Читать онлайн Секстет, автора - Боумен Салли, Раздел - 14 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Секстет - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.6 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Секстет - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Секстет - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Секстет

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

14

Как долго она скрывала от себя эту истину? Поднимаясь по лестнице в «Конраде», Линдсей задавала себе этот вопрос. Она невидящим взглядом смотрела на покрытую красным ковром лестницу с бронзовыми рабами, державшими светильники, на уходящие вверх пролеты. В аргументах Джини присутствовала железная логика, и Линдсей не понимала, как она могла быть настолько слепа, что не видела этой логики сама. Или она просто сознательно закрывала глаза, не желая признавать очевидного?
Может быть, я бесплодна? – думала она. Она стряхнула с пальто снег. Линдсей взглянула на Колина, на угрюмого Роуленда, на этого ужасного актера, который продолжал изрыгать бесконечный поток слов. Все эти мужчины были одного возраста с ней, и каждый из них мог зачать ребенка еще в течение лет двадцати, если не больше. Срок, отпущенный женщине, гораздо короче, и только сейчас она поняла, какое роковое значение может иметь это обстоятельство. Ей хотелось уйти, остаться одной, но она знала, что должна держаться до конца этого вечера. На лестничной площадке она остановилась, услышав до боли знакомый звук.
– Что это? – она круто обернулась. – Где-то плачет ребенок. – Ник Хикс, который шел впереди, продолжал подниматься. Колин и Роуленд остановились и прислушались.
– Я ничего не слышу. А ты, Роуленд?
– Ничего.
– Да нет, прислушайтесь. Вот опять…
Колин нерешительно взял ее за руку.
– Дорогая, я действительно ничего не слышу.
– И я тоже, – сказал Роуленд. – Линдсей, что с тобой? Колин, она ужасно бледная.
– Линдсей! Милая, посмотри на меня. Боже, Роуленд, она сейчас упадет в обморок.
Линдсей слышала их разговор, но так, будто они находились где-то далеко-далеко от нее. Слова звучали, но были лишены смысла. Потом случилась небольшая катастрофа: перила дрогнули, лестница перевернулась, а купол, который прежде был у нее над головой, описал плавную дугу и оказался у ее ног.
Кто-то успел ее подхватить. Когда мир собрался воедино и вновь предстал в привычном виде, она поняла, что сидит на верхней ступеньке первого пролета, уткнувшись головой в колени. Она сумела определить, что мужчина, находившийся слева, ее обнимает, а находящийся справа протягивает к ней руку. Мужчина справа казался более спокойным, чем мужчина слева.
– О Боже, Боже, – говорил голос слева. – Она заболела. Я так и знал. Уже в «Плазе» у нее был больной вид.
– Дай ей вздохнуть. Она приходит в себя. Линдсей, не поднимай голову, – сказал мужчина справа.
– Принеси воды, Роуленд. Фробишер даст тебе воду. Захвати лед на всякий случай.
Мужчина справа вздохнул и поднялся. Линдсей услышала, как он начал подниматься по лестнице. Потом она почувствовала, как к шее прикоснулось что-то металлическое, маленькое и холодное.
К ее удивлению, это возымело свое действие – от холода в глазах прояснилось. Она взглянула на красные ступеньки, увидела, что они не собираются больше вытворять никаких фокусов, и медленно подняла голову. Прямо перед собой она увидела голубые глаза, в которых светились тревога и участие.
– Слава Богу. У меня под рукой был только вот этот ключ. Линдсей, посмотри на меня. Ты меня слышишь? Как ты себя чувствуешь?
Линдсей слышала его. Ей показалось удивительным, что глаза, в которые она смотрит, так красноречиво меняют выражение. Она видела, как тревога сменилась облегчением, облегчение – радостью, а радость обратилась в любовь.
– Ключ? – она глубоко вздохнула. – О, Колин!
– Я знаю, это смешно, но у меня больше под рукой ничего не было. – Он секунду помолчал, а потом продолжал, торопясь: – Это ключ от дома в Англии. Это дом моего отца. Дом очень большой. Он называется «Шют-Корт», но все называют его просто «Шют»…
– «Шют»? – повторила Линдсей. – Колин, я не понимаю…
– Ферма тоже принадлежит отцу. На самом деле она часть поместья, огромного поместья. Когда-нибудь оно станет моим. Линдсей, я богат. – Колин говорил так, словно признавался в смертном грехе. Его голубые глаза были устремлены на нее, а по лицу разлилась меловая бледность. Линдсей хотелось и смеяться, и плакать. Она сжала его руку.
– Я думаю, сейчас самое время снова хлопнуться в обморок, – сказала она.
Этот ответ успокоил Колина, у него прояснилось лицо. Он сделал глубокий вдох, как перед прыжком с большой высоты в ледяную воду, взял ее руки в свои.
– Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты закрыла глаза на все, что сейчас услышала, и вышла за меня замуж. Я уже делал тебе предложение, и делал его совершенно серьезно, но тогда ты могла мне не поверить, принимая во внимание некоторые незначительные обстоятельства – ну, то, что мы никогда не встречались, что я был пьян…
– У меня широкие взгляды, – улыбнулась Линдсей. В глазах у нее уже стояли слезы. – Колин…
– Я не умею делать предложения красиво. Я собирался сделать это через два дня при лунном свете. Мне казалось, что, если я сделаю это при лунном свете, ты, может быть, согласишься.
– Я рада, что ты сделал это здесь, на лестнице. Я так…
– Линдсей, почему ты плачешь?
– Разве я плачу? Ну вообще-то я потрясена, Колин, я тронута. Больше, чем тронута, – я польщена…
Колин, который почувствовал, что грядет «но», быстро прижал палец к ее губам. Он внимательно посмотрел ей в глаза.
– Не давай ответа сейчас. В первый раз, когда я делал тебе предложение, я был недееспособен, а теперь ты недееспособна. Нельзя просить руки женщины, которая только что падала в обморок. Не говори мне ничего. – Его лицо озарилось нежностью. – А теперь сиди спокойно, я должен выудить этот ключ.
Процесс извлечения ключа потребовал усилий и времени. Когда ключ был извлечен, Колин немного с грустью посмотрел на него и протянул Линдсей.
– Он твой, – тихо проговорил он. – Это все твое. Я твой. Ты это понимаешь?
– Да, Колин, я понимаю. Ты действительно так думаешь?
– Иначе я не сказал бы этого. – Он замолчал и твердо посмотрел ей в глаза. – Я верю, что смогу сделать тебя счастливой, Линдсей. У меня нет никаких иллюзий относительно собственных достоинств, но я знаю, что могу это сделать. Я могу сделать так, что ты будешь счастлива завтра, на следующий год и через тридцать лет. И если пройдет тридцать лет, и ты будешь моей женой, я буду знать, что достиг чего-то стоящего, и буду совершенно доволен судьбой. Это звучит не очень-то романтично, но это то, к чему я пригоден лучше всего. Я никогда не изменюсь. Линдсей, я обещаю.
– Колин, – пробормотала она, отворачиваясь, чтобы скрыть слезы, – люди меняются. Они меняются очень быстро, несмотря на все свои благие намерения.
– Нет, – решительно возразил Колин. – Я даю тебе слово. Посмотри на меня, Линдсей. И когда будешь обдумывать ответ, помни: я не собираюсь упускать этот автобус, даже если мне долго придется бежать за ним.
Он помог Линдсей встать на ноги и повернул лицом к себе.
– Ты сейчас такая красивая! Щеки снова порозовели. Твои глаза… Я не стану спрашивать, почему у тебя слезы в глазах, я знаю, что, когда придет время, ты сама скажешь. А пока я хочу тебя поцеловать. Не спорь, и не падай в обморок, и не двигайся.
Он поцеловал ее. Роуленд, вернувшийся с водой и льдом, увидел, что помощь уже не нужна. Он посмотрел на обнявшуюся пару и пошел обратно.
Роуленд вернулся в квартиру Эмили. Там его познакомили с Генри Фоксом – маленьким грустным человечком, и тремя древними дамами, имена которых он так и не смог запомнить до конца вечера. Слыша, как Ник Хикс безостановочно сыплет именами, он понял, что если пробудет рядом с ним хотя бы еще минуту, то не сумеет себя сдержать. Тогда он пробормотал невнятные извинения и ушел на кухню.
Фробишер, любившая его не меньше Эмили, едва взглянув, приставила Роуленда к работе. Теперь в этом доме все не так, как раньше, сообщила она, и он может оказаться полезным. Он может открыть вот это вино, подержать супницу, пока она будет процеживать в нее алгонкинский суп. Наконец он может зажечь свечи в столовой, но она предупреждает, что в комнате сквозняк, а свечи с характером, поэтому они все время гаснут.
Роуленд перешел в столовую – мрачноватую, полутемную холодную комнату. Он поплотнее задернул шторы, потом начал одну за другой зажигать свечи в подсвечниках. В этой комнате, освещаемой зыбким пламенем свечей, он ощущал странное беспокойство, ему казалось, что если он обернется, то кого-то увидит. Последняя свеча никак не хотела разгораться. Роуленд терпеливо чиркал спичками, и, когда свеча наконец зажглась, он вдруг услышал посторонний звук. Роуленд обернулся, явственно ощутив чье-то присутствие, но комната была пуста.
Он обжег пальцы, уронил спичку, прислушался. По стенам скользили тени, два голоса – мужской и женский – шептали о прошлых потерях и одиноком будущем. Потом раздался звук, похожий на звук льющейся воды, а когда он наклонился над столом, до него донесся новый голос, заглушавший жалобный шепот.
