Читать онлайн Секстет, автора - Боумен Салли, Раздел - 15 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Секстет - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.6 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Секстет - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Секстет - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Секстет

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

15

Только в четыре утра Колин и Линдсей наконец смогли покинуть «Конрад». Они вышли из здания в тишину ночного Манхэттена. На тротуарах лежал нетронутый снег, каждая ветка деревьев в Центральном парке была покрыта серебром.
– Пойдем пешком, Колин! – Линдсей взяла его за руку. – Как тихо!
– А ты не замерзнешь?
– Нет. Мне хочется воздуха и тишины. А тебе они нужны еще больше, чем мне.
Колин действительно нуждался и в том, и в другом. Рука об руку они перешли на другую сторону улицы и пошли на юг. Колин то и дело оглядывался на следы, которые они оставляли на свежем снегу. Снег все еще медленно падал, и потому темные отпечатки подошв вскоре теряли четкие очертания. Колин, которому в тот день пришлось так близко столкнуться со смертью, думал о бренности жизни. Они с Линдсей были одного возраста – сколько лет им еще осталось быть вместе? Он надеялся, что им еще отпущено время, но, кто знает, этот срок мог оказаться коротким. Они шли, и волшебная тишина города начала его успокаивать. Он позволил своему разуму вернуться к событиям этой долгой странной ночи. Он вспомнил о тяжелом разговоре с полицейскими: чем более точные ответы он пытался давать, тем менее достоверными они им казались. Колин понял, что до сих пор не знает имени погибшей женщины, но он узнал, что у нее был сообщник – его нашли, когда Томас Корт предложил обыскать маленькую комнатку, примыкавшую к шахте лифта.
Этот человек был предположительно ее братом – полиция пока не располагала точными сведениями. Кто-то сказал Колину, что он находился в невменяемом состоянии, и когда его извлекали из комнатушки, беспрерывно бормотал что-то о привидениях.
– Так, значит, он и был этим Джозефом Кингом? – спросил Колин у Томаса Корта, когда они сидели рядом в перерыве между допросами.
– Нет, – спокойно ответил Корт. – Он был ее медиумом, если можно так выразиться. Он убил того туриста в Глэсьер-парке. Это он разгромил мою квартиру, но, скорее всего, по ее указке. Колин, не вдавайтесь в подробности, они не имеют значения. Бог с ними. Просто расскажите полиции, что именно вы видели и слышали.
В комнате, где они сидели, свет был слишком ярким. На стене висели часы, на которые Колин не хотел смотреть. Его не покидало отчетливое ощущение, что они с Кортом находятся вне времени и пространства. Он чувствовал, что здесь он может задать Корту любой вопрос, и Корт ответит без обмана.
– Томас, теперь вы чувствуете себя свободным? – Колин участливо взглянул в бледное напряженное лицо. – Теперь, когда она мертва?
– Свободным? – Корт задумался, как будто понятие свободы было ему незнакомо. – Нет, на самом деле нет. Я надеялся, что так будет, но я никогда не смогу забыть ни этих записей, ни этих писем. Слишком часто я их читал и слушал.
– Я тоже немножко слышал. – Колин покраснел. – Той ночью, когда мы с Талией были у вас в квартире. Пленка все еще крутилась, а я не смог понять, как выключается магнитофон.
– Вот как?
– В конце концов я понял, что не могу больше этого слышать, и просто выдернул пленку.
– Значит, выдернули пленку? – По губам Корта скользнула мимолетная улыбка. – И тем не менее помните, что там было?
– Н-нет, не совсем. Сначала вроде помнил, но потом все забылось. Но ведь это была просто порнография.
– Просто порнография?
– Вся порнография одинакова. – Колин покраснел еще больше. – И скучна. Ненавижу подобные вещи. Это так гадко!
– Дорога излишеств ведет ко дворцу мудрости.
– Что?
– Уильям Блейк. – Корт вздохнул. – Это была одна из любимых цитат Джозефа Кинга. Он вообще любил цитаты. – Он повернулся и устремил на Колина спокойный, усталый и теплый взгляд. – Как хорошо я сделал, что взял вас к себе на работу.
– Не понимаю, что тут хорошего. – Колин опустил голову. – С самого начала от меня было не много пользы. Я не смог найти вам Уайльдфелл-Холл. Я не сказал ни единого путного слова, кроме слова «но». А сегодня я пытался разумными доводами убедить безумную женщину. Я все время говорил ей «пожалуйста» и «не делайте этого». Ничего более жалкого нельзя было придумать.
– Я с вами не согласен. – Корт нахмурился. – Я слышал, что вы говорили, когда поднимался по лестнице. Я знал, что это не поможет, но дело не в этом. Чистому сердцем все представляются чистыми, вот что я успел о вас подумать. Кроме того, я думаю, что какое-то действие ваши слова все-таки оказали. В конце концов, может быть, она не убила Джонатана и не прыгнула вниз именно потому, что вы с ней говорили. Вы употребили слово «гадко». Давно уже я не слышал, чтобы его употребляли так точно. – Он на мгновение коснулся руки Колина. – Вы очень хороший менеджер по выездным съемкам, Колин. Больше Корт ничего не сказал. После того, как Колин дал показания, он больше не видел Корта. Он вернулся в квартиру Эмили в состоянии неестественного спокойствия. Там его ждали Линдсей и Роуленд. Ник Хикс, к его невероятному облегчению, уже ушел. Фробишер сообщила Колину, что Эмили уложили в постель, и теперь она спит. Несколько успокоенный, Генри Фокс ушел домой, а три почтенные дамы как раз собирались уходить. Они полагали, что должны были непременно дождаться возвращения Колина.
Оставшись с Линдсей и Роулендом, Колин понял, что он должен сделать.
– Роуленд, могу я с тобой поговорить? – спросил он.
Линдсей медленно встала. Лицо ее помертвело. Колин боялся, что она попытается протестовать, но, по-видимому, его спокойный, уверенный тон лишил ее такой возможности. Она взглянула на одного мужчину, потом на другого и поспешно вышла, сказав, что ей надо взять пальто.
