Читать онлайн Секстет, автора - Боумен Салли, Раздел - 9 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Секстет - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.6 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Секстет - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Секстет - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Секстет

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

9

Тем же вечером, оставшись один в своих мрачных апартаментах, Корт тоже вел разговор о «Конраде», и этот диалог был страстным и напряженным, несмотря на то, что происходил лишь в его сознании. Он начался сразу после того, как ушли Марио, Талия и Колин.
Как только за ними закрылась дверь, в его сознание потоком хлынула какофония возражений, упреков, жалоб, невнятных утверждений и необоснованных обвинений. Корт неподвижно стоял в темной комнате в стороне от лампы, освещавшей его рабочий стол, не пытаясь сопротивляться хаосу, объявшему разум. Он давно привык к этому наваждению: каждый раз, когда он прекращал работу – процесс, требовавший всей его энергии и силы воли, – он чувствовал себя обессиленным и опустошенным, а в сознании возникало нечто вроде энергетического вакуума, куда могло устремиться все, что угодно.
На этот раз – «Конрад». Корт застыл в ожидании, стараясь дышать как можно ровнее. Он знал, что через некоторое время какофония утихнет, а хаос обретет более упорядоченную форму. Он зафиксировал взгляд на одном из предметов – каком, не имело значения, – в данном случае это был оконный переплет. Рейки восьми футов в высоту и, по крайней мере, шестифутовой толщины встречались, образуя крест, что казалось ему не символичным, а просто немного забавным, поскольку он был неверующим. Он смотрел на этот крест, отмечая про себя, что на улице слышны возбужденные голоса. Этот англичанин-менеджер явно дал волю своим чувствам, но он с равным успехом мог бы выражать свой протест на языке урду. Корту было все равно, он даже не прислушивался к его словам.
Через некоторое время, когда голос Лассела смолк и настала тишина, диалог с женой, который он мысленно продолжал вести, стал более спокойным, ее возражения слышались все реже и наконец совсем стихли, теперь Корт слышал только собственный голос. «Зачем? – говорил он. – Зачем тебе нужен этот «Конрад»?»
Он сразу почувствовал прилив сил и сказал себе, что приступ помрачения, кажется, прошел. Остались лишь многочисленные «зачем» и «почему», эти давно знакомые демоны, постоянно мучившие его. Во всяком случае, теперь можно было пошевелиться, снова обратиться к реальности, хотя он отдавал себе отчет в том, что, кроме работы, в его жизни нет ничего по-настоящему реального. Он поднял одну из картонных коробок, загромождавших комнату, и поставил ее в круг света на черный рабочий стол.
Он больше не взглянул на кучу цветных снимков, в беспорядке разбросанных по столу, не собираясь ни просматривать их, ни приводить в порядок. Каждый день, приступая к работе – здесь ли, в студии ли, – он точно знал, какой конкретной цели собирается достигнуть и сколько душевных сил, воли и энергии потребуется на ее достижение. Стремясь к этой точке, он останавливался на полуслове, на полукадре, а тех, кто с ним работал, он тащил за собой, не гнушаясь никакими средствами. Он злился, раздражался, запугивал, оскорблял, льстил или очаровывал – все, что угодно, лишь бы достигнуть пункта назначения.
Он открыл крышку коробки, сдвинул все, относившееся к съемкам, на край стола. В течение всего дня эти бумаги обладали магической силой, ибо были сырьем, необходимым для его искусства, столь же ценным, как и пленка, камера, актеры и свет. Теперь они не имели над ним никакой власти и вновь должны были обрести ее завтра в семь утра.
Из коробки он вынул материалы, собранные для него специалистами. Там было все, что касалось «Конрада»: старые журналы по архитектуре, пачки фотографий, старых и новых, фотокопии оригинальных планов здания, более полувека хранившиеся в архивах. Корт выложил все это на стол и уже не в первый раз стал внимательно изучать.
Он рассматривал казавшийся ему гротескным фасад с его барочными излишествами и готическими башенками, придававшими зданию таинственный вид. Ему не нравился зияющий зев входа, окна, похожие на бойницы, прорезавшие башенки, пунктирной линией подчеркивавшие линию кровли и угрожающе устремленные на зрителя, как бесчисленное множество голодных глаз.
Его жена мечтала купить квартиру номер три, расположенную в северной части здания и выходящую окнами на Центральный парк. Она уже несколько раз смотрела ее и каждый раз упорно отказывалась брать его с собой.
– Томас, – говорила она, – ты ведь не хочешь, чтобы я там жила, и не веришь, что меня туда пустят. Так в чем же дело?
Тогда он обращался к этим материалам. Сейчас он изучал планы, созданные архитектором Хиллиардом Уайтом восемьдесят лет назад. По плану он мог понять, как расположены комнаты в квартире три, мог оценить их размеры, а фотографии и описания в журналах и книгах давали представление об интерьере. Он почти воочию видел анфиладу больших комнат, двери из которых вели в другие комнаты. Квартира была огромной, и только теперь он понял, что она к тому же двухуровневая. В аттике – на втором этаже, вход на который было не так-то просто отыскать, – располагались спальни, и в одной из них собиралась спать его жена. Уже состоялась ее последняя встреча с правлением «Конрада», а завтра утром должна была решиться ее судьба.
Предположим, что вопреки всем расчетам они ответят «да», думал Корт. И как тогда попасть на второй этаж, в ее спальню?
Он склонился над планом. Неспециалисту было довольно трудно его расшифровать, но все же Корт нашел лестницу. Там была лестница, но где она начинается?
Он понял, что план не дает полного представления о действительности. Это было все равно что смотреть в ярко освещенную комнату с улицы: когда все ее тайны уже готовы предстать взору соглядатая, кто-то подходит к окну и задергивает портьеру.
Вдруг его охватил гнев, руки задрожали. Яростным движением он смахнул на пол бумаги, и тут же в голове снова воцарился хаос, и два голоса снова вступили в бесконечный спор. «Это так мучает меня, Томас, так мучает», – жаловалась жена, и тогда он закричал на нее, заставил умолкнуть.
Он доказал ей, что с самого начала ее план был чистым безумием. Почему она продолжает эти унизительные процедуры, к которым ее принуждает правление, почему они проверяют ее финансовые дела, копаются в подробностях личной жизни? Зачем она наняла за огромную сумму биржевого маклера, а потом обратилась в одну из самых дорогих манхэттенских адвокатских контор? Все эти деньги и усилия пойдут псу под хвост, кричал он, обрушивая поток упреков на ее склоненную голову. Ни деньги, ни адвокаты не помогут ей проникнуть в «Конрад», а если этот маклер – человек по имени Жюль Маккехни – утверждает обратное, то он просто пользуется ее идиотской доверчивостью. Неужели она этого не видит?
Он напомнил ей, что «Конрад» – кооператив и его правление само решает, кого принимать, а кому отказывать. Уже несколько десятков лет это правление действует в обход всех законов, особенно законов, касающихся дискриминации по расовым признакам, цвету кожи и полу. «Конрад» – это крепость, и ее подъемные мосты не опускаются ни для актрис, ни для разведенных женщин, ни для нуворишей. Неужели ни она сама, ни ее брокеры не удосужились проверить: ни один представитель актерской профессии, не говоря уж о кинозвездах, никогда не жил в «Конраде», хотя очень многие этого хотели. И за двадцать пять лет в этом доме не вырос ни один ребенок.
Там обитали пожилые богатые англосаксы, принадлежавшие к протестантской церкви. Они верили в социальное деление, потому что сами они и все, с кем они не брезговали иметь дело, принадлежали к высшему классу. Они верили в деньги, при условии, что они получены в наследство, что очищало их от скверны, и они верили в Бога епископальной церкви, хотя не следовали ни одному из его учений. Они несут в себе зло, негодовал Корт, и это здание насыщено злом, и я не позволю, чтобы там жил мой сын!
– Наш сын, – мягко поправил его голос жены. – Я хочу там жить, Томас. И у меня другие представления о жизни, чем у тебя. Там я буду чувствовать себя в безопасности. Это не имеет к тебе никакого отношения, это мой выбор. Это моя жизнь.
Этот ответ, который всегда приводил его в ярость, ровным счетом ничего не объяснял. Наташе было от природы свойственно нежелание объяснять себя и свои поступки, и иногда ему казалось, что именно невозможность понять жену и привязывает его к ней.
В порыве злобы на нее и на себя он выскочил из дому в одном пиджаке, забыв о холоде. У него была машина с хорошим надежным шофером, но он не любил, когда кому-нибудь становилось известно о его перемещениях, точно так же, как не любил, когда кто-то знал, о чем он думает. Поэтому он остановил такси, подумав, что надо было бы вернуться домой за пальто, но так и не сделав этого. Разумеется, он опасался холода – как и пыли, дыма, пыльцы и тысячи других невидимых частиц, летающих в воздухе. Это было неизбежным следствием его болезни, из-за которой он временами ненавидел самого себя. Сначала он велел шоферу ехать в «Карлейл», где его ждал сын, но потом он передумал, поняв, что ему нужно что-то другое, и поехал в театр, где сейчас его жена выходила на сцену в ночном представлении «Эстеллы».