Не так быстро, как Линдсей, но Роуленд различил детский плач. Что-то скользнуло по его руке, и он вздрогнул. Его сердце было полно безысходного горя. Теперь он не слышал ничего, кроме тишины – тишины, полной ожидания. Он уже сомневался в том, что правильно определил взволновавший его звук, и ощутил нечто вроде разочарования, ибо был уверен, абсолютно уверен, что слышал невозможное – зов сына, которого у него никогда не было.


– Джонатан, попробуй поесть, – сказала Наташа Лоуренс. – Пожалуйста, дорогой, попытайся. Анжелика так старалась.
Ее сын наколол на вилку крошечный кусочек индейки, положил в рот и долго жевал. Наконец он сделал глотательное движение и низко опустил голову над тарелкой.
– Наташа, не надо его заставлять, – тихо сказал Томас Корт. – Анжелики нет, и она все равно не увидит, ест он или нет.
– Дело не в этом. – Жена нервно передернула плечами. – Это наш первый праздничный обед в новой квартире. Я так старалась, чтобы все было хорошо, я хотела…
– Сладкий картофель очень хорош, – миролюбиво перебил ее Корт. – Можно мне еще?
Как только Наташа вышла из комнаты, глаза отца и сына встретились. Корт приложил палец к губам и переложил большую часть содержимого тарелки Джонатана на свою. Когда она вернулась, оба размеренно жевали.
Корт, у которого начисто отсутствовал аппетит, время от времени окидывал взглядом столовую. Он так и не получил приглашения осмотреть квартиру, он видел лишь несколько комнат – белый холл и белую гостиную, где они с Наташей ссорились накануне. И вот теперь он получил возможность взглянуть на столовую. Как сообщила Наташа, дизайнер, рекомендованный Жюльетт Маккехни, декорировал ее по собственному вкусу.
По воле этого неизвестного Корту человека стены были выкрашены в темно-красный цвет. Мебель, старинная, тяжелая, Бог знает где приобретенная, была черной. Корт сидел напротив жены за безбрежным столом из мореного дуба, сына он едва видел за рядом тяжелых подсвечников. Пространства между мебелью заполняли причудливые растительные аранжировки, белые орхидеи взывали к нему с низкого столика, белые орхидеи с зияющими зевами глазели на него с картины Наташиной матери, висевшей над камином. За решеткой тлел огонь, чадящий дымом, огонь, который не давал и не мог давать тепла.
Комната казалась Корту неуютной, рождала тревогу и смятение. Ему было жалко Наташу и жалко сына, который должен был считать этот обширный мавзолей своим домом. Он подумал о маленьком, уродливом домике, в котором прошло его детство. Свой дом он никогда не любил и при малейшей возможности сбегал в кинотеатр, находившийся в двух милях.
Этот кинотеатр, с его убогим звуком, старым поцарапанным экраном, публикой, приходившей туда не за тем, чтобы смотреть фильм, был единственной радостью его детства. Частные сыщики, лихие ковбои, вампиры, зомби и супермены – все отбросы киноиндустрии вечер за вечером проходили перед его глазами. До сих пор в его душе иногда просыпалась внезапная тоска по этим гангстерам и их любовницам, апачам, собирающимся на горизонте, крутым диалогам и широкополым шляпам. Он видел себя мальчиком, завороженно устремившим глаза на экран и шепотом повторявшим заученный наизусть диалог, изучавшим магический язык кино.
Он был уверен, что когда-нибудь полностью овладеет этой магией. И только теперь, когда он стал признанным мастером, когда здоровье было утрачено, а жизнь испорчена, он начал понимать, каким ненасытным аппетитом обладает монстр, которому он служит. Этот монстр поглотил его заживо – а каков результат? Лишь отдаленное приближение к идеалу.
Одним из его грехов, но одновременно и величайшим даром, было то, что призраки его работы были для него большей реальностью, чем все существующее. Жена не раз обвиняла его в том, что он живет в параллельном мире. Даже сейчас воздух в столовой был полон этих призраков, они теребили его за рукав, молили дать им воплощение. Он слышал два мужских голоса, о чем-то споривших, слышал женские шаги. Именно таким призрачным путем к нему приходили идеи фильмов. Всех, кроме последнего, подумал он. Он тряхнул головой и вернулся в красную комнату. Наташа поднялась из-за стола.
– Джонатану пора спать, – сказала она. – Я только уложу его и вернусь. Ты можешь перейти в гостиную. Дорогой, поцелуй папу.
Корт ждал, не предложит ли она пойти вместе с ними и ему. Видя, что предложения не последует, он встал и протянул руки навстречу сыну. Джонатан стоял с напряженным и бледным лицом. Он взглянул на мать, потом бросился в объятия отца и прижался к нему.
– Папа, завтра утром ты здесь будешь? Ты будешь здесь, когда я проснусь?
– Нет, дорогой, – ответил Корт, скрывая свои чувства. – Завтра утром я уже начну работать. Я уеду еще до того, как ты проснешься. Помни, скоро мы все вместе поедем в Англию. А теперь – марш в кровать. – Он крепко обнял сына, передал его матери и потом долго слушал их удалявшиеся шаги. Он вернулся в белую гостиную, подошел к камину, разворошил угли, и пламя ожило.
Корт взял кейс, который принес с собой – с факсами, фотографиями, документами, которые теперь сыпались на него ежедневно. Сегодня вечером он должен был показать их Наташе и все ей рассказать. Где ей следует сидеть во время этого объяснения? Он оглядел комнату, как если бы это была съемочная площадка, поставил освещение, убрал раздражавшую его подушку. Он прорепетировал умиротворяющие фразы – в конце концов, самое важное было то, что тайны Джозефа Кинга больше не существовало. Теперь им занимались власти, и скорый арест был неминуем. Главное, он должен подчеркнуть, что отныне Наташа и Джонатан в безопасности.
Однако он не чувствовал себя в безопасности. Эту реакцию он приписывал многим годам беспокойства и атмосфере «Конрада» вообще и этой квартиры в частности. Он винил также кинематографические приемы, которыми всегда был насыщен его мозг. В фильме, непрерывно прокручивавшемся у него в голове, зло не желало умирать: с пола поднимался поверженный враг; из могилы высовывалась цепкая рука; как раз в тот момент, когда герой обнимал героиню, гас свет и раздавался скрип двери.
Дверь действительно скрипнула. Он, нахмурившись, прошел через холл, посмотрел в глубину тусклого коридора, который, судя по чертежам Хиллиарда Уайта, вел к внутренней лестнице, ведущей на верхний уровень, где были расположены спальни Наташи и Джонатана. На планах квартиры этот коридор проходил строго по центру, а сейчас Корт видел, что он вовсе не прямой и смещен в сторону. Он загибался под углом, которого на плане не было, а справа вместо предполагаемой комнаты была стена. Он скользнул взглядом по картине Наташиной матери, висевшей на стене. Эта картина вызывала в нем наибольшее отвращение, на ней была изображена мужская рука, сжимающая мясистый стебель отвратительного белого цветка. Вдобавок картина висела криво. Корт потянулся, чтобы ее поправить, но вдруг услышал за стеной настойчивый скрежещущий звук, словно кто-то царапал штукатурку, отчаянно стараясь выбраться наружу. Корт, выросший в сельской местности, сразу понял, что это крыса.
Мальчиком он стрелял крыс в амбаре у своего дяди. Это было непросто, потому что крысы были ловкими и быстрыми. Они умирали не сразу – долго извивались, кувыркались и визжали. Это было отвратительно, но он смотрел как завороженный. Особенно мерзко было собирать дохлых крыс – его преследовал суеверный страх, он боялся, что какая-нибудь из них оживет и укусит его. Он обнаружил также, что живые крысы уносят куда-то трупы. Они делали это ловко и смело, их не отпугивало даже его приближение. Корт не понимал, зачем они это делают: устраивают ли собратьям пышные похороны или пожирают их. Он стоял, уставившись на стену, на лбу выступили капельки пота. Все детские страхи ожили в нем. Но скрежещущий звук внезапно оборвался.


– Джонатан, ты хочешь, чтобы я почитала, или рассказать тебе историю? – спросила Мария, когда шаги Наташи замерли в отдалении. Хлопнула дверь. Мария включила ночную лампочку. Джонатану было с ней хорошо – не так хорошо, как с родителями или Анжеликой, но все равно хорошо. Он уже привык к Марии.
Специальностью Марии были сказки, и знала она их очень много. Она рассказала ему о Гензеле и Гретель, о Красной Шапочке, о Рапунцеле, о Золушке и Спящей Красавице, заколдованной злой мачехой, которая, по словам Марии, была ведьмой.
Мария очень убедительно изображала ведьм. Джонатан от души наслаждался этими представлениями в «Карлейле» в обществе Анжелики. Но ему не особенно хотелось, чтобы это происходило здесь, в «Конраде». В «Конраде» никогда не бывало спокойно и тихо, всегда слышались какие-то странные звуки – как раз тогда, когда он укладывался спать.
– Мы можем посмотреть новую книгу про животных, – несколько неуверенно предложил он. – Мне папа подарил на День Благодарения. – Помолчав, он продолжал: – Папа сейчас внизу с мамой. Может быть, он станет у нас жить.
– Это будет просто чудесно, правда? – обрадовалась Мария.
Она сняла очки – чтобы лучше видеть его. Раньше Джонатан никогда не видел ее без очков с толстыми и выпуклыми линзами, а теперь, когда увидел, подумал, что у нее странные глаза – близко посаженные и желтоватые. Он всегда думал, что глаза у Марии карие. Он так и сказал.