За ней закрылась дверь. Колин разглядывал друга, словно смотрел на него издалека. Было видно, что Роуленд смущен. Он отводил глаза, и это удивило Колина. Он не ощущал ни гнева, ни ревности. Он был просто спокоен.
– Роуленд, я должен сказать это сейчас, – тихим голосом заговорил он. – Неопределенности на сегодня достаточно.
– Не стану спорить.
– Я ничего не замечал до тех пор, пока не увидел вас в той комнате для гостей. – Колин вздохнул. – Тебе это может показаться глупостью, но это не так. Понимаешь, я был так счастлив, что ничего не видел, кроме своего счастья. Думаю, причина в этом.
– Колин, не могу выразить, как я сожалею. Я хочу объяснить… Я виноват.
– Роуленд, ты мой друг. – Колин помолчал. – У тебя было три года, и за это время ты мог предпринять любые шаги, но ничего не делал. Скажи мне, почему? Дело в ее возрасте? Чего ты ждал? Или не мог разобраться в собственных чувствах?
– Колин, я не был в нее влюблен. Я смотрел на нее как на друга, на коллегу. Я шел к любви постепенно, а раньше со мной ничего такого не случалось. Я очень боялся совершить ошибку и причинить ей боль. И в ее чувствах я тоже не был уверен. Колин, прости, я не могу об этом говорить.
– А когда все изменилось? В Оксфорде?
– Нет, раньше. Наверное, когда она поговорила с тобой по телефону, в Йоркшире, а может быть, еще раньше. Я думал о ней в Шотландии. Колин, я не знаю.
– Роуленд, ты не сможешь сделать ее счастливой. – Колин бросил на него тревожный взгляд. – Я думаю, что она была бы несчастлива с тобой. Если бы я мог поверить, что ты можешь дать ей счастье, я сам ушел бы с дороги, поверь. Я удалился бы со сцены и стал бы в одиночестве зализывать раны. Наверное, сначала я бы тебя возненавидел, но потом это прошло бы. – Он помолчал, глядя на расстроенное лицо Роуленда невинными голубыми глазами. – Именно так бы я и поступил. Видишь ли, я ее очень люблю.
– Вижу. – Лицо Роуленда стало жестким. – И теперь я должен вести себя столь же благородно. В этом заключается твоя идея?
– Это не благородство, это здравый смысл.
– С каких это пор здравый смысл стал иметь отношение к любви?
– Он должен иметь. – Взгляд Колина тоже утратил мягкость. – Роуленд, я прошу тебя уйти с дороги. Если ты этого не сделаешь, я буду сражаться с тобой любым оружием, какое только окажется в моем распоряжении. Но тогда нашей дружбе придет конец, а мне хотелось бы этого избежать.
Некоторое время они оба молчали, потом Роуленд махнул рукой и отвернулся.
– В любом случае твоя просьба излишня, это мне сегодня ясно дала понять Линдсей, – проговорил он медленно, словно нехотя.
Колин подумал, что Роуленд, как всегда, пытается замаскировать боль и разочарование резкостью тона. Даже признавая поражение, Роуленд казался надменным. Его ответ должен был бы вселить в Колина радость, но этого не произошло. Колин смотрел на друга, и его спокойствие и уверенность быстро улетучивались. Он не мог поверить, что Линдсей могла отвергнуть Роуленда. Он много раз был свидетелем того, как Роуленд покорял женщин. Ни одна из них не в силах была устоять. Это не удивляло Колина, потому что он любил друга и восхищался им. Что бы ни сказала Роуленду Линдсей, ему казалось неизбежным, что если Линдсей придется выбирать из них двоих, то она выберет лучшего. У него не было иного преимущества, кроме любви, но теперь и Роуленд был готов предложить ей свою любовь.
Но надолго ли? Колин был совершенно уверен, что это очередное временное увлечение Роуленда.
– Роуленд, – сказал он, – пожалуйста, оставь ее. Дай ей возможность полюбить меня. Мне кажется, она могла бы это сделать.
– Неужели ты настолько слеп? – Роуленд сердито посмотрел на Колина. – Открой глаза, Колин. Она уже это делает.
– Что? – воскликнул Колин, не веря своим ушам, чувствуя, как в сердце просыпается надежда. Он вспыхнул до корней волос – с этим недостатком он никогда не мог справиться.
– Господи! – Он встал и стал нетерпеливо расхаживать по комнате. – Ты правда так думаешь? Может ли это быть? Почему, Роуленд?
– Бог его знает, – хмуро ответил Роуленд. Потом, словно против воли, он улыбнулся. – Ты совершенно невозможен, но, может, в этом твое основное достоинство. Ах да, еще тело Аполлона, умение обращаться с женщинами, голубые чистые глаза и златые кудри.
– Что ты мелешь? Я совсем не умею обращаться с женщинами – никогда не умел. И что это еще за тело Аполлона?
– Я точно не знаю. А может, все дело в твоем богатстве? Ты сказал ей про «Шют»?
– Сказал, но дело точно не в этом – в чем-то другом. Роуленд, ты ошибаешься. Господи, я сейчас сойду с ума. Как раз когда я начал надеяться…
Роуленд молча смотрел на Колина. Вздохнув, он положил руку ему на плечо и подтолкнул к двери.
– Колин, на твоем месте я не заставлял бы ее так долго ждать. Со временем ты получишь ответы на все свои вопросы. – Он помолчал. – А ты уверен, что уже их не получил? Как ты можешь догадаться, я наблюдал внимательно. Судя по тому, как Линдсей на тебя смотрела, тебе не следует больше задавать вопросы.
Их глаза встретились, и Колин, который никогда не был так благодарен Роуленду, как сейчас, тревожно проговорил:
– Иногда я перестаю сомневаться, но только иногда. Конечно, она знает, что я ее люблю…
– Колин…
– И я знаю, что я ей нравлюсь. Сегодня она говорила мне удивительные вещи. Я чувствовал себя таким счастливым, но она употребила глагол «нравиться». А нравиться для меня недостаточно.
