из-за этой глупой девчонки он потерял уверенность в себе.
– Ты имеешь в виду, что я не должна приставать к нему со своими утешениями?
– Можешь немного поприставать, но не перестарайся.
Линдсей последовала его совету. Когда она шла вместе с Колином к его большой машине, которой Том искренне восхищался, она заметила, что при ее приближении Том напрягся. Линдсей почувствовала себя виноватой – сын ждал ее нравоучений точно так же, как в детстве, когда он был маленьким и абсолютно доверял ей. Но теперь перед ней был молодой мужчина со своими проблемами, со своей болью, избавить от которой его она была бессильна. Поэтому она лишь пожелала сыну счастливого пути и интересной работы.
– Как вам это удалось? – спросил Том, сидя рядом с ним в машине. – Это ведь ваша работа? Обычно мама гораздо более сентиментальна и многословна.
– Я ничего не делал. Просто Линдсей привыкает к мысли, что вы взрослый мужчина.
– Вы, наверное, шутите? Я для нее все тот же маленький мальчик.
– Том, не нападайте на нее. – Колин помолчал. – Все это происходит потому, что ей пришлось растить вас в одиночку. Если она беспокоилась, некому было разделить с ней это беспокойство.
– Вы так думаете?
– Все женщины ведут себя так. В этом их сила и одновременно слабость. Моя мать была такой же. Она плакала, когда провожала меня в школу. Линдсей вас очень любит и не всегда осознает, какое действие оказывает на вас то, что она говорит и делает. У нее очень доброе сердце, Том, и…
– И вы ее любите, да? – Том ухмыльнулся. – Я давно заметил.
– Я хочу на ней жениться. Я отчаянно хочу на ней жениться. – Колин помедлил. – Вот зачем я приезжал в воскресенье в Оксфорд. Я хотел… В общем, я сам точно не знаю, чего я хотел. Попросить у вас благословения – что-то в этом роде.
– Это здорово. Считайте, что вы его получили.
– И спросить совета… – Колин тихонько застонал. – Боюсь, что она может мне отказать, а если она это сделает, я сойду с ума.
– Вам нужен мой совет? – Том вспыхнул от удовольствия. – Правда? – Он улыбнулся. – Ну, если бы речь шла о нормальной женщине, достаточно было бы одной машины. Я имею в виду, что если бы я был женщиной и ко мне приехал бы мужчина на такой машине, я сказал бы «да», прежде чем он успел бы из нее вылезти.
– Это потому, что вы мужчина. Представьте себя женщиной.
– Хорошо, попробую. Ну, мог бы помочь дом – но в этом отношении мама тоже ненормальная. Могу сказать, что ей нравится ваш отец, это, конечно, большой плюс. Подождите, дайте подумать… – Он нахмурился. – Понимаете, я вижу, что она от вас без ума. Когда она на вас смотрит, у нее что-то происходит с лицом. Никогда прежде я ничего подобного не видел.
– Никогда? Вы уверены?
– Ну, может быть, раз или два. Должен вам сказать, она была неравнодушна к Роуленду.
– Я знаю, знаю. Только не говорите мне ничего об этом, а то мы во что-нибудь врежемся.
– О, об этом вам беспокоиться нечего, – небрежным тоном объявил Том. – Роуленд ей не подходит. Она сама это знает. Я имею в виду, Роуленд хорош как друг, но представьте, разве вы могли бы с ним жить? Если бы она все-таки легла с ним в постель, она через неделю перестала бы о нем думать, но только она этого не сделала. Между прочим, я думаю, Роуленд не был ею увлечен.
– Вы уверены? – Колин с недоумением взглянул на Тома. – Странно!
– Нет, она, конечно, ему нравилась, – рассудительно проговорил Том. – И все-таки у него довольно трудное положение – столько лет, а он все еще не женат. Так что он, наверное, просто убедил себя, что это что-то большее. Мне так иногда казалось. Например, этот ленч в Оксфорде. Вы помните? – Он смущенно отвел глаза. – Но это было отчасти из-за соперничества. Я имею в виду, он видел, что вы интересуетесь мамой. Все, кто сидел за столом, это поняли, кроме мамы.
– Неужели? – спросил Колин. – О Господи…
– Но насчет Роуленда вам беспокоиться нечего. Она никогда не смотрела на него так, как смотрит сейчас на вас. Так что, если вы действительно хотите на ней жениться…
– Если? Если? – Колин обогнал сразу три машины. – Том, никаких «если» тут быть не может. Дайте мне совет.
Том задумался. Теперь он чувствовал себя на десять лет старше, чем когда садился в машину. Он думал о том, что ему нравится этот немного взбалмошный человек. Он гадал, окажется ли этот человек взбалмошным настолько, чтобы дать ему поездить на «Астон-Мартин». Он спрашивал себя, почему он уже двадцать часов не думает о Кате и следует ли считать это обстоятельство прогрессом.
– Вы хорошо играете в шахматы? – вдруг спросил Том Колина.
– Неплохо. Почему вы спрашиваете?
– Мама играет потрясающе. Я имею в виду – настолько плохо, что это потрясает. Но когда она играет, она делает одну вещь, и это навело меня на мысль…
Несколько минут Том говорил не переставая. Под конец глаза у Колина стали совсем круглыми.
– Вы так думаете? Вы уверены? Когда?