– Карие, зеленые, голубые… – Мария захлопнула книгу. – Контактные линзы. Все цвета радуги. В наше время глаза можно покупать в магазине. А ты не знал?
– Не знал.
– Толстая, худая, блондинка, брюнетка, бледная, загорелая… – Мария рассмеялась. – Женщина может стать какой угодно. Это магия, мистер Зоркий Глаз. – Она ущипнула его за руку.
Джонатану не понравилось, как она это сказала, да и ущипнула она его довольно чувствительно. Он с сомнением взглянул на нее. Он бы не удивился, если бы узнал, что Мария волшебница. Она приходила к его матери в «Карлейл» делать ей массаж перед спектаклем с кучей разных баночек, в которых были мази. Однажды Мария сказала ему, что мази волшебные. А когда он рассказал об этом матери, та улыбнулась: «В своем роде волшебные. Они хорошо пахнут и помогают мне расслабиться».
Джонатан потянул носом. Мария едва уловимо пахла своими мазями, и он узнал запахи розмарина и лаванды. Однако они не вполне скрывали другой, более резкий запах. Это мог быть запах крови или пота – от Марии пахло волнением, возбуждением. Он потянул ее за рукав.
– Мария, твои специальные мази – они волшебные? Ты их сама делаешь?
– Конечно. Я их мешаю, мешаю, мешаю…
– А что ты в них кладешь?
– Глаза тритона и вороньи лапки. Улитки, ракушки и зеленые лягушки. Конфеты, пирожные, сласти всевозможные. – Она закашлялась. – Когда-то у меня был маленький мальчик. Знаешь, что с ним случилось? Сначала он рос у меня в животе. Ты знаешь, что маленькие дети живут в животе?
Он бросил на нее презрительный взгляд.
– Конечно, знаю. Про это написано в моих книжках. Человеческие дети остаются там девять месяцев. У маленьких зверей это время гораздо меньше, а у слонов…
– Ну, мой маленький мальчик не оставался там девять месяцев, мистер Умник. – Она снова ущипнула его. – Он был там всего три месяца. – Она похлопала себя по животу. – Ему как раз хватило времени, чтобы отрастить пальчики на руках и на ногах, и глазки, и ушки. А потом – знаешь что? Потом пришел дядя доктор и высосал, вырезал, выковырнул его оттуда. Потом его положили в ведро, потому что он стал как фарш. Красный фарш.
Джонатан замер, притих как мышь. Сегодня с Марией было что-то не так. Дело было не только в том, что она говорила ужасные вещи, дело было в том, как она их говорила. Она все время открывала и закрывала рот, как рыба, пыхтела, а рот у нее был весь перекошенный, страшный. Она начала плакать, но она делала это не так, как его мать, которая плакала беззвучно, у нее только слезы катились по щекам. Мария плакала очень громко, и лицо у нее при этом кривилось и дергалось. Джонатану совсем не хотелось до нее дотрагиваться, но он встал на колени в кроватке и обнял ее за шею.
– Мария, не плачь. Пожалуйста, не плачь. – Он заткнул уши руками и изо всех сил старался не думать о мальчике, который превратился в красный фарш. – Мария, давай я позову маму.
– Нет, не надо. – Она перестала плакать так же внезапно, как начала. Теперь она улыбалась. – Все в порядке. Просто я иногда скучаю по нему, по моему маленькому мальчику. Ему сейчас было бы пять лет. Ты мог бы с ним играть, как с младшим братиком, он бы тебе понравился. А теперь ложись. Я тебя укрою.
Джонатан хотел возразить, но не смел ослушаться – ему было страшно. Он лег в постель и вытянулся.
– Засыпай поскорее, слышишь? – Она наклонилась над ним, ее желтые глаза светились, а изо рта пахнуло чем-то горьким и мятным.
– Я засну, засну, – торопливо проговорил Джонатан. Он старался не думать о том, что ему хочется в туалет, а ему ужасно хотелось, но он боялся об этом сказать. Мария взяла его за руку и начала отгибать пальцы один за другим. Это было не очень больно, только чуть-чуть.
– И я хочу, чтобы ты лежал тихо-тихо и не звал меня, когда я буду смотреть телевизор. Я хочу посмотреть телевизор и не хочу, чтобы ты мне мешал. Знаешь, что я сделаю, если ты мне помешаешь?
Джонатан помотал головой.
– Я открою дверь того шкафа в холле и выпущу домового. Его зовут Джозеф, и я велю ему с тобой разобраться. Тебе это не понравится. Знаешь, что он делает с гадкими мальчишками, маленькими всезнайками вроде тебя? Он их ест. Он съедает их пальцы, и уши – это его любимая еда. А потом он откусывает им пиписки, так что остается большая дыра, и тогда он начинает высасывать их внутренности – и сердце, и легкие, и печень. Он их глотает, как фарш. А теперь спи крепко, моя прелесть, – рассмеялась она и выключила свет.
Джонатан лежал в темноте, боясь пошевелиться. Писать хотелось еще сильнее. Он сказал себе, что домовых не бывает, а в шкафу лежат простыни. Потом он услышал шаги в коридоре. Он смотрел в темноту, вцепившись в плюшевого медведя. Вдруг по его ногам потекла теплая струя. Сначала он почувствовал облегчение, но потом стало холодно. Он напряженно прислушивался, но шаги стихли.
Он гадал, действительно ли Мария смотрит телевизор. Если да, то она сидит спиной к двери, и тогда, если идти тихо-тихо, можно пробраться мимо нее незамеченным. Потом он побежит вниз, к папе и маме, и все им расскажет. Они очень рассердятся на Марию, и она больше никогда не придет к нему и не станет его пугать.
Очень осторожно Джонатан откинул одеяло. Держа в объятиях медведя, он добрался до двери и выглянул наружу. Он услышал звук включенного телевизора, но дверь в комнату, к счастью, оказалась закрытой. Он проскользнул мимо, прижимаясь спиной к стене. Пижама внизу была мокрой, липла к ногам, и ему было очень холодно. Медленно пробирался он мимо маленькой гостиной, мимо ванных комнат. Дверь в спальню матери была приоткрыта, свет из нее падал в коридор.
Он стоял в прямоугольнике света, боясь пошевелиться. Мария была в спальне матери, где она не имела права находиться. Он слышал, как она бормочет и разговаривает сама с собой. Она что-то делала в постели матери, он слышал какие-то ужасные хриплые звуки. Вдруг он увидел поднятую руку и в ней что-то блестящее. Потом рука исчезла.
Пот затекал ему в глаза, он открыл было рот, чтобы закричать, но издал лишь слабый писк. Теперь Мария тяжело дышала и стонала, и это напугало его еще больше. Один раз он уже слышал такие звуки. Это было давно, звуки доносились из комнаты матери, а когда он испуганный бросился к ней в спальню, то увидел в постели голых родителей. Голова матери была запрокинута, ее черные волосы струились вниз через край постели, как вода. Отец накрыл ее тело своим, он держал ее за запястья и двигался в такт с ее криками – вверх-вниз, вверх-вниз. Лицо отца было искажено напряжением и блестело от пота.
– Папа! – тихонько позвал Джонатан. – Папа! – голос мальчика дрожал от подступавших слез.
Дверь внезапно распахнулась. Когда Джонатан увидел, что Мария сделала с комнатой матери, он разрыдался. Обессиленный, он соскользнул по стене и скорчился, страшась поднять голову.
– Как раз вовремя, как раз вовремя, – сказала Мария, опустившись на корточки рядом с ним. Она рывком подняла ему голову. – А теперь, моя прелесть, мы хорошенько повеселимся. – И она показала ему нож.


– Наташа, что тебя беспокоит? У тебя нет времени? – сказал Томас Корт, заметив, что его жена посмотрела на часы.
– Нет, нет, – ответила она. – Я просто слушаю. Мне что-то послышалось, и я подумала, не вернулась ли Анжелика.
Такая возможность не обрадовала ее мужа. Он раздраженно пересек комнату и вышел в коридор. Наташа неподвижно сидела на диване, сложив руки на коленях. Было половина одиннадцатого. Анжелика не должна была вернуться раньше чем через полтора часа. Наташа знала, что разговора о Джозефе Кинге сегодня не избежать, именно поэтому ее нервы были напряжены до предела.
От малейшего звука она вздрагивала. Последние полчаса она безуспешно искала предлог, чтобы выйти из комнаты, подняться наверх и удостовериться, что с Джонатаном все в порядке. Хотя Наташа и не сомневалась, что в этом нет необходимости – Мария умела справляться с его кошмарами, ей хотелось самой удостовериться, что мальчик спокойно спит.
Она злилась на себя, что не может просто подняться и уйти, что она боится рассердить мужа. Она понимала, что до сих пор не смогла освободиться от его влияния. Но Наташа хорошо знала, что если Томаса рассердить, то он может затеять ссору, как это было накануне, а в гневе может попытаться овладеть ею. Вчера он был к этому очень близок, и его удержало только присутствие Анжелики. Сознание, что ее защитницы нет рядом, вселяло в Наташу еще больший страх. Если Томас будет целовать ее, прикоснется к ней, в ней может снова пробудиться желание. А последствия? Она разрешит ему вернуться, а вместе с ним в ее жизнь вернутся хаос и страх.
– Этот твой драгоценный дом полон крыс. Тебе это известно? – сказал он, вернувшись в комнату и снова хватаясь за кейс с бумагами. – Когда стоишь в холле, они скребутся со всех сторон. Что за этой стенкой? Отопительные трубы? Ты должна поговорить с управляющим.