– Колин, послушай меня. Я очень хорошо знаю Линдсей, и она более тщательно выбирает слова, чем может показаться. Если она так сказала, значит, на то были причины. Ты, наверное, сам знаешь, как она импульсивна. Дай ей время. Доверься своим инстинктам. Я… – он внезапно замолчал. – Что же я делаю? Кажется, я тебя поощряю. Только одному Богу известно, почему я это делаю при подобных обстоятельствах.
– Это потому, что мы друзья, – объяснил Колин. – Ты любишь меня даже в качестве соперника, и я тебя тоже.
– Меня восхищает твоя способность добиваться своего. – Роуленд задумчиво взглянул на Колина. – На самом деле я иногда думаю, что ты самый жестокий человек из всех, кого я знаю. – Он подавил усмешку. – Ладно, Колин, иди и не упусти удачу!
Колин дошел только до двери.
– Совет. – Он обернулся. – Мне нужен совет. Я боюсь все испортить, я должен правильно себя вести.
– Господи, да ты просто чудовище, – простонал Роуленд. – Ты спрашиваешь совета у меня? – Помолчав, он проговорил: – Очень хорошо, Колин, я дам тебе совет, и, надеюсь, он тебе пригодится. Помни о том, что со мной случилось. Помни, как оказалось, что я не понимаю женщин и никогда их не понимал.
– Уверен, что это не так, Роуленд.
– Не трать попусту времени, пытаясь разобраться в мотивах, которые ими руководят. Не думай, что их поведение рационально – оно иррационально. Помни, что их намерения меняются каждые пять секунд. Их требования к мужчине тоже непрерывно меняются – им нужен то тиран, то ангел. Помни, что они хотят, чтобы мужчина заменял им одновременно исповедника, отца, брата и бабушку. Помни, что они мечтают о принцах и героях…
– Черт побери, Роуленд, ты уверен? Тогда у меня ничего не выйдет.
– И еще помни, что почти всегда, – Роуленд бросил на него проницательный взгляд, – почти всегда им нужен мужчина, который просто-напросто хорош в постели.
– Нет, нет, – не совсем твердо возразил Колин. – Я думаю, ты не прав. – После паузы он продолжал: – Конечно, я могу признать, что иногда это может помочь…
– Кто знает? – Роуленд снова подтолкнул его к двери. – Я, по крайней мере, не знаю. И в общем-то мне все равно. Отныне я становлюсь поборником целомудрия. Одиночество никогда не было мне в тягость. Я буду жить как монах…
– Я в этом сомневаюсь, Роуленд. – Колин внимательно взглянул на друга и подумал, что у Роуленда есть и другие способы скрывать боль, кроме надменности. Он понимал, как трудно было Роуленду придать разговору такой оборот, и понимал, почему он это сделал. Он попрощался и ушел.
Теперь он шел рядом с Линдсей, впереди уже был виден отель. От разговора с Роулендом на сердце у него стало легче. Он думал о том, что Роуленд не хотел, чтобы они расстались врагами. Он поступил более чем великодушно, а если это великодушие было всего лишь результатом того, что его отвергли, – что ж, Колин находил это простительным.


На углу парка он остановился и притянул Линдсей к себе. Лунный свет чудесно преобразил ее лицо – кожа светилась, глаза казались бездонными, на волосах и ресницах блестела снежная пыль. Взглянув на нее, Колин ощутил всплеск желания и безнадежной любви. Он поцеловал ее губы, они были теплыми и приветственно приоткрылись.
Стоило ему прикоснуться к ней, как все вопросы, над которыми бился его разум, утратили актуальность. Кто может объяснить любовь? – думал он, глядя на Линдсей. Если бы его спросили, почему он любит ее, он мог бы дать множество ответов.
Он любил ее потому, что с ней день становился светлей, одно ее присутствие вселяло в него радость, потому что она была правдива. Он любил ее потому, что она часто терялась и смущалась, как он сам, потому, что она вот так отвечала на его поцелуй. Просто он любил ее и все в ней.
Линдсей очень хотелось, чтобы он еще раз поцеловал ее – когда он прикасался к ней, она обретала себя. Они шли по искрящемуся снегу, и Линдсей подумала, что сегодня ночью она уже приняла одно верное решение, и теперь принять второе будет нетрудно. Проложить курс оказалось легче, чем она предполагала – да, на пути встречались рифы, но их можно было обогнуть.
– Ты не знаешь, можно загадывать желание на полную луну? Или только на молодую? – спросила она Колина. Она расстегнула свое пальто, пальто Колина и прижалась к нему.
– Уверен, что можно, – ответил Колин.
Линдсей загадала желание, но, будучи не только суеверной, но и практичной, она знала, что нельзя полагаться лишь на сверхъестественные силы. Она склонила голову на грудь Колина, словно прислушивалась к биению его сердца. Сердце Колина что-то ответило ей, и Линдсей успокоилась.
– Я хочу сказать тебе, – проговорила она. – Я знаю, что ты видел меня с Роулендом сегодня ночью. Ты говорил с ним об этом?
– Не совсем. Мне надо бы спросить тебя, но я боюсь.
– Бояться нет причины, Колин. Я даю тебе слово.
– Тогда мне нечего спрашивать. Ответ получен.
– Я прощалась с Роулендом, а он прощался со мной. Мы оба оставили позади что-то, что так и не случилось. По-другому я объяснить не могу. Но, может быть, ты поймешь.
– Я понимаю.
– Это было прощание навсегда, Колин. Правда. – Она посмотрела ему в глаза и улыбнулась. – И тебе следует знать, что прощание было очень строгим, мы продемонстрировали истинно британскую сдержанность.
У Колина просветлело лицо.
– Я рад, – усмехнулся он. – Если бы вы ее не продемонстрировали, я бы этого не вынес. Только не пытайся прощаться со мной, я тебе этого никогда не позволю. Тебе это ясно?
– Сказано решительно.
– Я полон решимости. Сегодня ночью я многое понял. Нельзя тратить время впустую, его может не хватить. Кроме того… – Он взял ее за руку, они пошли дальше. – Не забывай обо всех моих предках – английских и американских. В моих жилах течет кровь безжалостных собственников, хотя по мне этого и не скажешь.
