Читать онлайн Отвергнутый дар, автора - Боумен Салли, Раздел - ПОИСКИ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Отвергнутый дар - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.52 (Голосов: 25)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Отвергнутый дар - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Отвергнутый дар - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Отвергнутый дар

Читать онлайн


Предыдущая страница

ПОИСКИ
1959

– Она вернется, – сказал Кристиан.
Была глубокая ночь. С момента исчезновения Элен Хартлэнд прошло уже сорок восемь часов. Друзья сидели вдвоем в кабинете Эдуарда в Шато де Шавиньи. Некоторое время Эдуард рассказывал, а Кристиан задумчиво слушал. Затем последовало долгое молчание, которое Кристиан наконец нарушил, стараясь придать своему голосу уверенность. Вообще-то ему всегда удавалось убедительно произносить разное светское вранье, все эти фальшивые любезности. Сейчас же, возможно, оттого, что все было слишком серьезно, а ему так хотелось утешить друга, Кристиан понял, что слова его прозвучали неискренне.
Эдуард испытующе посмотрел на него; глаза на бледном лице казались еще темнее обычного. Взгляды их встретились.
– Ты так думаешь? – холодно спросил Эдуард и попытался улыбнуться. Со времен их студенческой юности Кристиан знал, что «английская», «оксфордская» улыбка означает следующее: можно вытерпеть что угодно, если относиться к этому с иронией. Попытка вышла неудачной, Кристиан отвел глаза, а Эдуард снова склонился над столом. Там лежала фотография Элен, сделанная одним из конюхов; сегодня утром, смущаясь и робея, но явно желая помочь, ее принес грум. Фотография была сделана на прошлой неделе, когда они с Элен, возвращались с верховой прогулки. Других снимков Элен у него не имелось. Она только что соскочила с лошади и улыбалась – ему, как полагал Эдуард, но сам он был за кадром.
Нахмурив брови, он вглядывался в фотографию, словно она содержала в себе некую тайну, словно могла ответить на все вопросы, тупой болью теснившиеся у него в мозгу, но все они сливались в один вопрос, в одну большую боль: почему? Еще, конечно же, куда?
Но оцепенелый от потрясения разум отказывался работать, и поэтому вопрос о том, куда она могла уйти, – самый насущный сейчас (Эдуард понимал это) – как-то ускользал на задний план. Как ни старался Эдуард сосредоточиться, мысли упрямо возвращались к пресловутому почему и к зияющей пустоте, образовавшейся в сердце. Он чувствовал: стоит только понять почему, и тогда ответ на все остальные вопросы, в том числе и куда, придет сам собой.
А еще это почему, неистребимо вертящееся в голове, столь сильно терзало Эдуарда, так как он знал, что существует очень простой и логичный ответ. Она ушла, потому что не любит его. Вот и все. Эдуард наконец произнес про себя слова, которые гнал прочь эти два дня. И к его собственному удивлению, боль тут же ослабела, ибо он понял – это неправда. Разумно, да. Логично, да. Уйти так, как это сделала Элен, без единого слова, оставив все, что он ей когда-либо дарил: пару серых перчаток из «Гермеса», кольцо с квадратным бриллиантом, аккуратно положенное на них сверху, платье от Живанши, все другие платья и костюмы для верховой езды, в идеальном порядке висящие у нее в гардеробной; поступить таким образом, уйти так окончательно, как будто последние семь недель ровным счетом ничего не значили, – разумеется, во всем этом можно было увидеть лишь окончательный отказ, полное неприятие того, что было сделано и сказано ими друг другу.
Но немедленно его мозг отказался принять подобное объяснение. Эдуард вспомнил ее лицо, когда в последнюю ночь она говорила ему о своей любви, и понял, что по-прежнему верит этому и будет верить. Ибо если то была ложь, то правды вообще не существует, а его жизнь – пустыня.
Он взглянул на Кристиана, сидящего у камина, и на мгновение испытал искушение рассказать тому о своих чувствах Но Кристиан, не верящий ни во что, кроме, быть может, истинности великого искусства, и весьма мало верящий в продолжительность любой любви, вряд ли поймет его, подумал Эдуард. Кроме того, он и так наговорил этой ночью Кристиану более чем достаточно. Вздохнув, он снова склонился над фотографией.
Наблюдая за другом, Кристиан смотрел на него с жалостью, которую старательно маскировал своей обычной невозмутимостью. Он заметил, что Эдуард уже сожалеет о своих признаниях. Бедняга, подумал Кристиан. Должно быть, чертовски трудно быть таким гордецом. Почему для него так важно не показать, что ему больно? Интересно, а с женщинами он другой? Как он вел себя с Элен? Позволял ли заметить свою уязвимость? Кристиан взглянул на склоненную голову Эдуарда и нахмурился. Очевидно, позволял. Осознав этот факт, Кристиан даже слегка обиделся. Эдуард, которого он искренне любил, с какой-то женщиной был в более близких отношениях, чем со своим старейшим другом, – непостижимо! Кристиан полагал, что барьер, существовавший между ним и Эдуардом, был стеной непонимания, стоящей между человеком гетеросексуальным и гомосексуальным; и даже самая крепкая дружба не могла преодолеть этот барьер. Секундная ревность кольнула сердце Кристиана, он почувствовал к Элен сильную неприязнь, которую подкрепляло его всегдашнее недоверие к слабому полу. Он тут же отогнал от себя эти мысли и подался вперед.
– Я хотел бы помочь тебе, Эдуард, – как-то неловко сказал он, предвидя резкий отказ. К его удивлению, Эдуард тут же поднял глаза и посмотрел ему прямо в лицо.
– Мне нужна твоя помощь, – просто ответил он. Кристиан изумился. Никогда за все годы их дружбы Эдуард не делал подобных признаний. Кристиан почувствовал неприличное, почти идиотическое удовольствие. Он буквально засветился.
– Что мне нужно делать? Я все исполню, Эдуард, ты это знаешь. Я…
– Я хочу, чтобы ты помог мне найти ее. Эдуард помолчал. Он опустил глаза.
– Я должен остаться здесь – еще на день или чуть дольше – на тот случай, если она… – Он запнулся и опять поднял глаза. – Поедешь ли ты ради меня в Париж, Кристиан? Я задействовал другие каналы, в Англии, но мне кажется, если бы кто-то поехал в Париж… Она могла вернуться туда. Я тебе рассказывал про кафе, где она раньше работала…
Неуклюжая официальная терминология вызвала у Кристиана улыбку. Потом он взволнованно вскочил на ноги.
– Ну конечно! Кафе! А она говорила, что снимает комнату неподалеку, так ведь? Мы размножим фотографию. Я сам этим займусь. Я спрошу в этом кафе. Буду спрашивать во всех кафе. Кто-нибудь непременно вспомнит ее. Кто-нибудь будет знать, где она остановилась. Она вполне могла туда вернуться. Даже если она оттуда уже куда-нибудь уехала…
Он осекся на полуслове. Выражение лица Эдуарда было крайне сухо; Кристиан пожал плечами и слегка смущенно улыбнулся. Он предпочитал действовать, порывистость была едва ли не самой отличительной его чертой.
– Извини меня. Я забегаю вперед. Но я это сделаю, Эдуард, уверяю тебя. Я отправлюсь завтра же. Я не упущу ни малейшей детали. И вообще мне всегда хотелось поиграть в частного детектива…
Слова эти вырвались помимо его воли, и Кристиан с ужасом сообразил, что слишком далеко зашел. Это прозвучало чересчур фривольно и легкомысленно – с ним такое часто случалось, когда он прежде всего хотел быть серьезным.
Они молча смотрели друг на друга.
– Мне повезло, – своим прежним голосом сухо процедил Эдуард.
И снова улыбнулся. «Оксфордской» улыбкой. На этот раз попытка вышла более удачной – Кристиан поверил. И верил до тех пор, пока не вышел из комнаты. Однако, остановившись у закрытой двери, он услышал, как изнутри донеслись глухие звуки долго и упрямо сдерживаемых мужских рыданий, – и тогда понял, насколько железная воля у его приятеля, насколько он умел владеть собой и управлять своими чувствами.
Кристиан немного постоял и послушал, потом тихонько удалился. Его решимость помочь другу удвоилась. Черт бы ее побрал, сердито думал он. Неопытная молодая девчонка, она не стоит слез такого человека, как Эдуард. Но если Эдуард хочет вернуть ее назад – пожалуйста, он, Кристиан, разыщет ее в два счета. Париж, не без доли самонадеянности подумал он. Элен, конечно же, вернулась в Париж. Она наверняка направилась туда, где (как она точно знала) ее непременно будут разыскивать. Довольный собой, он усмехнулся: типичные женские штучки, вечное их желание трепать нервы и провоцировать. Бессмысленная, дешевая мелодрама.
Перед сном Кристиан пришел к выводу: к концу завтрашнего дня Элен вернется или же мы сами ее отыщем.


Кафе Кристиан нашел достаточно легко. Утро он провел с Эдуардом, помогая разбирать донесения его агентов из Англии. Пообедав, он покинул берега Луары и после долгого и утомительного сидения за рулем прибыл наконец в Париж. Когда он добрался до кафе, было поздно и уже стемнело.
Оно называлось кафе «Страсбург» и располагалось на углу, где бульвар Сен-Мишель выходил на площадь с тем же названием. Малообещающее заведение, подумал Кристиан, никакого сравнения с завлекательными кафе, разбросанными южнее по бульвару. Шесть столиков снаружи, на террасе, другие шесть внутри отделялись друг от друга сиденьями с высокими спинками из мореного дуба. Заляпанные зеркала с рекламой перно; унылого вида официант и официантка. За стойкой маленького бара патрон – низенький темноволосый человечек с усами а-ля Адольф Гитлер, мрачно протиравший стаканы.
Прояснив для себя положение дел, Кристиан расположился за одним из столиков внутри и, поставив локоть в нескольких дюймах от чахлого искусственного цветка, заказал омлет и стакан вина. Ничего, он закусит паштетом из печенки, когда позже вернется к себе, утешил себя Кристиан. Между тем, проглатывая жесткий, как подошва, омлет, он с интересом заметил, что в кафе «Страсбург», очевидно, нанимали людей случайных. Официантка была француженкой, судя по всему – студенткой, а официант, высокий симпатичный парень, говорил с американским акцентом. У Кристиана поднялось настроение. Он заказал к кофе ликер, закурил свою черную русскую сигарету и в задумчивости откинулся на спинку стула. Сейчас надо подкатиться к хозяину. Кристиан не сомневался, что идет по верному пути.


Полчаса спустя от его уверенности не осталось и следа. Во-первых, хозяин едва ответил ему, мельком взглянув через стойку бара на фотографию Элен.
Кристиан, в совершенстве владевший французским, приложил немало стараний, чтобы вообще заставить его говорить. Хозяин, правда, слегка оттаял, когда понял, что Кристиан не из полиции; он подобрел еще больше, когда Кристиан подсунул под фото тысячефранковую купюру. И уж совсем разоткровенничался, когда проник в суть наспех сочиненной Кристианом истории: он-де разыскивает свою младшую сестру, она убежала из дому и буквально разбила отцовское сердце.
При этих словах темные глаза коротышки увлажнились. Оказалось, у него тоже есть дочь – единственный ребенок, и она только и делает, что доставляет неприятности своему бедному отцу. Они тут же перебрались за столик, и Кристиан купил патрону выпивку. Обхватив руками стакан, хозяин стал внимательно разглядывать фотографию, а потом с обезоруживающей откровенностью разрушил одну за другой все надежды Кристиана.