Том нахмурился и опять задумался.
– Когда кончаются эти съемки? В конце февраля? Через три месяца? Это в самый раз. Значит, в марте.
– Три месяца? Я не выдержу.
– Поверьте мне, первое марта – это то, что нужно, – к удивлению Колина, проговорил Том.
* * *
Неделю спустя, в середине декабря, Линдсей отправилась в Лондон, чтобы помочь Пикси перебраться в свою, некогда горячо ею любимую, квартиру. Переезд не потребовал много времени, потому что все имущество Пикси состояло из стереосистемы, волнистого попугайчика и одного чемодана.
– Пикси, у тебя есть что-нибудь еще? – спросила Линдсей, когда они расположились в ее бывшей гостиной. – Как насчет книг? Одежды? Ты хочешь сказать, что это вся твоя одежда?
– Мне она больше не нужна, – ответила Пикси.
Она зевнула, потянулась, взбила рыжие волосы и исполнила небольшой танец.
– Я начинаю новую жизнь. Новая квартира, новый цвет волос, новая работа, новая одежда и новое будущее.
– Как идет работа? – спросила Линдсей, с унылым видом оглядывая свою, уже бывшую, квартиру.
– Блестяще. Макс говорит, что я самый лучший редактор отдела моды из всех, кто у него был. Разумеется, не считая тебя.
– И на том спасибо. Страшно ему признательна.
– А эту квартирку не сравнить с той дырой, где я жила… Можно я тут кое-что перекрашу?
– Поступай, как тебе заблагорассудится, – сказала Линдсей.
– А ты уверена, что хочешь ее только сдавать? Я бы ее купила. Взяла бы ссуду.
– С чего это я тебе ее продам? – Линдсей села. – Она еще может мне самой понадобиться.
– Что-то случилось?
– Да. Кажется, у меня больше никогда не будет детей.
– А почему тебя это волнует? – Пикси в недоумении уставилась на нее. – Разве это имеет какое-нибудь значение? Или я не посвящена в какие-то тайны.
– Никаких тайн! Никогда в жизни я не была так серьезна. Я люблю его. Я люблю его до безумия. И я хочу от него детей.
Пикси открыла было рот, чтобы протестовать, спорить и доказывать, но, взглянув на Линдсей, снова его закрыла.
– И даже во множественном числе? – поинтересовалась она.
– Если это возможно. Я была бы счастлива иметь и одного, но если первый ребенок будет девочкой, тогда я не остановлюсь в своих попытках.
– Линдсей, посмотри на меня, – твердым голосом проговорила она. – Ты хочешь этого ради него или и для себя самой?
– Для нас обоих. – Она с несчастным видом взглянула на Пикси. – Я ничего не могу с этим поделать, Пикси. И всегда была такой. У меня прямая связь между сердцем и маткой. Я отсталая, Пикси, примитивная.
Пикси была согласна с этим утверждением, но не успела этого высказать, потому что Линдсей заплакала.
– О, Пикси, я так его люблю, – пробормотала она. – Люблю всем сердцем. Он замечательный человек и был бы замечательным отцом. Я знаю, что ему нужен наследник, но дело не только в этом.
– Надеюсь, что не только, – пробурчала Пикси, не одобрявшая права первородства и считавшая все это пережитком девятнадцатого века.
– Ему нужны дети. Я знаю, что он хочет детей, только он никогда об этом не говорит, потому что боится сделать мне больно. Он понимает, что я уже давно не девочка и не очень-то гожусь для роли матери. Да я и сама боюсь этого.
Пикси надолго задумалась.
– Дай-ка мне свои сроки, – сказала она наконец. – Мы сейчас рассчитаем… Когда Колин в следующий раз приедет из Йоркшира?
– Завтра. Но только на полдня.
– Завтра будет в самый раз. На полдня? Ну и что? Ты прекрасно можешь уложиться в десять минут.
Пикси встала, открыла свой чемодан, порылась в нем и извлекла маленькую белую баночку.
– Вот, – с удовлетворением проговорила она. – Значит, так, вотри это в кожу за полчаса до того, как вы броситесь друг другу в объятия. Он немыслимо дорогой и никогда не подводит. Поверь мне, Линдсей, это помогло бы даже восьмидесятилетней старухе.
– А зачем он тебе? – изумилась Линдсей.
– Взяла на пробу, – коротко сказала Пикси.
– Проблема не в этом.
– Линдсей, с этим кремом ты сразу залетишь, я тебя уверяю.
– Я в это не верю. Сплошное шарлатанство.
– Делай, как я тебе говорю. И еще надень янтарное ожерелье. У тебя есть янтарное ожерелье? Нет? Тогда срочно купи и не снимай его ни при каких обстоятельствах. Обещай мне.
– Хорошо, я обещаю. – Линдсей улыбнулась.
– Вот так-то лучше. А теперь давай выпьем, и я расскажу тебе все сплетни. Нет, лучше сначала ты.
– Я не знаю никаких сплетен. – Линдсей вздохнула. – Я сижу одна со всеми этими вырезками для своей книги. Что еще? Я навещаю отца Колина или он заглядывает ко мне. Мне он ужасно нравится. Он так старомодно выражается. Представляешь, он говорит «Клянусь Юпитером». Вчера он принес мне щенка. Прелестное существо с карими глазами. Я назвала его Джиппи.