– Ах, эти предки, – сказала Линдсей. – Я о них и забыла. И об этом твоем богатстве тоже. Так и быть, я прощаю тебе и то и другое. Думаю, я буду тебя любить вопреки всему.
Колин остановился посреди дороги, словно налетел на неожиданное препятствие.
– Что ты сказала? Что ты сейчас сказала?
– Я сказала, что буду любить тебя, – ответила Линдсей. – Хотя почему буду? Я люблю тебя, Колин. – Произнеси это еще раз! – Колин схватил ее за руки.
– Я шепну тебе на ухо, – пообещала Линдсей, увлекая его к дверям отеля. – Сначала мы поднимемся наверх, потом я позвоню сыну, потом я должна умыться и раздеться…
Колин застонал.
– А потом я скажу это слово, которое тебе так понравилось. Когда мы будем в постели.
В постели они оказались очень скоро. Но разговора не получилось – в нем не было необходимости.


Жюльетт Маккехни приехала в «Конрад» в семь утра и обнаружила, что дом заполонили репортеры и полиция. Она никак не могла связаться с Наташей по телефону, и ей стоило немалого труда прорваться в «Конрад». Когда она наконец проникла внутрь, то столкнулась лицом к лицу с Эмили Ланкастер.
– С каких это пор вы стали ранней пташкой, Эмили? – довольно невежливо спросила она вместо приветствия.
– Я вышла, чтобы взять газеты, – с достоинством объяснила Эмили. – К сожалению, газет еще нет. Ужасно жаль. Мы с Фробишер мечтали почитать о скандале.
– А вы сами вчера что-нибудь видели?
– Видела?! Милая моя, да я была в самой гуще событий!
– Какой ужас, правда? Я видела в новостях по телевизору. Не могла поверить своим глазам. – Жюльетт взглянула на Эмили широко открытыми голубыми глазами. – Бедная Наташа! Кто была эта женщина?
– Какая-то психопатка. К счастью, – продолжала она, – ее муж не дал случиться худшему.
– Бывший муж.
– Знаете, ему пришлось запереть ее в квартире, потому что она была в истерике. Конечно, если бы эта сумасшедшая увидела ее, все могло бы кончиться гораздо хуже. Так говорит мой племянник Колин. Знаете, мой племянник вел себя как герой. Действовал без колебаний, бросился в погоню. Такой храбрец! Я горжусь им.
Жюльетт не интересовали ни племянник Эмили, ни его храбрость.
– Представьте себе, – театрально продолжала Эмили, – сплошной кошмар, крики, люди бегают туда-сюда. Мне стало плохо. Страшное сердцебиение. Моя подруга сказала: «Эмили, дорогая, тебе плохо?» – и знаете, Жюльетт, именно в эту секунду я поняла, что теряю сознание. Ужасная боль. Все это, конечно, от стресса. Я схватилась за грудь и подумала: «Это конец. У меня сердечный приступ». – Да, ужасно, – проговорила Жюльетт, – это так понятно в вашем возрасте. Эмили, мне надо идти…
– К счастью, – продолжала Эмили, – там оказался лучший друг моего племянника. Прекрасный молодой человек! Кроме всех прочих превосходных качеств, сведущий в оказании первой помощи. Он, знаете ли, альпинист. Он обо мне позаботился. Так приятно, когда о тебе заботится мужчина, не правда ли, Жюльетт? Только оказалось, что это не сердечный приступ. Несварение желудка, я думаю. Наверное, из-за супа, хотя он был замечательно вкусный. К тому времени, как я пришла в себя, на лестнице раздавались крики…
У Жюльетт, которая все время порывалась уйти, возникло подозрение, что этот неиссякаемый поток бесполезной информации имеет определенный подтекст. Она остановилась и пристально посмотрела Эмили в глаза.
– Между прочим, Эмили, – сказала она, – я лично не люблю, когда мужчины обо мне заботятся. Меня это всегда раздражало, если не сказать больше. Это касается и тех случаев, когда они оказывают первую медицинскую помощь, и всех прочих тоже.
– Я думаю, моя милая, – с нажимом проговорила Эмили, – что сейчас не самое лучшее время для визита к мисс Лоуренс. Бедняжка провела бессонную ночь…
Жюльетт не понравился тон, которым была произнесена последняя фраза.
– А я думаю, что это не ваше дело, Эмили, – бросила она и направилась к лифту.
Когда дверь лифта закрылась, Эмили удовлетворенно улыбнулась. На тропе войны, подумала она, а потом спросила себя, как Жюльетт умудряется в такую рань так элегантно выглядеть. К тому же ей нравились женщины, способные постоять за себя, поэтому Жюльетт Маккехни сразу выросла в ее глазах.
– К ней нельзя, – недовольным голосом проговорила Анжелика, впустив Жюльетт. – Она приняла успокоительное и не хочет никого видеть.
– Тогда я подожду, пока она будет готова меня принять.
Жюльетт, знавшая, что Анжелика ее недолюбливает, и платившая ей такой же неприязнью, бросила на нее уничижительный взгляд, прошла в белую гостиную и села.
– Анжелика, я прекрасно знаю, что Наташа не принимала никакого успокоительного. Ее невозможно уговорить выпить даже аспирин.
– Она расстроена, подавлена. – Анжелика с вызовом посмотрела на Жюльетт. – И большинству людей этого не надо было бы объяснять.
– Именно поэтому я здесь. Я ей нужна.
– Сон, отдых и спокойствие – вот что ей нужно.
Жюльетт бросила на нее убийственный взгляд. В детстве ее учили ни при каких обстоятельствах не вступать в пререкания с прислугой.
– Я не понимаю, – начала она, хмуро оглядывая комнату, – как это могло произойти? Это просто чудовищно. Как себя чувствует Джонатан?
У Анжелики потеплел голос.
– Ему уже лучше. Он был страшно напуган. Приходил врач, сделал все необходимое. Сейчас Джонатан спит.