– Томас, я не думаю, что это крысы, – тихо проговорила Наташа. – Там какие-то механизмы, обслуживающие лифт. Это помещение примыкает к шахте лифта. То, что ты слышал, это просто какие-то механические звуки. Но я, конечно, поговорю с Джанкарло.
– Хорошо. Тогда продолжим. Ты должна это знать. – Он вынул пачку бумаг. – Большую часть этого мне прислали из сыскного агентства. Если бы я обратился в полицию, пришлось бы ждать полгода. Как только у них появилась информация, дело пошло очень быстро. – Он сделал паузу. Наташа сидела на краешке белого дивана, напряженно подавшись вперед. – Наташа, я знал Джозефа Кинга, и ты его тоже знала. Хочешь посмотреть, каким он был, когда мы встретились в первый раз?
Он передал ей фотографию. Наташа молча изучала ее. На черно-белой фотографии она увидела группу людей, сидящих за столом. Обстановка говорила о том, что фотография была сделана на выездных съемках. Но она никого не узнавала.
– Третий слева, светлые волосы.
Наташа вздрогнула.
– Но, Томас, это женщина, – сказала она вдруг севшим голосом.
– Вот именно. Женщина. – Томас сел рядом с ней на диван. Наташа взглянула на его бледное расстроенное лицо и поняла, что он очень устал. Теперь она обратила внимание на его тяжелое, затрудненное дыхание. Она взяла его за руку.
– Тогда ее звали Тина Костелло, – продолжал он. – С тех пор она много раз меняла имя. Это съемочная группа «Солиста». Она занималась гримом. Ассистент ассистента ассистента. Поэтому говорить, что ты ее знала, – это преувеличение. Ты проходила мимо нее, может быть, несколько раз с ней здоровалась – не более того. Ей тогда было двадцать лет, и она училась в Университете кинематографии. Я взял ее по просьбе третьего помощника режиссера, он сказал, что она его кузина. Сегодня я наконец с ним поговорил, и оказалось, что никакая она ему не родственница. Я думаю, что он просто с ней спал, хотя он это отрицает. – Томас помолчал, глядя в сторону. – Через три месяца я ее уволил или кто-то уволил ее от моего имени. Гримеры жаловались: опоздания, общая некомпетентность. Я бы ни за что о ней не вспомнил, если бы вчера она не появилась у меня дома.
Наташа склонилась над фотографией. Сверху из квартиры Эмили Ланкастер доносились голоса, там двигали стулья.
– Томас, – проговорила Наташа, – это невозможно. По телефону говорила не женщина.
– Ты права, она не говорила, но она писала тексты этих разговоров. Говорил кто-то другой, кого она нанимала, и мне кажется, я знаю, кто это. – Он вздохнул. – У нее есть брат, с которым она, судя по всему, очень близка. Я имею в виду противоестественную близость. Согласно некоторым источникам, он ее любовник. Сейчас я расскажу тебе о брате. Слушай внимательно. У них обоих, как нетрудно догадаться, проблемы с психикой. Она нанималась на работу по всей Америке. Она работала и в той фотолаборатории в Калифорнии. В отличие от брата она имеет шансы получить работу. У него нет ни профессии, ни ремесла, и, как это ни странно, его действительно зовут Джозеф.
– В июле, через неделю после того, как мы с Джонатаном путешествовали по Глэсьер-парку, и почти сразу после того, как был убит австралийский турист, психическое состояние Джозефа ухудшилось. Его поместили в психиатрическую клинику здесь, в Нью-Йорке. В конце концов его выпустили – ровно две недели назад, в четверг двенадцатого ноября. Мою квартиру разгромили на следующий день – в пятницу, тринадцатого. В тот же день возобновились звонки. Разумеется, этот день – пятница тринадцатого – был выбран не случайно. Теперь нетрудно понять, почему мы получили пять месяцев передышки.
– Но писем тоже не было… – Она повернула к нему потрясенное лицо. – А здесь, здесь ничего не было целую неделю. Ты видел ее вчера? Ты говорил с ней? Ты ее узнал?
– Нет, конечно, нет. Теперь она выглядит иначе. В любом случае я бы ее не вспомнил.
– Она тебе сказала, что когда-то у тебя работала? – В глазах у нее появился ужас, а руки задрожали. – Томас, я не понимаю. Ни одна женщина не может вынашивать такой план! Столько лет. А сколько труда она в это вложила! Так может себя вести только одержимая. Она мстит тебе за то, что ты ее уволил? Неужели можно так ненавидеть и так мстить?!
– Кто знает? – Он отвел глаза. – Она действительно одержима моими фильмами. Она сумасшедшая. Ее мотивы меня не интересуют, я просто хочу, чтобы ее и ее братца нашли и посадили в тюрьму, в психушку, куда угодно, лишь бы они исчезли из моей жизни. Вот и все.
– Это невыносимо. – С внезапным отчаянием его жена встала так, чтобы видеть его лицо. – Ты лжешь, Томас. Почему ты лжешь? Я так хорошо тебя знаю. Я вижу, когда ты лжешь, – что-то происходит с твоими глазами, с твоим голосом.
– Наташа, давай оставим это. Сейчас это несущественно.
– Несущественно? Я так не думаю. Томас, лучше скажи мне правду. Дело в ком-то из них? Это девушка или ее брат? Могло быть и то, и другое, мы оба это знаем.
– Девушка.
– Ты с ней спал? Когда мы снимали этот фильм, да? Но ведь тогда только родился Джонатан, он был младенцем. Ты был тогда так счастлив, так нежен со мной! Я думала…
– Да, тогда. И вчера у меня в квартире тоже. Только слово «спал» в данном случае не подходит. Наташа…
– Господи, я все еще ревную! – Она отвернулась, закрыла лицо руками. – Я все еще не могу этого выносить, даже сейчас. У тебя в квартире? Какая-то женщина, неизвестно откуда появившаяся? Женщина, которую ты даже не знаешь?
– Наташа, весь смысл в том, чтобы не знать их ни до, ни после. – Он вздохнул, встал и неловко обнял ее за плечи. – Наташа, перестань. Мы проходили это тысячу раз. Она не имеет значения. Они все не имеют никакого значения. Они нужны мне на пять минут, от силы на десять, а потом все кончается.
– Кончается? Но не для нее. Томас, пойми, из-за этого мы пять лет мучаем друг друга. Из-за этого мы рискуем сыном.
– Теперь я это знаю. Но как я мог это предвидеть? Я всегда любил тебя, и я буду любить тебя всю свою жизнь. Ты все, чего я хочу, и всегда была…
– Нет! – Глаза ее были полны слез, бледное лицо выражало отчаяние. – Я верила тебе, когда ты все это говорил, но больше не верю. Ты хочешь меня и хочешь кого-то еще. Так было всегда.
– Да, я могу желать другую женщину – непродолжительное время. И в этом отношении я не уникален, – начиная раздражаться, зло бросил он.
Последовало напряженное молчание, потом, словно спасаясь от его пристального взгляда, Наташа отошла.
– Я не хочу ничего этого слышать, – сказала она. – Я хочу видеть ее фотографию, хочу знать, как она выглядит сейчас. Мне интересно, что именно понадобилось тебе вчера, когда ты так меня любишь и я – это все, чего ты желаешь.
Она бросилась к столу, схватила ворох бумаг, которые разлетелись во все стороны.
– Покажи мне, Томас. Я знаю, какой ты педант, знаю, что должны быть еще фотографии. Ты не удовлетворился бы одной, притом шестилетней давности.
– Ты права. Вот фотография, сделанная, когда она меняла водительские права. Это было два месяца назад. Ее нашло агентство. Она вот в этой пачке. Посмотри, если это так тебе нужно. Фотография тебе ничего не скажет.
Она схватила пачку, на которую он указал, отшвырнув лежавшие сверху бумаги. Найдя наконец фотографию, Наташа изменилась в лице.
– Это шутка? – она уставилась на мужа широко раскрытыми глазами. – Я спрашиваю тебя, это шутка?
– Наташа, я не понимаю тебя, и, поверь, мне не до шуток! – Но я знаю эту женщину. Томас! Ты однажды тоже видел ее у меня в «Карлейле».
– Никогда я ее не видел. О чем ты говоришь?
– Очки. Тогда на ней были очки. Это Мария, она приходила делать мне массаж перед спектаклем. Иногда раз в неделю, иногда два.
Под левой грудью, подумал Корт.
– О Боже милосердный, она наверху, – вдруг с ужасом прошептала Наташа. – Она сейчас наверху с Джонатаном. – Он увидел, что ее лицо исказилось диким страхом, она метнулась из комнаты. Корт последовал за ней. Он пробежал только половину коридора, когда боль тисками сжала его грудь. Он прислонился к стене, нашаривая в кармане ингалятор. Когда боль прошла, он стал открывать двери, звать жену. Он оказался в кухне, где гудела вытяжка, потом в прачечной, где из крана капала вода в белую раковину. Он открыл еще одну дверь, и на него посыпались швабры. Наконец он увидел нужную дверь – маленькую, заклеенную обоями и почти невидимую на фоне стены.
Он рванул на себя дверцу и побежал вверх по лестнице. На полпути он услышал крик жены.


– Они ее заперли, – говорила Фробишер. История с привидениями, известная всем присутствующим, кроме Роуленда и Ника Хикса, благополучно подходила к концу. В центре стола красовалось блюдо с булочками, обсыпанными сахарной пудрой и издающими аппетитный аромат.