Пикси кивнула.
– Том пришел в себя, он уехал с Колином в Йоркшир. Работают там по восемнадцать часов в день. Я по ним очень скучаю. – После паузы она продолжала: – Пикси, получается, что я живу от одного телефонного звонка до другого. От письма до письма. Я так его люблю. – Она вздохнула. – Я знаю, что ты этого не одобряешь, но когда-нибудь ты меня поймешь.
Пикси была полна решимости этого не делать. Однако голос и выражение лица Линдсей произвели на нее впечатление. Она решила быстро сменить тему.
– Нет уж, я займусь чем-нибудь другим. – Она налила в бокалы вино, которое принесла с собой, села на подушку возле дивана и вытянула ноги. – Прежде всего, – начала она, – тебе грозит опасность. Вчера я познакомилась с одной сумасшедшей женщиной – Лулу… Забыла фамилию.
– Лулу Сабатьер? Не может быть. Эта проклятая Лулу гоняется за мной уже несколько месяцев. Неужели ты правда ее видела? На что она похожа?
– Странная. Высокая. Длинные белые волосы. Около сорока. Зубы как у кролика. Акцент. Не то австралийский, не то новозеландский.
– Не может быть! – изумленно воскликнула Линдсей. По описаниям Пикси она узнала женщину, с которой встретилась случайно в коридоре на вечеринке в канун Дня Всех Святых. – Но я же встречалась с ней. Она назвалась каким-то другим именем. Зачем ей это понадобилось?
– Я же говорю, она странная. Она все толковала мне, как ты ей нравишься, как ты ходила в ее сад, в общем, несла всякую чушь. Знаешь, почему она за тобой охотилась? Она представляет этого ужасного актера… Как же его зовут? Ну, тот, что похож на мальчика из церковного хора.
– Ник Хикс? Не могу поверить.
– Именно он. Она хотела, чтобы ты использовала его как модель, когда будешь писать о мужских модах, а теперь она пристает с тем же самым ко мне. Неужели он так жаждет выставляться напоказ?
– Да, несомненно. – Линдсей нахмурилась. Она вспоминала вечер у Лулу Сабатьер, огромное помещение, похожее на палубу авианосца, волшебный сад. – Как странно, – сказала она. – Когда она позвонила мне в тридцать пятый раз, я подумала, что у нее, может быть, действительно что-нибудь важное.
– Знаешь, с кем подписали контракт Роуленд и Макс? Не с кем иным, как с Паскалем Ламартином. Макс говорит, что сейчас он работает над какой-то книгой, а со следующего года снова будет выезжать в военные зоны. – Помолчав, Пикси добавила: – А мне казалось, ты говорила, что Паскаль с этим покончил навсегда. Он же обещал это своей жене.
– Так и было. И он согласился работать на Роуленда? Это невероятно!
– Решено и подписано. Макс вцепился в него мертвой хваткой.
– О какой войне идет речь? Никак не могу в это поверить.
– О, всегда где-нибудь идет война, – беспечно заметила Пикси. – А теперь по-настоящему интересные новости. О самом Роуленде. Держись, Линдсей, а то упадешь. Ты, наверное, не поверишь, но я слышала…
Некоторое время Линдсей слушала внимательно. Постепенно ее охватывала печаль. Она взглянула на диван, на котором они с Роулендом сидели и разговаривали после возвращения из Оксфорда. Она думала о том, о чем они говорили, и о том, что уже никогда не будет сказано. Теперь она понимала, что это был один из многих моментов, когда перед ними, особенно перед Роулендом, вставал призрак будущего, которого он просто-напросто боялся. Боялся выбора, боялся повседневных будничных отношений, боялся потерять свободу.
– Ну что ж, буду рада, если все в его жизни устроится. Я желаю ему самого лучшего, – тихо сказала она, когда Пикси договорила. Эти слова прозвучали очень взволнованно и искренне.


– У тебя новые духи? Дорогая, ты пахнешь чудесно, – сказал Колин. Они лежали в кровати, укрывшись одеялом и пледом, в голубой спальне в домике на ферме.
– Д-да, мне их дала Пикси.
– Ожерелье мне тоже нравится. Мне нравится, когда на тебе ожерелье и больше ничего… Интересно, что именно производит на меня такое сильное впечатление – духи, ожерелье или отсутствие всего остального?
– Думаю, что ожерелье, – отозвалась Линдсей. – Я купила его вчера. Такой чудесный янтарь. Колин, он того же цвета, что и твои волосы.
Колин нежно целовал ее бедра, треугольник жестких завитков волос, живот с почти невидимыми растяжками, груди и рот. Он любил каждую частичку ее тела.
– Это невыносимо, – сказал он. – Уже почти пять, скоро рассветет. Мне пора ехать.
– Нет, не уходи, пожалуйста, не уходи, я этого не вынесу. Не может быть, чтобы прошло двенадцать часов.
– Двенадцать с половиной. Линдсей, выходи за меня замуж.
– Колин, я… Дай мне еще немного времени, это очень серьезный шаг… Послушай, я хочу сказать… Дорогой, если ты… Да, вот так – прекрасно! Если ты немного подвинешься вперед… О, как хорошо, Колин! Ты – просто чудо. Каждый раз, когда это с тобой происходит, я… Нет, мы не должны… Ты опоздаешь.