– Где его отец?
– Не имею понятия, – ответила Анжелика тоном, ясно дававшим понять, что это ее нисколько не интересует. – Ему пришлось давать показания полиции – ему и этому англичанину, который там был, когда она упала. Корт уехал к себе.
– Если бы я была здесь, – вдруг проговорила Анжелика, – этого бы не произошло. – К ее лицу прилила кровь. – Мимо меня она бы не проскочила. Я бы глотку ей перерезала. Задушила бы голыми руками. Вот что я сделала бы.
Жюльетт окинула взглядом ее тяжелый торс, маленькие глазки, оценила пылавшую в них ненависть и поняла, что именно так Анжелика и поступила бы.
– Не понимаю, – сказала она, – как ей это удалось. Где были телохранители? Что делал этот идиот техасец?
– Наташа дала ему выходной, – неохотно ответила Анжелика. – Она не хотела, чтобы здесь кто-нибудь оставался – ни он, ни я. Знаете, она не любит, чтобы кто-нибудь был рядом, когда приходит ее муж. Ей не нравится, когда люди видят, как он с ней обращается.
Эту интересную информацию Жюльетт приняла к сведению. Ей хотелось продолжить разговор на эту тему, но, к сожалению, в детстве ее учили не слушать сплетен прислуги.
– А где этот техасец сейчас? – спросила она. – Я считаю, что это он виноват. Ничего себе охранник! Не важно, что велела ему Наташа, он должен исполнять то, что ему предписано. Что он сейчас делает? Запирает двери в конюшню, когда лошадь уже увели?
Анжелика улыбнулась.
– Может, запирает двери, а может, еще что делает, – с едва заметной насмешкой проговорила она. – Я не знаю. Во всяком случае, он где-то здесь. Я видела, как он говорил с полицейскими.
– Ну, я надеюсь, Наташа откажется от его услуг. Какой от него толк, да я думаю, что теперь он ей больше не нужен.
– Вы так думаете? – Анжелика снова улыбнулась. – А может, она захочет его оставить? Она всегда была им довольна. Я имею в виду, довольна тем, как он выполнял свои обязанности. Всегда начеку. Никогда не расслаблялся. – Анжелика умолкла. Ее маленькие черные глазки уставились на Жюльетт с неприкрытой враждебностью. – Вы и вправду хотите, чтобы я о вас доложила? Прямо сейчас?
– Разумеется, – холодно бросила Жюльетт. – А когда вы это сделаете, пожалуйста, принесите мне крепкий черный кофе. А сейчас мне нужна пепельница.
Взгляды двух женщин скрестились. Анжелика вышла из комнаты. Она побаивалась Жюльетт Маккехни, но у нее были и дополнительные причины повиноваться ее приказу. Она позвонила по внутренней линии, но положила трубку, когда аппарат в Наташиной спальне прозвенел всего два раза. Она сварила кофе, а потом вопреки распоряжению, полученному от Наташи несколько часов назад, она открыла потайную дверь, как ей давно того хотелось, и с нарастающим возбуждением стала карабкаться по лестнице.
Тихо ступая, она прошла по верхнему коридору, задержавшись у шкафов для белья. Дверь в спальню Наташи была закрыта, там было тихо. Потом она прошла до конца коридора, в комнату Джонатана. Врач дал ему успокоительное, и теперь мальчик мирно спал. Анжелика смотрела на него с нежностью и любовью. Она подоткнула одеяло, легонько коснулась рукой волос мальчика и потрогала пластырь, закрывавший порез.
Любовь и страх за него нахлынули на нее с такой силой, что у нее закружилась голова и заболело сердце. У Анжелики никогда не было своего ребенка, но этого мальчика, которого она нянчила с младенчества, она любила всей силой материнской любви. К глазам подступили слезы. Всхлипнув, она поправила плюшевого мишку, которого Джонатан держал в объятиях, потом вышла из комнаты. Сука, сука, сука, твердила она про себя. Мертвая сука, поправилась она, вспомнив распластанную на полу фигуру, которую она увидела, вернувшись в «Конрад». Это мое проклятие убило ее, сказала она себе и ощутила темный восторг. С участившимся дыханием, тяжело ступая, она пошла в маленькую гостиную.
Как она и предполагала, в этой комнате накануне кто-то был. Она посмотрела на смятые подушки на диване, на два бокала, стоявших на низком столике. Наташа обычно пила красное вино, техасец предпочитал текилу. Анжелика понюхала бокалы. От одного пахло вином, а в другом – она попробовала жидкость на вкус, чтобы удостовериться, – оставалось несколько капель чистой воды.
Она смотрела на бокалы и чувствовала, как кровь приливает к лицу. Потом она увидела Наташины тапочки, которые кто-то пинком отшвырнул под диван. Рядом с ними на полу лежала нитка жемчуга. Она подняла ее – украшение было дорогим – и тут заметила, что замок сломан, а шелковая нить разорвана. С нее посыпался град жемчужин. В руке у нее осталось несколько штук, которые ее пальцы мяли и перекатывали, словно пытаясь раздавить. Она поняла, что ей стало трудно дышать – замок был цел, когда она помогала Наташе одеваться накануне вечером.
Выпустив жемчуг из рук, она зажала рот руками. У нее опять закружилась голова, и никогда еще она не чувствовала себя такой тяжелой, неуклюжей, неповоротливой. Нет, нет, нет – стучало у нее в голове. Сердце гулко билось, в висках пульсировала кровь. Она посмотрела на рассыпанный по ковру жемчуг, неловко повернулась и задела бокал. Потом она крадучись приблизилась к двери Наташиной спальни, приложила к ней ухо.