– Вот почему она все еще ходит! – вставила Эмили. – Заключение! Она не могла вынести заключения. И сейчас не может. – Она поежилась. – Эта женщина жаждет крови.
– Эм, пожалуйста, не мешай мне. Историю рассказываю я и буду рассказывать ее по-своему. Можно продолжать?
Все сидящие за столом, кроме Линдсей, так или иначе выразили согласие.
– Так вот, Конрады посадили сестру под замок – для ее же собственной безопасности, как они утверждали. Ее держали в комнате, которая находится прямо под этой. – Она посмотрела вниз. – Та, нижняя квартира – двухэтажная – единственная во всем здании. Ее комната была на втором, потайном этаже, и никто не мог услышать ее криков. Братья Конрад всем говорили, что Анна уехала в Европу, и все ее друзья в это поверили. – Она сделала выразительную паузу. – Хотя слухи, конечно, ходили, правда, Эмили?
– Конечно. Люди болтали всякое. Братья Конрад были богатыми – и странными. О них всегда судачили.
– Но вот как получилось, – продолжала Фробишер, понизив голос. – Все их старания пошли прахом. Каждую ночь один из братьев оставался с ней, они делали это по очереди. И в один прекрасный день кто-то из них…
– Я слыхала, – сказала одна из дам почтенного возраста, – что братья поссорились, и один из них нарочно выпустил сестру.
– Возможно. При тех обстоятельствах очень даже возможно. – Эмили обвела взглядом стол. – Они все были так близки между собой.
– Как бы там ни было, – упорно продолжала свой рассказ Фробишер, – была совершена роковая ошибка. Дверь оставили незапертой. Она выбежала в большую гостиную в белом муслиновом платье…
– В голубом, Фробби. Я всегда слышала, что в голубом.
– В белом, Эм. В белом платье – на самом деле это было что-то вроде ночной рубашки – и с распущенными черными волосами. Это была очень красивая молодая женщина. Было летнее утро. Стояла жара, и окна были открыты. Братья пытались ее утихомирить, во всяком случае, так они потом говорили. Но она вырвалась, издала прощальный крик и выпрыгнула в окно. Или… – Фробишер многозначительно умолкла и обвела всю компанию мрачным взглядом. – Или ее столкнули. Но кто? Старший из братьев? Младший? Оба? Увы, история об этом умалчивает. И, разумеется, потом дело замяли. Хотя поговаривают…
– Она носила ребенка? – тихо проворковала вторая дама.
– Шесть месяцев, – быстро вставила Эмили. – Шесть месяцев, дорогие мои. И ее череп раскололся как орех как раз напротив главного входа.
Линдсей издала невнятный звук.
– Бедный малютка, – сказала третья дама, внимательно взглянув на Линдсей. – Как это ужасно! Скажи, Эмили, она была совсем безумной? Как ты думаешь?
– «Белым саваном укрыли, гроб усыпали цветами…» – вместо ответа пропела Эмили. – А почему она сошла с ума? Никто не знает, потому что братья, естественно, ничего никому не рассказывали.
Наступила тишина. Одна свеча потухла. Линдсей почувствовала, как Колин гладит ее руку под столом. Роуленд мрачно смотрел куда-то вдаль. Ник Хикс, который, как ни странно, тоже молчал, передал кому-то блюдо с булочками и, подумав, взял одну себе.
– «И усыпана цветами», – произнес он, ухватившись за цитату Эмили и бросив на нее чарующий взгляд, призванный выразить признательность. – Так кто был таинственным любовником? Один из братьев? Или об этом история тоже умалчивает?
– Умалчивает, – сухо ответила Эмили.
Ник Хикс никогда не замечал, что его пытаются осадить. Он решил развить тему.
– Но что потом стало с братьями-кровосмесителями? Могу поспорить, они плохо кончили.
– Вы правы.
– Захватывающе. – Хикс набрал в грудь побольше воздуха. – Знаете, Эмили, это напоминает мне первую постановку «Гамлета», в которой я играл. В Стратфорде – сто лет назад, разумеется. Дни моей юности. Я только что кончил театральную школу и играл Озрика. Сэр Питер режиссировал, в заглавной роли бесподобный Хэл, Гвен – Офелия. Представьте, она сделала ее беременной! Большой круглый живот в сцене безумия! Публика замерла. Такой скандал! Письма в «Таймс», профессора-литературоведы бряцают оружием, молодежь в восторге… Нечего и говорить, что народ к нам валом валил. Шесть лет спустя, когда я уже играл Гамлета с Гвен – Гертрудой – это было великолепно – я сказал ей…
– Выпустите меня отсюда, – пробурчал Колин так, что его слышала одна Линдсей. – Господи, выпустите меня сию секунду. Я больше не могу.
Потом, будто вдруг о чем-то вспомнив, он успокоился и уставился на Хикса с выражением глубочайшего внимания и интереса. Его рука скользнула под юбку Линдсей. Она медленно продвигалась вверх, пока не достигла края чулка и нежной, шелковистой кожи над ним. Он удовлетворенно вздохнул. Линдсей, душа которой весь вечер металась между надеждой и отчаянием, заметила устремленный на нее пристальный и задумчивый взгляд Роуленда. Она быстро погладила руку, а потом ущипнула ее.
– Я дал своей дочери шекспировское имя, – раздался тихий и меланхоличный голос Генри Фокса, сидевшего слева от Линдсей. – Марина. Я назвал ее Марина. Такое прекрасное имя, не правда ли?
– Красивое, – мягко проговорила Линдсей, чувствуя, что ее сердце переполняется жалостью. Перед обедом Генри Фокс показал ей фотографию дочери и сказал, что хотя она умерла десять лет назад, он всегда думает о ней. Он повернулся к ней.
– Это из «Перикла», моя дорогая. Эту пьесу очень редко исполняют. Я никогда не видел ее на сцене. И прочел лишь незадолго до рождения дочери. И наконец прочел, когда моя дочь была маленькой девочкой. – Он вздохнул. – У пьесы счастливый конец. Дочь не умерла, как думал ее отец. Ее спасают пираты. Для него она как бы воскресает из мертвых. – Он немного помолчал. – Это очень трогательная сцена: отец и дочь узнают друг друга и воссоединяются. А какой язык! В современном мире люди так не говорят. Эту сцену очень любила моя мать. Может быть, именно поэтому я выбрал такое имя для дочери. Как странно! Раньше я никогда об этом не думал.
Фокс снова вздохнул. Линдсей, полная жалости, не знала, что ему ответить. Она почувствовала, что в глазах у нее стоят слезы. Она тихо положила руку на рукав старика, и он благодарно улыбнулся ей. Линдсей встала, сказала несколько слов Колину и вышла из-за стола. Она поняла, что не может больше находиться в этой комнате с ее подводными течениями, призраками и горестями.


«Привет, это Том, – услышала она родной голос сына. – Мы с Катей сейчас не можем вам ответить. Оставьте сообщение после звукового сигнала, и мы вам перезвоним».
Линдсей сидела на кровати в комнате для гостей. Когда она в восемь часов позвонила Тому из «Плазы», его телефон не отвечал. А час спустя, когда она уже отсюда звонила еще раз, ей ответил автоответчик. Линдсей не могла найти разумного объяснения. Весь вечер она не могла избавиться от растущего необъяснимого беспокойства, а разговор за столом его только подстегнул.
– Том, это я, – проговорила она в трубку, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно. – Я уже несколько раз тебе звонила. Дорогой, у тебя все в порядке? Я беспокоилась, как ты долетел. Том, если ты дома, все-таки сними трубку. Я знаю, что сейчас очень поздно…
Автомат отключился. Линдсей положила трубку. Оттого, что она слышала голос сына и не могла с ним поговорить, паника в ее душе усилилась.
«Что мне делать? Что мне делать?» – мысленно повторяла она, снова меряя шагами комнату. Она посмотрела на часы – они показывали половину одиннадцатого. Она попробовала вычислить, который час в Оксфорде, но была не в состоянии решить эту задачу. «Почему Колин сделал предложение на лестнице?» – подумала она, потом сказала себе, что место не имеет значения, и ее мысли устремились в другом направлении. Что ей делать, как поступить, чтобы не страдали другие? Она не знала. «Я должна все решить правильно, – думала она. – Я должна что-то предпринять». Но она поняла, что не может ничего придумать, потому что неотрывно думает о Томе. Беспокойство росло, и она не могла думать ни о чем, кроме того, что ей необходимо срочно услышать голос сына.
«Успокойся, не будь такой идиоткой», – твердила она себе. Этот страх за сына, естественный, когда он был ребенком, сейчас должен казаться нелепым. Том был взрослым мужчиной, существовали сотни различных причин, по которым он мог не подходить к телефону. Завтра эти страхи будут казаться смехотворными. С этой мыслью она направилась в ванную, посмотрела в зеркало и ужаснулась: на нее смотрело белое лицо с испуганными незнакомыми глазами.
Глядя на плитки черно-белого кафеля, Линдсей вспомнила, как она учила Тома играть в шахматы. Он научился очень быстро и к восьми годам уже без труда ее обыгрывал. Безнадежна, безнадежна, думала Линдсей, наклонившись над раковиной. Природа не наделила ее аналитическим умом, и его отсутствие сказывалось не только в шахматной игре, но и на всей ее жизни. Она всегда слишком рано вводила в игру ферзя, не понимала стратегии атаки пешками, слишком мало внимания уделяла королю, с фатальной неизбежностью теряла слонов и всегда забывала о рокировке. Неумелые атаки, слабая защита, думала она, и в ее сердце поднималась волна горечи. Она не боялась проигрыша, но сейчас речь шла не об игре – в результате ее глупости, неумения предвидеть страдали другие люди.