Нет, он мог бы присягнуть в любом суде, что никогда не видел этой молодой женщины – разве такое лицо забудешь? Да, он довольно часто нанимает иностранцев; разрешения на работу у них нет, поэтому они не требуют непомерной заработной платы, как официанты-французы. При этих словах хозяин подмигнул. Но эту девушку, нет, не принимал. И она говорила, что работала здесь? Поистине, девчонки – бесстыжие создания; его собственная дочь, он вынужден признать, уж точно стыда не имеет.
– Вы уверены? Это могло быть около семи недель назад. В начале августа?
Патрон вздохнул.
– Мсье, я уже сказал вам. Ни в августе, ни вообще когда-либо.
Он подумал немного и потом, искренне желая помочь, жестом подозвал официанта, который обслуживал на террасе вновь прибывших посетителей. Может быть, тот что-нибудь знает, предположил хозяин. Американец – парень хороший, смышленый, на лету схватывает, работает хорошо, симпатичный и на девчонок заглядывается. Он в «Страсбурге» месяца три, работает посменно. У него тут неподалеку комната, с соседями, наверно, знаком. Может, лучше его спросить – а вдруг узнает девушку на снимке?
Услышав про, комнату, Кристиан заинтересованно поднял глаза. Патрон отошел и стал делать знаки через окно. Спустя некоторое время официант вернулся внутрь, и между ним и хозяином состоялась короткая беседа. Парень оглянулся. Кристиан чувствовал, что его внимательно изучает пара ясных и проницательных карих глаз. Официант помедлил, потом пожал плечами и, подойдя, уселся напротив. Кристиан взглянул на него, и парень ответил широкой, открытой улыбкой.
– Привет, я – Льюис Синклер, – он протянул руку. – Мсье Шрайбер сказал, что вы кого-то ищете. Я могу помочь?
Кристиан молча протянул через стол фотографию. Льюис Синклер склонил голову, и Кристиан оценивающе поглядел на него. Парень из какого-то элитарного университета, даже несмотря на форму официанта, это видно за версту. На небрежно скрещенных под столом ногах – мокасины ручной работы. Густые светлые волосы, выцветшие под летним солнцем Новой Англии, прическа обычная, студенческая, но сделанная мастерски; красивое лицо с правильными чертами. Высокий, атлетически сложенный; с такими широкими плечами и крепкими мускулами он мог бы играть нападающим в футбольной команде. Мальчишка из золотой молодежи, решил Кристиан; да, собственно, никакой он не мальчишка – мужчина лет двадцати четырех, а может, и двадцати пяти, но принадлежит к тому типу людей, которые сохраняют мальчишеский вид и когда им стукнуло сорок. Крепкое рукопожатие, прямой взгляд, держится несколько высокомерно, манера говорить с первых же слов выдает воспитанника Гарварда.
В Америке Кристиан не раз сталкивался с такими молодыми людьми. Он относился к ним слегка настороженно, так же, как к их собратьям в Англии. Кристиан не придавал значения условностям, и прошло немало лет, прежде чем он научился некоторые из них ценить; а еще он понял, что такие вот лощеные парни могут оказаться крепким орешком. Теперь он с интересом и с некоторым удивлением смотрел на Льюиса Синклера. Тот носил часы от Тиффани; и хотя Кристиан мог представить, что такому мальчику забавно поработать в подобной дыре на Левом Берегу, три месяца крутиться в «Страсбурге» – это как-то уж чересчур. Кристиан ждал. Льюис Синклер изучал фотографию секунд тридцать. Потом поднял свой честный и открытый взгляд (который сразу вызвал у Кристиана инстинктивное недоверие) и покачал головой.
– К сожалению, не смогу вам помочь. Она очаровательная девушка, хотел бы я с ней познакомиться. Но я ее здесь никогда не встречал.
– Я знаю, она здесь не работала… – Кристиан помолчал. – Но, может быть, она заходила в это кафе, появлялась здесь?
– Если и приходила, то я ее столик не обслуживал, это точно. Я бы запомнил.
– Она могла быть по-другому одета…
– Ну, наверное. Я думаю, по бульвару Мишель редко ходят дамы в костюме для верховой езды.
Он обезоруживающе улыбнулся, желая смягчить резкость своего ехидного замечания, но когда не дождался ответной улыбки от Кристиана, то отреагировав в обычной для его сословия манере: перешел в наступление.
– Она ваша… сестра? Кажется, мистер Шрайбер так сказал?
Крошечная оскорбительная пауза перед словом «сестра» и уничтожающий взгляд на элегантный, но вульгарный костюм Кристиана.
– Да, сестра.
– И она убежала из дому? – Да.
– Какой ужас. – Он вздохнул и посмотрел на свои роскошные часы. – Увы, рад бы помочь, но, к сожалению, не могу. Поспрашивайте в соседних кафе. Правда, их довольно много, да и персонал все время меняется. Вообще-то затея бесполезная.
– Я понимаю.
Льюис Синклер слегка улыбнулся, как будто безнадежность Кристиановых поисков доставляла ему определенное удовольствие. Кристиан, наблюдавший за парнем, с интересом отметил про себя этот факт. А еще Кристиан заметил: когда в разговоре с мсье Шрайбером он поблагодарил того за помощь и бросил, что собирается продолжить свои поиски на следующий день и что имеются еще кое-какие зацепки, – парень внимательно выслушал эти слова. Он ничем себя не выдал, лишь напряглись плечи, взгляд стал острым. Но реакция, безусловно, была.
Кристиан вышел из кафе и перешел на другую сторону улицы. Несмотря на то что поиски не увенчались успехом, он был очень доволен собой. Стояла теплая приятная ночь, и Кристиан вовсе не собирался сдаваться. Он купил сигареты в угловом киоске – были только «Галуаз», но придется довольствоваться ими, – завернул за угол и прошелся по улице. Потом вернулся, встал так, чтобы хорошо было видно кафе, и закурил.
Долго ждать не пришлось. Он увидел, как мсье Шрайбер запер дверь на задвижку, как Льюис Синклер поставил последнее кресло на столик, как снова скользнул внутрь, вышел с небрежно перекинутым через руку плащом и пожелал хозяину доброй ночи. Парень бросил взгляд на бульвар и затем широкими шагами легко пересек улицу и свернул в переулок. Кристиан выждал секунд пять и, все больше чувствуя себя Хэмфри Богартом, пошел за Синклером.
Преследовать парня было нетрудно. Тот ни разу не оглянулся, и, кроме того, на улице, несмотря на поздний час, находилось еще много людей. Синклер свернул направо на улицу Сен-Жак, потом налево – в лабиринт узких улочек и старых домов, расположенных между Сорбонной и Сеной. Кристиан, хорошо знавший эти места, пришел в необычайное волнение: они находились сейчас в пяти минутах ходьбы от того места, где Эдуард впервые встретил Элен.
В середине тускло освещенной улицы перед высоким узким домом Синклер резко остановился. Кристиан тоже замер. Он подумал, что надо бы спрятаться, но дверей поблизости не было. Тогда он, стараясь быть как можно незаметнее, прижался к стене и затаил дыхание. Предосторожность оказалась излишней: очевидно, Синклер был чем-то озабочен, и ему в голову не приходило, что за ним могут следить.
Он пошарил в карманах брюк. Выругался. Потряс плащ. Снова полез в карман штанов. Кристиан злорадно усмехнулся. Ай-яй-яй, детка, нет ключей.
Парень помедлил, окинул взглядом темный дом и потом, явно собравшись с духом, шагнул вперед и постучал. Причина его колебаний туг же выяснилась. Ему пришлось еще несколько раз поколотить в дверь, прежде чем стук был услышан. Потом в окошке первого этажа зажегся свет и распахнулись ставни. Льюис Синклер отступил, и ночная тишина огласилась звуками, знакомыми любому парижанину: пронзительный голос жаловался и негодовал, что это грубое нарушение всех приличий, что возмутительно тревожить заслуженный покой почтенной консьержки из-за распущенности одного из жильцов.
Эта свое дело знает, улыбаясь думал Кристиан, пока поток ругани разносился по улочке. С фантазией у консьержки было все в порядке, крик продолжался минуты две. Наконец дверь отворилась, и Синклера впустили.
Когда окно захлопнулось и снова наступила тишина, Кристиан тихонько приблизился и оглядел дом. Повсюду было темно, значит, комната Синклера выходила на другую сторону. Кристиан подождал некоторое время, но нигде не было видно каких-либо признаков жизни, а мысль о его парижской квартире становилась все более соблазнительной.
Вскоре после полуночи Кристиан ушел. Он вернулся в свою чудесную квартирку, которая располагалась на улице Больших Августинцев в доме XVII века, сделал тост, открыл банку с гусиным паштетом и бутылку «Монтраше» и стал наслаждаться своим ночным пиршеством. Потом Кристиан позвонил Эдуарду, зная, что тот не спит; он очень старался, чтобы голос звучал обнадеживающе и оптимистично.
Наконец можно было ложиться спать. Завтра утром он снова пойдет к дому Синклера, сонно подумал Кристиан, откинувшись на подушки. Конечно, зацепка слабая, но все же лучше, чем ничего.
В шесть часов он внезапно проснулся, всю ночь его мучили тревожные путаные сны. Кристиан с усилием сел в кровати и стал смотреть на снимок Элен Хартлэнд, который вчера ночью поставил на комод, подперев щеткой для одежды. Как-то резко и отчетливо в голове всплыла одна маленькая деталь, о которой рассказывал Эдуард: «Мы расстались в кафе. Она сказала, что живет неподалеку и ей пора возвращаться. Она сказала, что у нее злющая консьержка…»
– Проклятье! – проскрежетал Кристиан и, путаясь в шелковой пижаме, бросился одеваться.
Он стоял перед домом в шесть сорок пять, но было уже поздно.
Консьержка разразилась великолепной тирадой, в ответ Кристиан, умевший виртуозно ругаться на четырех языках, тоже не ударил в грязь лицом. Но все было напрасно: эти двое действительно снимали комнату, но они уехали, расплатились и уехали в пять часов утра.
– Двое? Вы сказали двое? – Наступая, Кристиан совсем зажал консьержку в угол, и она забеспокоилась. – Синклер и вот эта девушка?
Он протянул фотографию и помахал ею перед носом консьержки. Старуха вгляделась и начала смеяться. Да что вы, совсем нет. Мсье ошибается. Синклер снимал комнату вместе с молодым человеком, тоже американцем. Нет, имени она не знает, плату всегда вносил Синклер. Второй был того же возраста, толстый, уродливый, едва лопотал по-французски, всегда ходил крадучись, слова лишнего не дождешься, только «здрасьте» да «до свидания»; бородатый, черный – грубое животное… Консьержка энергично сплюнула на тротуар. – Удивленный Кристиан отступил назад. А он-то был абсолютно уверен. Помедлив, он снова предложил старухе взглянуть на фотографию. Может быть, эта молодая женщина приходила к Синклеру или к его другу? Может быть, она была с ними, когда те съезжали? Консьержка состроила плаксивую мину и визгливо захныкала.
Ничегошеньки она не знает. Разве всех упомнишь. В дом ходит полно молодых женщин, чаще всего – проститутки, на них такие обтягивающие брюки, вся задница торчит. А таких вот – не было, консьержка щелкнула пальцем по снимку. Эта – леди.
Кристиан сменил тактику. Он достал стофранковую купюру, и та мгновенно исчезла в скрюченных старухиных пальцах. Купюра принесла желаемый результат. Хныканье прекратилось, а Кристиан получил ключ от комнаты, которую снимал Синклер. Он взбежал на четвертый этаж, последний в доме, и вошел.