Она ничего не слышала, кроме ударов собственного сердца, но потом различила другой звук – вздохи, легкий шелест, похожий на шум морского прибоя. Она потрясла головой, как делают, когда хотят избавиться от воды в ушах, и звук стал слышен яснее. Его нарастающий ритм отдавался у нее в ушах. Она приложила ладони к пылающим щекам. Теперь она знала, что слышит: она слушала голос тайны, обряда, к которому никогда не была допущена. В его подробностях она была несведуща, потому что у нее никогда не было любовника – ни мужчины, ни женщины. Но все же она знала, что происходит по другую сторону двери. Она с необыкновенной отчетливостью представляла горячую влагу Наташиного лона, ищущие губы ее мужа, шепот, прикосновения, нараставшее отчаяние желания. Ее била дрожь, а когда она услышала низкий стон и возглас, отмечавшие высшую точку единения, с ее губ сорвался хриплый приглушенный крик.
Она отшатнулась от двери, прислонилась к стене, зажав ладонями уши. Даже через стену до нее доходил поток насилия и наслаждения, который возбуждал ее, вызывал стыд и ярость. Этот поток не иссякал очень долго. Ей казалось, что слышать эти звуки все равно что слышать звуки, сопровождающие убийство. Но вот раздался утробный мужской стон и странный – полный отчаяния и одновременно победный – крик женщины. Потом все стихло.
Анжелика ждала. Она отерла с лица слезы и вместе с ними – зависть и злобу. Она ждала, пока дыхание успокоится, а пожар стыда угаснет. Только потом она постучала в дверь. Она сказала то, что ей было велено передать, и через некоторое время – оскорбительно долгое – дверь едва приоткрылась.
Анжелике удалось заметить в спальне разгром, который Наташа и ее партнер, видимо, не замечали. Потом она увидела Наташу Лоуренс. Она стояла, запахнувшись в тонкий белый халат, и сквозь узкую щель вопросительно смотрела на Анжелику. Наташа, как было хорошо известно Анжелике, могла быть очень жестока, и эта черта лишь усиливала преданность Анжелики. Наташа смотрела на Анжелику, и в ее глазах читались удовлетворенность и легкое злорадство, от которых у Анжелики разрывалось сердце.
Наташа даже не попыталась скрыть, что недовольна вмешательством. Ее черные распущенные волосы были влажными от пота, на белой шее краснели пятна, она часто дышала, полуоткрыв рот, словно жаждала новых поцелуев. На щеках пылал румянец, а взгляд, увлажненный бриллиантовой влагой, был устремлен куда-то вдаль, словно искал грядущего наслаждения. Прозрачный халат, небрежно запахнутый на груди, ничего не скрывал. Анжелика видела округлость грудей и твердые выпуклости сосков, стройные обнаженные ноги и влажные бедра, облепленные тонкой материей.
Ей показывают, что такое секс, подумала Анжелика. Она с болью видела, что Наташа получает удовольствие от этой – продуманной и одновременно небрежной – демонстрации. Ей казалось, что Наташа и рада ее потрясению, и в то же время совершенно безразлична к ее реакции. Анжелика не могла понять, в чем смысл этого представления – вызвать зависть или служить предупреждением, предупреждением о том, что отныне ей, Анжелике, надлежит знать свое место. Как бы там ни было, но в этот момент она была потрясена красотой Наташи. Наташа казалась ей чуть ли не богиней.
– Томас сейчас спустится, – со вздохом проговорила Наташа. – Анжелика, скажи это Жюльетт.
Томас Корт действительно спустился, но только через час.
– Вы не могли бы не курить? – обратился он к Жюльетт, распахивая окно. – Анжелика принесла вам кофе? Хорошо. А теперь – чем могу быть полезным?
Жюльетт неторопливо оглядела Корта с головы до ног. Она поняла, что эта стерва Анжелика намеренно скрыла от нее правду. Его приход был полной неожиданностью для Жюльетт. Она встречалась с Кортом только один раз – на вечере у Генри Фокса, и теперь внимательно его изучала. Жюльетт поняла, что Корт заранее рассчитал свое появление и поведение. Он вел себя как хозяин, как муж, как человек, находящийся в собственном доме, и – это было очевидно – как любовник.
Он был нарочито небрежно одет, словно натягивал одежду в спешке. Он был небрит, а когда прошел мимо нее, она поняла, что он и не думал принимать душ после любовных утех. Ее ноздри уловили слабый, но явственный запах, и Жюльетт поняла, что он намеренно принес с собой запах секса.
Она ощутила ревность и боль. Корт, несомненно, наблюдал за ней в ожидании именно этой реакции, и поэтому на ее лице не отразилось ничего, что могло бы выдать ее.
– Вы не можете быть мне полезны, – холодно ответила она. – Я жду Наташу. Она знает, что я здесь?
– Да, боюсь, что знает.
– Ну а я боюсь, что мне придется подождать до тех пор, пока она не выйдет.
– Как вам будет угодно, – невозмутимо ответил он. Жюльетт поджала губы. Этот короткий диалог многое ей сказал – и не только о том, что Томас Корт знает о ее отношениях с Наташей. В конце концов, это признание из Наташи было вытянуть нетрудно. Она поняла также и то, что Корт пытается вежливо ее выпроводить.
– Я приехала потому, что видела новости по телевизору, – быстро проговорила она. – Я хотела выразить сочувствие вам обоим. Это было ужасно!
– Ужасные вещи порой случаются.
– Надеюсь, ваш мальчик оправился от потрясения?
– Вполне. Он сейчас спит. Врач зайдет попозже. Физически он не пострадал, у него только небольшой порез. Но вы, наверное, представляете себе, какой он испытал шок.
Он помолчал, потом, словно придя к какому-то решению, сел напротив нее на белый диван. Интересно, подумала Жюльетт, знает ли он, что этот диван выбирала я?
– Я думаю, для Джонатана будет лучше уехать отсюда, – уверенно продолжал Корт. – Думаю, месяца три в Англии со мной и Наташей – и он окончательно придет в себя.
Этот человек не теряет времени даром, подумала Жюльетт, его заявление – вызов на поединок.
– Я тоже в этом уверена, – сухо ответила она. – Значит, вы решили не откладывать отъезд?
– Я не могу изменить свои планы.
– Не можете? Мне кажется, Наташе нужно время, чтобы прийти в себя.
– Видите ли, на самом деле Наташа менее уязвима, чем кажется. У нее гибкая психика.