– Мне на это наплевать, – глухо ответил Колин.


– С Новым годом, – сказал Роуленд Макгир, выбираясь из машины. – Интересно, можно поздравлять с Новым годом в середине января? Мы еле доехали. Дорога до Оксфорда вся заледенела, а уж этот проселок… И все-таки мы решили ненадолго заехать.
Он поцеловал Линдсей, которая вышла навстречу машине, напялив на себя свитер, пиджак и пальто Колина. Роуленд оглядел ее с головы до ног.
– Ты великолепно выглядишь. Ты выглядишь как… Деревенская жизнь явно пошла тебе на пользу. – Он оглянулся и открыл заднюю дверцу, выпуская свою спутницу из машины. – Линдсей, это Мириам. Мириам, это Линдсей.
Женщины пожали друг другу руки. У Мириам Старк возникло впечатление, что эта маленькая женщина с пушистыми волосами не видит ее. Ее лицо излучало сияние. От мороза на ее щеках горел яркий румянец, а в глазах светилось счастье. Быстро говоря и жестикулируя руками в красных шерстяных перчатках, она повела их в дом.
Было видно, что она гордится своим домом. Когда Роуленд и Мириам разделись, она усадила их перед большим камином и быстро накрыла на стол. В честь их приезда Линдсей испекла торт и с гордостью водрузила в центре стола.
На Линдсей были кожаные сапоги на низком каблуке, бордовые брюки, заправленные в сапоги, просторная рубашка и мужской твидовый пиджак. На шее у нее было янтарное ожерелье.
Мириам Старк находила ее красивой. Линдсей была немного похожа на мальчика, на травести. Мириам отметила, что каждую вторую фразу она начинает со слова «Колин», и когда она произносила это имя, румянец на ее щеках становился ярче, а глаза светились.
Потом, когда они встали из-за стола, ее впечатления несколько изменились. Мириам поняла, что Линдсей старше, чем ей показалось сначала. Принимая во внимание возраст ее сына, она могла оказаться даже старше, чем сама Мириам. Хотя со своими короткими волосами и импульсивностью Линдсей по-прежнему напоминала неугомонного подростка, в ее радости было что-то удивительно женственное. В ней угадывалось сомнение и надежда, и Мириам это трогало.
Мириам заметила, что Линдсей ела очень мало. Еще она заметила, что время от времени Линдсей непроизвольно прижимает маленькую руку к животу. Мириам, которая когда-то вынашивала ребенка, безошибочно распознала этот жест – наполовину защитный, наполовину суеверный.
Она взглянула на Роуленда, гадая, заметил ли он то, что заметила она. Похоже, что он ничего не заметил. Роуленд становился все более и более молчаливым, и, заметив, что он отводит глаза, чтобы не видеть сияющего лица Линдсей, Мириам вдруг поняла, что ему невыносимо здесь находиться. Что ж, значит, надо менять планы и возвращаться. Мириам поняла, что, по крайней мере, по двум причинам им не следовало задерживаться в гостеприимном доме Колина и Линдсей: ей было жалко и Роуленда, и себя. Она встала и сообщила, что им уже пора ехать.
– Она тебе понравилась? – прервал молчание Роуленд, когда они уже проехали половину пути.
– Очень понравилась. Она какая-то прозрачная. Я этому завидую. – После паузы она добавила: – Я думаю, что она не напишет свою книгу.
– Скорее всего, нет. – Роуленд не сводил глаз с дороги. – Но мне кажется, она расстанется с этой идеей без особого сожаления.
– Я понимаю, как тебе было тяжело, Роуленд, – проговорила Мириам после долгого молчания. Она устремила холодный взгляд на его профиль.
– Ничего, постепенно это пройдет. Я все еще… – Он запнулся. – Я привязан к ней. И к Колину тоже.
– Расскажи мне о Колине. Я мечтаю с ним познакомиться.
– Очень эмоциональный, возбудимый. Он все время говорит «О Боже, Боже». И иногда… – Роуленд умолк на мгновение. – Иногда у меня возникает ощущение, что Бог его слышит, а ты ведь знаешь, я неверующий. У Колина доброе сердце, он наивен, и в то же время у него цепкая хватка. Что неудивительно, – сухо добавил он, – если принять во внимание его происхождение.
– А она действительно выйдет за него замуж? – Мириам нахмурилась. – Этот огромный дом, деньги, собственность… Она не боится?
– Ты же видела ее лицо. Когда женщина так светится счастьем и любовью, ей ли бояться?!
Роуленд произнес это довольно резким тоном, и Мириам поняла, что он пытается скрыть другие чувства – горечь и, как подозревала Мириам, душевную боль. Она была сильно задета и ничего не сказала в ответ.


Они въехали в Оксфорд.
– Где тебя высадить, Мириам?
– У колледжа, пожалуйста.
Роуленд сбавил скорость.
– Почему бы тебе не пригласить меня зайти? – небрежно спросил он. – У тебя есть какие-то особые причины не делать этого? Маленькие женские тайны?
– Нет, просто я не принимаю мужчин у себя в доме. Это мой принцип.
– Так было не всегда. Пятнадцать лет назад у тебя не было подобных принципов.
Она покачала головой.