Почему? Этот вопрос преследовал его всю дорогу, пока автомобиль мчался по шумным людным улицам до Таймс-сквер, и уже потом, когда он стоял возле театра и смотрел на подсвеченную афишу на фасаде, где гигантские буквы складывались в имя его жены.
Почему она собирается поселиться там и исключить его из своей жизни, если она все еще любит его и, так же как и он, нуждается в поддержке и утешении? Почему она так стремится работать с ним и не хочет с ним жить? Вызвано ли это решение вечным страхом перед Джозефом Кингом или есть другая, тайная причина? Он оглянулся через плечо, потому что, как это часто бывало, у него возникло ощущение, что кто-то за ним следит. Никого не обнаружив, он повернул за угол и через служебный вход вошел в театр с привычным чувством, что, может быть, найдет здесь ответ на свои вопросы.
Он дошел до двери в Наташину уборную, где ему преградили дорогу – сначала странное, не то бесполое, не то двуполое существо, которое Наташа выбрала в качестве своего костюмера, а потом один из ее телохранителей, вернее, любимый телохранитель-техасец.
Корт был высоким человеком, но техасец глядел на него сверху вниз. Корт холодно рассматривал этого красивого, прекрасно сложенного блондина, похожего на ребенка-переростка, и думал, может ли тот оказаться более интеллектуальным, чем предполагает его внешность.
– Не думаю, что вы сможете защитить мою жену, если она будет находиться на сцене, а вы здесь.
– Согласен, но так хочет мисс Лоуренс.
– Передайте, пожалуйста, моей жене, что мне нужно с ней поговорить. Сейчас я собираюсь навестить сына и буду ждать ее там.
На лице молодого человека отразилось сомнение.
– Боюсь, что после представления она поедет не в отель. Она обедает со своим маклером по фамилии Маккехни.
– Ах, да, она мне говорила. В таком случае скажите, что я позвоню ей завтра утром.
– Я передам. – Он замолчал, и его голубые глаза, невинные, как небо в деревне, задержались на лице Корта. – Чем еще могу быть вам полезен, мистер Корт?
– Спасибо, мне больше ничего не нужно.
По лабиринту коридоров, через бесчисленные двери он дошел до каменной лестницы и пролет за пролетом стал взбираться наверх. На одной из площадок ему пришлось остановиться, потому что он почувствовал предупреждающее стеснение в груди. Затем он добрался до самого верха, до звуконепроницаемой кабинки со стеклянной передней стенкой, нависавшей над зрительным залом. Отсюда, как из орлиного гнезда, он мог видеть всю сцену. Двое техников, привыкших к его неожиданным визитам, подняли головы, кивнули и снова повернулись к мигающим огонькам панелей компьютеров. Один из них молча протянул ему наушники, и он остался стоять, держа их в руке и наблюдая, как вспыхивают и гаснут бесчисленные зеленые и красные лампочки. У него возникло странное ощущение, что он находится в кабине самолета, что они взлетают, набирают скорость и высоту, и ему казалось, что наконец-то все его вопросы перестанут существовать. Еще миг – и он будет знать все ответы.
Он шагнул вперед к стеклянной стене, на мгновение ощутив головокружение и страх перед открывшейся внизу темной пропастью зрительного зала. Потом далеко-далеко, на другой стороне пропасти, он увидел фигуру Эстеллы, фигуру своей жены.
Он видел, как беззвучно шевелятся ее губы, открывается и закрывается рот, он с нежностью смотрел, как она движется по сцене – прелестная юная девушка в белом платье. Он смаковал ее немоту, потом нехотя надел наушники. В уши ударила волна музыки и с ней голос Эстеллы.
Шла четвертая сцена первого действия, дуэт жестокого ребенка Эстеллы и бедного, униженного и смущенного Пипа. Корт не любил и даже презирал мюзиклы и с пренебрежением относился к создавшим их композиторам. Он советовал Наташе не брать эту роль и сулил ей провал, но ошибся.
Эта музыкальная сцена, одна из наиболее удачных, по всеобщему мнению, ему тоже совсем не нравилась. Он понимал, что партия трудна для исполнения, а в мелодии интригующе переплетаются мажор и минор, но ее горьковатая сладость была ему не по вкусу. И тем не менее он оказался беззащитен перед этой музыкой. Голос жены прорывался к нему в мозг и бил по сердцу, как он ни пытался сопротивляться.
Томас снова почувствовал, как сжимается грудь, услышал собственный сдавленный стон. Он сорвал с себя наушники и выбрался из кабинки. Потом, не глядя под ноги, стал спускаться по каменным ступенькам, а в ушах у него звучал голос жены. На половине лестницы он свернул не в тот проход и едва не заблудился в лабиринте коридоров, снова нашел дорогу, спустился и выбежал на улицу мимо стоявшего у служебного выхода дежурного, который при виде его издал сочувственное восклицание. Он изо всех сил старался успокоить дыхание и побороть возбуждение, которое всегда усиливало приступы. Оказавшись в темном переулке, он благословил темноту, отошел подальше от театра, от любопытных глаз и, задыхаясь, прислонился к стене.
Астматический приступ был сильным и болезненным. Он слушал сирены и рев автомобилей, каждый из которых извергал в воздух яд, наконец достал ингалятор, который всегда носил с собой. Он закинул голову, нажал на крышку и глубоко вдохнул – раз, другой. На третий раз стимулятор адренорецепторов подействовал, дыхание стало успокаиваться, а кулак, сжимавший грудь, разжался.
Он ждал, стараясь дышать спокойно и неглубоко. В театр через служебную дверь вошли две женщины, вышел один мужчина. На него не обращали ни малейшего внимания, возможно, его даже не видели, и Корт, ненавидевший, когда кто-либо становился свидетелем его приступов, был этому рад.
Он проводил глазами ничем не примечательного мужчину, вышедшего из театра и через минуту исчезнувшего за углом. Ему пришло в голову, что этот мужчина вполне может оказаться Джозефом Кингом, как мог им оказаться любой другой человек, встреченный сегодня, вчера, завтра.
Джозеф Кинг мог сидеть за рулем такси, принимать его заказ в ресторане. Он мог работать бок о бок с ним в проявочной или пить вместе с ним шампанское на кинофестивале. Возможно, Кинг когда-то действительно работал с ним или с Наташей. В последнее время подозрение, что он был каким-то образом связан с кинобизнесом, находило подтверждения: становилось ясно, что он так же хорошо знает кино, как жену Томаса Корта.
Кинг был никем и мог быть каждым. Бессонными ночами Джозеф Кинг часто смотрел на него из зеркала. От этого человека, который убивал свою жертву постепенно, каплю за каплей вводя яд в ухо, было невозможно избавиться. Корт считал его невидимым и бессмертным, даже если бы он умер – а Корт чувствовал, что он не умер, – он продолжал бы жить в сознании людей, подвергавшихся его преследованиям. В этом и заключались его особая опасность и особая сила.
Высокий, маленький, темноволосый, белокурый, старый, молодой? Каким он был? За пять лет Корт не нашел ответа ни на один из этих вопросов. Он стоял, прислонившись к стене, и ждал, пока утихнет сердцебиение и можно будет свободно дышать. Когда ему стало лучше, он оттолкнулся от спасительной стены и двинулся по переулку. Дойдя до угла, он отвел глаза, чтобы не видеть имени жены, пылавшего на фасаде театра. Он смотрел на поток транспорта, выискивая в нем свободное такси, которое увезло бы его от этих омерзительных холодных улиц и доставило бы к сыну. Машина за машиной, все с пассажирами. Боль в груди утихла, но тревога его не оставила.
Когда Наташа за несколько месяцев до развода закрыла для него дверь своей спальни, она говорила, что Томас сам дал власть Кингу – своей верой или полуверой в ложь, которую тот произносил и писал. Она еще утверждала, что это наваждение не только отравило их брак и теперь пронизывало собой всю его работу, оно медленно, но верно съедало его здоровье. «Этот человек – твоя смерть», – однажды сказала она.
Корт не считал свое отношение к Кингу наваждением, но даже если и так, он считал, что его можно извинить. Разве не естественно было пытаться проникнуть в тайну человека, осведомленного о каждом движении его жены и сына и постоянно угрожавшего им? Но он признавал, что в наблюдениях Наташи есть доля истины, во всяком случае, в последние пять лет все самые сильные приступы астмы были связаны с действиями или посланиями Кинга.