Жюльетт вспыхнула. В этом спокойном замечании она расслышала предупреждение. Оно было предназначено для того, чтобы показать, что Корт знает Наташу лучше, чем она, и это ее задело. Она твердо встретила его взгляд и сказала:
– Я знаю, что Наташа уезжает с вами на съемки на три месяца. Я к этому готова.
– Готовы?
К ее удивлению, в его голосе слышалось сочувствие. Он встал, поправил картину на стене. Спокойствие ему не изменило.
– Это прекрасная роль для Наташи, – заметил он после минутного молчания. – Скажите, она показывала вам мой сценарий?
– Нет, – ответила Жюльетт, зная, что он истолкует это как проявление слабости. – Однако роман я читала и вашего мнения о роли не разделяю. Элен мне не нравится. Собственница, мазохистка и ханжа.
– Согласен, особенно к концу романа. Я чувствую, что автор пребывал в некоторой растерянности. В героине есть намек на более интересную личность, но только намек. Анна Бронте одновременно и следует установлениям своего времени, и бросает им вызов. – На лице у него появилось усталое выражение. – В любом случае роман не имеет особого значения. Я не делаю чистых экранизаций. В целом я довольно пренебрежительно отношусь к творчеству сестер Бронте, за исключением одного романа – не этого, – и меня всегда раздражало это истерическое преклонение перед ними. За исключением Эмили, сестры Бронте писали заурядные женские романы.
– Я тоже так считаю, – согласилась Жюльетт.
– Мой сценарий имеет лишь отдаленное отношение к роману. Я внес существенные изменения. Например, я полностью изменил финал.
– Вы, наверное, также изменили роль мужа? – холодно вставила Жюльетт. – Я уверена, что у вас он будет вызывать значительно больше симпатии и сочувствия, чем в романе.
– Я просто отдам эту роль большому актеру. – Он пожал плечами. – Это, безусловно, очень много значит. Да, характер персонажа я изменил. А что до симпатии – мне неинтересно вызывать симпатию, это слишком просто и дешево.
– Боже, до чего вы самоуверенны! – Жюльетт встала. – Конечно, я знала, что именно таким вы и окажетесь. Я презираю таких мужчин, как вы. Почему вы не потрудились зайти в ванную, прежде чем появляться здесь? Если вы хотели продемонстрировать мне, что от вас пахнет победой, вы ошиблись. Скорее насилием. Если вы не возражаете, я подожду Наташу в одиночестве.
– Это ваше право.
Он устремил на нее спокойный взгляд. У Жюльетт снова возникло ощущение, что она не вызывает в нем других чувств, кроме любопытства и сочувствия. Она не видела в нем ни малейших признаков гнева, смятения и ревности, и это ее злило.
– Могу я вам кое-что сказать, прежде чем уйти? Вы, должно быть, думаете, что знаете мою жену?
– Я знаю, что я ее знаю, и она вам не жена, а бывшая жена.
– Никогда о ней так не думал. Если вы спросите Наташу, я почти уверен, она вам скажет, что тоже никогда не думает обо мне как о бывшем муже. Впрочем, это не важно. Вы были замужем?
– Да, один раз.
– Тогда вы должны знать, что брак – это тайна двух людей. Со стороны постороннего человека неразумно считать, что он может проникнуть в эту тайну. Мне не хотелось бы подвергать вас унижению напрасного ожидания. Поэтому мне кажется, вам лучше уйти сейчас же.
– Я буду ждать до тех пор, пока Наташа не появится здесь и сама не скажет мне этого. Это ее квартира, а не ваша.
– Как знаете. – Он вздохнул. – Но она не спустится.
– Я не верю. Она не может так со мной поступить.
– Думаю, именно так она и поступит.
Он говорил спокойно и с абсолютной убежденностью. Его тон был настолько непререкаем, что Жюльетт впервые засомневалась. Она внезапно потеряла контроль над собой и заговорила, повысив голос:
– Если Наташа ко мне не спустится, то только потому, что здесь вы. Вы одержимы идеей ею управлять. Вам недостаточно руководить ее работой, вы хотите контролировать ее жизнь. Она вас боится, вы ее подавляете.
– Вы так считаете? – Казалось, он был удивлен. – Я думал, вы умнее. Не кажется ли вам этот сценарий слишком банальным? Неужели Наташа и вправду такое уж безответное создание? Я так не думаю. Вы когда-нибудь видели, как она работает?
– Да, я ее видела на сцене. Много раз.
– Это совсем не то, что я имел в виду. Вы видели готовую вещь. Если бы вы понаблюдали за ней, когда эта вещь складывается кусок за куском… – Он посмотрел на нее твердым взглядом. – Работа с моей женой – очень интересный процесс. Она податлива, робка, эмоциональна и полагается на инстинкты. Мне все это абсолютно несвойственно. Она приближается к цели окольными путями, нащупывает ее, в то время как я действую в соответствии с точным планом. И в то же время она всегда поражает эту цель – раз за разом. Со временем я понял, что атака Наташи спланирована не менее тщательно, чем моя, но, будучи женщиной, она это скрывает. Действительно, когда мы снимаем фильм, я ею руковожу. И уверяю вас, она подчиняется моим указаниям, только когда хочет этого сама. А иногда она поворачивает дело таким образом, что мне приходится давать именно те указания, которые она втайне хочет получить.
Наступило молчание. Информация, предоставленная Кортом, не понравилась Жюльетт, и больше всего ей не понравилось слово «подчиняется». Она подозревала, что Корт нарочно говорит все это, чтобы вселить в нее беспокойство. И это ему удалось.
Пока она взвешивала его слова, она в первый раз обратила внимание на посторонние звуки – поскрипывания, щелчки, скрежет, которыми, по ее наблюдениям, всегда полнился «Конрад». Тихонько гудел радиатор, с лестничной клетки донесся чей-то голос. К тому же вчерашние события придавали всем этим звукам зловещую окраску.