– Тогда я была гораздо моложе и глупее. А теперь многое изменилось – и я, и мои принципы. Дома я пишу книги. Я хочу, чтобы эта часть моей жизни осталась неприкосновенной. И эту неприкосновенность я очень ценю.
– Я все понял. Стало быть, колледж.
Некоторое время они ехали молча. Мириам смотрела на профиль Роуленда, на его темные волосы. Она отдавала себе отчет в том, что сейчас она находится под влиянием радости и ожидания, которые излучала та женщина. И хотя она нарушила слово, данное себе, когда впервые за много лет увидела Роуленда, она без колебаний сказала:
– Роуленд, если ты хочешь, я могу поехать с тобой в гостиницу.
– Хочу, – ответил Роуленд.
– Тогда поверни налево. Мы можем поехать в «Рэндолф».


– Линдсей, слушай меня внимательно, – сказал Колин.
Он говорил с ней по радиотелефону из верхней комнаты Уайльдфелл-Холла, найденного для него Роулендом Макгиром. Из окна были видны вересковая пустошь и тропинка, спускавшаяся к морю. Он смотрел на белый песок, на ленивые волны. Как только у него выдавалось свободное время, он приходил на этот берег и думал о Линдсей. Он думал о ней всегда с любовью, иногда с нетерпением, иногда с вожделением. Он привык к шуму волн, а их мерное движение успокаивало его душу. Начинался прилив, ярко светило зимнее солнце, а в воздухе уже пахло весной.
– Дорогая, ты меня слышишь?
– Да, очень хорошо, как будто ты стоишь рядом со мной.
– Линдсей, какое сегодня число?
– Двадцать восьмое февраля. – Голос Колина слегка дрожал. – Сегодня последний день съемок – если, конечно, Томас Корт не вышел из графика.
– Он никогда не выходит из графика.
– Тогда ты свободный человек. Через сколько – через два часа, через три?
– Через десять минут, – объявил Колин. – Он говорит, что остался один дубль. Это означает, что еще до темноты я буду с тобой. Они сейчас отснимут первую сцену, и я уеду.
– А почему они снимают задом наперед? Можно запутаться.
– Нет, к этому быстро привыкаешь. – Колин набрал в грудь побольше воздуха. – Дорогая, я хочу попросить тебя о том же, о чем просил, когда первый раз говорил с тобой по телефону. Тогда я звонил из коттеджа, который находится совсем близко отсюда. Линдсей, если я не ошибаюсь, я спрашиваю тебя в тридцать четвертый раз – ты выйдешь за меня замуж? Ответь, да или нет, потому что у меня в кармане…
– Да, – сказала Линдсей.
– У меня… Где же? А-а, вот она… У меня в кармане лицензия, и это означает, что завтра в Оксфорде, согласна ты или не согласна, я веду тебя… Что ты сказала?
– Я сказала «да», – ответила Линдсей.
Колин был в явном смятении, поэтому она решила не говорить ему, что, по сути дела, теперь он как честный человек просто обязан на ней жениться.


– Десять недель. – Этими словами Линдсей завершила свое сумбурное, непрерывно прерывавшееся объяснение.
Они стояли на кухне в фермерском домике, к которому Колин полчаса назад подъехал на безумной скорости, но с осторожностью, приличествующей жениху.
Слушая это объяснение, Колин все больше и больше заливался краской. В ушах звучал нараставший гул немыслимой силы. Очень не скоро до него дошло, что этот гул был знаком глубочайшей радости, столь могучей, что он потерял дар речи. Когда он бросился к Линдсей и стиснул ее в объятиях, этот дар постепенно стал к нему возвращаться, и он сумел выразить – словами и прикосновениями – все страхи, надежды, желания, переполнявшие его душу.
Через некоторое время его охватила обычная для будущего отца паника. Ему казалось, что Линдсей не должна стоять, потом ему приходило в голову, что ей следует лежать. Он думал, что ей надо поесть – или, наоборот, не надо есть. Он считал, что ей нужны фрукты и молоко, и был абсолютоно уверен, что она должна немедленно показаться самому мудрому и опытному гинекологу с Харли-стрит. Как она спала? Достаточно ли она отдыхает? Хочет ли она чего-нибудь особенного? Он страстно надеялся, что у нее возникнут самые невозможные желания – он знал, что достанет все, чего бы она ни пожелала.
– О Боже, Боже, – говорил он, меряя шагами кухню, время от времени задевая головой о балку и не замечая этого. – Дорогая, ты должна сесть. Положи ноги повыше. Тебе дать плед? Тебе не холодно? Тебе нельзя оставаться одной. Если бы я знал, если бы хоть что-нибудь подозревал, никакие силы не заставили бы меня от тебя уехать. К черту фильм! К черту Томаса Корта! Я был бы здесь. О Боже, Боже. А мы все-таки сможем пожениться завтра? Или для тебя это будет слишком тяжело? Такой стресс. У женщин всегда бывает стресс в день свадьбы. Платье! Цветы! Они всегда беспокоятся о таких вещах. Я сказал Тому. Боже! Том! Кольцо у Тома! Я немедленно должен ему позвонить.
– Кольцо у Тома? – изумленно проговорила Линдсей.
