Читать онлайн Секстет, автора - Боумен Салли, Раздел - 10 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Секстет - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.6 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Секстет - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Секстет - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Секстет

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

10

– Потомство, – сказала тетя Эмили. Она наклонилась и похлопала Линдсей по колену. Линдсей, которая, как это с ней бывало, на секунду отвлеклась от разговора, задумавшись о чем-то своем, подскочила.
– Один раз она это уже сделала, сделает ли еще раз? – она устремила негодующе-вопросительный взгляд на Колина, и Линдсей на мгновение показалось, что тетя Эмили имеет в виду ее.
– Плодовитость. – Теперь ее взгляд обратился на Линдсей. – Она, безусловно, способна к продолжению рода. Мне кажется, именно это их и беспокоит. Что поделаешь, кучка пожилых людей. Но, может быть, они имеют на это право? Мне хотелось бы знать, что вы об этом думаете, Линдсей. Дайте мне совет.
Линдсей не знала, что она об этом думает. И дать совет также было довольно затруднительно, потому что она не имела ни малейшего представления, о чем идет речь. Она изо всех сил старалась придумать какой-нибудь ни к чему не обязывающий ответ. Последние десять минут Эмили без умолку болтала с Колином, и Линдсей позволила себе расслабиться.
Она оглядывала огромную комнату, набитую всевозможным барахлом. Часть этого барахла была великолепным барахлом, а остальное было просто барахлом. Линдсей гадала, почему Эмили пришло в голову поставить вазу с зелеными страусовыми перьями на старинный письменный стол красного дерева, не принадлежит ли висящий на стене портрет кисти Сарджента и не родственницы ли две поразительно красивые женщины, изображенные на нем, тете Эмили, которая была поразительно некрасива, и наконец, сколько семейных фотографий в серебряных рамочках пылятся на пианино – пятьдесят пять или пятьдесят шесть.
Она также пыталась понять, почему Эмили с первой минуты напомнила ей мисс Хэвишем из диккенсовского романа. Теперь Линдсей видела, что, несмотря на манеру вести беседу в соответствии с ей одной понятной логикой, Эмили на нее совсем не похожа. Тетушка Колина ни в коем случае не была диккенсовской сумасшедшей старой девой – она была высокой худой дамой с гривой седых волос, яркими глазами цвета ириса, а ее безупречный твидовый костюм сидел на ней отлично. На шее у нее висели на тонких кожаных шнурках три пары очков, но она не пользовалась ни одной. Она сидела на огромном диване рядом с Колином, а среди гобеленовых подушек прекрасной работы расположилась маленькая лохматая собачка, а может быть, даже две. В приглушенном свете количество собак было трудно определить, но они или она время от времени фыркали и храпели. Линдсей и Колин пили экологически чистую минеральную воду, а сама Эмили смело поглощала виски со льдом.
Как часто говорил Роуленд Макгир, главным недостатком Линдсей было неумение концентрировать внимание. Она так внимательно разглядывала листья на деревьях в лесу, что не видела, куда ведет лесная дорога. Для беседы с женщиной, подобной Эмили, которая постоянно перескакивала с одного на другое, это свойство было совершенно неприемлемо. Эмили все еще ожидала ответа, и ум Линдсей метался в поисках выхода. Плодовитость? Размножение? Ее взгляд упал на собачку или собачек, и тогда ей пришло в голову, что Эмили может говорить о разведении собак.
– Родословная, конечно, весьма сомнительная. – Эмили, к облегчению Линдсей, снова заговорила. – Кто ее предки? Этого, дорогая, никто не знает. И потом остается вопрос о ее известности. Она слишком знаменита. – Эмили проницательно взглянула на Линдсей. – Как нам на это реагировать, милая? Знаменитость – это хорошо или плохо?
Линдсей подумала, что собаки, конечно же, могут быть знамениты, если они побеждают на конкурсах, выставках или что-нибудь в этом роде. Да, она была почти уверена, что находится на верном пути. Эмили говорит о разведении собак, о родословных, в которых Линдсей не разбиралась и не хотела разбираться, потому что всегда любила только бездомных псов и дворняг. Она подарила Эмили улыбку, надеясь, что той она покажется свидетельством яркого ума, и благоразумно сказала:
– Это как посмотреть.
– А еще деньги. – Эмили помрачнела. – Слишком много денег, дорогая моя, и недавно нажитых или заработанных, что еще хуже. – Она сделала паузу, выжидательно поглядывая на Линдсей. – Откуда взялось то, чем мы владеем? Это деликатный вопрос, и иногда лучше им не задаваться. Однажды я сказала Генри Фоксу: «Как ты думаешь, откуда это взялось?» – Она показала Линдсей костлявую руку, и та увидела на пальце, скрюченном артритом, кольцо с огромным бриллиантом. – И знаете, что ответил Генри? Он сказал: «От Тиффани». – Эмили фыркнула от удовольствия. – Я всегда восхищалась его чувством юмора. Линдсей, дорогая, знаете, однажды мы с Генри Фоксом, по-моему, в 1932 году…
– Еще виски, Эм? – поспешно перебил ее Колин.
– Ты очень галантный молодой человек, Колин. Правда, дорогая? Пожалуй, действительно стоит чуть-чуть наклонить эту бутылочку.
Колин налил ей немного виски. Эмили отвергла лед и предложила вместо этого еще чуть-чуть наклонить бутылочку. Колин проделал это, открыв было рот, но тут же снова его закрыл и сел на свое место с обескураженным видом. Линдсей не заметила в Эмили ни малейших признаков опьянения. Удивительная старуха, решила она.
Однако она подозревала, что в этом, мягко говоря, своеобразии тети Эмили есть своя система. Эмили, несомненно, преследовала какую-то определенную цель, какими бы извилистыми и причудливыми ни казались пути ее достижения.
– Итак, подведем итог, – продолжала Эмили. – Она уже имеет потомство, и в этом отношении вы с ней похожи. Колин говорил мне, что у вас есть сын.
– Да, Том. Сейчас он изучает современную историю в Оксфорде.
– Ах, Оксфорд. Брайдсхед. Очаровательно. Не могу поверить, дорогая, вы так молодо выглядите.
– Я рано вышла замуж, – довольно твердым тоном ответила Линдсей.
– И, как я слышала, рано развелись. И правильно. Если они не годятся, от них нужно избавляться. Разумеется, я сама так и не рискнула выйти замуж и ничуть о том не жалею. Вашему сыну, должно быть, лет восемнадцать?
Линдсей вздохнула. Она решила было представить Тома вундеркиндом, в пятнадцать лет поступившим в университет, но вспомнила, что Колин его видел, и передумала.
– Скоро исполнится двадцать, – честно призналась она.
– Колин в этом возрасте был очарователен, – сказала Эмили, окинув Линдсей оценивающим взглядом. – Невинный, необузданный повеса. Ах, молодость! Правда, он и сейчас очарователен. Надеюсь, дорогая, вы со мной согласны?
– Безусловно.
Теперь, по крайней мере, стало ясно, к чему Эмили ведет разговор, подумала Линдсей, пряча улыбку. Она взглянула на Колина, с мученическим видом закатившего глаза. Эмили подозревала Линдсей в том, что та имеет виды на ее племянника, это было совершенно очевидно. Линдсей хотела сказать, что за прошедшие два десятилетия характер Колина мало изменился, а еще больше ей хотелось сказать, что она вовсе не намеревается подцепить Колина, и поэтому его бдительная двоюродная тетушка может ослабить бдительность.
Обе эти возможности она отвергла: второе было бы признаком невоспитанности, а первое могло бы задеть Колина, а ей не хотелось причинять ему боль. Его лицо теперь выражало глубокое отчаяние. Он бросил на Эмили умоляющий взгляд.
– Мы немного заболтались, Эм, – сказал он. – Я думаю, ты устала и нам пора…
– Чепуха. Наоборот, я только сейчас окончательно проснулась. Я в прекрасной форме. Кроме того, я не закончила, и я хочу узнать, как смотрит на это Линдсей. Так на чем я остановилась? Ах, да… Потомство, происхождение, деньги и, конечно, поклонники. Поклонники, безусловно, представляют очень серьезную проблему, как вы считаете, дорогая?