Комната была длинной и узкой и, как он и думал, выходила на другую сторону. Здесь присутствовал определенный богемный шарм: старые потертые ковры, две узкие кровати; два-три предмета старинной мебели, по-своему привлекательной; вид из окна на крыши домов; белые стены с развешанными на них плакатами, в основном – реклама фильмов молодых режиссеров «новой волны». Везде было чисто убрано, даже в корзинке для бумаг – пусто.
Кристиан оглядел комнату. Он начинал чувствовать себя полным идиотом. Было, конечно, странно, что Синклеру и его приятелю понадобилось уехать так внезапно. Было странно, что они сорвались в пять часов утра. Но, кроме этого факта, который мог иметь тысячу разных объяснений, абсолютно ничего не связывало эту комнату или ее бывшего владельца с Элен – если только не давать волю воображению и не увлекаться детективными фильмами. Он уже собрался уходить, когда услышал женский голос с лестничной площадки.
– Льюис? Льюис? Это ты? Мне показалось, я слышу какой-то шум…
Кристиан замер, но тут же понял, что голос принадлежит американке. Мгновение спустя дверь распахнулась, и в комнату вошла маленькая, пухленькая, пышноволосая брюнетка. На ней были домашние туфли, – узкие брюки и широкий свитер. Едва она справилась с первым удивлением, Кристиан узнал, что зовут ее Шэрон и сама она родом из города Дулут.
Именно благодаря Шэрон все изменилось.
Кристиан снова стал необычайно обаятелен. Уже через пять минут Шэрон курила его сигареты, сидя напротив на продавленном красном диване, и болтала с Кристианом так, будто знала его всю жизнь. Она, казалось, была удивлена исчезновением Льюиса, может быть, даже немного расстроена, но это быстро прошло.
– Значит, он смотался. И Тэд тоже. Надо же. – Тэд?
Она хихикнула.
– Его друг Тэд. Я не знаю его полного имени. Я его называла Тэд-чудак. – Она состроила гримасу. – Похож на горбуна из «Собора Парижской богоматери», знаете? Приземистый, неуклюжий. Очки, черная курчавая борода. Если вы друг Льюиса, то вы должны были видеть Тэда – они неразлучны; а такого, знаете, раз увидишь – не забудешь, правда?
– Я не друг Льюиса, – сделал решительный шаг Кристиан. – Не совсем так. Я ищу человека, которого, как я думаю, знает Льюис. Вот эту девушку. Она моя сестра.
Без особой надежды он протянул фото. Шэрон склонилась над снимком, и, к огромному удивлению Кристиана, ее лицо мгновенно засветилось.
– О! Да это же Хелен! Надо же! Какая она здесь роскошная! Я всегда считала, что она – хоть куда, но я никогда не видела ее такой великолепной…
– Вы знаете ее? – Кристиан впился глазами в оживленное лицо Шэрон. Он почувствовал, что близок к обмороку.
– Знаю? Ну конечно. Она жила здесь неделю – первую неделю августа. Спала в моей комнате. Я работаю по ночам в баре около площади Пигаль, поэтому сплю днем. Я только что сменилась с дежурства. Тогда я оказала услугу Льюису, ведь денег у нее не было, куда пойти – тоже. Представляете? Ужас! Так она ваша сестра? Надо же. А я все думала, что с ней могло случиться… Она исчезла так неожиданно. Мадам Тайна. Даже Льюис не представлял, куда она подевалась…
Кристиан встал и предложил девушке руку.
– Шэрон, – галантно произнес он. – Приглашаю вас выпить со мной. Вы должны мне еще многое рассказать…
– Выпить? – Шэрон покраснела и захихикала. – Сейчас же только половина восьмого утра.
– В Париже люди пьют, когда хотят – в любое время дня и ночи. Это чуть ли не самая положительная черта данного города.
– Да уж, Дулут этим похвастаться не может. – Она снова хихикнула.
– Мы пойдем в один бар и закажем шампанское. – Он взял Шзрон под руку и повлек за собой к двери. – А вы мне все-все расскажете…
– Я постараюсь… Скажите, а все англичане разговаривают, как вы?
– В настоящее время, увы, очень немногие. – Кристиан послал ей самую ослепительную улыбку. – Вы видите перед собой представителя вымирающей породы, Шэрон…
– Как жалко, – протянула девушка и весело поспешила за ним.
– Значит, вот как все было. – Шэрон сделала глоток из бокала с шампанским, поставила локти на стол и подалась вперед. – Я приехала в Париж в мае. В первый раз я встретилась с Льюисом где-то в июле в кафе «Страсбург». Он был официантом и мне тоже приискал работу в этом кафе. Правда, я недолго там оставалась. Этот отвратительный Шрайбер, – она скривилась. – И зарплата нищенская. Представляете?
– Представляю, – с улыбкой поддакнул Кристиан. – Но, может быть, для Льюиса она не была такой уж мизерной?
– Для Льюиса? Вы шутите! Да у Льюиса полно денег. Эта работа для него пустяк, так, способ провести время. Его Тэд заставлял. Говорил, что это убережет Льюиса от неприятностей. Вот и все. Я полагаю, вы знаете, кто такой Льюис?
– Я только встречался с ним, и то ненадолго. Лига Плюща
type="note" l:href="#note_41">[41]
, да?
Шэрон хихикнула.
– Правильно. Этот аристократический прононс – умора, правда? – Она помолчала. – Льюисы – семья богатенькая, причем из старинных. Его папочка – тот самый Синклер из банка «Синклер, Лоуэлл и Уотсон». А Льюис – единственный сын и наследник.
– Ах вот как.
Кристиан задумчиво откинулся назад, пока бесшумный опытный официант сервировал завтрак: яичницу-болтунью с трюфелями и свежие булочки. Все выглядело очень аппетитным, и Шэрон с удовольствием принялась за еду. А Кристиан вдруг обнаружил, что у него пропал аппетит. Оказывается, у Элен Хартлэнд просто талант привлекать к себе богатых мужчин. Не очень-то ему хотелось сообщать этот факт Эдуарду.
– Ну вот, – Шэрон расправилась с яичницей и улыбнулась. – Ну вот, Льюис оказал услугу мне, я – ему: сняла для него комнату прямо напротив своей. Они с Тэдом переехали где-то в июле.
– Этот Тэд – довольно странный друг для такого человека, как Льюис Синклер, – сдвинув брови, сказал Кристиан. – Он тоже работал в кафе «Страсбург»?
– Тэд? Ну что вы. – Она насмешливо посмотрела на собеседника. – Я же вам говорила, Тэд – чудак. Он никогда в жизни не работал. Единственное, что Тэд делает, – ходит в кино.
– В кино?
– Ну да. Он на этих фильмах помешался. Целые дни проводит в кино. Позавтракает и прямиком в кинотеатр, потом в другой, и так целый день. В Париже это нетрудно, сами знаете. Господи, жить в таком городе и торчать день за днем в темном кинотеатре…
– А Тэд тоже американец?
– Конечно. Кажется, из Лос-Анджелеса. Но я не уверена, я вообще о нем мало что знаю. Он все время был где-то рядом – как ни войду к ним в комнату, он тут как тут. Сидит в углу, ни слова не говорит… – Она слегка поежилась. – Я вам говорила, у меня от него мурашки по коже…
– Но Льюису он, по-видимому, нравился?
– О, они с Льюисом были вот так… – Она подняла руку и скрестила два пальца. Кристиан недоуменно поднял брови. Шэрон хихикнула и покраснела.
– О'кей, я скажу. Мне действительно очень нравился Льюис, я на него смотрела и млела. Он ведь и вправду красивый парень? Но он никогда не предлагал мне сходить куда-нибудь, вообще – ничего не предлагал. И через какое-то время я начала подозревать, что они с Тэдом… ну, понимаете… голубые…
Ну уж, во всяком случае, не Синклер, пронеслось в голове Кристиана. Он знал, что его инстинкт в таких случаях работает безошибочно. Синклер явно предпочитал женщин. Кристиан вежливо улыбнулся. Шэрон, чьи инстинкты подобного рода были развиты куда слабее, кокетливо на него посмотрела.
– Но вы поняли, что ошибались, – подсказал Кристиан.
– Да. Когда Хелен… когда ваша сестра появилась. Шэрон замолчала, и Кристиан ее не торопил. Девушка вздохнула.
– Я его не виню, – наконец продолжила она. – Это я к тому, что она и вправду хоть куда. А Льюис по ней просто с ума сходил – это было за версту видно. Тэд, кажется, тоже. У него трудно что-нибудь разобрать. Я знаю одно: раз вечером я вошла к ним в комнату, а они сидят и глаз от нее не могут оторвать. Представляете, она и полслова-то не произнесет, а они на нее все пялятся. Я даже сначала взревновала. А кто бы не взревновал?
– Вы знаете, как они познакомились?
– Не совсем. Думаю, случайно. Что-то вроде этого: она только что сошла с корабля, который приплыл из Англии, а кто-то из них – я думаю, Льюис – на ходу столкнулся с ней на улице. Денег снять комнату у нее не было, я уже говорила; они привели ее к себе и договорились, что она поживет в моей комнате. Но она пробыла недолго. Дней семь-восемь. А в один прекрасный день взяла и исчезла. – Шэрон нахмурилась, и ее большие синие глаза посерьезнели. – Ну вот, и я ничего больше не знаю: ни куда Хелен пошла, ни где она сейчас. Надеюсь, с ней все в порядке. Знаете, она мне нравилась.
– Вы с ней часто разговаривали? Может быть, вспомните, о чем она рассказывала? Это подсказало бы мне, где ее искать теперь.
– Нет. Мы говорили друг с другом от силы раза два. Знаете, Хелен казалась мне замкнутой. Какой-то печальной, потерянной. Один раз я видела, как она сидела в моей комнате и плакала. Я попыталась ее утешить, но она просто встала и ушла. Она вообще целыми днями где-то шаталась, Льюис рассказывал. И все одна.
– Без Тэда, без Льюиса?
– Да. Она их держала на расстоянии, как, впрочем, и меня.
– Так-так… – Кристиан помолчал. – Значит, вы не думаете, что с одним из них у нее был роман или что-то в этом роде?
– Нет. – Шэрон отставила пустую тарелку и снова положила локти на стол. – Хелен была им очень благодарна, я это заметила. Должно быть, она чувствовала себя одиноко, но и только. Понимаете, на Тэда она бы и не взглянула, как любая нормальная женщина. А если бы Льюису больше повезло, я бы знала – он бы обязательно похвастался, да он и не умеет скрывать свои чувства. Он просто с ума сходил. Льюис ведь из тех парней, по которым девчонки сохнут. А она его в упор не замечала. Но он-то к такому не привык, вот и становился просто бешеным… Я вам скажу, ваша сестра – профессионалка в подобных делах. Я у нее многому научилась.
– Вы полагаете, она действовала обдуманно? – Кристиану стало куда как лучше. Он даже поел немного.
– Не думаю. Нет. У нее все получалось естественно. Знаете, как у Снежной Королевы. На этот счет не беспокойтесь… – Шэрон помедлила. – Льюис был просто убит, когда она ушла.
– Как вы думаете, она могла прийти обратно? Где-нибудь на днях?
– Могла. – Шэрон слегка покраснела. – Я в своей комнате давно не была – наверное, больше недели. Я встретила одного потрясающего парня, знаете, как это бывает… – Она запнулась, словно боясь осуждающего замечания; но, когда Кристиан похлопал ее по руке и уверил, что, разумеется, подобное ему очень хорошо знакомо, она улыбнулась.