– Конечно, у Тома. Том будет шафером. Мы решили это еще неделю назад. Атака Уланова – вы угрожаете ферзю слоном и конем. Том сказал, что ты сразу сдаешься. Да, что я должен сделать? Я же совсем забыл про медовый месяц! О Боже, как я счастлив! А что подумает отец? Он мне этого никогда не простит. Он тебя обожает. Он подумает, что я вел себя совершенно недостойным образом.
– Почему бы нам его не навестить? – предложила Линдсей, вставая. – Пойдем и все ему скажем. Представь, дорогой, я вполне способна передвигаться и у меня достаточно сил, чтобы завтра выйти за тебя замуж. Я замечательно себя чувствую. Колин, беременность – не болезнь.
– Беременность! Беременность! Какое прекрасное слово, – вскричал Колин и снова ударился головой о балку. – Ты беременна моим ребенком. Боже, как я тебя люблю. Тебе надо надеть пальто и шарф. Обязательно шарф. Линдсей, я способен видеть на тысячу миль вдаль, я способен передвигать горы. Я могу творить чудеса.
– Да, кажется, можешь.
– Я боюсь. Я никогда в жизни не был так счастлив и никогда так не боялся. – Колин опустился на колени и прижался лицом к ее животу. Он целовал ее шерстяную юбку, пояс которой Линдсей сегодня в первый раз застегнула на другую дырку, испытывая при этом гордость. Она запустила пальцы в его волосы, ее сердце переполняла любовь. Потом она заставила его встать.
Она позволила укутать себя, что и было проделано любящими руками. Потом они поехали в «Шют-Корт». Когда они ехали по проселочной дороге, Колин излучал оптимизм, подъезжая к лесу, он вдруг решил, что недостоин такого счастья, а в оленьем парке пришел к выводу, что станет достоин, если Линдсей ему поможет.
Сначала Колин вошел в кабинет отца один. Выражение лица у него было озабоченное. Линдсей осталась ждать в холле.
Колин вышел не скоро, и теперь его лицо выражало изумление. Оказалось, что его отец, человек старой закалки, отягощенный твердой верой в то, что мужчина ни при каких обстоятельствах не должен показывать своих чувств, повел себя совершенно не так, как представлял себе Колин. Он несколько раз сказал «клянусь Юпитером» и несколько раз повторил, что потрясен до глубины души. Потом он, грозно нахмурившись и топорща усы, сделал несколько пространных замечаний относительно предназначения и ответственности мужчины, и тут выдержка ему изменила. Он обнял Колина, закашлялся, отвернулся и высморкался. Ему так и не удалось скрыть того обстоятельства, что он самым нелепым образом прослезился.
Колин сказал Линдсей, что отец выйдет через несколько минут, когда ему удастся взять себя в руки. Когда Колин уходил, отец сказал ему: «Это просто замечательно, что завтра ты сделаешь из нее честную женщину, хотя, по моим представлениям, это следовало сделать немного раньше. К счастью для тебя, она честная женщина. Я это понял с первого взгляда».
Отец Колина счел это замечание образчиком элегантного остроумия в стиле Оскара Уайльда. Он так им гордился, что потом повторял его Колину до конца жизни. Но поскольку он был человеком старой закалки, он никогда не допустил бы, чтобы Линдсей услышала из его уст что-либо подобное. Своей невестке он сказал только, что с ее стороны очень любезно избавить его от Колина. «Клянусь Юпитером, – сказал он, – я уже думал, что мне никогда не удастся сбыть его с рук».
Линдсей счастливо улыбнулась и поцеловала старика. От этого поцелуя у него немедленно разыгралась астма или нечто в этом роде, и он поспешно удалился.


На следующий день в маленькой канцелярии в Оксфорде состоялась церемония бракосочетания, которая прошла без непредвиденных инцидентов. Том не забыл о кольце и присутствовал на церемонии, держа под руку свою очаровательную соседку с верхнего этажа. Он недавно вдруг обнаружил, что Крессида, так звали девушку, знает способ заставить потускнеть воспоминания о Кате. В этом открытии изрядную роль сыграл Колин, который в один прекрасный день дальновидно предложил Тому показать его приятельнице, как снимают кино.
Прибыл также отец Колина, он сумел сохранить свое достоинство, не омрачив праздник слезами, но все время громко сморкался. Приехала и Пикси, которая очень эффектно выглядела и улыбалась улыбкой, полной бесконечной жалости к Линдсей. Мать невесты, женщина со сложным характером, появилась очень поздно, но все же появилась. Она висела на руке у своего мужа и несколько раз повторила, что очень рада за Линдсей, которая наконец-то последовала ее прекрасному примеру. Роуленд Макгир не мог приехать – разумеется, потому, что был очень занят работой. Он прислал бутылку прекрасного шампанского и телеграмму. Когда телеграмма была зачитана вслух, все согласились, что она очень суха, очень остроумна, довольно рискованна и очень в стиле Роуленда.
Линдсей была в белом костюме, купленном утром в страшной спешке, на пальце у нее блестело кольцо. Отец Колина сказал ей, что это старинное кольцо, принадлежавшее матери Колина. Оно было очень красивым, и Линдсей сделала вид, что поверила Колину, объяснившему ей, что камни в кольце не самой чистой воды бриллианты.
Целый день с интервалами названивал Марков, требуя точных данных о степени счастья каждого из присутствующих. Как всегда, он пытался скрыть искреннюю привязанность к Линдсей за небрежными манерами и язвительными замечаниями. Он был верен себе, этот трогательный и невозможный Марков.