Поклонники? Окончательно растерявшаяся Линдсей подняла глаза к потолку.
– И наконец, дорогая… Наконец мы подходим к самому важному вопросу. ПОЛ. Пол, дорогая и, конечно, любовь.
Любовь? Линдсей начала понимать, что собаки здесь ни при чем. Колин, который болезненно вспыхнул, услышав слова «пол» и «любовь», теперь смотрел прямо перед собой, словно был уверен, что если как следует сосредоточится, то сможет телепортировать себя куда-нибудь в другое место.
– Боюсь, я не совсем понимаю, – начала Линдсей.
– Дорогая, там есть бывший муж! – выпалила Эмили так, будто это объясняло все. – Весьма странный человек, как докладывают осведомители. Простите за вольность, дорогая, но позволю себе заметить, что, как и вы, она любила неразумно и сделала неправильный выбор. Будет ли она вести себя разумнее в будущем? Можем ли мы рассчитывать, что она подыщет себе пару, которая нас бы устраивала. Увы, нет. Она может вообразить, что влюблена, как обычно делают женщины, и будет неспособна к правильной оценке.
– Эм, ты переходишь все границы, – перебил ее Колин за несколько мгновений до того, как это успела сделать Линдсей. Он, кажется, постепенно приходил в себя и послал тетке воинственный взгляд. – Ты не имеешь права осуждать ее первый брак и рассуждать о будущем.
– Я согласна с Колином, – поддержала его Линдсей. – Тот, кто раз обжегся, становится гораздо осторожнее.
– Вы так думаете? Какая прелестная парочка оптимистов. – Эмили окинула их строгим взглядом. – А я продолжаю сомневаться. Следующий муж? Мы не знаем, каким он будет. А как насчет любовников? Я предвижу массу проблем.
Она оглянулась через плечо, потом уставилась в угол комнаты, как будто проблемы могли появиться оттуда. Мягко тикали часы, Эмили настороженно прислушивалась. Из кучи подушек раздалось низкое угрожающее рычание. Линдсей вдруг вспомнила о призраке Анны Конрад, и по спине у нее побежали мурашки.
– Колин, ты что-нибудь слышал? – Эмили склонила голову набок. Было заметно, что она слегка побледнела.
– Нет, ничего. Возможно, это Фробишер в коридоре.
Колин открыл дверь. Из коридора потянуло холодом, Линдсей поежилась, и Колин закрыл дверь.
– Нет, – сказал он. – Фробишер у себя в комнате смотрит телевизор, я слышу. Может быть, это телевизор, Эм?
– Может быть. Иногда мой слух чрезвычайно обостряется. – Она помолчала, потом продолжала: – Это здание полно звуков, и они не всегда приятны. Дом выражает свои мнения и желания. Когда я была ребенком, эти звуки меня пугали. А вы что-нибудь слышали, Линдсей?
– Нет, кажется, нет. Хотя когда ваша собачка зарычала… И у меня сразу заледенели руки.
– Надеюсь, вы ничего не видели? – резким тоном спросила Эмили.
– Нет, ничего.
– Прекрати это, Эм. – Колин подошел к Линдсей и взял ее за руку. – Прекрати ее пугать.
– Пугать? Но я ничего не сделала.
– Линдсей, это я виноват. Мне не надо было рассказывать вам за обедом эти истории с привидениями.
– Возможно. На меня такие истории всегда производили впечатление. Но сейчас все уже прошло. Так о чем мы говорили?
Колин отпустил ее руку. Линдсей чувствовала, что он напряжен и чем-то обеспокоен. Когда он вернулся на свое место, тетка и племянник долго молча смотрели друг на друга, и в результате этого обмена взглядами Эмили впервые за весь вечер умолкла. К великому облегчению Линдсей, слово взял Колин:
– Я думаю, вы не поняли и половины. Эмили иногда выражается чересчур затейливо. Эм, тебя слушать – все равно что вслепую ехать по серпантину. На самом деле, Линдсей, все довольно просто. «Конрад» – это кооператив. В Англии ничего подобного не существует. Его правление решает, кто может здесь поселиться, а кто нет. Сейчас неожиданно освободилась одна из квартир – номер три, прямо под нами. Она принадлежала старинной подруге Эмили. Женщина недавно умерла. Женщина, которая хочет ее купить и которую я лучше не стану называть, актриса, и очень известная актриса. Она пытается получить решение правления как можно скорее, потому что как можно скорее хочет сюда вселиться.
– Она ставит нам сроки. – Эмили недовольно повела плечом. – Мы не привыкли к ультиматумам, нам это не нравится.
– Я бы тоже поставил вам ультиматум, Эм, – нетерпеливо произнес Колин. – Это тянется уже несколько месяцев. Банкиры, биржевые маклеры, бесконечные запросы, я удивляюсь, почему вы еще не потребовали от нее медицинского освидетельствования. Все это просто нелепо. – Он обернулся к Линдсей. – Завтра должно быть принято окончательное решение. Эмили входит в комитет…
– Вместе с четырьмя трусливыми мужчинами! – выкрикнула Эмили.
– А Генри Фокс, о котором она упоминала, его возглавляет. Только не слушайте ее: двое из этих четверых «трусов» – настоящий кремень, а что касается Биффа Холлоука, то его довольно трудно назвать мужчиной.
– Я обожаю Биффа, – запротестовала Эмили. – Бифф – душка. Он остался ребенком даже после четвертого развода.
– Совершенно верно, можно больше ничего не говорить.
– Между прочим, Бифф настроен скорее за, чем против нее. Когда зашла речь об оргиях, он был просто в восторге. Он сказал, что в таком случае она, несомненно, получит его поддержку. Милый Бифф! Два мартини перед завтраком каждый день, а в остальное время…
– Оргии? – в один голос вскричали Линдсей и Колин. Колин тяжело вздохнул.
– Нет нужды спрашивать, кто поднял этот вопрос. Это ты, Эмили, верно?
– Возможно, я случайно обмолвилась, – лучезарно улыбнулась Эмили. – Всегда следует предполагать худшее. Вспомните о ее профессии! Я предвижу вечеринки, алкоголь, наркотики… люди приходят и уходят днем и ночью… Я знаю, о чем говорю, поверьте. Фробишер снабжает меня желтой прессой, и я уделяю ей самое пристальное внимание.
– Эм, ради Бога, – Колин испустил усталый вздох. – Во-первых, она живет вовсе не так, я это тебе тысячу раз говорил. – Он в отчаянии взглянул на Линдсей. – Теперь вы понимаете, – сказал он, – с чем мне приходится сражаться?
Линдсей понимала. Взгляды Эмили представляли собой набор предрассудков, а спорить с ней было все равно что месить глину. Но она подозревала, что в словах Колина заключался и другой, более глубокий смысл. Она все еще пыталась понять, какой именно, но тут Эмили встрепенулась, вынырнула из своего подушечного гнезда и устремила на Линдсей твердый взгляд.
– Итак, моя дорогая, – возвестила она, – теперь вы знаете все, и я хочу услышать ваше мнение: что мы должны сделать – принять ее в «Конрад» или отказать? Я чувствую, что вы можете мне помочь. Сама я уже немолода, а вы молоды, у вас есть ребенок, и вы разведены – как она. Вы современная молодая женщина, и Колин высоко ценит ваше мнение.
– Правда? Спасибо, Колин.
– Конечно. Он совсем недавно восхищался вашей оценкой чего-то или кого-то. Да, Колин?
– Да, – неловко подтвердил Колин.
– Ну вот. Линдсей, скажите мне, как я должна проголосовать завтра. Я полностью полагаюсь на вас, дорогая.
– Ну, я думаю, это очень просто, – начала Линдсей. – Мне кажется, вы собираетесь забаллотировать эту женщину по самым нелепым причинам. Как можно отвергать ее за то, что она женщина? Или за то, что она заработала много денег? Или за то, что у нее есть дети?
– Оргии, поклонники, не забывайте и об этом.
– Ваши источники – по-моему, вы назвали их осведомителями – представили вам какие-нибудь убедительные свидетельства чего-либо, похожего на оргии?
– Нет, не представили, – с глубоким сожалением признала Эмили. – Доказательства отсутствуют, хотя, чтобы их найти, все перевернули кверху дном. Но сама я больше всего опасаюсь ее поклонников. И журналистов – этих беспринципных людей, которые везде суют свой нос и могут сунуть его даже сюда.