– Так вот. Хелен вполне могла прийти сюда. У Льюиса, думаю, остались ключи от моей комнаты. А эта старая ведьма – консьержка наполовину слепая и никогда не знает, что происходит в доме. Может быть, Хелен и приходила. Может, поэтому они и уехали. Понимаете, это странно. Льюис ни разу не говорил о переезде. Но вообще-то он часто срывается с места. На жизнь ему зарабатывать не надо, да и поразвлечься он совсем не дурак. Я все удивлялась, почему Льюис так долго оставался в Париже, даже подшучивала над ним. Говорила, что, когда мы вернемся в Штаты, я его разыщу и заявлюсь к нему в Бостон без приглашения.
– И заявились бы?
Шэрон насмешливо посмотрела на него.
– Думаете, я полная дура? Одно дело – Париж. Дома такой парень, как Льюис, меня бы и не заметил. Вашу сестру – да. В ней видна порода…
Шэрон вздохнула, и Кристиан почувствовал к ней симпатию. Ее признание, что между ней и Синклером существовал непреодолимый социальный барьер, было откровенным и несколько циничным, но горечи в нем не слышалось. Кристиан позвал официанта и снова повернулся к девушке.
– Я вам очень благодарен, – просто сказал он. – Вы мне оказали неоценимую помощь. Все это для меня очень важно. Моя сестра причинила много страданий…
– Бьюсь об заклад, – задумчиво проговорила Шэрон, – она причинит их еще немало. Она ведь не ваша сестра, верно?
Кристиан вздохнул:
– Да. Вы правы.
– Я догадалась. – Она дотронулась до его пальцев и быстро отдернула руку. – Все равно. Желаю вам удачи. Вы симпатичный. Жаль, что мало чем могу вам помочь.
Кристиан заплатил по счету и снова поднял глаза на девушку. Он заметил, что она колеблется.
– Что-нибудь еще? – предположил он. – Расскажите. Что бы это ни было, я должен знать.
Шэрон нахмурилась и откинулась на спинку стула. – Вроде бы ничего. Какое-то смутное ощущение… Может, ерунда… Но кое-что меня озадачило…
– Расскажите.
– Я уже думала об этом, когда вы расспрашивали про Льюиса и Тэда. Понимаете, если бы я должна была сказать, интересовалась ли Хелен кем-то из них, я бы ответила: да, до некоторой степени. Но речь бы шла о Тэде.
– О Тэде? – уставился на нее Кристиан, и Шэрон быстро замахала руками.
– Нет-нет, тут никакой романтики. Не поймите меня превратно – я вовсе не имею в виду, что Тэд ей нравился. Он именно интересовал ее. Он становился совсем другим в ее присутствии. Ведь обычно он мрачно помалкивал, слова из него не вытянешь. Зато при Хелен совершенно преображался. Мог часами бубнить. У меня от скуки скулы сводило. Льюису это тоже, кажется, действовало на нервы. А Хелен – нет, сидит себе тихо как мышка да слушает…
– Правда? – заинтересовался Кристиан. – А вы помните, о чем он рассказывал? Шэрон усмехнулась:
– Конечно. Я же вам говорила. О кино – о чем же еще?


– У меня есть некоторые сведения о банке «Синклер, Лоуэлл и Уотсон». Я получил их по телексу час назад. А также дополнительная информация о Льюисе Синклере. Здесь много всего. Ну, банк я и раньше знал. Когда-то давно мы совершали с ними кое-какие незначительные сделки…
Эдуард бросил листки телекса на гладкую черную поверхность письменного стола в его парижском офисе. Голос его звучал пренебрежительно – для него «Синклер, Лоуэлл и Уотсон» были слишком мелкой сошкой. Кристиан вздохнул и стал проглядывать телекс. Он позвонил Эдуарду утром, как только расстался с Шэрон; Эдуард немедленно вылетел из Шато де Шавиньи на собственном самолете. Сейчас было два часа дня.
Кристиан снова вздохнул и поглядел на своего друга. От человека, который еще вчера был близок к срыву, не осталось и следа. Под глазами лежали тени – свидетельство бессонной ночи; однако Эдуард был одет в элегантную черную тройку, свежевыбрит и подстрижен. Он излучал холодную энергичную решимость. Кристиану сейчас не хотелось бы оказаться на месте Льюиса Синклера.
– Эдуард, но ведь у нас нет оснований утверждать, что она возвратилась туда, – мягко начал он, – или что она уехала с Синклером и его другом…
– Синклер сорвался внезапно, в пять часов утра, сразу после того, как ты приходил в кафе «Страсбург» и задавал вопросы. Думаю, вывод напрашивается сам собой, – холодно оборвал его Эдуард и постучал по столу платиновой ручкой.
– Они были просто друзьями, Эдуард. Даже менее того – ведь это обычное случайное знакомство. Они лишь помогли ей найти комнату, вот и все…
– Других друзей мы не знаем. Может быть, Элен туда вернулась, а Синклер, узнав, что кто-то ее разыскивает, вместе со своим другом увез ее. В пять часов утра. До тех пор пока не появится версия получше, я намерен придерживаться этой. Вот так.
Кристиан пожал плечами. Он прекрасно знал, что, когда Эдуард находится в подобном настроении, спорить с ним бесполезно. Он углубился в чтение телекса. По мере того как он читал, росло его восхищение Эдуардом, а также его собственное беспокойство. В бумагах содержался лаконичный, но удивительно полный отчет о «Синклере, Лоуэлле и Уотсоне»: история основания банка, его финансовые возможности. Кристиан был уверен, что большинство этих сведений уже известно Эдуарду. Там же имелось краткое, но выразительное описание Льюиса Синклера.
Двадцать пять лет, как и предполагал Кристиан. Единственный сын, в семье, кроме него, – четыре сестры, все старше. Ежегодный доход в сто тысяч долларов приносят ему деньги, оставленные дедом. Учился в Гротоне и Гарварде; не слишком выдающиеся успехи с академической точки зрения. В записке намекалось, что место в университете досталось ему с трудом, возможно, благодаря сильным семейным связям, возможно, благодаря его собственным спортивным достижениям. Синклер стал звездой первой величины в футбольной команде Гарварда. Кристиан усмехнулся, мысленно похвалив себя за проницательность. Золотая молодежь. Футболист. Как американцы таких называют? Ах да, джок.
– Эдуард… – Кристиан укоризненно и вместе с тем слегка поддразнивающе улыбнулся. – Ты отстал от времени. Этим сведениям уже три года. Льюис Синклер ушел из Гарварда в 1956-м. А как он жил с тех пор и до сегодняшнего дня?
В ответ Эдуард сложил губы в некое подобие улыбки.
– Сегодня ближе к вечеру я буду знать больше.
– Хорошая бостонская семья…
– Заурядная бостонская семья, – отрывисто бросил Эдуард. – По линии отца – на протяжении четырех поколений безупречная репутация в деловом мире. Мать происходит из очень знатной и старинной семьи, ее родословная ведет к ранним голландским поселенцам, а то и дальше. Обширная общественная и благотворительная деятельность. И не слишком умный сын (учти – пятый ребенок в семье после четырех девочек), который вырос, а может, еще и не вырос богатым и испорченным…
– Откуда тебе это знать, Эдуард? Уж во всяком случае, из этих бумажек ничего такого не следует.
– Я разговаривал еще со своим хорошим другом из Нью-Йорка. Это человек, работающий на Уолл-стрит, он хорошо знает Синклеров. Из его слов я понял, что Льюис Синклер – что-то вроде плейбоя. – Эдуард с отвращением скривил губу, а Кристиан с трудом сдержал улыбку. – Он обожает то, что мой друг назвал словом «вечеринки». Насколько я понимаю, именно этим по большей части занимался Синклер последние три года. Однако, как я тебе уже сказал, к вечеру я буду знать больше.
Кристиан с тревогой посмотрел на друга. До него доходили слухи о том, каким жестоким бывал иногда Эдуард де Шавиньи. Сам Кристиан никогда не сталкивался с этой чертой своего друга, он не придавал этим россказням никакого значения и склонен был приписать их элементарной зависти. Разумеется, святым Эдуарда назвать было трудно, успеха в делах мягкостью не достигнешь. Но жестоким, бесчестным, чуть ли не готовым убить соперников и конкурентов? Нет, Кристиан всегда полагал, что эти утверждения преувеличены. Однако внезапно его уверенность ослабла и ужасные сомнения одолели Кристиана.
– Эдуард, я слышал о твоих вендеттах, – с напускной беззаботностью начал он. – Я надеюсь, ты не собираешься устраивать еще одну? Льюис Синклер не совершил ничего такого…
– Ты говоришь о вендетте? – холодно обронил Эдуард. – Вендетта предполагает какие-то страсти, эмоции, разве нет? Я же не испытываю к Льюису Синклеру никаких чувств. Он просто средство для достижения цели.
Во взгляде Кристиана читалось недоверие. Он был убежден: Эдуард сам верит в то, что говорит; но Кристиану хотелось бы знать, так ли это на самом деле. Если Эдуард ревнует – а Кристиан догадывался, какой жгучей и устрашающей могла быть ревность его друга, – значит, чувства, которые тот испытывал к Льюису Синклеру, никак нельзя было назвать холодными и рассудочными. Конечно же, Эдуард даже самому себе никогда не признается, что ревнует: ведь он презирает все эти низменные страсти, а Кристиан был уверен, что Эдуард относит ревность к разряду самых низменных чувств. Будучи очень ревнивым, сам Кристиан с течением времени все больше чувствовал на себе действие этого недуга, разъедающего и ум, и душу; поэтому он не разделял точку зрения своего друга.
– Эдуард, а что, если… – Кристиан запнулся. – А что, если Льюис Синклер просто старается помочь Элен? Может, и об этом стоит подумать? Возможно, ее привязывает к нему чувство благодарности…
Едва он произнес эти слова, как тут же понял, что говорить их не следовало. Взгляд Эдуарда стал ледяным. Он посмотрел на Кристиана и отвернулся.
– Ну что ж. может быть, все именно так, как ты сказал. Я учту.
Он замолчал, и Кристиан увидел, что в душе его друга происходит какая-то борьба. Когда Эдуард повернулся, маска холодной рассудительности соскользнула и на лице проступили обуревавшие его чувства.
– Это единственное, за что я могу ухватиться, Кристиан. Донесения из Лондона не оставляют надежд…
– Никакой Элен Хартлэнд? – мягко спросил Кристиан.
– В книге записей рождения никого, кто хотя бы приблизительно подходил по возрасту. В каталоге Британской библиотеки писательница по имени Вайолет Хартлэнд не значится. Пилот с фамилией Хартлэнд не служил во время войны в военно-воздушных силах Великобритании.
Эдуард положил ручку рядом с папкой, Кристиан отвел глаза. Эдуард и раньше признавал, что Элен могла ему солгать, но не в важных вещах, как он считал. Кристиан вздохнул. Разве имя и происхождение – это не важно?
Эдуард откашлялся.
– Помнишь, она сказала, что выросла в Девоне? В деревне, которая тоже называется Хартлэнд. После смерти матери она продолжала жить там с теткой…
– Да, помню. Она при мне это рассказывала, за ужином.
– В Девоне есть деревня Хартлэнд. Заброшенное местечко на северном побережье. Мои агенты… – Он помедлил. – Там сейчас наводят справки. В общем-то, я ничего особенного не жду, но. если я сам соберусь туда поехать, ты будешь сопровождать меня, Кристиан? Немая мольба отразилась в его глазах. Кристиана буквально захлестнуло желание помочь.