Тогда для исцеления нужно было лишь одно – забыть о Кинге, выкинуть из головы все, что этот человек говорил или писал, и процесс могло облегчить молчание – а лучше смерть преследователя. Но Томас Корт не был уверен в том, что он хочет исцеления. Какая-то чрезвычайно отзывчивая и чувствительная часть его личности цеплялась за Кинга, хотя он понимал, что тот разрушает его брак и угрожает здоровью. И вот теперь ему не хватало Кинга. Иногда ночью, лежа в постели и прослушивая записи его телефонных монологов, он испытывал раздражение из-за пятимесячного молчания Кинга, чувствовал, что подспудно ждет новую весточку, новое откровение, новое подтверждение его присутствия. Корт начинал скучать и томиться без этого зловещего допинга.
Он не может обойтись без этой темной стороны, подумал он, когда такси наконец подъехало к тротуару и остановилось. Ему было необходимо прислушиваться к невысказанному. Интересно, отстраненно думал он, наблюдая, как такси прибавляет скорость и как бы с облегчением вливается в поток транспорта, должен ли он объяснять все это жене. Необязательно, решил он в следующее мгновение. Весь их брак покоился на двойственности, и сегодня он еще раз получил этому подтверждение, когда голос жены подчинил его своей власти.


– Вот он, «Конрад», – сказал Линдсей Колин Лассел, остановившись под высоким сводом главного входа. – Теперь вы понимаете, что я имел в виду? Монументальное сооружение, не правда ли?
– Да, я поняла, о чем вы говорили. Боже мой, Колин… – Линдсей подняла глаза на нависавший над ними портик. Архитектор, создавший «Конрад», как рассказывал ей Колин за обедом, был странным человеком, братья-близнецы по фамилии Конрад, которые финансировали этот проект, также отличались некоторыми странностями, а у самого здания было странное прошлое. Дом населяли привидения, и наиболее страшным и мстительным из них считали призрак Анны Конрад, незамужней сестры близнецов, которая много лет назад выпрыгнула из окна квартиры, где жила вместе с братьями, и разбилась насмерть. Глядя на фасад здания, Линдсей пыталась угадать роковое окно.
Призрак Анны Конрад являлся нечасто, но каждый раз с трагическими последствиями, как сказал Колин, не вдаваясь в детали. Линдсей хотела было выведать у него подробности, но теперь, когда она увидела здание, поняла, что лучше этого не делать. Она была слишком впечатлительна и знала, что при соответствующей обстановке воображение способно сыграть с ней злую шутку и устроить встречу с этой женщиной – молодой, красивой и, как сказал Колин, душевнобольной.
Линдсей раньше не раз проходила мимо этого здания, но так и не удосужилась как следует его рассмотреть. Теперь, когда она видела его так близко, да еще ночью, оно казалось особенно величественным и угрюмым. Она оглянулась через плечо на темное пятно в сердце Манхэттена – Центральный парк, потом снова перевела взгляд на огромный провал главного входа.
По обе стороны лестницы в несколько рядов стояли колонны коринфского ордена из желтоватого мрамора, навевая мысли об античных храмах. Колонны поддерживали тяжелый, темный фронтон, и даже неискушенный глаз Линдсей определил, что пропорции нарушены – фронтон был слишком велик, и оттого казалось, что колонны вот-вот рухнут под его весом. Это впечатление усиливалось благодаря декоративным деталям, выбранным архитектором. «Орнамент под червоточину» – таким специальным термином определил Колин этот сомнительный декоративный прием. Линдсей же казалось, что камни и в самом деле изъедены миллионами слепых, голодных червей.
Она невольно вздрогнула. При ближайшем рассмотрении становилось ясно, что сердце Хиллиарда Уайта ни в коем случае не было безраздельно отдано классицизму. Хотя вход и навевал мысли о греческом храме, весь фасад в целом представлял собой чудовищное и эклектичное нагромождение разнородных деталей. Одно было украдено у французов, другое у венецианцев, третье у египтян, четвертое у испанцев – невероятное смешение эпох и архитектурных стилей.
– Бог ты мой, что это такое? – выдохнула она, заметив темное каменное лицо, словно растущее из стены.
– Что-то вроде горгульи, – отвечал Колин, дружески погладив отвратительную голову. – На вашем месте я не стал бы особенно присматриваться к деталям. Некоторые из них могут напугать кого угодно.
– Но что у нее во рту? О-о… – Линдсей осеклась и нахмурилась: под одним углом казалось, что горгулья пожирает змею, но под другим это уже была не змея, а нечто другое.
– Давайте войдем, – смутился Колин, поняв, что увидела Линдсей, и потянул ее за руку.
Он провел ее в вестибюль, поздоровался со швейцаром, затем с портье. Портье Линдсей даже не сразу разглядела, таким крошечным он казался, когда сидел за своей конторкой. Они подошли к тяжелой портьере, занимавшей всю стену, и Линдсей вдруг поняла, что хотя она вроде бы и знает, как попала в этот собор – другое слово подобрать было трудно, – но не представляет себе, как из него выйти. Вход должен был быть где-то сзади, на другом конце нефа, но теперь его почему-то не было видно.
– Здесь полным-полно разных хитрых штучек, – пояснил Колин, с удовлетворением отметивший ее реакцию. – Я вас предупреждал. В «Конраде» очень легко заблудиться, если точно не знать дорогу, а чертежи и планы Уайта словно нарочно сделаны таким образом, чтобы вводить людей в заблуждение. Именно поэтому «Конрад» и считают самым надежным убежищем.
Он оглянулся на портье и улыбнулся Линдсей.
– Не волнуйтесь, на самом деле все не так страшно. Вы впечатлительны?
– Очень.
– Держитесь за меня. – Он кивнул портье. – Мы пойдем по главной лестнице, Джанкарло.
Здесь есть лифт, – продолжал Колин, – но мне кажется, лучше подняться пешком. Эмили живет всего-навсего на втором этаже, а эта лестница заслуживает того, чтобы вам ее показать.
Они прошли несколько шагов по холодному мраморному полу, и она увидела впереди широкую дубовую лестницу, покрытую кроваво-красным ковром. Ее освещали лампы, которые держали в поднятой руке бронзовые арапы. Лестница поднималась по спирали этаж за этажом, так что Линдсей видела лестничные пролеты изнутри. Наверху лестница упиралась в обширное пространство под куполом. До купола было по меньшей мере десять этажей, по широким ступенькам могла бы маршировать армия по десять человек в ряд, и все же она испытывала панику. Было очень тихо и тепло, в воздухе веяло каким-то странным ожиданием, словно ступеньки, перила и арапы затаились, чтобы увидеть, что будут делать новые пришельцы.
– Ну и что вы об этом скажете? Правда чудовищно? – Колин с гордостью оглядывался вокруг. – Просто чудовищно. Каждый раз поражает заново.
Толстые витки радиатора рядом с Линдсей издали утробный всхлип, потом удовлетворенно заурчали. По ее спине побежали мурашки.
– Хичкок дорого дал бы за эту лестницу, – пробормотала она.
– Да, не правда ли? – радостно улыбнулся Колин и со вздохом заметил: – Вот только эти арапы… Несколько лет назад были попытки от них избавиться, но тетя Эмили мигом их пресекла.
– Они ей нравятся?
– Боюсь, что нравятся. – Он замялся. – Дело в том, что с определенной точки зрения она права: они действительно оригинальны. А Эмили прожила здесь всю жизнь. Она здесь родилась.
Линдсей, которая уже не испытывала такого острого желания навестить тетю Эмили, почувствовала, что у Колина тоже возникли какие-то сомнения, и мысленно отметила, что, кажется, уже научилась разбираться в его душевных состояниях.
– Я как раз думаю, – тактично начала она, – что уже очень поздно. Мы просидели в ресторане дольше, чем рассчитывали. В конце концов, вашей тете восемьдесят пять, и…
– О, проблема не в этом. Эмили – типичная сова, и режим у нее очень необычный. Она спит урывками днем, хотя, разумеется, никогда в этом не признается, а иногда вообще невозможно догадаться, спит она или нет. Для Эмили сейчас самое начало вечера. Около полуночи она обычно очень оживляется.
Линдсей теперь еще более отчетливо видела, что он нервничает.
– Но какая-то проблема все-таки есть? – мягко спросила она. – Колин, скажите мне прямо, в чем дело?
– Ну, она немного глуховата…
– И всего-то?
– Временами она может показаться несколько странной, – признался он наконец.
Линдсей пыталась представить себе, что он имеет в виду. С приветом? Эксцентрична? Слегка не в себе? Сумасшедшая на девяносто пять процентов?
– Ну что ж, тогда я очень рада, что вы со мной, – сказала она. – С вами я чувствую себя в полной безопасности.
Едва закончив фразу, она вдруг осознала, что это правда. По неизвестным причинам присутствие Колина действительно придавало ей уверенности. Колин тоже сразу успокоился и повеселел. Что было тому виной – комплимент или прикосновение, – неизвестно.