Она не могла себе этого простить. Она подумала, что должна вернуться к столу, но вместо этого направилась в комнату для гостей. Она кинулась к телефону, потом передумала звонить, уговаривая себя подождать еще немного, и опустилась на кровать прямо в груду сваленных пальто. И вдруг под влиянием внезапного порыва она зарылась лицом в одно из двух похожих пальто. Одно из них принадлежало Колину, другое – Роуленду.
Перед ее мысленным взором предстала картина ее будущего: несмотря на все благие намерения, она будет жить, как жила прежде – рулевой, безуспешно пытающийся проложить правильный курс в безбрежном океане, не теряющий надежды, что когда-нибудь увидит землю.
За спиной Линдсей послышался звук открывающейся двери.
– Извини, Линдсей, я не знал, что ты здесь, – раздался голос Макгира.
Линдсей смущенно выпрямилась и оглянулась.
– Я не хотел тебе мешать, Линдсей. Я пришел за пальто. Мне пора уходить и…
– Ты нисколько не помешал. Я пытаюсь дозвониться Тому. Я ужасно беспокоюсь, а его все нет и нет. Ума не приложу, куда он подевался… – Она говорила торопливо, словно боялась тишины, которая наступит, когда она замолчит.
– Но сейчас ты не звонила.
– Да, ты прав. Я думала…
Роуленд молча взял свое пальто, Линдсей боялась на него смотреть, но чувствовала исходящее от него напряжение. Она боялась, что он заговорит, и в то же время надеялась на это.
– Вчера я ездил в Оксфорд повидаться с Томом, – наконец сказал Роуленд. – Он уехал в Шотландию, так что я его не застал. Линдсей, я поехал туда, потому что у меня была навязчивая идея. Я хотел попросить благословения Тома, прежде чем говорить с тобой. – Он вздохнул и отвел глаза. – Но теперь это не имеет значения.
– Нет, Роуленд, имеет. – Линдсей поднялась и сделала шаг к Макгиру.
– Я не мог больше оставаться там ни секунды, – продолжал он. – Я не мог слушать того, что они говорят. Я все время пытаюсь понять, было ли все то, что произошло, делом случая, ошибкой – моей ошибкой. Я пытался убедить себя, что, если я останусь, эту ошибку можно будет исправить. Потом я понял, что мне лучше уйти. Мне не следовало быть здесь, не следовало прилетать в Нью-Йорк. Мое присутствие и так уже причинило всем массу неудобств, а может быть, и неприятностей, особенно тебе.
Он замер в нерешительности, потом двинулся к двери. Линдсей видела по его лицу, какое сильное чувство им владеет и как он пытается его побороть. Ее сердце словно рванулось навстречу ему. Она и бросилась к Роуленду, но, когда оказалась с ним рядом, вдруг поняла, что слова, которые ей так хотелось сказать, говорить нельзя.
– Я хотел спросить… – Он оборвал себя, взял ее за руку. – Любовь моя! – Он сжал ее голову в ладонях, нежно поцеловал ее волосы, крепко прижал ее к груди. Линдсей слышала, как бьется его сердце. И это горестное, краткое объятие заменило все слова – те, что она хотела сказать ему, и те, что так давно надеялась от него услышать.
Он оторвался от нее и посмотрел ей в глаза.
– Линдсей, только скажи мне – да или нет.
Линдсей видела, что этот вопрос вырвался у него помимо воли, возможно, в тот же миг он пожалел, что произнес эти слова. У нее было множество ответов на этот вопрос, они хранились у нее в сердце, и теперь им было суждено остаться там навеки.
– Нет, – тихо ответила она и поняла, что никогда еще Роуленд не вызывал у нее такой нежности и такого восхищения. Как мужественно он встретил удар и как быстро сумел взять себя в руки, мелькнуло у нее в голове.
– Ну вот. Я боялся этого и знал, что именно так ты и ответишь. – Он кашлянул, справился с волнением и продолжал: – Линдсей, ты всегда будешь мне дорога, и я не желаю тебе ничего, кроме счастья. Я хочу, чтобы ты это знала.
Он нежно и бережно обнял ее. Линдсей уже ничего не видела из-за слез. Снова – как тогда в Оксфорде – Роуленд ее обнимал, а она прижималась лицом к его груди.
– Если бы на тебе был тот зеленый свитер, – проговорила она дрожащим голосом, – я бы его поцеловала.
– Не важно. Ты можешь поцеловать мою рубашку, разве нет?
И Линдсей поцеловала. И в эту минуту раздался душераздирающий крик. Кричала женщина, и она была где-то очень близко. Она закричала еще раз и еще, и в этом крике были ужас и отчаяние.


Этот крик застал Колина в середине коридора. В квартире Эмили коридор проходил так же, как и в квартире Наташи Лоуренс – подобно артерии он тянулся от прихожей до спален.
Уже некоторое время из нижней квартиры доносились странные звуки, но Колин не обращал на них внимания, когда сидел за столом. Справа от него текла нескончаемая беседа Эмили с тремя древними дамами, она касалась причуд лифта. Эту беседу Колин не слушал. Его мысли были настолько поглощены Линдсей, что он не сразу заметил, как Роуленд встал и тихо попрощался с Эмили. Только когда Роуленд подошел к нему, он понял, что тот уходит. Колин приподнялся, но Роуленд придержал его за плечи.
– Нет, Колин, не надо. Не надо меня провожать. Я не хочу мешать общей беседе, а мне уже пора.
– Но это глупо. Давай я тебя провожу.
– Не стоит, – не допускающим возражений тоном сказал Роуленд. – Я хочу ускользнуть незаметно. Мне надо успеть на самолет. Спасибо за вечер.
Он быстро вышел из столовой. Колин медленно опустился на стул, озадаченный спешкой, тоном и выражением лица Роуленда. В его душу закралось неясное беспокойство. Он чувствовал, что что-то происходит, что-то происходило, а он был слеп и глух. Нет, решительно в этот странный вечер все было странным.
На заднем плане сознания начала вырисовываться какая-то пока еще неясная мысль, и он чувствовал, что если сосредоточится, то сможет вытащить ее на свет. Но эту мысль тут же вытеснила другая, тревожная неотложная мысль. Колину пришло в голову, что Линдсей слишком долго отсутствует. А вдруг она опять потеряла сознание? И почему Роуленд выбрал именно этот момент, чтобы уйти? Именно в эту минуту он в первый раз обратил внимание на доносившиеся снизу звуки – топот ног, хлопанье дверей, женский голос, зовущий кого-то.
– Эмили, что-то случилось? – вдруг спросила одна из древних дам. – Слух у меня уже не тот, что прежде, но…
– Я слышу, кто-то плачет. – Генри Фокс побледнел и встал. – Эмили, это похоже на плач ребенка.
– Что это за звон? – Фробишер тоже встала с встревоженным видом. – Что-то происходит на лестнице. Колин, я думаю, тебе следует…
Колин уже выбегал из комнаты. В коридоре он услышал крик, который шел, казалось, прямо из-под его ног. Он застыл, чувствуя, что этот крик словно отдается во всем его теле. Сердце бешено забилось. Он огляделся по сторонам. Справа он не увидел ничего, а слева в спальне для гостей увидел тень, которой там не должно было быть, которая не могла там быть. За входной дверью снова раздался страшный шум. Он слышал яростные удары по чему-то железному, приглушенный протест, плач ребенка, потом мужской голос, который он сразу же узнал. Господи, пожалуйста, не надо, твердил он одними губами, бросаясь через холл и выбегая на лестничную площадку.
Он знал, что ему необходимо быть здесь и что столь же необходимо ему быть там, в квартире Эмили, где он мог снова увидеть двух людей – да, это были два человека, – стоявших в спальне.
На лестнице слышались тревожные крики. Открывались и закрывались двери. Он ощущал мощную волну коллективного страха: что-то давно запертое в этом здании выбралось наружу. Колин слышал за спиной голос Эмили, возглас одной из трех старух. Он посмотрел на лестничную клетку и увидел причудливую белую фигуру, скользившую вдоль перил. Она была похожа на ребенка и плыла по воздуху, у нее было слишком много рук, но не было рта.
– Линдсей, останься здесь. Колин, что случилось? – услышал он из-за спины голос Роуленда, а потом снова раздались звон и грохот. Он не был удивлен, услышав голос Роуленда, он уже знал, что Роуленд не ушел, и понял наконец, зачем он остался. Он видел, как Роуленд обнимал Линдсей. Он видел то, чего не мог вообразить, о чем не мог подумать.
Как глупо с моей стороны, думал он, как необыкновенно глупо. Как я мог не видеть очевидного? Где-то в глубине нарастала глухая боль. Посмотрев в сторону галереи, он обнаружил, что боль обострила зрение и восприятие. Выстроилась простая и логичная цепочка: отец, похититель, ребенок.
– Ох, сердце… Дайте мне сесть. Не могу дышать, – услышал он. Обернувшись, он увидел Эмили, опускавшуюся на стул, склоненного над ней Роуленда с озабоченным выражением на лице и Линдсей, бегущую к нему.