– Я сама журналист.
– Да, дорогая, но вы совсем в другом роде. Я имела в виду маленьких пронырливых мужчин в плащах. Любителей жареного. Я уверена, вы знакомы с этой породой.
Наступило молчание. Теперь Линдсей ясно видела, что Эмили отнюдь не сумасшедшая и что она ведет разговор, будто играет в теннис. Чем жестче Линдсей отбивала, тем сильнее был ответный удар, причем далеко не всегда по правилам. Она потеряла остатки симпатии к двоюродной тетке Колина и перестала находить забавным поведение этого осколка древности.
Больше всего ей не нравилось, что Эмили постоянно объединяет ее с неизвестной женщиной, собирающейся вступить в «Конрад». В чем заключается их сходство, кроме того, что обе имеют детей и обе в разводе? К чему весь этот разговор о плодовитости и потомстве? У Линдсей возникло ощущение, что по неизвестной причине тетка Колина подвергает какой-то непонятной проверке ее саму.
– А вы с ней знакомы? – спросила она. – Ведь вы должны были с ней встречаться. Вам она понравилась?
– Да, однажды я с ней виделась. Она показалась мне хорошей актрисой. Но не могу сказать, чтобы она мне понравилась.
– Но вы не нашли в ней ничего, вызывающего неприязнь или недоверие?
– Нет, в тот раз нет.
– Тогда вы должны ее принять, – твердо произнесла Линдсей. – Вы не должны позволять, чтобы на ваше решение влияли предрассудки и слухи.
– Интересно, – заметила Эмили.
– Я так и знал, что вы это скажете, – оживился Колин. Он тепло улыбнулся Линдсей. – Вот видишь, Эм. Если ты не хочешь слушать меня, то, может быть, хоть Линдсей послушаешь.
Линдсей приободрилась и с воодушевлением продолжала:
– Только нужно, чтобы ваш голос не пропал даром. И если четверо остальных настроены против нее, вы должны найти способ убедить их разделить ваше мнение. Нужны всего два голоса. Люди-кремни против?
– Думаю, да.
– Тогда, может быть, вы сумеете повлиять на Биффа? Судя по тому, что я слышала, это возможно.
– Конечно, она могла бы это сделать. – Колин в возбуждении вскочил. – Бифф всегда слушался Эм. Ей достаточно поманить его мизинцем. Он в ее руках, как пластилин.
– Успокойся, Колин, ты заговариваешься, – назидательно сказала Эмили.
Линдсей испытующе взглянула на старую женщину. Она чувствовала, что вернее всего сделать ставку на ее стремлении к власти – весьма развитом, как нетрудно было заметить.
– Не думаю, что вам удалось бы повлиять на Генри Фокса, – произнесла она с сомнением. – Почти наверняка нет.
Эмили подалась вперед. Она была явно задета неверием в ее могущество.
– Ничего не наверняка, – возразила она. – Находчивая женщина могла бы найти способ…
– Неужели? – Линдсей устремила на нее невинный взор. – Значит, нельзя сказать, что он решительно против?
– Генри Фокс сохраняет нейтралитет и этим занимается всю жизнь. Именно в этом и была проблема в 1932 году, хотя, впрочем, не только в этом.
Морщинистое веко медленно опустилось, как у древней рептилии. Линдсей восприняла это подмигивание как знак одобрения.
– Ну, тогда я уверена, что вы можете немножко его подтолкнуть, – сказала она. – Вы можете его убедить…
– Возможно. – Линдсей с удовольствием отметила, что в глазах Эмили разгорается пламя битвы. – Генри Фокс – мужчина, который любит, чтобы за него кто-то думал. Вам, безусловнно, известен этот тип, дорогая.
– Да, к несчастью. Я его не выношу. Ненавижу мужчин, которые прячутся за других.
– Первые тридцать лет жизни Генри за него думала его мать, – задумчиво продолжала Эмили. – Потом сорок лет это делала его жена. Нельзя сказать, что его жена когда-либо входила в число моих ближайших друзей. По правде говоря, она была невыносимо скучной. Она умерла… Однако, как и многие мужчины – я уверена, что с этим явлением вы также хорошо знакомы, – Генри Фокс питает иллюзию, что он принимает решения сам, без посторонней помощи, особенно без помощи со стороны женщины. Поэтому, чтобы его убедить, нужно пускаться на всяческие хитрости.
– Это довольно трудно. – Линдсей нахмурилась. – Я знаю этот тип – очень хорошо знаю. Я работала по меньшей мере с десятью такими. Интересно, нет ли в нем искры рыцарственности? Это могло бы помочь.
– Да, да, да, – вскричал Колин, снова оживившись. – Линдсей, это блестящая идея. Рыцарь приходит на помощь преследуемой женщине…
– Рыцарственность. Как бы не так, – проворчала Эмили. – Он не рыцарственный, а осторожный. Я выяснила это еще в 1932 году.
– А здравый смысл и логика?
– Промах, дорогая.
– Ну тогда я сдаюсь. – Линдсей вздохнула и улыбнулась. – Остается только попробовать на нем ваши женские чары.
Эта реплика, произнесенная скорее в шутку, оказала самый неожиданный эффект. Лицо Эмили вдруг приняло выражение оскорбленного достоинства.
– Правда? Вы находите это возможным? Никогда не одобряла подобных вещей. Это одна из самых неприятных черт в женщине.
– Эм, – встревоженно проговорил Колин, – подумай, что ты говоришь. Линдсей не имела в виду…
– Кроме того, – с нажимом продолжала Эмили, не обращая на него внимания, – кроме того, хочу ли я, чтобы у Генри изменились взгляды? Вовсе не уверена, что хочу. Генри в конце концов проголосует против, и я думаю, он будет прав.
Она презрительно пожала плечами и стала гладить собачку. Линдсей показалось, что она похожа на злую старую птицу со взъерошенными перьями и холодным взглядом пронзительных голубых глаз.
– Простите меня, дорогая, – продолжала Эмили после паузы, – но я думаю, вы немного поспешили. Кажется, вы вообразили, что я с вами согласна. Я этого не говорила. В конце концов, это слишком серьезное дело. Я всю жизнь прожила в «Конраде» и собираюсь здесь умереть…
– Но я думала… вас интересовало мое мнение…
– Дорогая, вы пытались меня объехать. Вместе с этим моим племянником.
– Убедить, Эм, а не объехать. Уже очень поздно, и, я думаю, нам действительно…
– Мне позволено будет договорить?
– Разумеется, Эм, но…
– Festina lente, – торжественно произнесла Эмили, обращая ледяной взгляд на Линдсей. – Вот что всегда было девизом этого здания. Вы знаете, что это значит? Колин переведет – он получил классическое образование.
– Это значит «торопись медленно», – сказал Колин откровенно неприязненным тоном, – и это знают все. Эмили, нам пора…
– Вот именно. Торопись медленно. Очень мудрое изречение, и вы это поймете, Линдсей, когда доживете до моего возраста. Изменения должны происходить постепенно, особенно в таком месте, как это. «Конрад» – это в своем роде целый институт, один из последних. Это маленькое государство или даже семья со своими традициями и стандартами. В наше время все можно купить, но ни деньги, ни манипуляции не помогут вам проникнуть сюда. Мы не опустим своих мостов, и нас не возьмешь сладкими речами и женскими хитростями. К любому, кто хочет к нам проникнуть, применяется лишь один критерий: является ли он одним из нас?
Она устремила на Линдсей непреклонный взгляд, и та почувствовала, что начинает злиться.
Линдсей слушала эту речь без признаков нетерпения или раздражения, но внутри ее все кипело. Теперь она уже не сомневалась, для чего Эмили затеяла весь этот разговор: она действительно считала, что Линдсей имеет виды на ее племянника, и недвусмысленно давала ей понять, что если она желает быть допущенной в круг избранных, то должна старательно подстраиваться к его требованиям.
Она встала.
– Очевидно, что у нас совсем разные взгляды, – очень вежливо сказала она. – Извините, но вы хотели узнать мое мнение, и оно останется неизменным. Уже очень поздно, я и так сильно задержалась.