– Ну конечно, – спокойно ответил он. – Ты сам знаешь. Ну а пока что?
– А пока я буду искать Льюиса Синклера. Я найду, куда он исчез.
Кристиан взглянул на него с недоумением: Эдуард говорил так уверенно.
– Ты действительно сможешь найти его? Я всегда считал, что, если человек хочет исчезнуть на время, сделать это довольно просто. Ведь Синклер уже может находиться практически в любой точке Европы. Откуда ты знаешь, вдруг он направился прямо в аэропорт и улетел в Нью-Йорк, в Бостон, в…
– Он этого не сделал. Мои агенты проверяют все трансатлантические рейсы из Парижа. Как только Льюис Синклер предъявит свой паспорт или забронирует билеты, я тут же узнаю об этом.
– А если не забронирует? Если он поедет на поезде? На машине? Или решит добираться на попутных? А если он попросту отсиживается где-нибудь в Париже? Эдуард, это совершенно невозможно! Как ты его найдешь?
Эдуард встал.
– Да очень просто. – Он пожал плечами. – В современном мире существует один почти безошибочный способ найти кого угодно…
– Какой же?
– Мой дорогой Кристиан. Деньги.


Когда Кристиан ушел, Эдуард поднял телефонную трубку и назвал телефонистке нью-йоркский номер. Трубку снял его друг с Уолл-стрит, человек уважаемый и влиятельный, владелец известного во всем мире банка. Эдуард перешел прямо к делу.
– Ты говорил со своим знакомым из налогового управления?
– Да. Он согласен. Видишь ли, он мне кое-чем обязан. Все счета Льюиса Синклера будут тщательно контролироваться с завтрашнего дня. Может быть, даже с сегодняшнего. Но должен тебе заметить, Эдуард, это вопиющее нарушение всех правил. Полное беззаконие. Я его с трудом уломал, а я не люблю просить…
– Крайне тебе признателен. Спасибо. Однако мы с тобой оба знаем, что такие дела делаются, невзирая на любые законы.
– Да. Но, Эдуард, ради бога, я надеюсь, у тебя все же имеются веские причины. Понимаешь, Роберт Синклер – мой старый друг. Мы вместе учились в колледже. Господи, когда я приезжаю в Бостон, я останавливаюсь в его доме. Мы играем в гольф. Эмили Синклер и моя жена – приятельницы. Они учились в одном классе.
– Причины у меня действительно веские. Больше я ничего не могу сказать. Но даю полную гарантию, что полученная мной информация не попадет в чужие руки и никоим образом не будет использована против Льюиса Синклера и его семьи…
Банкир вздохнул:
– Ну ладно, договорились. А теперь скажи, что ты хочешь знать.
– Все. Меня интересует его банковский счет, как ты понимаешь. Я хочу знать о каждом снятии денег с этого счета. Все детали: куда перечислены деньги, когда, сколько. В особенности деньги, переведенные за границу, например, в Европу, – какой бы малой ни была сумма. Переводы денег в иностранные банки. Чеки, выписанные в магазинах или гостиницах. Располагаешь ли ты сведениями о его кредитных карточках?
– Да, их номера передо мной на столе.
– Отлично. Тогда я бы еще хотел знать о деньгах, снятых с помощью кредитных карточек. Плюс адреса всех компаний, куда были перечислены деньги по карточке или с банковского счета. Если Льюис Синклер выписал в аптеке чек за бутылочку аспирина, я хочу об этом знать. Ну вот, для начала, пожалуй, хватит.
На другом конце провода хмыкнули – невольное восхищение одного педанта другим.
– Для начала действительно достаточно. Когда ты хочешь получить эту информацию?
Эдуард улыбнулся.
– Мы что, первый день знакомы? – поинтересовался он. – Я предпочел бы иметь ее у себя на столе еще вчера. – И повесил трубку.
В воцарившейся тишине Эдуард вдруг ощутил (как это всегда с ним бывало в моменты сильного напряжения), что он удивительно спокоен. Он оглядел свой кабинет, отделанный сдержанно и со вкусом: строгая простая мебель, картины. Эдуард взглянул на буйство красок на картине Поллака, и внезапно прежняя боль, вернувшись, пронзила его. Боль и недоумение. Он закрыл лицо руками и замер.
Почему? Этот вопрос стучал в голове, и перед закрытыми глазами вспышками мелькали образы: отец, Грегуар, Жан-Поль, Изобел, их ребенок, Элен – люди, которых он любил и которых потерял одного за другим. Почему, почему, почему?


В 1959 году район Трастевере в Риме не отличался особой фешенебельностью. Тогда Трастевере был тем же, что на протяжении нескольких веков, – бедным городским кварталом с узкими улочками и маленькими площадями, его древние соборы и дворцы мало привлекали туристов. Расположенный на левом берегу Тибра – вдали от дорогих магазинов, модных отелей и наиболее посещаемых туристами достопримечательностей, – гомонящий, людный, дешевый, Трастевере оставался живописным уголком города.
Таддеус Ангелини, чьи предки были выходцами как раз из этой части Рима, смотрел на узкие затененные улочки, на висящие на балконах клетки с певчими птичками, на белье на веревках, развевающееся подобно флагам, и думал, что это идеальное место для съемок фильма.
Льюис Синклер смотрел на запруженные толпами улицы и базары, на дешевые кафе и рестораны, ни днем, ни ночью не прекращавшие свою бурную деятельность, и думал, что это идеальное место для того, чтобы спрятаться. Мнение Элен не прозвучало, но ни Тэду, ни Льюису не пришло в голову справиться о нем.
Они прибыли сюда прошлой ночью, после долгого и окольного путешествия на поезде. Был полдень, солнце пригревало, и Льюис Синклер отправился, как он объяснил своим спутникам, добывать для них штаб-квартиру. Роскошную штаб-квартиру, с улыбкой добавил он. Трастевере очень живописен, но он не намерен целых два месяца спать в этом клоповнике под названием «пенсионе».
Элен и Тэд сидели в кафе на площади Святой Марии напротив церкви, которая считалась самой старой в Риме. Перед Элен стояла нетронутая чашка кофе. Говорил Тэд, его монолог длился уже около получаса; Элен, едва вслушиваясь в его речь, смотрела на чудесную мозаику, украшавшую фасад собора Святой Марии. По одну сторону от Мадонны были изображены пять мудрых дев, по другую – пять неразумных.
Тэд. вникая в мельчайшие подробности, описывал эпизод с куклой из фильма Хичкока «Головокружение». Головная боль мучила Элен, она все еще очень плохо себя чувствовала; процессия девственниц на фасаде церкви, была как бы подернута туманом, а потом и вовсе превратилась в расплывчатое пятно – вопреки желанию Элен глаза ее наполнились слезами.
То, что она совершила, было окончательным и бесповоротным: она так решила, и она выполнила свое решение – назад возврата нет.
Как трудно было уйти! Элен спланировала все предельно четко, уверенная, что это – самый лучший путь, ведь любой другой предполагал объяснения. Она упаковала чемодан, положила кольцо на перчатки от «Гермеса» и – когда настал момент уходить как можно скорее – застыла: ужасно уходить вот так, без единого слова. Элен захотелось оставить ему записку, письмо – хоть что-нибудь, Но, если бы она начала писать, она бы никогда не нашла в себе силы уйти.
Она выскользнула из огромного дома крадучись, как вор; а потом все было очень просто: попутная машина довезла прямо до Парижа. Там Элен вернулась к Льюису и Тэду, спала в комнате Шэрон. И все потому, что была не в состоянии задуматься, куда идти и что теперь делать. Льюис начал было задавать вопросы, но Тэд заставил его замолчать. Он вытолкал Льюиса из комнаты и посмотрел на Элен долгим задумчивым взглядом, машинально теребя бороду. Потом сказал:
– Я знал, что ты вернешься. Ты должна была это сделать. Мы достали деньги, собираемся снимать кино. Если хочешь, получишь роль. Все будет так, как я тебе говорил.
Он был прав: когда Элен жила у них в прошлый раз, Тэд рассказывал, как он собирается снимать кино. Тогда она верила ему, Тэд обладал удивительным даром убеждения. Позже, на Луаре, все эти разговоры казались чем-то ненастоящим – каким-то хвастовством. Подобные вещи не происходят в реальной жизни. И уж во всяком случае, ни Тэд, ни Льюис не существовали тогда для нее. Один Эдуард был реален.
Вот и теперь, когда Тэд рассказывал про фильм и объяснял, как Льюис помог добыть деньги. Элен слушала и думала, что ее все это очень мало интересует. Однако Тэд и Льюис были возбуждены и много говорили о предстоящих съемках.
– Это маленькая роль. – говорил Льюис.
– Это была маленькая роль, – поправлял его Тэд. – Теперь она станет больше.
– Бюджет у фильма маленький, – добавлял Льюис, – это же экспериментальное кино.
Тэд страдальчески вздыхал и говорил:
– О господи! Слушай, Льюис, заткнись, а?
Элен сидела и слушала. Голова просто раскалывалась, единственное, о чем Элен могла думать, – это о том, как Эдуард будет ее разыскивать.
Ей казалось, что он обязательно постарается ее найти, поэтому на следующий день после приезда в Париж она выскользнула из дома, отправилась к кафе "Страсбургу и села неподалеку. Каждый раз, когда мимо проезжал черный автомобиль, сердце Элен замирало. Но среди них не было машины Эдуарда, и к концу дня Элен поняла, что он не приедет. Она, в общем, иного и не ждала, но ей было очень тяжело.
Тогда она вернулась на квартиру и попыталась собраться с мыслями. Они намерены снимать фильм в Риме; о том, сколько это займет времени, Тэд говорил довольно туманно. Конечно же, они заплатят ей. Немного, сколько смогут; расходы на жизнь в Риме тоже возьмут на себя.
– Не волнуйся, – говорил Льюис. – Ты останешься с нами. Мы о тебе позаботимся.
Элен понятия не имела, получится ли у нее, хватит ли времени. Ее тело все еще оставалось прежним, но вдруг ребенок внезапно начнет расти? Вдруг ее разнесет, как бочку, когда работа будет в полном разгаре? Что тогда делать?
Но нет, Элен была почти уверена, что это можно скрыть – во всяком случае, до четырех месяцев, а к тому времени они закончат. В конце концов она согласилась. Льюис ликовал, Тэд лишь пожал плечами; мысль, что она откажется, очевидно, просто не приходила ему в голову. Элен заперлась в комнате Шэрон и принялась убеждать себя, что все складывается наилучшим образом. Она заработает кое-какие деньги, у нее будет где жить, она сможет кое-чего добиться. И тут Элен зарыдала.
На третий день поздно ночью или, вернее, рано утром Льюис разбудил ее.
– Надо уезжать, – как-то неопределенно сказал он. – Сматываться.
Элен с трудом села в кровати и озадаченно уставилась на Синклера.
– Уезжать? Куда? Зачем? Сколько сейчас времени?
– Около пяти. – Льюис улыбнулся. – Мы поедем в Рим. Тэд решил, что пора начинать, нужно ехать. Кроме того, возникли кое-какие проблемы.
– Какого рода?
– Деньги. Плата за квартиру. Самые обычные. Нам лучше сейчас же уехать. Ты можешь одеться побыстрее?
Почему-то Элен ему не поверила. Льюис и денежные затруднения? Это смешно. Но ей нельзя было оставаться здесь без Льюиса и Тэда; она истратила все деньги. Усилием воли она поднялась с кровати, подождала, пока пройдет приступ тошноты, и начала собираться.