Ему показалось, что она приближается очень медленно. Прошли долгие минуты, прежде чем он увидел ее смертельно бледное лицо. Он слышал, что она что-то говорит, но слова утратили смысл. Он ей ответил – потом он не мог вспомнить, что именно – но скорее всего это было что-то о полиции, о том, что надо вызвать полицию. А может быть, он велел ей закрыть дверь, потому что дверь вдруг захлопнулась. И как только она захлопнулась, ему стало ясно, что надо делать. Он подумал, что хотя все это происходит только в его воображении, но он должен спасти ребенка – поэтому он побежал вдоль галереи к ребенку, к человеку, державшему ребенка на руках, и фигуре, склонившейся на перила, в которой он узнал Томаса Корта.
Как только он двинулся, человек, державший ребенка, перестал барабанить в дверь лифта и побежал. Он по-прежнему держал ребенка и по-прежнему зажимал ему рот рукой. Колин видел, как руки ребенка загребают воздух, и ощутил недоумение и ярость. На мгновение он задержался возле Томаса Корта и, видя, что тот почти не может дышать, не говоря уже о том, чтобы продолжать преследование, пустился в погоню сам. Он ожидал, что человек побежит вниз, к выходу, но, поскольку в тот день ничто не подчинялось обычным правилам, тот побежал наверх. Колин последовал за ним. Он бежал, спотыкался, снова бежал. Сердце тяжело ухало в груди. Похититель имел фору почти в два пролета. Колин бежал за ним, и его не покидало отчетливое ощущение, что все это ему снится.
– Стойте, стойте, – кричал он в этом сне, и его поразила абсурдность этой просьбы. Но все равно он еще несколько раз прокричал «стойте». С шестого этажа он сменил этот возглас на «пожалуйста, остановитесь», что было еще более нелепо, а начиная с восьмого, уже выкрикивал «не надо, пожалуйста, не надо». Потом он обнаружил, что бормочет что-то невразумительное крошечному, испуганному, сморщенному личику, выглянувшему из двери на девятом этаже, но дверь тут же захлопнулась. Тогда Колин сосредоточился на том, что было действительно важным – он заставлял ноги работать быстрее, а легкие – набирать побольше воздуха, которого ему уже не хватало.
Когда он достиг последнего этажа, на него снизошло ясное ощущение того, что это все-таки не сон и что все постепенно успокаивается, приходит к нормальному положению вещей: никто не должен был пострадать, а ребенку – он уже осознал, что это ребенок Томаса Корта – ничто не грозит.
Ступив на площадку и замедлив шаг, он различил, что похититель был не мужчиной, а женщиной. Он также понял, почему сначала он ошибся: на женщине были брюки, а ее волосы были пострижены очень коротко. Еще он увидел, что в руке у нее зажат нож, но это его не встревожило. Женщина была не способна причинить боль ребенку, как он сам был не способен причинить боль женщине – в этом постулате он не сомневался. Он был совершенно уверен, что, как только женщина поймет, что он не хочет причинить ей вред, она немедленно отдаст ему ребенка и бросит нож. Стараясь успокоить дыхание, он приближался к ней.
– Вы его пугаете, – начал он. – Он еще маленький мальчик и очень боится. Пожалуйста, поставьте его на землю. Вы можете случайно его поранить. Отдайте мне нож.
Все это время женщина стучала в дверь лифта. Как только Колин заговорил, она со свистом втянула в себя воздух, бросилась через площадку и прижалась спиной к перилам. Колин колебался – за ее спиной была пропасть глубиной в десять этажей. Он ощутил приступ тошнотворного страха. Спокойствие шока рассыпалось в прах, пол задвигался, и купол закачался над головой.
– Моя прелесть, – сказала женщина и полоснула ребенка ножом по лицу.
Выступила кровь. Колин смотрел на кровь, не веря своим глазам. Рана была под глазом, совсем близко к глазу, кровь выступала и стекала по пальцам женщины, которые все еще зажимали рот ребенка. Колин видел, что ребенок конвульсивно дернулся, потом обмяк. Он ощущал исходивший от него запах ужаса. Он видел нож – нож с длинным лезвием, которое теперь прижималось к обнаженному горлу ребенка.
– Боже милостивый, что вы делаете? Что вы делаете? Вы поранили его. – Он изумленно уставился на женщину. – Как вы могли это сделать? Вы не могли сделать это нарочно. Это так гадко, подло. Пожалуйста, отдайте его мне. Я вас не трону, не причиню вам вреда. Отпустите его, сейчас же отпустите его.
– Он воняет. Мерзкий маленький всезнайка. – Женщина говорила быстро, низким голосом. Она посмотрела на Колина. – Если вы сделаете хотя бы один шаг, я прыгну. – Она нахмурилась. – Я перережу ему глотку.
– Вы не сделаете ни того, ни другого. Что вы такое говорите? Послушайте. Пожалуйста, послушайте меня. Вам отсюда не выбраться. Лифт не работает. Сейчас все, кто здесь живет, звонят в полицию… Пожалуйста, отдайте его мне.
Он замолчал, понимая, как глупо и неуместно звучит все, что он говорит. Он старался не сводить глаз с женщины. Думай, думай, твердил какой-то чужой голос у него в голове. Теперь он видел, что женщина боится. Ее лицо дергалось, она часто дышала, ее била дрожь. Колин сделал еще один шаг вперед. Ему хотелось броситься на нее, но нож был прямо под ухом мальчика, а позади была пропасть.
– Милая моя детка, – проговорила женщина низким вибрирующим голосом. Она смотрела на мальчика. Колин рискнул сделать еще один маленький шаг. Она вскинула голову.
– У вас есть ребенок?
– Нет, пока нет. Послушайте, позвольте мне вам помочь. Вам нужна помощь.
– Вызовите лифт. Скажите, чтобы Джо послал лифт наверх. – Колин боялся подойти к лифту, потому что тогда он оказался бы слишком далеко от нее.
– Лифт не работает, – начал он. – Я уже говорил вам, он не приедет. Он сломан. Послушайте…
– У меня был ребенок. – Она сверкнула глазами. – А где теперь мой ребеночек? В помойной яме мой ребеночек. – У нее задергались губы. – Вызовите лифт. Вызовите этот проклятый лифт сию минуту, или я прыгну.
Она сделала резкое движение, и ребенок закричал. У Колина упало сердце. Он рванулся к ней, потому что вдруг с предельной ясностью понял, что если немедленно не начнет действовать, то произойдет то, о чем нельзя было даже думать, произойдет прямо у него перед глазами, и через пятнадцать секунд мальчик умрет. «Я убью ее», – подумал Колин, бросаясь вперед, подстегнутый внезапной дикой яростью.
– Вызовите лифт, Колин, – услышал он голос Томаса Корта. – Сейчас же вызовите лифт. Делайте, что она говорит.
Колин замер на месте. Томас Корт стоял в дальнем конце площадки. Колин смотрел на его бледное лицо и думал, что сходит с ума. Как мог он прийти в себя и одолеть все эти ступени? Но все же он был здесь и дышал ровно, хотя было видно, что ему это тяжело дается. Только на мгновение он задержался, бросив взгляд на женщину и сына, а потом двинулся к ним.
– Джонатан, не двигайся, – тихо приказал он. – Колин, вызывайте лифт. А теперь, Мария, – ты хочешь, чтобы я называл тебя Мария? Я не думаю о тебе как о Марии. Я думаю о тебе как о Тине. Всегда думал и всегда буду думать. Если бы ты вчера сказала, что ты Тина, все было бы по-другому. Ты понимаешь?
Его слова оказали магическое действие. Женщина замерла. Она посмотрела на Корта и издала невнятный гортанный звук. Колин перевел дух. Он быстро подошел к лифту, нажал кнопку, будучи уверенным, что лифт не придет. Надежда окрылила его. Он знал, что поступает правильно, потому что так велел Томас Корт. Корт знал эту женщину, он смог заставить ее подчиниться каким-то ему одному ведомым способом. «Может быть, трагедию удастся предотвратить», – с надеждой подумал Колин.
В любой момент Корт может подать сигнал. Вот сейчас он перестанет говорить и подаст сигнал Колину. Он осторожно двинулся к Корту, который все еще продолжал говорить. Как ни странно, Томас не обращал внимания на Колина и не собирался подавать ему никакого сигнала. Он говорил что-то бессмысленное, если не безумное.
– Разве ты не получала моих посланий? – тихо говорил он. – Зачем ты все это делаешь? Ты ведь понимаешь – я не могу сейчас с тобой говорить. Посмотри на меня, Тина! Скажи, что ты получала мои письма, скажи, что ты меня поняла. Ты ведь поняла, как я отношусь к тебе на самом деле?
На секунду женщина ослабила хватку. Ее губы дернулись.
– Письма? – Она завороженно уставилась на Корта. – Я иногда думала… Когда я оставалась одна…
– Я понимаю. – Корт остановился в нескольких футах от нее.
Колин уже приблизился к Томасу и стоял с ним рядом. Он видел, что Корт смотрит на женщину с нежностью и искренним состраданием.
– Не бойся, – продолжал он тихим голосом. – Доверься мне. Я не прикоснусь к тебе, хотя очень этого хочу. – Он вздохнул. – Ты знаешь, что не было ни единого дня, когда бы я не думал о тебе? Я тысячу раз перечитывал твои письма. Вот одно из них. – Он сделал паузу. – Я ношу его у сердца. – Он вздохнул. – Как хорошо ты меня знаешь. Ты мне близка, как никто другой. Я могу говорить с тобой, не опасаясь непонимания. И ты можешь говорить со мной так же. – Он протянул к ней руку. – Поставь мальчика на землю, Тина. Он нам мешает. Я не могу при нем сказать тебе всего, что хочу. Дай мне нож.