– Дорогая, дорогая моя, – проговорила Эмили, искоса взглянув на Колина, – наверное, вы считаете меня ужасной старой реакционеркой.
Это был новый, хорошо рассчитанный удар, и Линдсей решила на него достойно ответить.
– Нет, я считаю, что вы заблуждаетесь, что вы поступаете несправедливо и неразумно, – сказала она.
– Неразумно?
– Разумеется. Все институты должны видоизменяться, адаптироваться к новым условиям, даже «Конрад». Иначе они мумифицируются, превращаются в… ископаемое.
Она умолкла. Эмили довольно неблагосклонно восприняла «мумифицируются» и «ископаемое», и действительно, это могло прозвучать непочтительно, принимая во внимание ее возраст. Линдсей тут же пожалела, что произнесла эти слова, потому что, каковы бы ни были ее собственные чувства, ей меньше всего хотелось расстраивать старую даму.
– Давайте останемся каждый при своем мнении. – Она с улыбкой протянула руку Эмили. – Я была очень рада увидеть ваш чудесный дом, и с вашей стороны было очень любезно меня пригласить.
Хорошие манеры, по-видимому, не умиротворили двоюродную тетушку Колина. Она протянула подагрическую руку, сверкнув огромным бриллиантом, и на мгновение прикоснулась к руке Линдсей.
– Знаешь, Колин, – холодно произнесла она, – я действительно устала. Наверное, меня утомил весь этот идеализм. Будь любезен, позвони Фробишер. Мне пора на покой, а ты должен проводить эту очаровательную молодую женщину в ее отель… Нет, нет, моя дорогая, я настаиваю. Нью-Йорк ночью – не самое безопасное место. Лучше, чтобы с вами был мужчина.
Она взяла Линдсей под руку и вместе с ней направилась к дверям.
– Было так приятно познакомиться с вами, дорогая. Надеюсь, мы скоро увидимся. – Она посмотрела на Линдсей, словно не совсем припоминая, кто она такая. – Я припоминаю, что хотела еще о чем-то с вами побеседовать, но, знаете ли, – возраст… А теперь я хотела бы немного поговорить с Колином.
С извинениями, благодарностями и поклонами Линдсей удалилась, и, когда Фробишер плотно закрыла за ней дверь, в гостиной наступило молчание.
Колин некоторое время кругами ходил по комнате, потом упал в кресло, где прежде сидела Линдсей, и обхватил голову руками. Эмили, которая после ухода Линдсей заливалась беззвучным смехом, теперь хохотала вслух. Она снова села на диван и, все еще смеясь, поцеловала пекинеса в сморщенную мордочку, посадила его на колени и победоносно допила виски.
– Господи, давно уже я так не веселилась, – заметила она. – В последний раз – на похоронах Мод Фокс. Ты ведь тоже наслаждался происходящим, негодный мальчишка, только не хочешь в этом признаваться.
– Наслаждался? – простонал Колин. – Я мучился. Это была сущая пытка. Почему ты не придерживалась сценария?
– Потому что он был ужасно скучный и гораздо менее эффективный, чем мой подход. Спросить ее об этой Лоуренс – это было самое настоящее озарение. Виртуозное исполнение. За эту роль я заслуживаю высшей награды.
– Ты перестаралась, хватила через край. Боже, почему я дал себя уговорить на эту авантюру? Мне следовало знать, что тебе нельзя доверять. Ты знаешь, что она теперь будет думать? Она будет думать, что безумие – наша семейная болезнь. А тебе не приходит в голову, что все это может возыметь прямо противоположный эффект? О Боже, Боже! – Он встал и снова начал ходить по комнате. – Бедная Линдсей! Как ты могла быть так несправедлива?
– Бедная Линдсей держалась весьма неплохо. Немного не хватает скорости реакции, но у нее есть твердость и выдержка. Я одобряю.
– Я тебе это говорил. Смелость, доброе сердце и самые красивые в мире глаза. Вынеси приговор. Есть у меня надежда, Эм?
– Ископаемые! – Эмили снова рассмеялась. – Мне ужасно понравилось. Ты знаешь, она была в настоящей ярости – лицо все красное… А я так ловко находила аргументы…
– Ты была невыносима. И ты поставила ее в глупое положение. Почему? Почему ты не придерживалась того, что я написал?
– Потому что тогда я ничего бы не узнала. А вместо этого исключительно благодаря собственной находчивости узнала все, что мне было нужно.
– Да, конечно, а она теперь будет тебя ненавидеть. Восхитительно! Ты мне действительно очень помогла, Эм!
– Чепуха! Она придет сюда еще, у нее благородная натура, и в следующий раз все будет как надо. Я обещаю. – Она помолчала. – На День Благодарения?
– Может быть. – Их глаза встретились. – Но я еще пока не уверен. Я должен быть очень, очень осторожен. Я боюсь все испортить, а это так просто. Я хочу… Я просто хочу все время держать ее в объятиях.
– Это заметно.
– О Боже! Ты заметила? Как ты могла заметить? Как ты думаешь, а она не заметила? Когда я взял ее за руку?
– Как ни странно, не заметила. Но она не знает тебя так же хорошо, как я. Колин, ты можешь перестать ходить взад-вперед? У меня в глазах рябит.
– Мне пора. Она ждет. Давай же, Эм, я хочу знать, что ты думаешь.
– У нас есть еще две-три минуты. Фробишер подержит ее подальше отсюда, чтобы нас не было слышно. Почему я не могу сказать тебе этого потом, когда ты вернешься? Если ты, конечно, все-таки вернешься.
– Потому что я хочу знать сейчас. Эм, пожалуйста…
– Ты еще не отдал ей конверт?
– Нет, еще нет. Но собираюсь. – Он перестал ходить и несколько успокоился. – Ну давай, Эм, утешь меня. Я всегда делал такие дурацкие ошибки, а сейчас это для меня действительно важно. Я прав?
Эмили была тронута его тоном и выражением лица. Она знала, какой ответ он хочет услышать. Лицо у нее стало серьезным, и некоторое время она молча глядела на него.
– Ты уверен? – спросила она наконец.
– Абсолютно.
– Ты принимаешь во внимание ее возраст?
– О Боже, только не начинай снова о плодовитости. Это было ужасно.
– Колин, твоя семья живет в «Шюте» более четырехсот лет.
– Меня это не волнует.
– Нужно помнить о продолжении рода.
– К черту продолжение рода!
Эмили вздохнула. Она видела, что у него горят глаза, она питала слабость к страсти, была предана племяннику и хотела видеть его счастливым, хотя хорошо знала, что романтика и удовлетворенность жизнью редко идут рука об руку.
– Колин, кто-то должен тебе это сказать, поэтому скажу я. Ее сыну около двадцати лет, и, как бы молодо она ни выглядела, ей не может быть меньше сорока. Ты знаешь о биологических часах? Кажется, так это сейчас называют?
– Я уже подсчитывал.
– И это не изменило твоих намерений?
– Не могло изменить. – Кровь бросилась ему в лицо. – Я люблю ее, Эм.
Эмили вздохнула. Против ее племянника было трудно устоять, когда у него был вот такой вид, как сейчас, и она надеялась, что женщины – и, может быть, даже Линдсей в том числе – разделяют ее мнение. Кто действительно был рыцарственным, так это ее Колин.
– Ну что ж, я понимаю, – тихо проговорила она. – Колин, не говори больше ничего, а то я расчувствуюсь, а сентиментальность сейчас ни к чему. – Она вздохнула. – Не стану давать тебе советов, потому что молодые люди в твоем состоянии редко прислушиваются к советам. Возраст, конечно, серьезный недостаток, но во многих отношениях она действительно то, что тебе нужно. Ведь я не слепая. Она честна, ни капли расчета. А еще она умна и остроумна. Твой отец пришел бы от нее в восторг. Я так и вижу ее в «Шюте».
– И я тоже.
– Но тебе придется ей во всем признаться. Дворец мало похож на хижину, о которой она мечтает.
– «Шют» не дворец, это мой дом. И я собираюсь ей это объяснить. – Колин, уже полностью успокоившийся, кинул на нее озабоченный взгляд. – Мне надо все тщательно спланировать, Эм. Я не могу рисковать, не могу ее потерять. Это целая кампания по завоеванию.