Потом долгое и утомительное путешествие на поезде – и вот она здесь. Было очень жарко, а Тэд все говорил, говорил. В поезде Элен дважды рвало, и она чувствовала, что это может повториться в любую минуту.
Она закрыла глаза, чтобы не видеть эту сводящую с ума процессию мозаичных девственниц. Она чувствовала сейчас особую близость к матери, та все время была рядом с тех самых пор, как Элен покинула Луару; сейчас голос матери звучал в ее ушах, странным образом накладываясь на голос Тэда. Тэд рассказывал об установке камеры, а мать говорила, что мужчины вовсе не лгут, им кажется, что их ложь – правда, вот почему им так легко верить.
Вдруг Эдуард ей лгал? Вдруг он не любит ее? И поэтому не пытается разыскать?
А может, он ее ищет? Может быть, сейчас, в эту самую минуту, он в кафе «Страсбург» расспрашивает хозяина и официантов, знают ли они женщину по имени Элен Хартлэнд?
Ну что ж, если так, значит, он уже обнаружил, что она лгала. А раз обнаружил, то, конечно, прекратил свои поиски. Элен была в этом почти уверена. Он не простит предательства, а это означает конец всему.
Она вновь открыла глаза. Что ж, конец так конец, может, оно и к лучшему. Элен уставилась на девственниц на фасаде церкви. Они двигались, они удалялись – пять неразумных и пять мудрых.
Интересно, почему они мудрые? Вдруг Элен сообразила, что Тэд перестал говорить и вот уже некоторое время молчит. Он перегнулся через столик и неуклюже тронул ее за руку, будто погладил собаку. Тэд всегда носил темные очки, которые не давали возможности увидеть выражение глаз. Сейчас он, казалось, смотрел на Элен с преданностью собаки.
– Что с тобой, Хелен? Тебе опять плохо?
– Нет. Я в порядке. – Элен сглотнула. – Просто я… как тебе сказать, просто я думала о прошлом.
– Расскажи мне о твоем прошлом, – сказал Тэд. Он и раньше просил ее об этом. Кажется, ему не терпится услышать историю ее жизни, подумала Элен.
Она в упор посмотрела на него. Тэд был очень, очень уродлив. Она также подозревала, но не была окончательно уверена, что он еще и очень умен. Элен слегка побаивалась Тэда. Ей иногда казалось, что он может заглянуть к ней в душу и прочесть там обо всем.
Элен твердо решила, что этому не бывать. Один Эдуард стал ей по-настоящему близок, и Элен не намерена была повторять этот опыт. Куда проще держать людей на расстоянии. Так Элен больше чувствовала себя в безопасности.
Она набрала в легкие больше воздуха и начала лгать Тэду. Почти так же, как тогда, в поезде, врала женщине с вязаньем. Сначала Элен каждую секунду ждала – он перебьет ее и скажет: да ведь это же все вранье! Но Тэд не прерывал рассказа.
Она продолжала сочинять. Родилась в обычной английской семье. Элен не слишком ломала голову над деталями. Ее фамилия Крейг – Тэд и Льюис видели паспорт на это имя. В семье девочку называли Хелен, хотя при крещении дали имя Элен. Отчим получился немного похож на Неда Калверта; покойная мать – на Вайолет. Из-за отчима Хелен убежала из дома. Он мог ее разыскать, серьезно заявила она Тэду, но не стал; а если бы даже и нашел, она бы никогда не вернулась домой.
Тэд не проронил ни слова. Он лишь слушал, его маленькие темные глазки не отрывались от ее лица.
Замолчав, Элен с беспокойством взглянула на Тэда. Почему-то для нее было важно, чтобы он ей поверил, этот рассказ превратился в своего рода тест.
Тэд никак не прокомментировал услышанное. Когда ома кончила, он некоторое время сидел молча, покачивая головой. Потом мрачно взглянул на Элен: – Охо-хо. Ну и история.
В эту минуту Элен испытала к нему легкое презрение. Как же легко его обмануть!
Прошло много времени, прежде чем она поняла свою ошибку.


В спальне княгини висела только одна картина – прямо над кроватью. Это был Дали.
Льюис стоял на коленях на черных шелковых простынях, а княгиня исполняла весь свой репертуар, прославивший ее на двух континентах; он думал, что есть только один способ не смотреть на эту проклятую картину: закрыть глаза.
Казалось, он разглядывает ее целую вечность: разлагающаяся пустыня, бесформенное тело на каких-то подпорках оседает в песок. Расплывающееся лицо-циферблат издевается над минутами; Льюис измерял их в такт ритмичным движениям опытного языка княгини.
Его это почти не возбуждало; но Льюис, будучи человеком практичным и к тому же зная, как важно доставить удовольствие княгине, избрал трусливый путь. Изображая наслаждение, которого не испытывал, он прикрыл глаза. Княгиня прекратила свои манипуляции языком как-то слишком резко и, по мнению Синклера, не в самый логически завершенный или хотя бы просто подходящий момент. Он поспешно открыл глаза и увидел, как ее пухлые губы подались назад, обнажили мелкие жемчужные зубки и сладко улыбнулись.
– Теперь твоя очередь, Льюис.
Выругавшись про себя, Синклер довольно грубо исполнил свои обязанности.
Когда все было кончено, княгиня зевнула и потянулась всем своим желтоватым телом. Она погладила оставленные Льюисом царапины на ее руках и одарила партнера долгой удовлетворенной улыбкой.
– Льюис, Льюис! Какой же ты испорченный мальчишка. Не в Гарварде же тебя учили подобным штучкам?
– В Балтиморе.
Синклер потянулся за сигаретами, прикурил две и передал одну княгине. Та села, облокотившись на черные шелковые подушки, и глубоко затянулась.
– Балтимор, Балтимор, – она недоуменно сдвинула брови, – Где этот Балтимор находится?
– Это порт, княгиня. – Синклер усмехнулся и послал княгине одну из своих самых обаятельных улыбок – мальчишескую и одновременно слегка развратную.
– Около Бостона?
– Около Вашингтона. Но местечко стоит того, чтобы в него завернуть по дороге…
Княгиня рассмеялась.
– Льюис, Льюис… А я-то думала, ты благовоспитанный американский мальчик. Выходит, я тебя недооценивала…
Она томно опустила веки, и Синклер придвинулся к ней ближе. Продолжение демонстрации его мужских достоинств было необходимо, чтобы наконец договориться о деле, о котором он ни на минуту не забывал; но, как назло, энергия у Льюиса иссякла. К счастью, княгиня, кажется, уже насытилась; по крайней мере, на время. Она обхватила обворожительной ногой бедро Льюиса и потерлась об него, как извивающаяся змея, но потом задумчиво отстранилась. Подзаряжается, решил Синклер, глядя на курящую княгиню. В этот момент она напоминала ему огромного питона, с удовольствием переваривающего плотную трапезу, – его аппетит временно утолен. Льюис колебался: начинать говорить о деле или пока рано.
– Итак, вы собираетесь снимать фильм, ты и твои друзья. М-м-м, мой умненький крестничек… – Она засмеялась и коснулась кончиком языка его сосков. Синклер слегка отодвинулся. – Тебе следовало рассказать мне об этом раньше. – В больших темных глазах сквозила укоризна. – Я могла бы познакомить тебя со многими полезными людьми. Например, Федерико – ты знаешь Федерико? Ты бы ему очень понравился…
– Неужели?
– Ну конечно. Этакий холеный блондинчик. Хотя… может, и нет. Впрочем, неважно. – Она замолчала и провела розовым длинным ногтем по бедру Льюиса. – Что там у вас за фильм? Ты мне не рассказывал.
– Картина дешевенькая, – решительно сказал Синклер. – Нам не удалось собрать достаточно денег.
– А твой друг, тот уродец, он будет режиссером? Льюис, слушай, а он в самом деле сможет?
– Сможет. – Льюис пожал плечами. Он чувствовал, к чему она ведет. – Лучше, чем кто-либо другой.
– А эта девушка, Льюис, – она будет сниматься у вас?
– Наверное. Все зависит от Тэда. Если он захочет… Ну, какая-нибудь небольшая роль. Мне вообще-то наплевать. Если ему очень уж захочется…
– Он с ней трахается?
– Откуда я знаю? – Синклер отвернулся.
– А ты, Льюис, с ней трахаешься?
Он знал, что отвечать надо быстро и убедительно. Если княгиня заподозрит, что он неравнодушен к Хелен, ее самолюбие будет уязвлено. И тогда она откажется помочь.
– Я? С этим ребенком? – Синклер улыбнулся. – Ты, наверное, шутишь?
Розово-молочные ногти довольно ощутимо впились в его бедро.
– Но ты бы не прочь, а?
– Ни за что на свете. – Льюис припал ртом к ее шее. – Совсем не мой тип, княгиня.
У него не очень получалось врать, но, к счастью, сейчас ему удалось ее убедить; а то, что последовало далее, практически полностью рассеяло все ее сомнения. Княгиня вздохнула.
После небольшой паузы, во время которой питон проявлял все признаки пробуждающегося аппетита, Льюис поднял голову и, не прерываясь, спросил:
– Так как? Мы можем остановиться здесь? Снять несколько сцен? Да или нет?
– Противный мальчишка.
Княгиня обиженно нахмурилась, при этом на ее красивом лице морщины стали заметнее. Бедняга, подумал Синклер, глядя на княгиню с ленивым вожделением – такое выражение всегда получалось у него натуральным, к тому же годы практики отточили его до совершенства. Бедняга, даже самые лучшие хирурги-косметологи не в силах остановить разрушающую силу времени.
– Давай посмотрим… – Она притворно задумалась. – Меня не будет три месяца. Вы смогли бы пожить здесь это время. Хотя… Только если ты пообещаешь хорошо себя вести. Никаких скандалов. Рафаэлю это не понравится.
Льюис улыбнулся. Князь Рафаэль, потомок Сфорцы и Медичи, славился своей терпимостью почти так же, как его жена – эротическими изысками. Поскольку сам он предпочитал общество мальчиков-подростков, эта терпимость была легко объяснима. Льюис прижался головой к грудям княгини; соски ее были подкрашены помадой.
– Никаких скандалов, обещаю.
– И никаких сборищ, Льюис. Клянешься? Льюис вспомнил о «сборище», устроенном вчера княгиней; к счастью, он пришел туда один. В течение вечера два карлика доказали, что невероятные слухи о размере их половых членов вполне обоснованы: а мужчина, одетый в кардинальскую мантию (под которой, как впоследствии выяснилось, ничего не было), посреди великолепных древних томов библиотеки князя Рафаэля сделал Льюису недвусмысленное предложение.
– Княгиня, неужели ты думаешь…
– Думаю, думаю, Льюис. Мне кое-что рассказывали…
– Все ложь. Я буду самым примерным постояльцем. Я послежу за слугами и сторожами.
– Правда?
– Пригляжу за собачками. Ты же знаешь, как я люблю собак.
Прекрасное лицо княгини омрачилось.
– О, мои бедные детки. Мне их будет так недоставать. И они будут тосковать, как всегда.
Льюис подавил стон. Он терпеть не мог собак, а их у княгини было двадцать семь, не считая доберманов, которые охраняли поместье.
– Дважды в день – первоклассный бифштекс. Различные упражнения. Они будут жить по-королевски.
– Ты клянешься, Льюис?
– Клянусь, княгиня.
– Ну хорошо. Ты меня убедил. Ах ты, противный мальчишка.