Женщина заплакала. От ее плача у Колина разрывалось сердце, и он с ужасом и изумлением осознал, что жалеет ее. Слова Корта вызывали в нем недоумение и тревогу. Почему-то они были знакомы ему. Он смутно помнил, что совсем недавно то ли слышал, то ли произносил подобные слова.
– Ненавижу тебя, – произнесла женщина. – Ненавижу, ненавижу, ненавижу.
– Разумеется. – Корт взглянул на нож.
– Но я не всегда тебя ненавидела, – низким голосом добавила она. На миг лицо Корта выразило раздражение. Заметив это, женщина глухо застонала. В ее глазах мелькнула надежда, потом страх.
– Знаешь, чего я хочу, Тина? – Корт не сводил с нее упорного взгляда. – Я хочу держать тебя в объятиях, и сейчас я хочу этого больше всего на свете.
– Ложь! – Она сверкнула глазами. – Ложь, ложь, ложь!
– Нет, абсолютная правда. – Корт не отвел взгляда, но на его лице снова появилось раздраженное выражение. – Нам не надо спорить, Тина. Если хочешь, чтобы мне стало больно, ты можешь найти другой, более эффективный способ, чем тот, что ты выбрала. И когда я говорю, чтобы ты отпустила его, я не шучу. Сделай это.
– Нет. – Она смотрела на него с вызовом. Когда Корт равнодушно пожал плечами, Колин встревожился.
– Прекрасно, – безразличным тоном вдруг сказал он. – Прекрасно! Ты мне надоела. Прыгай!
Колин смотрел на Корта с ужасом.
– О Господи, – пробормотал он и двинулся вперед, потому что видел, как у женщины изменилось выражение лица. Она медленно начала поворачиваться лицом к бездне. Она начала поднимать мальчика, и Колин понял, что она готова бросить его. Ребенок издал всего один, короткий испуганный крик. Корт стоял неподвижно, и, когда Колин бросился вперед, женщина швырнула ребенка ему под ноги.
Колин перехватил дрожащее тело мальчика. И Корт, и женщина словно окаменели, они стояли безмолвно и смотрели друг на друга. Когда Колин сделал шаг к отступлению, Джонатан стал вдруг неистово вырываться. Он словно обезумел от страха, и это придало ему сил. Колин пытался оттащить его подальше от женщины, но мальчик противился ему. Он извивался, как угорь, колотил Колина по лицу, он впился зубами ему в руку, а когда Колин попытался приподнять его, начал пинаться, завизжал, вцепился Колину в волосы.
– Джонатан, Джонатан, – повторял Колин, стараясь его успокоить, но мальчик выгибался в его руках и дико кричал. Какое-то мгновение Колин не видел ничего, кроме его мельтешащих рук. Именно тогда все и произошло.
Колин увидел, что Корт держит женщину в объятиях. Он услышал стук ножа, упавшего на каменный пол. Колин начал говорить Джонатану, что ножа больше нет, что он в безопасности, что все кончилось, но тот продолжал вопить и царапаться. Чтобы уберечь лицо, Колин отвернулся и тут услышал глухой звук удара.
– Папа, папа! – закричал Джонатан, а Колин замер в ужасе.
Он успел увидеть, как женщина будто поднялась в воздух и с грацией гимнастки стала наклоняться над перилами, будто делая мостик. Голова ее была откинута назад, и тело медленно, словно нехотя, двигалось следом, влекомое собственной тяжестью. Колин видел, как у нее расширились глаза, руки хватались за воздух. Она невероятно долго висела в воздухе, потом исчезла из виду. Томас Корт отступил от перил. Брезгливым жестом он отряхнул пиджак. Один рукав пиджака был оторван напрочь.
Стало тихо, потом донесся слабый крик, потом глухой удар. Потрясенному Колину незачем было смотреть через перила, чтобы узнать, что произошло. Он знал, что она лежит внизу на каменном полу. Мертвая. Его затрясло, потом он услышал собственный всхлип. Мальчик, ощутивший, что что-то изменилось, теперь тихо лежал у него на руках, уткнувшись лицом ему в живот. Колин крепко прижал его к себе. Он смотрел на Томаса Корта.
– Зачем? О Господи, зачем? Томас, она же отпустила его. Он был у меня в руках. Она бросила нож. Томас, она была несчастным, безумным, жалким существом. Боже, Боже! Вы ее толкнули. Я слышал, вы ее толкнули.
– Нет, Колин. Я пытался отнять у нее нож. Она сопротивлялась – я не знаю, как это получилось. В какой-то момент я ее держал, а в следующий она уже перевалилась через перила. Перила здесь очень низкие – видите, они едва доходят до пояса.
– Вы толкнули ее! Вы приподняли ее и толкнули. Если бы я не видел своими глазами, никогда бы не поверил! Боже, Боже… – Настала тишина, которая казалась Колину слишком громкой, полной движения и криков боли. Он прижался мокрым от слез лицом к голове мальчика. Корт положил руку ему на плечо. Колин вздрогнул и крепче прижал к себе Джонатана.
– Колин, – тихо проговорил Корт, – Колин, у вас шок. Успокойтесь, прежде чем говорить. Не важно, что вы скажете мне, но, когда вы будете говорить с полицией, ваши слова будут иметь очень большое значение.
– Она поверила вам. – Колин поднял голову и посмотрел Корту в глаза. – Все эти слова, что вы говорили, вся эта ложь – она в нее поверила. В ней была эта ужасная, безумная надежда. Томас, она отдала мне мальчика, она уже не представляла никакой опасности. Почему вы это сделали? Почему вы ей лгали? Это было ужасно!
– Как ни странно, большая часть из того, что я говорил, – правда. – Лицо Корта исказилось болью. – Колин, вы сейчас не в состоянии ясно мыслить. Я говорил то, что она хотела услышать. А что еще я должен был делать? – У него сел голос. Колин видел, что теперь Корт тоже дрожит, в его лице не было ни кровинки. – Колин, я благодарен вам за все, что вы сделали, вы хороший человек, но… Дайте мне сына.
Колин посмотрел на мальчика, который доверчиво прижимался к нему. Он поцеловал Джонатана в голову и передал отцу. Корт судорожно прижал мальчика к груди и стал повторять его имя снова и снова. Мальчик шевельнулся. Он издал звук, похожий на жалобное мяуканье, вцепился в пиджак отца, потом обхватил руками его шею.
Колину показалось, что он ослеп – от слез и невыносимого эмоционального напряжения. Он радовался, что мальчик цел и невредим, но к этой радости примешивались тревога и недоумение. Он явственно слышал, как упал нож. И нож упал прежде, чем Томас обнял женщину. Сначала упал нож, а потом было это роковое объятие.
Нож лежал на полу в нескольких футах от перил, и его положение ни о чем не говорило. Колин напряженно смотрел на нож, и, пока он смотрел, последовательность событий, столь очевидная для него всего секунду назад, становилась все менее четкой. Он понял, что уже не может восстановить эту последовательность, разобраться в причинах и следствиях. Действительно ли нож упал до объятия? И почему он думает об этом взаиморасположении двух людей как об объятии? Это могла быть схватка, как утверждает Корт, борьба за оружие. Он смотрел на площадку, на которой все происходило, и чувствовал, что воспоминание о только что происшедших событиях неумолимо тускнеет, распадается на фрагменты, как забывается сон после пробуждения. Чем больше он старался восстановить в памяти события, тем более призрачные очертания принимало воспоминание. Остались лишь впечатления, и Томас Корт был прав: нельзя вводить в заблуждение полицию набором случайных впечатлений.
Он повернулся к Корту, чтобы снова спросить его, почему он обнимал женщину. Корт теперь сидел на корточках у стены, гладил сына по голове и говорил с ним тихим, успокаивающим голосом. Нет, этот человек не был похож на убийцу, а безумная ситуация меньше всего подходила для холодного анализа.
Он только сейчас начал понимать, почему его мысли возвращаются вновь и вновь к Томасу Корту, обнимающему женщину. На самом деле его мозг цепко держал в памяти другую сцену: его друг Роуленд Макгир обнимает Линдсей в комнате для гостей. Колин всем сердцем желал верить, что эти объятия были невинными. Он взглянул на часы и увидел, что с тех пор, как захлопнулась дверь в квартиру Эмили, прошло совсем немного времени. Он с удивлением посмотрел на купол, потом вниз, на пол под ногами. И купол, и пол казались другими, чем прежде. «Я не понимаю ничего, я не уверен ни в чем», – думал Колин.
Он подошел к перилам, крепко ухватился за них и посмотрел вниз. В лицо ему хлынул поток теплого воздуха. Он увидел, что «Конрад» пробуждается, возвращается к жизни. Он ощущал его пульс и дыхание. Далеко внизу он увидел фигуру, лежавшую на полу с раскинутыми руками. Над ней склонялся человек, Колин видел людей, снующих вокруг неподвижного тела. Он видел женщину в красном платье, стоявшую у подножия лестницы. Эту женщину он любит и хочет сделать своей женой.
Он видел, как мужчина выпрямился и покачал головой, а женщина, которую он любил, отвернулась и закрыла лицо руками.
Это и правда и неправда, думал Колин, наблюдая, как Роуленд нежно обнимает Линдсей – второй раз за этот вечер.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Секстет - Боумен Салли



очень люблю этот роман. впервые читала его лет 15 назад. оказывается, с годами он не стал хуже. очень рекомендую
Секстет - Боумен Саллигалина
28.04.2012, 23.37





Читаю 4 главу, пока нудно.
Секстет - Боумен СаллиКрасотка
28.03.2013, 20.22








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100