– Я вижу. – Она засмеялась. – Я вижу также, что мой приговор не имеет ни малейшего значения. Если бы я сказала «нет», ты изменил бы свои намерения?
– Нет!
– Как решительно.
– Эм, у меня есть шанс?
Эмили улыбнулась, потом вздохнула.
– Как трудно делать такие предсказания. Ты ей нравишься, а для начала это неплохо. А кстати, соперник у тебя есть?
– О Господи, я не знаю. Не думаю. В это трудно поверить, но она говорит, что у нее никого нет.
– Она так говорит? – Эмили мельком взглянула на Колина. – Ну ладно, ты всегда был в состоянии добиться желаемого. Пока ты ведешь себя довольно разумно.
– Я собираюсь и дальше вести себя разумно.
– Только вот я не уверена насчет этого платонического подхода, боюсь, как бы ты не перестарался. Интересно, что она упоминала о мужчинах, которые прячутся. Я всегда знала, что главное – вовремя сделать решительный шаг. А теперь пожелай мне спокойной ночи, негодный мальчишка, и не заставляй ее больше ждать. Полный вперед!
– Festina lente, – поправил ее Колин, и в глазах у него появился озорной блеск. – По крайней мере, еще две недели. Через полчаса я вернусь.


В такси – а Колин оказался таким же мастером ловить такси, как и общаться с официантами, – Колин сел, оставив между собой и Линдсей три джентльменских дюйма. Линдсей это восхитило.
– Извините, что я так долго, – сказал Колин. – Мне пришлось успокаивать Эмили. Она действительно волнуется насчет завтрашнего заседания.
– Она, наверное, проголосует против.
– Боюсь, что да.
– Ну, что ж поделаешь… Надеюсь, я ее не особенно расстроила. Теперь я чувствую себя виноватой. Не надо было быть столь категоричной. В ее возрасте трудно менять привычки.
– Не беспокойтесь об этом. От меня она и не такое слышала. Вообще-то она любит хороший спор. Она только что вас расхваливала.
– В это трудно поверить.
– Нет-нет, вы ошибаетесь. Она считает, что вы очень хорошенькая. Что у вас необыкновенные глаза, по-настоящему красивые, честные глаза.
– Боже мой, – пробормотала Линдсей, втайне польщенная.
– И потом она в восторге от вашего вкуса. – Колин искоса взглянул на нее и подавил усмешку. – Особенно ей понравилась белая блузка. – Линдсей, вспомнив, что говорила Пикси об этой блузке, покраснела в темноте.
– Она сказала, что ей понравился ваш голос, что в нем есть что-то притягательное.
– Стоп. Стоп. У меня уже голова распухла.
– О, и еще ей ужасно понравилось, что вы возражали ей и стояли на своем.
– Вы уверены, Колин? У меня такого впечатления не сложилось.
– Я вас предупреждал – она довольно странная. Но пусть вас не вводят в заблуждение ее манеры. Когда вы получше ее узнаете, то поймете… – Он запнулся. – То есть, если вы снова с ней увидитесь, я надеюсь, она вам больше понравится. Она прекрасно разбирается в человеческих характерах – и во многом другом. Я никогда не принимаю важных решений, не посоветовавшись с ней.
– А вы следуете ее советам? – спросила Линдсей, удивленная его тоном.
– Не всегда, но я к ним прислушиваюсь. – Он взял руку Линдсей в свою. – Словом, как бы там ни было, но она была рада познакомиться с вами. – Он поднес руку Линдсей к губам, поцеловал ее и отпустил. – Очень рада, – повторил он.
Линдсей ошеломленно уставилась на него. Колин, который смотрел в окно, повернул голову, ответил ей улыбкой.
– Итак, в виде заключения: она надеется, что вам было не слишком скучно и что перед отъездом из Нью-Йорка вы снова ее навестите. А вот и «Пьер». Я провожу вас. А такси, если можно, пусть подождет.
Линдсей вошла в отель. Поцелуй оставил ощущение недоумения и приятного волнения. Она увидела, что снаружи Колин Лассел ведет переговоры с таксистом, и это означало, что предсказания Пикси не сбылись.
Осознав это, Линдсей вдруг почувствовала разочарование. Она не хотела, чтобы Колин Лассел предпринял попытку ее соблазнить, и, разумеется, она с негодованием отвергла бы подобные поползновения. Но после того, как Роуленд Макгир три года словно не замечал, что она женщина, подумала она, было бы приятно почувствовать себя желанной.
Подобная мысль была несомненным признаком тривиальности и женского тщеславия, и Линдсей ощутила недовольство собой. Она подошла к конторке, попросила ключи и почту, просмотрела ее, издала сдавленный стон радости, обернулась и встретилась взглядом с подошедшим Колином.
– Вы волнуетесь из-за такси? – спросила она, отметив его бледность и взволнованный вид. – Не заставляйте его ждать. Спасибо, Колин, за этот прекрасный вечер и восхитительный обед. Только не думайте, что я когда-нибудь прощу вам обман. Вы ведь обещали, что позволите мне оплатить половину счета.
– Я ничего не обещал, я только сказал, что люблю независимых женщин.
– Даже если и так, то все равно это нечестно. В отместку я свожу вас в пивной бар.
– Ловлю вас на слове. Я хотел передать вам это раньше, но забыл. – Из нагрудного кармана пиджака он достал конверт.
– Мне, Колин? Что это?
– Ничего особенного. Просто несколько фотографий, которые могут показаться вам интересными. Я вложил в конверт и записку. Потом дайте мне знать, что вы по этому поводу думаете. Я позвоню завтра. Черт бы побрал этого таксиста!
Шофер такси только что принялся жать на сигнал – сделав именно то, о чем за десять долларов договорился с ним этот ненормальный британец. Когда пронзительный звук прекратился, взгляд голубых глаз Колина встретился с глазами Линдсей. Он притянул ее к себе, поцеловал в щеку, изо всех сил стараясь, чтобы поцелуй казался возможно более невинным, поблагодарил ее и исчез.
Линдсей поднялась в свой номер, где все еще пахло косметическими снадобьями. Она прислонилась спиной к двери и стояла так, пока не успокоилось сердце. Только потом она позволила себе перечитать сообщение, которое и было причиной ее бурной радости. Оно гласило, что в 23.00 ей звонил Роуленд Макгир и что он будет звонить завтра в девять утра по нью-йоркскому времени.
Линдсей несколько раз поцеловала сообщение и напомнила себе, что, когда наконец раздастся этот звонок, она не позволит себе ни малейшего отступления от мягкости и женственности. Она лихорадочно металась по комнате, пока не поняла, что время все равно идет слишком медленно. Тогда она открыла загадочный конверт Колина.
Внутри была короткая записка, написанная крупным, но трудночитаемым почерком. Постепенно она разобрала слова:
«Этот дом принадлежит одному из знакомых моего отца. Ему нужен любящий хозяин. Арендная плата низкая. Снять можно прямо сейчас. Предпочтительно на длительный срок. Может это представлять для вас интерес? Колин».
Стиль записки удивил Линдсей, ожидавшей от Колина большей пространности и меньшей деловитости. Внимательно прочитав ее дважды, она взялась за фотографии. Она смотрела на них, не веря своим глазам и затаив дыхание от восторга. На них был прелестный старый дом среднего размера, в каком могла бы жить семья фермера. У него была черепичная, местами покрытая лишайником крыша и стены из камня цвета меда. Рядом стоял каменный сарай, во дворе бегали цыплята. Еще там были настоящий цветник с настурциями и лавандой и настоящий ручей, струящийся через настоящий фруктовый сад, где ветки гнулись под тяжестью поспевающих яблок. За садом расстилались истинно английские зеленые поля, купающиеся в золотом свете истинно английского лета. На обратной стороне фотографий было написано: «Ферма «Шют», двадцать миль от Оксфорда».
Было что-то сверхъестественное в том, что эти изображения практически полностью совпадали с «хибарой» ее мечты, которую она не раз описывала Колину. И когда она увидела, что дверь веранды действительно увита алыми розами, дом навсегда покорил ее сердце.