Подумаешь, одолжение, мысленно фыркнул Синклер. У княгини три дома в Италии, один в Монте-Карло, один в Танжере (впрочем, этот принадлежал исключительно ее мужу), один на побережье Ямайки и один дом на Пятой авеню в Нью-Йорке. Почти все дома большую часть времени были заняты очередными нахлебниками, которых княгиня находила забавными; поэтому он, собственно, и обратился к ней за помощью. А это палаццо, расположенное среди гор, в десяти километрах от Рима, было похоже на крепость. Повсюду бегали доберманы, у ворот дежурили сторожа; поместье охранялось круглые сутки. Никто не мог без разрешения проникнуть внутрь, и – что еще важнее – никто не мог бы выбраться оттуда незамеченным Хелен не удастся снова неожиданно скрыться, твердо решил Синклер.
– Ты меня используешь, испорченный мальчишка.
Не думай, будто я не понимаю… – Княгиня больно ущипнула его за руку.
– Но ведь я и люблю тебя. Повернись-ка. Синклер довольно ощутимо, даже сильно шлепнул ее. Княгиня застонала, послушно повернулась на живот. Льюис послал картине Дали прощальный взгляд и приготовился воздать княгине должное за ее щедрость.
Ни о чем не подозревающая княгиня изогнулась. Руки ее метались из стороны в сторону в предвкушении удовольствия; Синклер встал на колени; шлепок и его самого возбудил.
– О Льюис, – выдохнула она. – Ты так быстро вырос. Подумать только, я держала тебя на руках, когда ты был совсем крошечным… Конечно же, я была тогда очень-очень молоденькой.
Синклер навис над ней. У княгини не было детей, и она была ровесницей его матери. Она что же, думает, он этого не знает, тщеславная глупая сука?
– Неужели?
Он начал резко, застав ее врасплох. Ее крик, крик боли, подбодрил его. Он продолжал действовать с закрытыми глазами, с застывшим лицом. С доставляющей ему удовольствие грубостью он показал княгине еще несколько штучек, которым научился в Балтиморе.
Час спустя Льюис вернулся в кафе в Трастевере, где его ждали Тэд и Хелен. Он увидел их прежде, чем они его. Издали ему показалось, будто говорила Хелен, потом Тэд поднял голову, оглядел площадь и снова обернулся к Хелен. Когда Льюис подошел ближе, слышно было лишь гудение Тэда.
– Он наверняка сделал это в несколько приемов, иначе не получилось бы. – Тэд положил на стол свои пухлые локти. – Только так он мог добиться эффекта. Сначала он снял отдельно, как кукла падает с лестницы.
Потом нужно было снять актера на фоне прозрачного экрана и…
Синклер подошел к их столику, и Тэд замолчал на полуслове. Хелен подняла глаза, но никак не среагировала на появление Льюиса. Красавица и чудовище, подумал он. Тэд обратил к нему свое рябое лицо, Синклер улыбнулся.
– Привет, Льюис. Получилось?
– Все в полном порядке.
– Сколько мы там можем прожить? – Тэд не потрудился даже сказать «спасибо», и Льюис почувствовал мгновенное раздражение.
– Три месяца. Она уезжает на три месяца. Этого достаточно?
– Вполне. Даже более чем.
– Сколько же времени все это займет?
– Шесть недель. – Тэд явно скучал. – Шесть недель и, может быть, два дня.
– О господи, Тэд, ну и хвастун же ты! – Синклер шлепнулся в кресло. – Ты не можешь так точно знать…
– Могу. У меня есть рабочий сценарий и вообще все.
– Для меня это новость.
Льюис заказал чашку кофе. Не в манере Тэда пускать пыль в глаза, подумал он. Или для Хелен старается? Льюис облокотился на стол.
– Может, покажешь мне сценарий?
– Нет.
– Почему? Где он, черт побери?
– Здесь, – Тэд постучал себя по голове и хмыкнул. Синклер пожал плечами. Он отвернулся, взял Хелен за руку и слегка сжал ее пальцы.
– Как ты себя чувствуешь, нормально?
– Отлично. – Она выдернула руку.
– Тебе понравится у княгини. – Он старался, чтобы голос его звучал ободряюще. – Дом огромный. Место чудесное. А для съемок – там такие комнаты есть, с ума сойдешь! А еще… – Льюис запнулся. Он не рассказывал Хелен о том человеке, который приходил в кафе «Страсбург» и спрашивал о ней, но вдруг она догадывалась? – А еще там очень тихо, спокойно. Так что…
– Звучит впечатляюще, – перебила она этим бесчувственным английским голосом, серо-голубые глаза смотрели отстраненно. – Трудно тебе было уломать княгиню?
Холодный оценивающий взгляд заставил Льюиса покраснеть: он надеялся, что она этого не заметила.
– Легко, – быстро ответил он. – Она очень щедрая. Знаешь, старая подруга моей матери…
Тэд хихикнул. Льюис метнул на него уничтожающий взгляд. Иногда ему действовали на нервы бестактность и грубость Тэда.
– Она знакома буквально со всеми, – внушительно добавил Синклер, – с художниками, артистами, писателями, режиссерами. Хочет представить нас Феллини, говорит…
– Скажи ей, чтобы зря не трудилась.
Тэд снял очки, подышал на них и стал протирать их своим грязным рукавом. Льюис неприязненно покосился на Тэда.
– Ты не хочешь познакомиться с Феллини? Почему это?
– А мура этот ваш Феллини, – процедил Тэд и снова водрузил на нос очки.


Английский сад.
Черный «Роллв-Ройс Фантом» встретил самолет Эдуарда в плимутском аэропорту. Теперь лимузин скользил по невероятно узким девонским дорогам, двигаясь в северном направлении. Был холодный серый день, начало ноября. Уже начинало смеркаться. Кристиан взглянул на Эдуарда, не произнесшего ни слова за все время поездки; тот смотрел в сторону – на берег моря, на живые изгороди вдоль шоссе. Лицо Эдуарда было бледным и бесстрастным.
Меркнущий свет, низкие облака, обрывистый морской берег – все это пробуждало в Кристиане клаустрофобию, ему казалось, что они едут по какому-то узкому туннелю. Когда в сплошной линии изгородей появлялась какая-нибудь прореха – например, ворота, – он с облегчением вглядывался в открывавшийся простор. Ландшафт при этом все равно был тускл, хоть по-своему красив: совсем немного домов; вспаханные поля с аккуратными полосами вывернутой красной земли; разлохмаченные ветрами стога сена. Когда шоссе пошло на подъем, Кристиан впервые увидел море – плоское, серо-стальное и бескрайнее; горизонт был закрыт пеленой тяжелых облаков.
– Море действительно близко. Как она и говорила, – внезапно нарушил молчание Эдуард.
От неожиданности Кристиан чуть не подскочил. Произнеся одну эту фразу, его друг снова отвернулся к окну. Тогда Кристиан вздохнул и стал смотреть в книгу, лежавшую у него на коленях.
Его родители, в особенности мать, были страстными садоводами. Поэтому книгу (она называлась «Атлас национальных садов и парков») Кристиану приходилось видеть и раньше. Это был справочник по общественно доступным садам и паркам. Плата за вход шла на нужды благотворительности. Поместье родителей Кристиана, Куэрс-Мэнор, тоже было здесь – в разделе «Графство Оксфордшир».
Какое стопроцентно английское издание, подумал Кристиан. Оно включало и некоторое количество маленьких, скромных садов, но главным образом было посвящено наркомании высших слоев британского общества. Скрупулезнейший отчет: по всем графствам, по всем замкам, с мельчайшими деталями – здесь травяные луга, тут живописное болотце, там деревья фигурной стрижки, розарий или собрание редких рододендронов, с подробными инструкциями, как куда добраться, с именами и титулами владельцев, с телефонными номерами. Однажды Кристиан весьма эпатировал родителей, назвав эту книгу «Библией взломщика».
Вряд ли Эдуард был знаком с этим бесценным изданием. Впрочем, круг его интересов казался очень широким, и он не раз удивлял друга познаниями в весьма специфических областях. Кстати говоря, именно ему пришло в голову вооружиться этим справочником, да и нужный параграф в разделе «Графство Девоншир» отчеркнул тоже он.
«Пеншейс-Хаус (мисс Элизабет Калверон), Комп-тон, вблизи Стоук-бай-Хартлэнда. В двух милях к югу от Милфорда поворот на шоссе В2556, остановка у знака „Семейная ферма“. Три акра садов, расположенных в долине, в 600 ярдах от моря. Сады посажены покойным сэром Гектором Калвертоном. Тип – лесистый исторический. Достойная внимания коллекция чайных роз и вересков. Огороды».
Кристиан улыбнулся: плата за вход – всего один шиллинг. Тетка Элен пускала публику в свой сад каждую вторую среду месяца, один сезон в год. Добираться до ее владений было непросто, так что вряд ли почтенная дама получала от своей деятельности больше десяти фунтов за сезон. Но, как любила говорить мать Кристиана, «это неважно». Важно другое, думал Кристиан, совершенно равнодушный к садово-парковому искусству: эти чертовы сады отнимали все физические и душевные силы, а через полгода после смерти хозяина приходили в полное запустение – и все труды насмарку. По его мнению, у садов и у женщин было много общего: мужчины разбиваются в лепешку, чтобы приручить и цивилизовать их, но всякий раз терпят поражение. Правда, мыслями такого рода он предпочитал с Эдуардом не делиться.
Как бы то ни было, в одном Элен не солгала – сад действительно существовал. Английский сад над морем. Существовала и тетя. Ее отыскало при помощи замечательного «Атласа» некое избегающее рекламы сыскное агентство, состоящее на содержании у еще более консервативной адвокатской конторы, которая работала на Эдуарда де Шавиньи.
Поиски сада продолжались несколько недель и увенчались успехом – в отличие от поисков Льюиса Синклера, которые велись одновременно. Американец немало поколесил по свету, что усложняло дело. В конце концов удалось собрать на него полное досье – похождения Синклера за три года после того, как он оставил Гарвард, были зарегистрированы в газетных колонках светских сплетен. Мальчик умел покуролесить: оргии в Нью-Йорке, оргии в Лос-Анджелесе, оргии в Сан-Франциско. Рейд в Лондон и веселая вечеринка в Челси, удостоившаяся посещения полиции. Прошлой зимой такая же история в Гстааде. Недолгое возвращение в Бостон, новые оргии. Из газетных фотографий Кристиану запомнился общий образ: Синклер в помятом смокинге, в обнимку с подружкой, всякий раз новой.
Итак, Льюис Синклер на месте сидеть не любил, а значит, факт, что он так внезапно и основательно ушел на дно, представлялся еще более интересным. Американец явно осторожничал.
С Элизабет Калвертон было куда проще. В сельской Англии, где семьи не трогались с места поколениями, чужаков почти не водилось и каждый знал всю подноготную соседа, выйти на след было нетрудно. Большой сад, сестра по имени Вайолет – этого оказалось достаточно. Элен Хартлэнд (как по привычке продолжал называть ее Кристиан) никто по фотографии не опознал, но несколько почтенных обитателей деревень Хартлэнд и Стоук-бай-Хартлэнд вспомнили девушку по имени Вайолет Калвертон, которая жила в большом доме, а потом сбежала из родных краев, чтобы стать актрисой. В свое время эта история наделала много шуму. Неважно, что с тех пор минула уже четверть века – в здешних местах это было все равно что вчера.