* * *
А жизнь шла своим чередом, и не все ее дороги были дорогами счастья…
Режиссер Томас Корт завершил фильм за время, почти в точности соответствовавшее времени вынашивания ребенка. Девять месяцев – и видения, населявшие его разум, осаждавшие его призраки оказались запечатленными на целлулоиде. И тогда Томас Корт приступил к следующему фильму. Его замыслы и идеи опережали его физические возможности – здоровье подводило его, а воинственная любовь или любовная война, связывавшая его с женой, продолжалась.
Наташа Лоуренс и Томас Корт оба были бессильны что-либо изменить в своих отношениях – они то притягивали друг друга, разрывая иные привязанности, воссоединяясь то на ранчо в Монтане, то в Нью-Йорке, то снова отталкивали.
Паскаль Ламартин наконец встретился с судьбой, которая уже давно кралась за ним по пятам. В тот День Благодарения в «Плазе» она вплотную подошла к нему и медленно, но неотвратимо повела за собой.
Это могло произойти где угодно – Паскаль снимал войну и в Боснии, и на Ближнем Востоке. Он возвращался на короткое время к Джини и сыну и снова устремлялся в самую гущу роковых событий. Тот день в маленьком городишке в Шри-Ланке, когда испуганный мальчик, не справившись со страхом, в приступе паники и отчаяния выстрелил из старого ружья, когда Паскаль поднял камеру, стал последним днем в жизни хорошего человека, смелого мужчины, но не самого лучшего мужа и отца.
Джини Ламартин, став вдовой, посвятила себя благополучию сына и хранила верность памяти мужа. Через несколько лет она вышла замуж за американца, который, по словам ее друзей, годился ей в отцы и которого она впервые встретила на похоронах своего отца.
Мириам Старк стала все чаще задумываться не только о собственной судьбе, но и о судьбе Роуленда. Она была женщиной, жившей по собственным правилам, и одно из них – не позволять приближаться к себе ни одному мужчине – она, судя по всему, собиралась нарушить.
В летний вечер, когда воздух был насыщен запахом роз, она вошла в маленький домик, расположенный в той части Оксфорда, где сливались река и канал. Дом, словно нависавший над водой и полный шумом воды, казалось, упрямо плыл против течения. Его комнаты, как всегда, были чистыми и прибранными, но она не могла теперь смотреть на них с обычным безмятежным спокойствием.
Она чувствовала, что сделала ошибку, создав этот холодный, тихий, девственный анклав. Она бродила по комнатам, ощущая, как в душе нарастает смятение. В гостиной с книгами и французским окном, выходившим в сад, на диване спал ее сын. На нем еще был теннисный костюм, а рядом лежала ракетка.
Мальчику было четырнадцать лет. Днем он казался немного неуклюжим и неловким, как все подростки, но спящий он был прекрасен. Некоторое время Мириам стояла и смотрела на него. Он лежал, вытянувшись во весь немалый рост, похожий на Адониса с картины эпохи Ренессанса. Голова была запрокинута, лицо горело от солнца и сна, темные волосы, нуждавшиеся в стрижке, обрамляли шею и лоб крупными кольцами.
Он должен был вырасти таким же высоким, как отец, у него были отцовские волосы, отцовские черты лица и такие же необыкновенные глаза. В прошлом Мириам жалела об этом и старалась не видеть в сыне наследственных черт его отца. Она хотела, чтобы ее сын был только ее ребенком, сознательно стараясь забыть об участии отца в его появлении на свет. В конце концов это отцовство было всего лишь результатом случая, неправильных вычислений, результатом соития, неожиданного для обоих партнеров.
В то время Роуленд Макгир был совсем не похож на человека, с которым она недавно случайно встретилась в Оксфорде. Прежний Макгир был более самоуверен, менее разборчив и менее терпелив. Он, как и она, делал карьеру и вскоре после единственной ночи, которую они провели вместе, уехал в Америку. Она была рада, что он уехал, что ничто не угрожает ее спокойствию и что она может продолжать идти своим путем в жизни. Когда два месяца спустя, не получив за это время ни одной весточки от Макгира, она обнаружила, что беременна, в ней проснулась дикая гордость. Она скорее умерла бы, чем поставила его в известность о случившемся.
Она растила сына одна, без помощи мужчины. Она презирала потребность большинства женщин в мужской опеке и защите. Это презрение и неприязнь к мужчинам, которые так легко и беспечно использовали женщины, остались в ней надолго. В любовниках она нуждалась лишь изредка, а идея брака не вызывала в ней ничего, кроме ненависти.
Она не жалела о прошлом, ни на мгновение не верила в возможность будущего с Роулендом и не желала его. И вот теперь ее не покидало ощущение, что она поступила неправильно. Теперь, когда Роуленд Макгир страдал от своего одиночества, она поняла, что сын принадлежит не только ей.
Роуленд нашел ее здесь спустя годы. Пусть это был лишь всесильный случай, но он произошел. И она больше не может делать вид, что Роуленда не существует в природе. Должна ли она рассказать Роуленду о сыне? Мириам не знала, должна ли, но она знала, что очень этого хочет, особенно теперь, после поездки к Линдсей.