Она легла в постель, боясь увидеть во сне привидения «Конрада». Но приснилось ей, что она живет в этом волшебном доме с фотографий, вдохновенно пишет биографию и наслаждается нечастыми визитами двух друзей – Роуленда Макгира и Колина Лассела. Однажды в саду, где зреют яблоки, Колин снова сделает ей предложение. На этот раз он трезв и серьезен. За ними наблюдает молчаливый Роуленд. Линдсей срывает яблоко и уже собирается дать ответ Колину… На этом месте сон обрывался.


А Колин Лассел, вернувшись в «Конрад», даже не пытался заснуть. Горя как в лихорадке от поцелуя и ожидания реакции Линдсей на фотографии, он знал, что все равно не заснет. Он оставил Эмили вместе с Фробишер в гостиной, где они смотрели по телевизору свой любимый фильм «Терминатор-2», а сам отправился в комнату, расположенную в дальнем конце огромной и запутанной квартиры Эмили.
Там он некоторое время слонялся из угла в угол, пытался работать, но у него ничего не получилось. Потом он ощутил потребность излить душу и написал длинное и страстное письмо Линдсей и чуть менее длинное – Роуленду Макгиру, в котором благодарил его за чудо встречи с Линдсей. Потом он перечитал оба письма и нашел, что они слишком эмоциональны по тону и перегружены эпитетами. В школе Колина все время пытались излечить от выспренности, а теперь эпитеты, как долго сдерживаемый поток, хлынули наружу.
Он порвал письма в клочки и бросил в металлическую корзину для бумаг, но потом, зная, что и Эмили, и Фробишер способны на многое, решил их сжечь. Он больно обжегся, прожег персидский ковер, а комната наполнилась едким запахом. Ругаясь и размахивая руками, он бросился к окну и распахнул его настежь. Начинался дождь, воздух был прохладным, легкий туман окутывал деревья Центрального парка. Он смотрел на тот же самый месяц, который казался Роуленду Макгиру тощим и бледным, и находил, что благодаря ему возникает волшебная картина – серебристый город, Манхэттен в монохроматической гамме. Его беспокоили лишь неумолчный шум города и вой сирен. Когда они слишком глубоко проникли в сознание, нарушив блаженное состояние, он закрыл окно, и, прижавшись лбом к стеклу, предался тоске по «Шюту», которая никогда не оставляла его надолго.
Он думал о тишине парка, благородных линиях фасада. Прекрасный в любую погоду, этот замечательный дом обладал особым волшебным очарованием в лунную ночь. Может быть, думал он, именно тогда и надо показать его Линдсей в первый раз.
Когда? Через неделю после того, как она поселится на ферме? Через две? Он хотел, чтобы у нее было время влюбиться в красоту тех мест, но, с другой стороны, когда она там окажется, она может обнаружить его обман сама, что никуда не годилось. Ему хотелось быть там с ней сейчас, в это самое мгновение, идти рука об руку через спящий олений парк.
Он писал в уме сценарий первой встречи Линдсей со своим отцом. Это было довольно сложно, потому что, несмотря на горячую любовь к отцу, Колин отдавал себе отчет в его эксцентричности. Потом он стал знакомить Линдсей с двумя любимыми собаками – ларчерами Дафнисом и Хлоей, потом он повел ее в Большой зал, на кухню, а потом они оказались в его спальне…
Он лег в постель и отдался на волю разгоряченного воображения. Он ласкал округлость ее груди и нежную кожу бедер, он обнаружил, что она обладает пылким темпераментом, и они уже переходили от размеренного адажио к бурному крещендо, когда зазвонил телефон.
Он посмотрел на часы, увидел, что они показывают три часа, и решил, что сейчас услышит волшебный голос Линдсей. Но звонила Талия Наг. Его сознание сжалось от внезапного удара и разочарования, и лишь постепенно до него стало доходить, что Талия, вопреки обыкновению, не употребляет бранных слов и что голос у нее дрожит.
– Мне нужна ваша помощь, – говорила она. – Берите такси и срочно приезжайте в квартиру Томаса.
– К Томасу? Сейчас?
– Да, к Томасу. И поторопитесь, пожалуйста.


Колин вышел из такси на углу улицы, где жил Корт. Повернув за угол, он увидел длинный белый фургон, пожалуй, слишком маленький для машины «Скорой помощи» государственной клиники, который отъезжал от дома Корта. Он двигался быстро, без сирены, но с включенными мигалками, синие вспышки которых вселяли ужас в сердце Колина. Последние несколько ярдов Колин пробежал бегом и, ворвавшись в здание, проскочил лифт и бросился вверх по лестнице. Дверь в квартиру Корта была распахнута, и он сразу увидел Талию Наг, стоявшую у того самого длинного стола, за которым они провели сегодня почти весь день.
Колин вошел в дверь с готовым сорваться с языка вопросом, но остановился как вкопанный, когда увидел, что происходило в комнате. Он в недоумении и ужасе озирался вокруг.
– Бог ты мой, – пробормотал он потрясенно. – Что здесь случилось?
Он понял, что Талия держится на ногах только потому, что опирается о стол. В лице у нее не было ни кровинки, и она вся дрожала.
– Он мне позвонил, – хрипло начала она. – Он позвонил мне час назад, и я сразу приехала. Но перед этим я вызвала его личного врача, потому что по его голосу и дыханию было понятно, что он… – Она схватилась за стул, тяжело плюхнулась на него. – Закройте дверь, Колин. Мне надо выпить, найдите мне что-нибудь. Бренди, виски, что угодно.
– Он не пьет. – Колин закрыл дверь и беспомощно огляделся по сторонам. Он шагнул, под ногой захрустело стекло. Помотрев вниз, он увидел на полу кровь.
– Я знаю, но у него всегда что-то есть для других. Вон в том буфете, наверху.
Колин осторожно пробрался к буфету. По дороге ему пришлось раздвигать сломанные стулья, наступать на горы рваной бумаги, фотографий и мотки кинопленки. Одна из дверок буфета была сорвана с петель, а его содержимое валялось на полу. В дальнем углу Колину все-таки удалось найти непочатую бутылку виски и один целый стакан. Он принес все это на стол и сел рядом с Талией.
– Вот, – сказал он. – Только пейте медленно.
Талия сделала глоток, поперхнулась, потом отпила еще. Колин смотрел на ее растрепанные седые волосы, на одежду, явно надетую впопыхах, и видел, что ей не пятьдесят, как он думал раньше, а все шестьдесят, и что она плачет. Он ласково погладил ее по руке.
– Сейчас вам станет лучше. Талия, дать вам что-нибудь еще? Чаю? Сладкого чаю? У вас шок.
– Чаю? Вы шутите. – Щеки Талии слегка порозовели. – У вас есть сигареты? Я знаю, что вы иногда курите.
Колин заколебался, бросил взгляд на ингаляторы Корта, разбросанные по полу среди обрывков бумаг.
– Все в порядке. Томас простит нас, принимая во внимание обстоятельства. Кроме того, его здесь нет.
Колин зажег две сигареты и протянул одну Талии. Та жадно затянулась и снова зарыдала.
– Я думала, он умер, – заговорила она. – Думала, он мертвый. Я вошла, а он лежит на полу прямо здесь. О, черт! – Она сняла очки и безуспешно пыталась утереть слезы. Колин достал носовой платок, дал ей. Она взглянула на его незапятнанную белизну, засмеялась и снова заплакала. – Можно было догадаться, что у вас всегда найдется что-нибудь в этом роде. Вы такой отпетый англичанин, черт бы вас побрал.
– Извините, – сказал Колин. – Я постараюсь исправиться.
Талия улыбнулась и вытерла глаза. Она сделала еще глоток виски и затянулась сигаретой.
– Да нет, с вами вообще-то все в порядке, – наконец произнесла она. – Так думает Томас. И я так думаю – именно поэтому вы сейчас здесь. Я не могла позвонить Марио, потому что он много болтает. На самом деле вы единственный, кто умеет держать язык за зубами.
– Разумеется, я буду нем, как рыба. – Колин посмотрел на разгром, царивший в комнате. – Талия, ради Бога, что здесь произошло? Томас в порядке? Объясните мне!