– Нет, вы не подумайте, она не сумасшедшая, – объяснял он, – а действительно немного странная. Обожает шокировать людей. Я должен предупредить вас заранее.
И Линдсей устремилась навстречу загадочной тетке Колина. Дверь им открыла пожилая горничная, которая, шурша юбкой, проводила их в огромную полутемную гостиную.
Старая, очень старая женщина с морщинистым лицом и властными манерами протянула ей руку. Линдсей с интересом взглянула ей в лицо и как можно любезнее произнесла:
– Счастлива познакомиться с вами, мисс.


– Вы опоздали, – услышал Томас Корт, войдя в уютный номер своей жены. Он прошел мимо Анжелики, не здороваясь и не удостоив ее взглядом. Корт часто бывал невежлив, даже груб, и она к этому привыкла.
– Я говорил с телохранителем, – на ходу бросил он.
– С каким телохранителем?
– В театре, – раздраженно буркнул Корт. – Как его там? Джон, Джек…
– Джек. – Анжелика взглянула на него с презрительной насмешкой. – И поэтому вы опоздали больше чем на час? То есть вы хотите сказать, что целый час разговаривали с телохранителем? Джонатан ждал вас.
– Меня задержали, говорю же вам!
– Его спать не уложишь, пока он не поговорит с вами. – Она замолчала. Корт, который за все это время ни разу на Анжелику не посмотрел, повернулся к ней спиной. – Мария специально осталась с ним посидеть. Они смотрят новые книги про животных. Он так хотел их вам показать.
– Кто такая Мария? – перебил ее Корт.
Анжелика снова вздохнула.
– Вы ее видели на прошлой неделе. Мария приходит делать Наташе массаж перед спектаклем. Она занимается ароматерапией. Темные волосы, очки. Она приятная девушка, и Джонатан к ней очень привязался.
– Хорошо бы от нее как-нибудь избавиться. Здесь и так постоянно крутится слишком много женщин.
Анжелика, не в первый раз слышавшая подобные замечания, не ответила. Она вышла из комнаты, и Корт услышал в отдалении женские голоса. Ароматерапевт, преподавательница пения, две секретарши, специалистка по йоге, обучавшая Наташу приемам релаксации, личный тренер, тоже женщина, – по представлению Корта, Наташа все время проводила в окружении помощниц и приспешниц женского пола, и ему было отвратительно их благоговейное жужжание, добросовестность, с которой они обустраивали улей, обхаживали матку, кормили, защищали и чистили ее. Он считал это нездоровым. У Наташи всегда была склонность окружать себя жрицами, а после развода эта склонность усилилась, и он часто говорил ей об этом.
– Добрый вечер, – услышал он женский голос. Он обернулся. Рядом с Анжеликой он увидел эту самую Марию, надевавшую пальто. Как большинство Наташиных жриц, она была некрасива – толстая, с волосами неопределенного цвета, собранными в пучок, в идиотских очках с толстыми линзами. Он отметил, что Мария явно смущена его присутствием. Она бросила растерянный взгляд на Анжелику, застенчиво ему улыбнулась, причем улыбка удивительным образом изменила ее лицо и сделала его почти привлекательным.
– Ваш сын еще не спит, – сказала она. – Он замечательный мальчик. Он так хочет показать вам книгу о китах, мистер Корт. – Она взглянула на Анжелику. – Я решила сегодня обойтись без сказки. Знаете, если у него кошмары… Поэтому мы просто смотрели книги о животных. Он необыкновенно развит для своего возраста… Боже, уже поздно, мне пора идти.
Томас холодно кивнул и через некоторое время услышал за дверью женский смех.
Когда Анжелика, проводив Марию, вернулась, он нервно шагнул к ней навстречу.
– Кошмары? Какие кошмары? Наташа мне ничего об этом не говорила.
– Он иногда просыпается по ночам, – ответила Анжелика, отводя глаза. – Это происходит уже довольно давно.
– Что значит давно?
– Ну, началось в то время, когда вы разводились, потом все прошло. А вот сейчас опять…
– Когда он приезжает ко мне в Монтану, у него никаких кошмаров не бывает. Прошлым летом все было в порядке. Это все из-за того, что он сидит здесь как в тюрьме, а его матери вечно не бывает дома.
– Она должна работать. Но в любом случае это скоро кончится. Она не сегодня-завтра уйдет из «Эстеллы», а потом…
– Ей вообще не следовало браться за эту роль. – Он раздраженно махнул рукой. – Я должен поговорить с ней о Джонатане. Почему мне никто не сообщил, что у него кошмары?
– Наверное, потому, что вы не спрашивали.
Анжелика никогда не скрывала неприязни к Корту. Это была даже не неприязнь, а упорная, непримиримая враждебность, и он платил ей той же монетой. Более всего их отношения походили на отношения двух врагов-противников, равных по силе и за это уважающих друг друга.
В этой схватке, не прекращавшейся с того самого времени, как он женился на Наташе, Томас Корт обладал одним преимуществом: он был мужчиной, мужем со всеми правами мужа. После развода, как они оба сознавали, он это преимущество в значительной степени утратил.
– Вы плохо себя чувствуете? – спросила Анжелика, оглядывая его с головы до пят. Она всегда радовалась малейшему свидетельству его физической неполноценности. – Вы очень бледны и плохо выглядите. У вас был приступ?
– Я чувствую себя совершенно нормально. – Он отвернулся. – Просто в воздухе слишком много пыли, к тому же я устал. Я работаю с самого утра, с половины шестого. Приготовьте мне кофе и принесите в комнату Джонатана.
– Черный?
– Да. Я хочу дождаться Наташу.
– Напрасно. Она вернется очень поздно. После спектакля она обедает с этим маклером, а завтра ей рано вставать. В семь придет тренер. Потом она завтракает с Жюлем Маккехни, а потом…
– Сегодя она с ним обедает, а завтра завтракает? Это так необходимо?
Анжелика пожала плечами.
– Завтра утром будет заседание правления «Конрада», надо обсудить детали. Для Наташи это очень важно, понятно, что она волнуется. Тем более что завтра пятница и тринадцатое число. Не очень-то благоприятный день, верно?
Томас Корт страстно хотел, чтобы этот день оказался действительно неудачным для Наташи. Ему очень хотелось сказать это вслух, хотелось спросить Анжелику, встречается ли Наташа со своим маклером наедине или с ними будут другие люди. При одном лишь упоминании о Жюле Маккехни в ушах Корта звучал голос Джозефа Кинга. В таких ситуациях Кинг, его личный враг, всегда оказывался тут как тут. Но эти вопросы свидетельствовали бы о слабости Корта, а он не хотел давать Анжелике повод для восторгов. Он взглянул на ее грузную фигуру, плоское лицо с жесткими чертами, пронзительные черные глазки и вдруг почувствовал безмерную усталость. Иногда, особенно после изматывающих астматических приступов, у него пропадало желание сражаться.
– Вы еще о чем-то хотите со мной поговорить? – спокойно спросил он.
– Да. Мне надо кое-что выяснить. О Джозефе Кинге. О том, что произошло в Глэсьер-парке. – Она помедлила секунду. – Я знаю, что вы сказали Наташе.
– Ни минуты не сомневался.
– Я хочу знать правду. – Она замолчала, выражение лица смягчилось, в нем уже не было столь явной враждебности. – Я отвечаю за Джонатана. Я единственный человек, который находится с ним рядом днем и ночью. Мне нужно это знать.
– Не стану спорить. Я сам собирался…
– Я ничего не скажу Наташе, но я должна знать.
Их глаза встретились. Корт повернулся к двери.
– Хорошо, – сказал он. – Я все вам объясню после того, как повидаюсь с Джонатаном. Подайте кофе сюда, а не в его комнату, Анжелика. Я пробуду у него недолго.
– Не задерживайтесь. Ему давно пора спать.


– Папа, я хочу тебе показать книгу по летучих мышей, – говорил Джонатан, – и вот эту – про китов. Представляешь, они разговаривают друг с другом, летучие мыши и киты. У них есть специальный язык. Вот смотри…
Корт смотрел на сына с нежностью и печалью.
– Что? Летучие мыши разговаривают с китами? Никогда не знал.
– Да нет же! – Джонатан рассмеялся. – Какой ты глупый, папа. Они разговаривают друг с другом. Летучие мыши с летучими мышами, а киты с китами. Они это так здорово делают! Смотри.
Корт склонился над книгами. Его сыну были присущи трогательный педантизм, тяга к знанию и любовь к фактам. Диаграммы, которые он ему показывал, изображали частотные характеристики эхолокационных сигналов летучих мышей, в другой книге были похожие иллюстрации и информация о коммуникационной системе китов. Джонатан радостно болтал, а Корт тихо сидел, время от времени гладя сына по голове, и ждал, когда наконец эта комната, близость сына успокоят душу, как это обычно бывало.