А в лондонском доме, из окон которого был виден шпиль церкви, не спал Роуленд Макгир. Он твердо решил не прятаться от будущего, наученный горьким опытом последних лет. Пожалуй, он не станет звонить сейчас Мириам. Он опять нежданно-негаданно заявится к ней в первый уик-энд. И придет к ней домой, рискнув нарушить загадочную неприступность ее жилища. Роуленд даже улыбнулся, представив себе растерянность всегда уверенной в себе Мириам. Хотя на самом деле в растерянности пребывал скорее он.


Линдсей и Колин смотрели на черно-белый экран ультразвукового сканера.
Врач, молодая женщина, давно привыкшая к этим волнующе-торжественным моментам, водила своим волшебным прибором по обнаженному животу Линдсей и следила за экраном. Линдсей, как она сама непрестанно рассказывала всем подряд, была теперь огромной и, по-видимому, носила в себе какого-то гиганта. Он (или она), казалось, никогда не спал и все время находился в состоянии неугомонной активности. Он (или она) успокаивался по вечерам и ждал, пока Линдсей прикорнет возле Колина, и, когда они лежали на боку, как две ложки, готовясь мирно заснуть, ребенок напоминал о своем присутствии. Он пинался, толкался и дергался, кувыркался и, похоже, демонстрировал им стойки на голове.
Линдсей и Колин безумно им гордились. Да, Линдсей тихонько жаловалась Колину, но при этом они обменивались горделивыми взглядами. Колин, вечно мечтавший о том, чтобы выспаться, одурманенный усталостью, мог в три часа утра прижаться лицом к огромному животу жены и с восторгом прислушиваться к происходившей внутри борьбе.
Теперь Колин крепко сжимал руку Линдсей и не отрывал взгляда от экрана. Наука позволила ему увидеть это чудо. Он ожидал увидеть мир, похожий на диаграммы в учебниках по гинекологии и акушерству, в которые он теперь частенько заглядывал. Но оказалось, что этот мир совсем не напоминает рисунки в учебниках. Он видел нечто вроде каньона, лунного пейзажа или океанской впадины. Он видел формы, напоминавшие реки, горы и пропасти, но ни одна из них не была законченной и неподвижной, эти формы находились в постоянном движении, непрерывно менялись. И где-то там, в загадочной амниотической жидкости, плавал их ребенок, полностью сформированный ребенок, удары сердца которого Колин ощущал, прикасаясь ночью к Линдсей.
К глазам Колина подступали слезы, ведь то, что он видел, было таким обычным и одновременно чудесным. Господи, пусть с ребенком будет все в порядке, думал он, пусть он будет цел и невредим и благополучно появится на свет. А мы будем заботиться о нем, утешать, хранить и оберегать его.
Экран мигнул, ландшафт трансформировался, его жена вскрикнула, а оператор удовлетворенно кивнула. Колин увидел ребенка. Он видел изгиб спины, очертания черепа, крошечную ручку, сжатую в кулак.
– Бог ты мой, – пробормотала врач. – Подождите минутку…
У Колина оборвалось сердце. Лицо Линдсей стало смертельно-бледным.
– Нет, нет, не волнуйтесь, – сказала женщина. – Все хорошо, все в норме. Просто я подумала… Один момент. – Она улыбнулась ослепительной профессиональной улыбкой. – Надо настроить… Вот он – маленький хитрец. – Вдруг она вспыхнула. – Извините. Примите мои поздравления – их двое.
– Двое? – повторила Линдсей.
– Близнецы? – проговорили они с Колином в один голос.
– Совершенно верно. Нет ни малейшего сомнения. Смотрите. – Она показала на экран. – Вот один, а вот второй. Сказать вам, какого они пола?
– Нет, – сказала Линдсей.
– Да, – сказал Колин.
– Ты прав – да, да, да. Скажите.
– Мальчик. И… минутку… И девочка.
– О Боже, Боже! Дорогая, умница ты моя!
– Ведь я же говорила моему гинекологу, что для одного он слишком велик. О, Колин…
– Девочка поменьше – так всегда и бывает, – продолжала женщина, глядя на экран. – Но пинается она здорово. Смотрите. А теперь она спряталась за брата. Ну как, миссис Лассел, вы рады? Такой приятный сюрприз. Я… Миссис Лассел, что с вашим мужем? Он совсем бледный.
Колин слышал эти слова словно издалека. Комната закачалась. Колин плюхнулся на жесткий стул.
Он явственно ощутил присутствие ангелов. Ему хотелось заключить в объятия Линдсей и оператора, громко закричать и выразить в этом крике всю свою благодарность, надежду и торжество. Он вскочил на ноги и обнял жену, которая тщетно пыталась сесть.
Врач оставила их одних. Колин положил руки на огромный живот своей жены, и, ощутив внутри движение своих детей, понял – у него не оставалось и тени сомнения, – что они с Линдсей удостоились благодати.


Предыдущая страница

Ваши комментарии
к роману Секстет - Боумен Салли



очень люблю этот роман. впервые читала его лет 15 назад. оказывается, с годами он не стал хуже. очень рекомендую
Секстет - Боумен Саллигалина
28.04.2012, 23.37





Читаю 4 главу, пока нудно.
Секстет - Боумен СаллиКрасотка
28.03.2013, 20.22








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100