– Нет, он не в порядке. – Она высморкалась. – Черт, у меня все время трясутся руки. – Она снова пригубила виски. – Он уже давно не в порядке. Астма обостряется, а тут еще другие проблемы – стресс, переутомление, недостаток сна, беспокойство. – Она отвела глаза. – А что здесь произошло сегодня, я не знаю. Я думаю, кто-то сюда ворвался, была драка. У Томаса руки в крови и огромный кровоподтек на лице, но врач говорит, что это не страшно.
– Но он потерял сознание?
– Да, он был в полубессознательном состоянии, не мог говорить. Сильнейший приступ астмы. Такого с ним еще не бывало. – Голос ее оборвался, она сердито смяла сигарету в разбитом блюдце, оказавшемся на столе. – Но они приведут его в порядок – врач обещает. Отдых, лекарства – его поставят на ноги. А пока мне нужна ваша помощь. Все это дерьмо нужно убрать. – Она обвела рукой комнату. – И вы должны помочь мне сочинить какую-нибудь убедительную историю для прикрытия. Она нам понадобится, и очень скоро.
– Историю? – Колин в смятении посмотрел на нее. – Зачем, Талия? Разве мы не должны вызвать полицию? А Наташа Лоуренс? Вы ей позвонили?
– Она все узнает в свое время, если вообще узнает. Я не хочу сейчас втягивать ее в это дело, и Томас тоже не захотел бы. А что до легавых – ни в коем случае. Дайте мне еще сигарету, и я вам все объясню.
Колин дал ей прикурить. Она вздохнула.
– Знаете, как трудно было Томасу получить медицинскую страховку на этот фильм? Очень трудно. Ему пришлось пройти три освидетельствования. Врачам не нравилось его состояние и перестало нравиться совсем, когда они узнали, что предполагаются съемки на натуре на севере Англии зимой. В конце концов, неделю назад страховку выдали, но с одним условием: любое ухудшение его состояния до начала съемок, и она аннулируется. Знаете, что это означает? Не будет фильма, вот что это означает. Если Томас не застрахован, прекращается финансирование фильма. Студия боится рисковать. Поэтому о том, что сегодня произошло, никто не должен знать. Вы понимаете?
– Конечно, я понимаю. Но Талия, из этого все равно ничего не выйдет. Такие вещи трудно сохранить в тайне. А «Скорая помошь», которая к нему сегодня приезжала?
– Это его личный врач, и он будет держать рот на замке, потому что ему за это платят. Они отвезут Томаса в частную клинику, закрытую, как какой-нибудь объект ЦРУ. Он уже там однажды лежал. Он поступает туда под вымышленным именем, а если его кто-то узнает, то у этого человека случается приступ амнезии. Вы меня понимаете? Врач говорит, что двух-трех дней будет достаточно. А потом Томас летит в Монтану и остается там до начала съемок. Я уговорю его там остаться. А что касается студии и всех, кто связан с фильмом, включая Марио-длинный-язык, то для них Томас уже в Монтане. У него изменились планы, и он вылетел сегодня ночью. Ясно?
– А это сработает?
Талия пожала плечами.
– Раньше срабатывало.
Наступило молчание. Колин начал понимать, почему местонахождение Томаса Корта так часто было неизвестно, почему, когда он занимался поисками натуры, ему так часто бывало трудно, почти невозможно связаться со своим режиссером и приходилось ждать, пока тот сам свяжется с ним.
– Талия, насколько серьезно он болен?
– Не знаю. Я знаю только, что ему лучше, когда он по-настоящему работает, когда он не дышит грязным воздухом этого мерзкого города и, главное, когда он находится подальше от своей бывшей жены.
– Почему?
– Потому что он ее слишком сильно любит. Это у него тоже болезнь. – Ее лицо приобрело замкнутое выражение. Она встала. – Как бы там ни было, это не мое дело и уж наверняка не ваше. Сегодня попозже я ей позвоню и скажу, что Томас вылетел в Монтану и что у него там назначена деловая встреча.
– Талия, вы не можете так поступить. Он болен, он в клинике. А вдруг с ним что-нибудь случится?
– Не случится. А вот если она будет сидеть и рыдать у его постели, у него наверняка случится новый приступ. Говорю же вам, он не захочет, чтобы она узнала. Он никогда этого не хочет.
– Но почему, Боже мой, почему? – взорвался Колин. – Зачем все эти тайны? В конце концов, они муж и жена, у них есть ребенок…
– Он не любит, чтобы она видела его больным. – Талия поморщилась. – Он не хочет, чтобы она видела его слабым. И знаете что? Он прав. Эта женщина чует слабость в мужчине, как акула чует следы крови в морской воде.
– Но это чудовищно. Это не может быть правдой.
– Это правда. Я знаю Наташу. Поверьте моему слову.
Ее тон не оставлял никаких сомнений. Колин на мгновение закрыл лицо руками. Он чувствовал, как внутри его нарастает тревога, а разум погружается в смятение. Начал сказываться недостаток сна, но он знал, что истинная причина не в этом. У него был не тот склад ума, а может быть, характера, чтобы разобраться во всех этих сложностях. Любовь есть любовь, говорил он себе, и непонятно, какое отношение к ней может иметь борьба за власть, желание утвердить свое превосходство. Как любовь может быть болезнью? Любовь казалась ему прямой и простой: он любил отца, любил старшего брата, друзей, таких, как Роуленд. Он пытался представить себе обман, предательство, борьбу за власть в своих отношениях с Линдсей и не мог. От него требовалось все самообладание, чтобы только не броситься немедленно к ее ногам и не признаться в любви. Он не мог дождаться, когда наконец сможет сказать ей правду. Почему некоторые ощущают потребность привносить в любовь терзание, обман, увертки и амбиции? Потом ему пришло в голову, что, может быть, именно поэтому люди и добиваются большего успеха, чем, скажем, он. Ведь он не раз сталкивался с женщинами, которым были нужны лишь его деньги, а не он сам, и с женщинами, которые предпочитали ему более расчетливых мужчин.
Он поднялся и попытался сосредоточиться на деталях обстановки. Комната выглядела ужасающе, и даже если Томас Корт застал кого-то на месте преступления, разгром казался слишком внушительным, чтобы объяснить его происходившей схваткой. Драке можно было приписать сломанные стулья, побитую посуду, но никак не разорванные бумаги, устилавшие пол и кожаный диван, с которого кто-то явно пытался содрать обивку.
Он провел рукой по лицу и обратился к Талии:
– Я все-таки не понимаю. Что могло случиться? Когда Томас вам позвонил, он ничего не объяснил?
– Нет. Он еле говорил. Он просто попросил меня приехать. Когда я появилась, дверь была открыта, а Томас лежал на полу, как я говорила. Больше в квартире никого не было.
– Но кто мог это сделать? Что-нибудь украдено?
– Здесь нечего красть.
– Только эта комната?
– Нет, спальня тоже, – сказала она, помедлив. – Я закрыла дверь и не собираюсь туда входить. Придется вам.
Голос ее звучал безжизненно. Колин наклонился, подобрал наудачу несколько обрывков и стал изучать их под светом настольной лампы. Первой была копия страницы из «Нью-Йорк таймс» с интервью Наташи Лоуренс, которую он уже видел и которую написала Линдсей Женевьева Хантер. Фотография Наташи была замазана чем-то белым. Фраза о том, что она собирается купить дом в окрестностях Голливуда, была обведена зелеными чернилами, и рядом с ней крупными буквами было написано: «Лживая сука».
Колин похолодел. Он бросил газету и стал просматривать один за одним другие обрывки. Некоторые касались графика съемок, другие имели отношение к «Конраду» – страницы из книг и журналов по архитектуре. Наконец, там были клочки писем, написанных от руки – и снова заглавными буквами и снова зелеными чернилами. Он уставился на слова, которые, по-видимому, имели отношение к Наташе Лоуренс и телохранителям, увидел упоминание о животных. Он покраснел и уронил обрывки на пол.
Талия, которая молча наблюдала за ним, указала рукой на пол, и Колин увидел сотни таких же обрывков.
– Вы слышали о Джозефе Кинге? – спросила Талия. Ее лицо было лишено всякого выражения.
– Да, Марио мне говорил.
– Вы слышали, что, возможно, он погиб, покончил с собой? – Нет, этого я не знал.
– Мы все на это надеялись. Это его письма. Те, которые он посылал им в течение пяти лет.