В потаенном уголке сознания всплывали образы: темные кожистые крылья мелькали в воздухе ночных джунглей, лианы извивались, как удавы, в бархатной тьме возникали орхидеи, похожие на сладострастно приоткрытые рты. «Это меня мучает Томас», – звенел у него в ушах голос жены. Эти слова были произнесены, когда Наташа была на шестом месяце беременности и узнала, что муж продолжает ей изменять. Теперь Корт не мог бы припомнить подробностей той конкретной измены, он никогда их не запоминал. Это могло произойти с женщиной или с мужчиной и быстро закончиться, потому что Корт никогда и ни с кем не вступал в продолжительные отношения. Исключение составляла лишь его жена.
Он рвал эти короткие связи без сожаления, новый сексуальный партнер был для него простым инструментом удовлетворения острой потребности, ничем не отличавшейся от голода или жажды. Жена знала – он часто говорил ей об этом, – что все это ничуть не оскверняет его любви к ней, любви, которая была главной движущей силой его жизни и творчества, оставалась неизменной и была неподвластна времени. Одной из самых поразительных загадок их брака, думал он, мысленно перелистывая страницы своей жизни, было то, что Наташа одновременно была уверена в его любви и сомневалась в ней. Может быть, она, как и он, предпочитала грозу неопределенности безмятежной ясности преданного супружества. Он не знал наверняка, но, когда они были женаты, ему казалось, что в периоды его неверности, кроме боли и муки, она испытывала особое напряжение чувств, оживлявшее их любовь.
– Смотри, папа, – сказал Джонатан, показывая на фотографии в книге о китах. Он начал рассказывать что-то об айсбергах, о Северном Ледовитом океане, в неизмеримые глубины которого они погружаются, и Корт стал понемногу успокаиваться. В его памяти возник образ жены. Он увидел Наташу в первый раз, когда она уже была знаменита. Его же не знал никто. Он послал ей сценарий через общего приятеля, и она согласилась с ним встретиться. Она пришла в маленький офис, который он снимал в центре Лос-Анджелеса. В то самое мгновение, когда она переступила порог его кабинета, он понял, что должно случиться, и она тоже это поняла. Ее красота поразила его, он был к ней не готов, несмотря на то, что много раз видел ее на экране. Ее волосы свободно падали на плечи, на лице не было косметики, и одета она была в простое голубое хлопковое платье, похожее на одеяние мадонны. – Папа, папа! – Джонатан дергал его за рукав. – Ты совсем меня не слушаешь. Я же рассказываю про китов. Они поют друг другу и слышат звуки под водой за много миль. – Он улыбнулся. – Ты сейчас тоже за много-много миль отсюда, я же вижу.
– Прости, дорогой. Я просто немного задумался. Наверное, это от усталости. Я вспоминал, как в первый раз встретил маму и какая она была красивая. – Он посмотрел на часы. – А вообще-то, молодой человек, вам пора ложиться. Ты уже давно должен был спать. Давай-ка я тебя уложу.
Он крепко прижал к себе сына с неизъяснимым чувством, в котором смешивались любовь, боль и страх за него. Джонатан приник к отцу, он казался таким маленьким, легким и хрупким, что у Корта слезы навернулись на глаза. Он уложил сына в постель и, пряча лицо, укрыл его одеялом.
– Скажи-ка мне, – сказал он, сев на край кровати и взяв Джонатана за руку, – что там такое с этими твоими кошмарами? Ты чего-то боишься?
– Немножко. – Джонатан опустил глаза и нервно затеребил край одеяла. – Скоро День Благодарения. Мама говорит, что к тому времени мы уже будем жить в «Конраде».
– Возможно, дорогой. Это еще пока не решено.
– Папа, ты придешь к нам на День Благодарения? Мне ужасно этого хочется.
– Если хочется, дорогой, я непременно приду. Мы с мамой договоримся. Тебе не о чем беспокоиться. – После паузы он продолжал: – И подумай, очень скоро мы все вместе поедем в Англию – на целых три месяца. Я жду этого с нетерпением.
– Я тоже. – Джонатан оживился, потом лицо его снова помрачнело. – Только дело в том…
– В чем, милый?
– Мне совсем не нравится этот дом, папа. Мама говорит, что я привыкну, но он такой противный. У меня там будет большая-пребольшая комната – мама мне уже показывала – с кучей шкафов для игрушек, и мама знает одного художника, который нарисует на стенах всяких животных. Каких я захочу.
– Ну что же, дорогой, это замечательно. – Корт пристально взглянул на сына. У Джонатана было маленькое, очень выразительное личико, на котором так легко читались все его детские страхи и радости. Корт сжал руку сына и добавил: – А ты не знаешь, что это за художник?
– Он работает в театре. Это он рисовал декорации для «Эстеллы». Он сделал эту ужасно противную комнату мисс Хэвишем. – Он задумался и добавил: – Я ненавижу мисс Хэвишем. Мерзкая старая ведьма.
– Ну, ты же знаешь, что ее бояться нечего. Ее просто-напросто играет обыкновенная актриса, а самой мисс Хэвишем не существует, ее придумал писатель.
– Этот художник мне тоже не нравится, – продолжал Джонатан, понизив голос. – Я его один раз видел на репетиции. Он как-то странно на меня посмотрел, а потом я пожал его руку, и она была такая противная и мокрая. А потом он все время смотрел на маму. Она-то не заметила, а я все видел.
Корт ощутил укол беспокойства. Надо будет выяснить имя этого человека, устало подумал он, и проверить его как обычно. Однако словам Джонатана можно было не придавать большого значения, он довольно часто реагировал на окружающих подобным образом. Эта реакция была естественным побочным продуктом всевозможных ограничений, присутствия телохранителей, неизбежных подозрений в адрес любого мужчины, появлявшегося в доме или подходившего к Джонатану на улице. Кинг отнял у его сына свободу, подумал Корт, как он отнял свободу у Наташи и у него самого. Страх Джонатана перед незнакомыми людьми, страх, подогреваемый Наташей и Анжеликой, был не чем иным, как наследством, доставшимся мальчику от родителей.
– Джонатан, на маму всегда все смотрят. – Он изо всех сил старался, чтобы его голос звучал как можно более безмятежно. – Я поговорю с мамой. Если тебе так не нравится этот художник, она его не пригласит. Кроме того, с «Конрадом» может ничего не получиться. Люди, которые им распоряжаются, могут отдать эту квартиру кому-нибудь другому.
– Папа, она такая большая! – Джонатан всплеснул руками. – Там столько комнат. Я подумал, что, может быть, ты тоже сможешь жить вместе с нами. Это было бы так здорово.
От его взгляда и голоса у Корта разрывалось сердце. Он наклонился и поцеловал сына.
– Посмотрим, дорогой. Ты же знаешь, все не так просто. Маме нравится этот город, а для моей астмы он не годится. Я думаю, в конце концов все уладится. А пока просто помни, что я очень люблю тебя и маму. А теперь ложись, я тебе немного почитаю. Какую книжку? Вот эту?


– Мне нужны факты, – сказала Анжелика, наливая ему кофе. – Расскажите мне все, о чем вы умолчали в разговоре с Наташей. – Маленькие черные глазки презрительно сощурились. – Я знаю все ваши фокусы. Вы никогда не говорите прямо, вы опускаете неудобные для вас факты, путаете следы, уводите в сторону. Так вот, со мной это не пройдет. Я слишком много всего этого насмотрелась. И фильмы у вас такие же.
– Не думаю, чтобы вы были способны оценить мои фильмы. Да я, честно говоря, никогда и не помышлял об этом. – Корт взял чашку из рук Анжелики и смерил ее холодным взглядом. – Если вам нужны простые занимательные истории, обратитесь к журналам для женщин.
– Романтика, преступления – вот это мне нравится, – с укором проговорила Анжелика. – Мне нравится настоящая любовь, мне нравится, чтобы тайны открывались и чтобы конец был счастливым.
– Вы меня удивляете. Разве вы не видите, что жизнь совсем не такова? Никакой романтики не существует и конца тоже – ни счастливого, ни какого-либо другого. Вот и в данном случае – боюсь, что эта тайна так и не будет раскрыта, но я предоставлю вам факты, включая и те, что утаил от Наташи, и можете изображать из себя детектива сколько угодно.
Анжелика удовлетворенно хмыкнула и тяжело уселась в кресло, опершись руками о массивные бедра и в упор глядя на Корта.
– Так почему вы не рассказали Наташе всего?
– Потому что я должен ее оберегать. Она и так живет в постоянном напряжении.
– И что?
– И чем больше она волнуется по поводу Кинга, чем больше вероятность того, что он жив, тем сильнее она будет стремиться в «Конрад». А я не хочу, чтобы она там поселилась. Вот все мои хитрости, весьма прозаично, не правда ли?