Жюльетт вдруг осознала, что уже довольно долго неотрывно смотрит на руки Корта. У него были сильные, крупные и красивые руки. В этот момент на нее подобно удару молота обрушилось понимание. Прежде она говорила себе, что присутствие здесь Корта имеет простое и обыденное объяснение: Наташа разрешила ему остаться с ней лишь потому, что после ночных событий она нуждалась в утешении и защите. Теперь она видела, шестым чувством понимала, что это предположение неверно. Воссоединение Корта с женой объяснялось другими причинами, причинами, о которых она боялась думать.
– Здесь очень душно, вам не кажется? – сказал он.
– Да, пожалуй, – кивнула Жюльетт и поспешно отошла от Корта.
– Я попрошу Анжелику выключить на время отопление.
Сказав это, он снял пиджак, закатал рукава рубашки. Жюльетт увидела – и знала, что он хотел, чтобы она увидела, – глубокую царапину на его руке. Он читает мои мысли, подумала она, отвечает на безмолвный вопрос. Царапина шла от запястья до локтя, и поскольку у нее была точно такая же царапина на спине, она точно знала, откуда и при каких обстоятельствах он получил свою.
– Вы где-то поцарапались, – сказала она.
– Не сам, мне помогли, – засмеялся он.
– Вашего брака не существует, – проговорила она, пылая яростью. – Он кончился еще до того, как вы развелись.
– Разумеется, вам хотелось бы так думать. – Жюльетт увидела, что Корт наконец утратил равновесие – в первый раз за весь разговор. – Не стану отрицать, в нашем браке было много боли. Обоюдной боли.
– Я не стану обсуждать с вами вопрос боли, – резко ответила Жюльетт, – хотя понимаю ваш интерес к этому предмету. Он очевиден в любом из ваших проклятых фильмов.
– Справедливо. – Корт задумчиво взглянул на нее. – Но вы должны отдать мне должное – я избегаю банальностей. Вы не найдете ни в одном из моих фильмов хлыстов или масок. Подобные грубости меня не интересуют. – Помолчав, он добавил: – И в том виде, как вы это себе представляете, Наташу это тоже не интересует.
Он наклонился, взял пиджак. Жюльетт смотрела на него с отвращением. Она не могла заставить себя не видеть, как сильно в нем мужское начало, не реагировать на его сексуальность, и это вызывало в ней дикую злобу. Она начала понимать, что Наташа могла желать этого человека и бояться его – или желать его, потому что он вызывал в ней страх. Эта мысль лишала ее сил, но она сказала себе, что Наташу можно излечить. Она с вызывающим видом снова уселась в кресло. К ее удовольствию, он тоже разозлился.
– Хотите, я скажу вам, почему вы даром потратите время, если останетесь, – сказал он, – и почему моя жена к вам не выйдет, сколько бы вы здесь ни сидели?
– Наташа придет. Она любит меня.
– Возможно. До некоторой степени. Однако существует определенное требование, которому вы никак не можете соответствовать.
Жюльетт бросила на него презрительный взгляд.
– О, пожалуйста, не говорите подобной чепухи, – проговорила она. – Поверьте, этот недостаток является преимуществом, как много раз говорила мне Наташа.
– Правда? Ну, моя жена всегда старается быть вежливой, но, боюсь, вы ее неправильно поняли. – Он помолчал. – Между мной и вами существует различие, и оно не имеет отношения к полу. Видите ли, вы не можете причинить Наташе боль, а я могу. А она способна причинить боль мне. Она единственная женщина, кто может это сделать.
– Я не верю, что способность причинить боль может укреплять отношения между людьми.
– Значит, мы смотрим на вещи по-разному, – спокойно отвечал он. – А теперь прошу меня простить, мне надо работать. Я уезжаю. Вы уверены, что не хотите, чтобы я вас проводил, куда-то подвез?
– Уверена. Мне кажется удивительным, что вы собираетесь работать в таких обстоятельствах.
– Работать я могу всегда. – Он посмотрел ей в глаза. – В сущности, работа – это единственная стоящая вещь.
– Еще одна мужская глупость. – Жюльетт ответила ему холодным взглядом. – Если бы ночью погиб ваш сын, вы могли бы утром работать?
– Нет, – он отвел глаза. – Но через неделю или через две я обязательно начал бы работать.
Жюльетт была тронута его тоном и пожалела, что задала свой вопрос.
– Но Наташа так не может, – медленно проговорила она. – Если с Джонатаном что-то случится, это ее убьет.
– Я тоже так думаю. И это, пожалуй, единственная разница между ею и мной. – После паузы он сказал: – Я должен идти. Рад был с вами познакомиться.
С этими словами – Жюльетт поняла, что он действительно думал то, что говорил, – он ушел. Выбитая из колеи, расстроенная, она надолго осталась одна в комнате, пытаясь разобраться в том, что услышала от Корта. Несколько раз она порывалась пойти к Наташе, но в последнюю минуту меняла свое решение. Как и предсказывал Корт, она испытывала болезненное унижение. Наконец Жюльетт не выдержала, резко вышла из комнаты и покинула квартиру, не попрощавшись с Анжеликой.
Весь уик-энд она звонила Наташе, но ей все время отвечал автоответчик или суровая Анжелика.
Она страдала, но меньше, чем страдала бы, когда была помоложе. Ей надоело размышлять о природе уз, связывавших Наташу и Корта, и она пришла к выводу, что Наташа, подобно большинству женщин, совершающих ту же ошибку – ошибку, которая может иметь роковые последствия, – просто подчинилась мужской воле. Она не стала писать Наташе и, так и не разрешив многих вопросов, признала, что в книге ее жизни глава о «Конраде» и Наташе Лоуренс подошла к концу.
Будучи женщиной сильной, она решила не оглядываться назад. Судя по ее опыту, конец одного этапа жизни можно было рассматривать как начало другого.





загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Секстет - Боумен Салли



очень люблю этот роман. впервые читала его лет 15 назад. оказывается, с годами он не стал хуже. очень рекомендую
Секстет - Боумен Саллигалина
28.04.2012, 23.37





Читаю 4 главу, пока нудно.
Секстет - Боумен СаллиКрасотка
28.03.2013, 20.22








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100