– Но он не может быть мертв. – Колин поднял газету и протянул ей. – Зеленые чернила, тот же почерк. А газета вышла четыре дня назад.
– Я знаю. Я уже видела. Вообще-то… – Талия на мгновение умолкла, – вообще-то отчасти поэтому я вас и вызвала. Я испугалась. Я думаю, это он был здесь сегодня, и Томас застал его. Возможно, этот человек искал свои письма или слушал записи своих телефонных звонков.
– Те пленки в спальне? Это записи его звонков? – Колин в изумлении уставился на нее. – Я видел их вчера – дверь была открыта. Талия, но почему Корт их хранит? Я не понимаю.
– Ему нравится их слушать. Не спрашивайте меня, почему. Я никогда не осмеливалась его спрашивать и, честно говоря, предпочитаю этого не знать. Но когда я вошла, они звучали в спальне, и может быть, звучат до сих пор. – Ее передернуло. – Это должны сделать вы. Выключить эту чертову штуку, потом мы соберем пленки и упакуем их вместе с прочим дерьмом. А потом я отвезу их отсюда и сожгу, что следовало сделать уже давно.
– Талия, мы не можем этого сделать. Мы не имеем права. Во-первых, это собственность Томаса, а во-вторых, это же доказательства. Мы должны передать их полиции.
– Эта гадость убивает Тома. – Она отвернулась. – Я видела, как она отравляет его, и больше я этого видеть не хочу. И мы не станем вызывать полицию. Если мы это сделаем, то завтра же вся эта история появится в газетах. Здесь будет полно фотографов и репортеров. Какой-нибудь тупологовый коп заберет эти пленки, и прежде чем вы успеете глазом моргнуть, «Нэшнл инкуайрер» будет с удовольствием обсасывать подробности его брака.
– Талия, я же говорю – вызовем полицию, а не «Рейтер».
– Это одно и то же.
– Талия, ни одна газета не напечатает подобную чушь. – Колин указал на бумажки, разбросанные по полу. – Они не станут этого делать. Кинг безумен – это ясно как Божий день. Кто станет печатать бред психопата?
– Вы, видно, не те газеты читаете, – презрительно бросила Талия. – И не думайте, что Кинг – просто сумасшедший фанатик. Это не так. Он прекрасно умеет тасовать факты с вымыслом. Думаете, Том был бы так одержим всем этим, если бы это был сплошной бред? Кинг гораздо умнее. Том знает, что Кинг говорит правду о нем самом, и поэтому считает, что то, что он говорит о Наташе, – тоже правда.
Колин почувствовал, что его начинает мутить. Он поднял еще один обрывок, взглянул и быстро отбросил его в сторону.
– Не мог он в это поверить, не мог, – растерянно пробормотал он.
Талия устало посмотрела на него.
– Я думаю, чему-то он верит, чему-то нет. Может быть, ему хочется верить. Я не хочу с вами спорить. Я избавлюсь от всей этой дряни – и от писем, и от пленок. У вас есть выбор – помогать мне или нет.
Колин колебался. Прочно укоренившееся представление о жизни призывало его обратиться к полиции, которая должна навести порядок, восстановить справедливость, наказать виновных. Он посмотрел на пятна крови на полу, море компрометирующих бумажек.
– Я пойду в спальню, – сказал он. – Выключу магнитофон, а потом приму решение.
В дверях спальни он задержался, глядя на предупреждающий свет красной лампочки над постелью, ощутив внезапный страх. В комнате был относительный порядок, казалось, вторжение ее не затронуло. Коричневое покрывало было не смято, только на подушке виднелась вмятина.
Хотя хаос, царивший в другой комнате, не затронул спальню, в самой ее атмосфере ощущалось какое-то постороннее присутствие. Это ощущение создавалось тихим бормочущим голосом, и Колин вдруг задохнулся, словно глотнув отравленного воздуха.
Он склонился над хирургическим столиком, над стоявшим на нем допотопным магнитофоном, стараясь понять, какие кнопки и тумблеры управляют его работой.
«Горячее. Горячее и влажное», – очень громко прозвучало прямо ему в ухо. Он отшатнулся, но потом понял, что это он сам повернул регулятор громкости.
Он снова подошел к двери, обдумывая услышанное, щелкнул выключателем, но свет не загорелся. Он вернулся к прибору и стал пробовать все кнопки наугад, но катушки продолжали вращаться, а голос звучать. «Обнаженная в постели», – услышал он. Он повернул какую-то ручку, и голос упал до шепота, шепота еще более жуткого и пугающего, чем прежде. «Воплощение похоти… Хочешь узнать, что она сделала потом?» И Колин, к своему ужасу, понял, что он хочет.
Он нажал ладонью на весь ряд кнопок, но это не возымело никакого действия, тогда он начал судорожно искать розетку. Шнур прибора змеей сползал со столика и скрывался под кроватью. Розетка, по-видимому, была где-то в изголовье кровати, под этим кощунственным алтарем с кадром из «Смертельного жара». Он стал толкать и тянуть, пытаясь сдвинуть кровать с места, но она – чудовищно огромная и тяжелая – не сдвинулась ни на дюйм.
Бросив это занятие, он выпрямился, взглянул на магнитофон и вдруг почувствовал, что его словно приковало к месту. Он не мог отвести взгляда от крутящихся катушек, не мог не слушать этот низкий голос. «Такое мастерство, такое владение телом… удовлетворение… взяла губами…» Стены спальни стали раздвигаться, от них исходил обжигающий смертельный жар. Он чувствовал, что его затягивает в воронку слов все глубже и глубже.
Он осознавал, что его тело готово отвечать на эти слова, оно начинало двигаться в одном ритме с ними. Его тянуло слушать и слушать, но тут голос произнес: «Она это любит», и Колин очнулся, потому что любовь не имела отношения к тому, что он слышал.
Внезапно его охватило очистительное пламя ярости. Он потянулся к магнитофонной ленте, схватил ее и дернул. Лента обвилась вокруг его руки и с мерзким визгом полезла из магнитофона. Он тянул и тянул, и ярд за ярдом пленка кольцами свивалась у его ног. Потом он схватил сам прибор, оказавшийся удивительно тяжелым, поднял его над головой и бросил об пол. Посыпались брызги, вылетел язычок голубого пламени, что-то зашипело, запахло горелым.
Колин вернулся в комнату, где оставалась Талия. Она стояла на полу на коленях и руками сгребала в кучу клочки бумаги. Она подняла на него глаза.
– Вы поможете мне? – спросила она.
– Я уже начал. Сейчас найду контейнер для мусора, – ответил Колин.
Несколько часов они работали бок о бок в полном молчании. Незадолго до шести Талия позвонила Марио, чтобы отменить утреннюю встречу и сообщить, что Корт улетел в Монтану. Марио отнесся к этому известию без удивления.
Спустя полчаса, когда небо только чуть посветлело, работа была закончена. Ящики и мешки с мерзкими отбросами, как о них теперь думал Колин, стояли у двери. Талия собиралась звонить в клинику, справиться о состоянии Томаса, а Колин, вымотанный и опустошенный, стоял у высокого окна и смотрел на ленивый восход над Манхэттеном. Он пытался думать о Линдсей, но здесь это не получалось.
Зазвонил телефон.
– Томас никогда не берет трубку. Он всегда слушает через автоответчик. – Талия нерешительно взглянула на него. – Но вдруг это из клиники?
Охваченный внезапной тревогой, Колин подошел к ней. Они ждали, пока телефон не прозвонил три раза. Потом раздался щелчок, включился автоответчик. «Оставьте сообщение после звукового сигнала», – произнес металлический голос. Талия нервно поежилась, Колин склонился к автоответчику. Ему казалось, что он слышит чье-то дыхание, потом странный ритмичный звук. Когда наконец раздался знакомый голос со среднезападным акцентом, он вздрогнул.
– Проверка, проверка, проверка, – произнес голос. – Проверка линии.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Секстет - Боумен Салли



очень люблю этот роман. впервые читала его лет 15 назад. оказывается, с годами он не стал хуже. очень рекомендую
Секстет - Боумен Саллигалина
28.04.2012, 23.37





Читаю 4 главу, пока нудно.
Секстет - Боумен СаллиКрасотка
28.03.2013, 20.22








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100