К его немалому удивлению, Анжелика горячо его поддержала:
– По правде говоря, я тоже этого не хочу. Но говорить ей этого нельзя. Чем больше с ней споришь, тем сильнее она упирается. Я поняла, что надо помалкивать. Глядишь, ее все равно туда не пустят.
– Джонатан боится этого дома. Наташа знает об этом?
– Знает. Она считает, что он скоро привыкнет. – Она помолчала. – Конечно, в «Конраде» безопасно, по-настоящему безопасно. Никто чужой туда не сунется. Поэтому она и выбрала этот дом.
Намек понять было нетрудно. Анжелика даже не пыталась скрыть, что, говоря «чужой», она имеет в виду его.
– Ну, что касается меня, то я пролезу всюду, куда мне захочется пролезть, – спокойно ответил он. – Джонатан – мой сын, и, надеюсь, Наташа об этом помнит. – Он отвернулся в сторону. – Так вы хотите узнать факты или нет?
– Конечно, хочу. Я не совсем поняла из рассказа Наташи, к чему все эти тесты и проверки. Насколько я знаю, они нашли тело…
Она продолжала говорить, а Корт слушал, пытаясь выяснить, до какой степени Наташа посвящает Анжелику в свои дела. Как он и ожидал, оказалось, что свой разговор с мужем Наташа передала ей во всех подробностях. Впрочем, так она поступала всегда. Он вдруг осознал, что его отношения с женой всегда были выставлены на всеобщее обозрение, и его охватил внезапный гнев. При любых затруднениях Наташа всегда бежала к Анжелике, как добрый католик бежит к духовнику. То обстоятельство, что Анжелика была осведомлена обо всех его изменах жене, не вызывало никаких сомнений.
Ему всегда казалось, что его измены не особенно интересовали Анжелику, она относилась к ним, как к чему-то заурядному и неизбежному, чего и следовало ожидать от представителя мужского пола. Он иногда ощущал, что Анжелика не судит, а просто наблюдает, и нет ничего, что было бы способно ее удивить или возмутить. Теперь, глядя, как она без всяких эмоций рассуждает о человеке, погибшем страшной смертью в Глэсьер-парке, рассказывает о внешнем виде трупа, он задавал себе вопрос, сумела ли она подметить и осознать главный и чудовищный парадокс: с появлением Джозефа Кинга в Томасе Корте угасла потребность изменять.
Уловил ли острый ум Анжелики эту связь? Он думал, что да. Анжелика не могла не заметить, что каждый раз после очередного письма или звонка он спешил увести жену наверх, в спальню. Иногда Корту казалось, что Анжелика способна видеть сквозь стены, и тогда она, несомненно, оказывалась свидетелем болезненного, отчаянного взрыва страсти, невозможного без этого допинга.
– Этот Кинг больной человек, – уверенно говорила Анжелика. Ее немигающий взгляд был устремлен в пространство. – Он одержимый. Я представляю себе это так. Он появился в Монтане, потому что знал, что туда отправился Джонатан. И там он вдруг сломался. Тогда он нашел укромное место и прыгнул с обрыва. Быстрое избавление. Я все-таки надеюсь, что умер он не сразу. Я думаю…
Корту часто приходило в голову, что Анжелика не только прекрасно понимает, что происходит, но и просвещает Наташу. В другие минуты он был почти уверен, что жена все понимает сама, без посторонней помощи. Кроме того, он угадывал в ней те же чувства и ощущения, что находил в себе. Он не мог не видеть в ее глазах странного зловещего возбуждения, возбуждения, замаскированного слезами.
«Я больше не могу этого выносить, – говорила она, отбрасывая в сторону очередное письмо Кинга. – Пойдем наверх, Том. Я хочу быть с тобой».
И как только за ними закрывалась дверь, ее лицо искажалось болезненной страстью. Она никогда бы в этом не призналась, но ее тоже подстегивало чувство, которое многие могли бы назвать извращенным или ненормальным.
– Но чего я никак не могу понять, – продолжала Анжелика, – как он может знать все подробности? Откуда он знал, где будете вы? Или Наташа? Уверена, он действовал не по наитию. Должно быть, он следил за вами.
Корт повернулся к Анжелике спиной и встал, опершись руками о стол. Он словно наяву слышал голос жены. «Наверное, он следил, Томас. – Она закрыла дверь спальни и, вся дрожа, повернулась к нему. – Как еще он мог узнать? Он следил за тобой, когда ты был с этим мальчишкой? На автостоянке? Томас, как ты мог это сделать? Как ты можешь заставлять меня так мучиться?.. Что он делал? Тебе лучше, когда это делает мужчина? Он сделал это несколько раз? Сколько времени вы там пробыли? Скажи мне…»
Он сказал и в ответ ощутил вспышку желания, лихорадочного и сдерживаемого, и, когда она ласкала его, ее ласки были изощреннее и смелее, чем ласки того мальчика.
– И еще одно, – говорила Анжелика. – Не представляю, что заставило его остановиться. Я имею в виду, почему он так внезапно сдался? Пять лет он ни на минуту не оставляет ее в покое, а потом вдруг ни с того ни с сего сводит счеты с жизнью?
Корт провел рукой по лицу. Его взгляд блуждал по белой стене, увешанной акварелями, но он не видел их. Эти странные отношения с женой продолжались три из пяти лет, а потом он допустил глупейшую ошибку: он признался ей, что за два с половиной последних года у него не было ни одного сексуального партнера, кроме нее, они были ему не нужны, он не хотел никого, кроме нее, и был ей верен. Она рыдала от радости в его объятиях, а потом дверь ее спальни для него закрылась.
Они разъехались, затем развелись. Уже более двух лет он хранил целомудрие, если не считать редких встреч с женой. Но за все это время он ни разу не прикоснулся ни к кому другому, и, как он вскоре понял, это тоже было ошибкой: когда он сказал об этом жене, здесь, в этой самой комнате, неделю назад, в ее прекрасных глазах появилось выражение глубокого сочувствия и разочарования. Его реакция была обычной – ярость, пронизанная неодолимым вожделением, и он вернулся к себе и лежал один в темноте, слушая магнитофонные записи и находя некоторое облегчение в общении с призраком, нашептывания которого странным образом создавали иллюзию близости с женой.
– Вы все еще храните эти пленки?
Этот прямой вопрос прозвучал так кстати, словно Анжелика все это время читала его мысли и следила за их ходом.
– Вы продолжаете их слушать?
Корт покраснел.
– Нет, – ответил он. – Их почти все забрала полиция. Я их больше не слушаю, это прошло.
– Здорово он подцепил вас на крючок. – В ее голосе звучало злобное торжество, как всегда, когда ей удавалось уличить его в слабости. – Каждую ночь вы слушали эти пленки и перечитывали письма. Я предупреждала вас, что это не доведет до добра.
– Я что-то не помню.
– Все, что он там наговорил, – сплошная ложь. Гнусная ложь. – Прежний бесстрастный тон Анжелики уступил место гневному. – Наташа совсем не такая.
Она умолкла, как бы ожидая подтверждения. Когда его не последовало, она тяжело вздохнула.
– Зато про вас там чистая правда. Где вы были и с кем.
– В некотором отношении правда. – Он повернулся и твердо встретил ее взгляд. – Но Кинг не сказал Наташе ничего больше того, что я говорил ей я сам.
– Да, надо отдать вам должное, вы были с ней откровенны. – Она пристально смотрела ему в глаза. – Но знаете, она все равно не примет вас обратно.
– Тогда мне придется найти способ завоевать ее, – спокойно ответил ей Корт. – Поверьте, я это сделаю, и не думайте, что вы сможете мне помешать.
Последняя фраза все-таки вывела ее из себя. Он увидел, что к ее лицу и шее прилила кровь.
– Она освободилась от вас.
– На вашем месте я не стал бы на это особенно рассчитывать.
– И от Кинга она тоже освободилась. Она может начать новую жизнь. Кинг мертв. Он должен быть мертв. За пять месяцев ни одного письма, ни одного звонка. И это тело, доказательства… – Она повысила голос. – Скажите мне наконец, все это кончено? Он мертв или нет?
Корт ответил ей долгим спокойным взглядом. Осознает ли она, что ее вопрос имеет двойственный смысл? Он думал, что нет. Ей хотелось верить, что Кинг мертв, потому что согласно какому-то первобытному представлению, таившемуся в глубинах ее сознания, она считала, что конец Кинга должен означать и конец Наташиного замужества. Вместе с Кингом она страстно желала устранить из ее будущего и Томаса Корта.
– Есть указания на то, что он погиб, – ответил он. – Именно это я и сказал Наташе. Но я в это не верю. Думаю, он живее любого живого.
– Выжидает время? – Анжелика подалась вперед.
– Совершенно верно.
– Но они нашли тело…
– Все, что они нашли, это тело некоего мужчины, – поправил ее Корт.
Окинув ее пристальным долгим взглядом, Корт пересек комнату, со вздохом опустился в кресло напротив Анжелики и стал рассказывать все по порядку.


– Я не говорил этого Наташе, – начал он, – но я знаю то место в Глэсьер-парке, где нашли тело, и знаю очень хорошо. Я там был первого июля вместе с Джонатаном, он тогда гостил у меня на ранчо. Мы отправились в этот поход в сопровождении телохранителя, потому что так хотела Наташа, и я ей это обещал. Мы выбрали дорогу, которая ведет через горы к озеру Кинтия.
– И там у вас был лагерь, – кивнула Анжелика. – Я знаю со слов Джонатана. Ему там очень понравилось.
– Мы провели там три дня. Это очень красивый уголок парка и довольно уединенный, по этой дороге почти никто не ходит. Даже в разгар сезона там за целый день можно не встретить ни единого человека. – Некоторое время он молчал, перебирая в уме воспоминания о путешествии. – Эти три дня были, может быть, лучшими в моей жизни. Мы много гуляли, ловили рыбу, готовили на костре. Мы спали под звездным небом, нам даже палатка не понадобилась. Это были три дня прекрасной погоды и полного спокойствия, и я этому радовался. Радовался за Джонатана. Он ведь целый год сидит в городе. Мне хотелось показать ему другую Америку, где можно дышать свежим воздухом, где не нужно бояться телефонных звонков, писем и людей.
Потом мы вернулись на ранчо, и только несколько месяцев спустя, когда нашли тело, я узнал, что мы были в Глэсьер-парке не одни. Все это время за нами следили, и кто-то приложил немало усилий, чтобы я об этом узнал. Анжелика, вы знаете, когда обнаружили тело и в каком оно было состоянии?
– В кустах у воды. Прямо под высоченной скалой. Так вы сказали Наташе.
– Да, но я сказал ей не все. Я не сказал, где находится эта скала. Дорога, по которой мы шли, идет прямо над ней. Они нашли тело на берегу озера, всего в двухстах ярдах от нашего лагеря. Тело разбилось о камни и лежало там, пока не разложилось, и я уверен, что это не случайность. Здесь мы были счастливы – я и Джонатан, – и тот, кто следил за нами, видел, что мы счастливы. Поэтому он осквернил это место, чтобы я никогда больше не мог туда вернуться.
– О Иисусе! – Анжелика сделала один из своих загадочных магических жестов. – Значит, он действительно шел за вами!
– Не сомневаюсь! Сейчас вы поймете, почему. Обратите внимание на хронологию. В октябре выпадает снег, парк закрывается на зиму, и перед этим егеря совершают обход. Так что к тому времени, как они нашли тело, оно пролежало около четырех месяцев на жаре. Между прочим, там водятся медведи и другие хищники. Разложение, животные – представьте себе, в каком виде было тело. Единственный способ идентифицировать его – экспертиза по зубам, а это очень непростая процедура. Да и то она возможна, только если им удастся найти, с чем сравнивать. Вот сейчас они занимаются выявлением пропавших людей во всех штатах. Но и эта процедура требует времени, к тому же может ровным счетом ни к чему не привести. А между тем со мной связались вскоре после того, как было найдено тело. Знаете почему? Потому что кто-то позаботился о том, чтобы снабдить его опознавательными знаками. Кто-то хотел убедить полицию, меня и Наташу в том, что это тело Джозефа Кинга.
– Да-да, припоминаю! Там был рюкзак, – возбужденно сказала Анжелика. – Около тела нашли рюкзак, а в нем были…
– В рюкзаке или в том, что осталось от этого рюкзака, было то, что не гниет и не разлагается, то, что может остаться в целости и сохранности и снабдить информацией. Там была пластиковая коробка. Совершенно обычная пластиковая коробка – вроде тех, в каких носят бутерброды. Правда, содержимое этой коробки было несколько необычным.
Наступило молчание. Корт блуждал взглядом по комнате, зная, что должен продолжать рассказ, и в то же время совершенно не желая этого делать. Он всегда понимал, что говорить о Джозефе Кинге – значило наделять его силой. Вот и сейчас он ощущал его присутствие и знал, что Анжелика чувствует нечто подобное. Он видел, каким напряженным стало ее лицо, и знал, что, как и он, она вспоминает многочисленные посылочки, которые они получали от Кинга, – посылочки с многозначительным и неприятным содержимым.
– Скажите мне, – Анжелика, положила свои крупные квадратные ладони на бедра, – там была фотография?
– Да, и фотография тоже. Прежде всего в коробке был охотничий нож – такие можно купить в любом магазине. Нож с узким лезвием, приспособленным для разделки туш. Еще там лежали несколько патронов, хотя никакого огнестрельного оружия вблизи не обнаружили. И для того, чтобы я удостоверился в том, что он следил за нами, там была футболка Джонатана. Он надевал ее в тот день, когда мы разбили лагерь у озера Кинтия. За ночь она куда-то подевалась, и потом мы о ней даже не вспомнили – ведь Джонатан по крайней мере несколько раз снимал ее, когда купался. Мы решили, что он просто где-то ее оставил, но на самом деле это значит, что кто-то побывал в нашем лагере ночью, и этот кто-то хотел, чтобы я это знал. Он хотел, чтобы я понял – он мог убить Джонатана.
– Ублюдок! – Анжелика пылала яростью. – Чертов ублюдок. Как подумаю, что он мог причинить зло мальчику!
– Подождите, Анжелика, это еще не все. В коробке было также разрешение на посещение парка – они выдают их, если вы собираетесь пробыть там несколько дней. Разрешение было выдано на имя Джозефа Кинга в тот самый день, когда мы приехали в парк. В графе «домашний адрес» была указана несуществующая улица в Чикаго. – Корт умолк, а когда он снова заговорил, его голос утратил твердость. – И наконец, там была фотография. Но что самое главное, этот снимок делал я сам – в нашем саду в Калифорнии, когда Джонатан был совсем маленьким.
– Но это невозможно, – ошеломленно проговорила Анжелика.
– Я сделал этот снимок примерно пять лет назад. – Корт безнадежно махнул рукой. – Джонатану было тогда восемнадцать месяцев. Мы с Наташей в то время закончили работу над «Солистом». Вы помните?
– Помню. – Анжелика явно пребывала в смятении. – Но я не понимаю, как он мог ее достать. В то время еще не было ни писем, ни звонков от Кинга.
– Вот именно. Полиция проверяла, я сам проверял, и проверяло агентство. Я точно помню, когда сделал этот снимок – это было за два месяца до его первого звонка. Кроме того, насколько мне известно, у него есть более ранние снимки, и он выжидает время, чтобы их предъявить.
– Но как они могли у него оказаться? Он их украл?
– Нет, добыл более простым способом. Я отдавал эту пленку на проявку в одну из фотолабораторий в Лос-Анджелесе. Они прислали мне и отпечатки, и негативы, но, естественно, любой, кто там работал, мог сделать сколько угодно копий.
Корт вздохнул и поднялся с места.
– Так что теперь полиция устраивает очередную проверку. Выясняет, кто в это время работал в лаборатории и где сейчас эти люди. К пленке могли иметь доступ около тридцати человек, а с тех пор прошло больше пяти лет. Большинство этих людей ушли из фирмы, переехали или вступили в брак, словом, исчезли из виду. Чтобы их разыскать, потребуется несколько месяцев. Но возможно, что и это ни к чему не приведет. Знаете, что он сделал с фотографией?
– Разрезал ее? Как остальные?
– Да. Разрезал на аккуратные квадратики по четверть дюйма. На одном – лицо Наташи, на другом – Джонатана. И оба перечеркнуты крестом. Когда я это увидел…
Он отвернулся, у него перехватило дыхание. Корт словно чувствовал, что сейчас, в эту минуту, Кинг здесь, в этой комнате, и ему остро хотелось распахнуть все двери, заглянуть в шкафы в поисках человека, угрожавшего его сыну.
– Постарайтесь не огорчаться, – неожиданно сочувственно произнесла Анжелика. Обернувшись, он не увидел в ее глазах прежней враждебности. По крайней мере, в любви к Джонатану они были заодно. – Не надо, – повторила она. – Возможно, это и вправду был он. Он сумасшедший, и я всегда считала, что в один прекрасный день он себя убьет. Он спрыгнул с обрыва, но не мог не оставить последней весточки.
– Наташа тоже так думает. – Корт со вздохом снова сел в кресло. – Но я еще не рассказал вам о разрешении.
– О разрешении? Я не понимаю…
– Подумайте, Анжелика. Они ведь выдают эти разрешения не просто так. Если кто-то не возвращается и не отдает разрешение, объявляется тревога, организуется спасательная группа. Но в данном случае такого не было. В День независимости, когда мы с Джонатаном уехали из Глэсьер-парка, человек, назвавшийся Джозефом Кингом, позвонил в контору парка и сказал, что он по рассеянности забыл вернуть разрешение, но что с ним все в порядке и он уже уехал из парка. Как вы думаете, почему он это сделал?
После минутного колебания Анжелика проговорила:
– Чтобы вы знали, что он жив? Мертвые не звонят.
– Отчасти поэтому. Но не только. Он не хотел, чтобы его искали. Не хотел, чтобы труп обнаружили слишком быстро. Чем скорее его нашли бы, тем легче было бы его идентифицировать. А кому-то было нужно, чтобы тело пролежало там четыре месяца.
– Но если он звонил, это должно означать, что он все-таки жив.
– Нет. Это могло означать и то, что звонил некто, назвавшийся Джозефом Кингом. Это мог быть и сам Кинг, и кто-то из его друзей. Подумайте, Анжелика. – Корт в нетерпении вскочил на ноги. – Он хотел, чтобы мы сомневались, пребывали в неопределенности. Вы понимаете?
Повисло тяжелое молчание. Корт видел, что до Анжелики постепенно доходит смысл его слов. Она медленно встала и неуверенно взглянула на него.
– Но если это не его тело, то чье же?
– Я не знаю, и никто этого не знает. Это мог быть просто путешественник или какой-нибудь бродяга.
– Но тогда это значит, что Кинг действительно кого-то убил, а не просто угрожал… О Господи, теперь я понимаю.
– Это вполне вероятно. То же самое думают люди из полиции и из агентства.
– Ублюдок! Сукин сын! – Анжелика побагровела от бессильного гнева. – Он хочет, чтобы мы опять жили в ожидании, как до сих пор? Чтобы мы подпрыгивали от каждого телефонного звонка, устанавливали подслушивающие устройства, проверяли почту, замки… Так вот чем мы должны заниматься – жить с телохранителями, ежеминутно оглядываться через плечо и ждать, когда этот мерзавец воскреснет?
– Да, наверное, эта роль пришлась бы ему по душе. – Корт отвернулся, чтобы Анжелика не могла видеть его искаженного тревогой лица. – Боюсь, именно это нам и предстоит – вечно быть настороже и не терять бдительности.
Внезапно он почувствовал себя полностью обессиленным. Он оглядывал этот скучный номер, где весь последний год жила его жена, и хотел лишь одного – чтобы она наконец появилась. Он уже жалел, что завел этот разговор, хотя он был необходим. И больше всего ему хотелось, чтобы из всех произнесенных Анжеликой слов одно не было произнесено – «воскреснет».
Внезапно Анжелика со свистом втянула в себя воздух, и, обернувшись, он увидел, что она дрожит от переполняющей ее ненависти.
– Я собираюсь разделаться с ним, и на этот раз всерьез. Я скоро вернусь, это не займет много времени.
Она поспешно вышла из комнаты. Корт взглянул на часы, было половина одиннадцатого. Уйти или подождать еще немного? Спектакль только что кончился, и Наташа сейчас едет на встречу с Жюлем Маккехни. Прежде чем она окажется дома, может пройти еще несколько часов.
Он в нерешительности бродил по комнате, пытаясь уловить в ее атмосфере дух женщины, которую он знал и любил. Его уже не в первый раз поражало отсутствие индивидуальности и вкуса в обстановке. Почти все предметы здесь были белыми или кремовыми – бесконечные вариации бесцветности, а картины, висевшие на стенах, совершенно не соответствовали его представлению о хорошем вкусе.
После развода Наташа начала коллекционировать акварели восемнадцатого и девятнадцатого веков, и чем бесцветнее и невыразительнее они были, тем больше ей нравились. Корт разглядывал то, что с большой натяжкой можно было бы назвать морским пейзажем – размытая синева, расплывчатые пятна белого и желтого, несколько чернильных иероглифов, в которых при желании можно было увидеть деревья, птиц или корабли.
На противоположной стене висели несколько картин маслом, написанных матерью Наташи. Прежде он не позволял выставлять их на всеобщее обозрение. Мать Наташи – она уже умерла – принадлежала к поколению, так и не ставшему взрослым. Ее дилетантские полотна отличались большими размерами и яркими тонами. Все это были изображения чудовищных цветов, занимавшие все пространство полотна. Их преувеличенно влажные венчики, пестики и тычинки вызывали недвусмысленно сексуальные ассоциации. Наташа говорила, что эта живопись обладает своеобразной силой и напоминает ей работы Джорджии О'Кифи. Корта, который терпеть не мог эту художницу, хотя признавал за ней явный талант, всегда поражало, как слепа могла быть его жена. В некоторых случаях она демонстрировала поразительную зоркость, в других же не видела или предпочитала не видеть ничего. «Я верну ее, я ее верну», – сказал он жирному цветку, маячившему прямо перед его глазами, и он уже представлял себе, как это можно сделать. Нужно только не торопиться и хорошенько продумать сценарий.
Долее оставаться в этой комнате было невыносимо, ее тишина и пустота угнетали, и все здесь было полно неопределенности, двусмысленности и сомнения. К тому же Корт вдруг уловил неприятный запах чего-то горелого, напоминавший запах паленых волос.
Он не хотел больше ждать, томясь ревностью и придумывая, что она может делать в этот момент. Лучше не знать, когда она появится. Корт вышел в коридор и задержался у дверей комнаты Анжелики. Здесь запах паленого был отчетливее, через открытую дверь Корт видел распятия, изображения святых и прочие религиозные атрибуты, которыми Анжелика заполняла любое помещение, где ей приходилось жить.
– Я прокляла его, – торжественно сказала она, появляясь неожиданно в дверном проеме. – И на этот раз ему не уйти от возмездия. У меня получилось, я это почувствовала. Я почувствовала, что он забился, как рыба, пойманная на крючок.
– Ну, вы проклинали его уже много раз, – холодно возразил Корт, – и без видимого результата.
Он взглянул на пылавшее лицо Анжелики. На висках у нее проступили вены, тяжелое тело излучало жар, как электрическая плита. Он попытался, как уже делал не раз, убедить себя в том, что Анжелика – просто безобразная, толстая, мстительная старая дева, единственная привлекательная черта которой – ее любовь к его сыну. Ей не дана сила, говорил он себе, и его нисколько не впечатляли ее полукатолические-полуязыческие молитвы, проклятия и заклинания.
Она пробормотала еще несколько фраз, как обычно перескакивая с английского на родной сицилийский диалект, полный угрожающих звуков, острых, как бритва, согласных, имен святых и богохульств.
Все ее крупное тело сотрясала дрожь, и Корт в испуге попятился. – Я пригвоздила его, – сказала она, переводя на Корта взгляд блестящих черных глаз. – Он сейчас начнет умирать, медленно, изнутри. Я хочу, чтобы он помучился, а потом добью его. Он связан, он пытался спрятаться, но на этот раз он от меня не уйдет.
Последняя фраза прозвучала как свист. Корт повернулся и, не сказав больше ни слова, быстро вышел. Как только за ним закрылась дверь, у него возникло ощущение, что за ним следят, и Корт решил, что тому виной представление, устроенное Анжеликой. Он никак не мог избавиться от этого ощущения и решил пойти к «Конраду», как он иногда делал вечерами. Он долго стоял на углу, глядя на темные окна квартиры, о которой мечтала его жена, и явственно ощущал, что на него тоже кто-то смотрит.
Корт резко обернулся, вглядываясь в темные тени в парке, но не уловил никакого движения и не услышал ни звука. Он посмотрел на тонкий и бледный серп месяца, плывущий высоко в небе над многоглазыми зданиями, поймал такси и поехал домой.
Ощущение преследования не проходило. Можно было приписать его усталости, голоду, суеверию, разговору с Анжеликой, который еще звучал у него в ушах, но он явственно чувствовал на себе чей-то взгляд, когда выходил из машины и входил в лифт.
Едва открылась дверь лифта, он увидел, что инстинкт, шестое чувство, его не обманывало. Он бросился к своей двери, которая была открыта нараспашку. Замки были взломаны. Он увидел, что в комнате включен свет, по полу разбросаны бумаги, и понял, что тот, кто это сделал, все еще находится здесь, в соседней комнате. Корт сразу узнал этот низкий, ленивый голос с акцентом уроженца Среднего Запада, и этот голос произносил уже знакомые слова. «Под левой грудью, – повторял он, – под левой грудью».
Некоторое время Корт стоял, в ярости стиснув руки, собираясь с силами. Потом, словно в радостном предвкушении встречи со старым другом, которого не видел уже давно, он ворвался в квартиру.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Секстет - Боумен Салли



очень люблю этот роман. впервые читала его лет 15 назад. оказывается, с годами он не стал хуже. очень рекомендую
Секстет - Боумен Саллигалина
28.04.2012, 23.37





Читаю 4 главу, пока нудно.
Секстет - Боумен СаллиКрасотка
28.03.2013, 20.22








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100