Кристиан захлопнул справочник и стал смотреть в окно. Ему приходилось в жизни сталкиваться с двумя сортами лжецов: первые врали от начала и до конца; вторые перемежали ложью истину. Элен Хартлэнд. судя по всему, принадлежала ко второй категории – это подтверждалось существованием Элизабет Калвертон и дома. Кажется, Эдуард счел это счастливым предзнаменованием. Или нет?
Кристиан покосился на друга. Состояние Эдуарда тревожило его все больше и больше. Он, конечно, помалкивал, но вообще-то в глубине души предпочел бы, чтобы девушка оказалась лгуньей первого типа. Для всех было бы лучше, если б она исчезла окончательно и бесповоротно. Кристиан вздохнул, мельком взглянул на дорожный указатель, потом на часы. Они приедут на пятнадцать минут раньше.
Эдуард потянул за ручку старомодного медного звонка, и из глубины дома донесся звук колокольчика. Здание выглядело жутковато: викторианская громадина красного кирпича, к которой вела длинная подъездная аллея, усаженная по обе стороны высокими поникшими рододендронами. Всюду безлюдье и запустение.
Эдуард с Кристианом переглянулись, отошли от двери и стали смотреть на окна. Свет в доме не горел; водосточные трубы поломаны; на стенах пятна плесени. Тут и в летний день было бы тоскливо, а в холодные ноябрьские сумерки это жилище выглядело просто устрашающим. Эдуард снова позвонил; опять траурное дребезжание, где-то в саду залаяла собака. Друзья подождали еще немного и, не сговариваясь, зашагали на лай по узкой тропинке, которая обогнула дом и вывела их мимо каких-то развалившихся сараев и конюшен в сад. Кристиан увидел просторные лужайки, расположенные террасами и покрытые слоем мокрой листвы; поодаль, за одинокой секвойей и давно не стриженной живой изгородью, виднелось море.
Снова раздался лай, и друзья обернулись. Тропинка вела дальше, вправо, где стоял ветхий летний домик, увитый плющом, с покосившейся крышей. За ним располагался каменный квадрат розария, сейчас голый и унылый.
Там резвились два толстых черных лабрадора и какая-то долговязая женщина щелкала ножницами возле здоровенного розового куста. Друзья заметили ее раньше, чем она их. Худощавая дама лет шестидесяти с коротко подстриженными седыми волосами. Она была одета в плотную вельветовую куртку, мужские галифе и заляпанные грязью высокие сапоги. Эдуард направился к незнакомке. Псы перестали гоняться друг за другом, ощерились и зарычали. Дама вынула из волос зацепившуюся колючку и спокойно ждала, пока гости подойдут. Из-за тучи на миг выглянуло заходящее солнце и вспыхнуло на стали ее секатора. Дама недовольно щелкнула ножницами и двинулась навстречу. Обветренное лицо, колючие голубые глаза. Типичная английская охотница на лисиц, подумал Кристиан. Выражение лица дамы не отличалось дружелюбием.
– Так-так, – сказала она. – Значит, приехали, не передумали. Ладно, пойдемте в дом, раз уж вы здесь.
Надеюсь, много времени это не займет. Я чертовски занята – надо еше семьдесят пять кустов подстричь…
Хозяйка поравнялась с гостями, окинула их – быстрым оценивающим взглядом и пошла по тропинке к дому. Собаки побежали было за ней, но остановились.
– Ну же, Ливингстон, Стэнли, к ноге!.. Сюда!
Она свистнула, и псы кинулись догонять. Эдуард и Кристиан переглянулись. Взяв друга под руку, Кристиан прошептал:
– Эдуард, у тебя репутация покорителя женских сердец…
– Мне говорили об этом, и что?
– А то, что сейчас самое время пустить в ход твои чары.


Элизабет Калвертон провела их в огромную холодную прихожую. Там она сняла сапоги, повесила куртку на вешалку из оленьих рогов и обернулась к посетителям.
– Пальто оставьте здесь.
Из галошницы, заставленной сапогами для верховой езды, охотничьими бахилами и грязными башмаками, мисс Калвертон извлекла пару мужских шлепанцев. Вид у них был такой, словно их хорошенько пожевала корова. Не дожидаясь, пока гости разденутся, хозяйка прошла темным холлом и скрылась в следующей комнате. Кристиан и Эдуард неторопливо разделись, осматриваясь по сторонам. Широкая лестница желтого дуба, ве-душая наверх; старомодные темно-коричневые обои, украшенные цветочками довольно ядовитого вида; вереница скверных семейных портретов. Кристиан заметил чучело лисы в стеклянном шкафу, головы оленей и косуль на стене, коллекцию удочек и блесен.
– Внутри дом выглядит еще хуже, чем снаружи, – негромко заметил он. – А это, согласись, не так-то легко.
– Кристиан, ради бога…
– Ладно, ладно. Я буду паинькой.
Он зашагал за Эдуардом – через холл, в соседнюю комнату. Запахло дымом. Элизабет Калвертон как раз подпихивала ногой полено в тлеющий камин. Кристиан с любопытством оглядел помещение.
Когда-то здесь, очевидно, находилась курительная комната для джентльменов. Похоже, с Первой мировой войны ее не обновляли. Масса приземистых бесформенных кресел – одни обиты потертой кожей, другие выцветшим ситцем. Высоченный потолок с готической лепниной, весь в коричневых пятнах никотина. Стены обиты дубом и увешаны фотографиями. Какие-то гребцы, крикетные команды, группы школьников. Целая шеренга мужчин в белых фланелевых костюмах, с горделиво скрещенными на груди руками и пышными усами а-ля кайзер Вильгельм, сурово смотрела на посетителей. Над дверью – весло с табличкой: «Колледж Св. Троицы, устье реки, 1906». Под ним фотография шести бравых молодцов, надменных представителей привилегированного сословия. Подпись гласила: «Бифштекс-клуб, Кембридж, 1910».
Мисс Калвертон подошла к тяжелому столу красного дерева, взяла квадратный графин и, к глубокому удовлетворению Кристиана, налила в три изящных стакана резного стекла виски, после чего со стуком поставила графин обратно.
– Обойдемся без чая, – объявила она. – На этой чертовой кухне слишком холодно. А я и без того закоченела. Виски выпьете?
Хозяйка кивнула на стаканы, взяла один из них и подошла ближе к огню. За ее спиной, над камином, красовалась необычайно уродливая резная панель в викторианском стиле. Справа на гвозде висела соломенная итонская шляпа, слева – нелепая коллекция тросточек, развернутая веером. К каждой привязана блеклая розовая ленточка.
– Можете сесть, раз уж пришли, – ворчливо сказала мисс Калвертон.
Кристиан, чувствовавший себя не в своей тарелке, поспешно схватил стакан и плюхнулся в кресло, древнюю развалину с начинкой из сломанных пружин и собачьей шерсти. Эдуард остался стоять. Элизабет Калвертон посмотрела сначала на одного, потом на другого. Эдуард расположился спиной к окну, и его лицо оказалось в тени. Хозяйка выдержала паузу и обратилась к нему:
– Я знаю, кто вы такой. Если уж вы не поленились меня разыскать, дело, наверно, важное. – Она вызывающе выпятила подбородок. – Прежде чем я отвечу на ваши вопросы, извольте объяснить: почему вы интересуетесь моей племянницей?
Возникла короткая пауза. Кристиан застыл, не донеся стакан с виски до рта. Им овладело нервное, почти неудержимое желание расхохотаться. Наконец-то Эдуард имеет дело с достойной соперницей!
Эдуард сделал шаг вперед и посмотрел прямо в глаза Элизабет Калвертон. Теперь его лицо было на свету.
– Ну разумеется, – ледяным тоном произнес он. – Я ее люблю и хочу на ней жениться. Полагаю, я ответил на ваш вопрос?
Мисс Калвертон была явно ошеломлена, что – Кристиан готов был биться об заклад – случалось с ней нечасто. Она заколебалась, моргнула, посмотрела на свой стакан, снова подняла взгляд. Потом неожиданно хохотнула.
– Что ж, ответ прямой. Это уже неплохо. – Она помолчала. – Присядьте-ка, и я объясню вам, насколько безумна ваша затея…
Мисс Калвертон показала на кресло, стоявшее подле стола, в ее проницательных голубых глазах зажегся злорадный огонек.
– Да уж сядьте. А то упадете.
– Ее зовут Крейг, Элен Крейг. Имя пишется и произносится на французский манер, так что можете представить себе вкусы ее мамочки. Та всегда была вульгарна и глупа. Элен! Подумать только. Девчонке сейчас шестнадцать лет.
Хозяйка сказала это безо всякой преамбулы, предварительно усевшись в одно из глубоких кресел перед камином. В одной руке она держала виски, в другой – сигарету без фильтра. Элизабет Калвертон затянулась, откашлялась и, не дождавшись от Эдуарда предполагаемой реакции, приняла слегка разочарованный вид. Да она терпеть не может мужчин, подумал Кристиан. Кровожадная особа.
– И еще… – Элизабет Калвертон помедлила и оценивающе посмотрела на Эдуарда. – Вы, кажется, считаете, будто я могу вам чем-то помочь. Так вот, вы ошибаетесь. Я почти не знаю эту девчонку и понятия не имею, где она сейчас. Может быть, она когда-нибудь напишет или позвонит. Но вряд ли.
Эдуард смотрел на свои руки, лицо его было застывшим. Кристиан догадывался, о чем сейчас думает его друг, и испытывал к нему острую жалость. Подводит итоги лжи: имя, возраст, семья – по меньшей мере три обмана. Кристиан подался вперед.
– Но она навешала вас в этом году, правда?
– Разумеется, – раздраженно фыркнула Элизабет Калвертон. – Доставила мне массу неудобств. Отправила сюда телеграмму, она запоздала и пришла всего за три часа до приезда Элен. Глупость какая! Если б она прислала письмо, я бы ответила, что приезжать не надо. А так пришлось ее пустить, что я могла сделать?
В ее голосе появилась нотка беспокойства. Она допила виски одним глотком, а Эдуард поднял голову. Хозяйка рывком поднялась из кресла, налила себе еще – без содовой, без воды. Рука ее слегка дрожала, графин позвякивал о стакан. Потом она села на место. Кристиан следил за ней с интересом. Старуха явно распереживалась и не хотела, чтобы они это заметили. Он посмотрел на Эдуарда, ожидая, что тот перейдет в наступление, но Эдуард молчал. О, он умел выдерживать паузу! И теперь Кристиан видел, насколько эффективно это средство. К его изумлению, Элизабет Калвертон кинула на Эдуарда взгляд, посмотрела на огонь, нервно затянулась и начала сбивчиво, обиженным тоном говорить:
– Я знаю, что вам мои слова кажутся слишком суровыми. Я всегда не ладила с матерью Элен. Мы с Вайолет были как вода и масло, терпеть друг друга не могли. Когда ей что-то было от меня нужно, она изображала любовь, но я ее с детства не выносила и была страшно рада, когда она отсюда сбежала. Время от времени она присылала письма, но я ни разу не ответила. Конечно, я знала, что она родила ребенка. Ей ужасно хотелось, чтобы перед родами ее пригласили вернуться домой. Вайолет всегда тянуло сюда, когда дела ее были плохи… – Элизабет Калвертон сделала последнюю затяжку и бросила окурок в огонь. – Но это все дела старые. Шестнадцать лет прошло. С тех пор я с сестрой, по сути дела, не общалась. Вообще-то она мне не родная, а сводная. Я и не знала, что она умерла. Не слышала даже, что она болеет. Потом вдруг получаю телеграмму, и появляется эта девчонка. Честно признаюсь, я удивилась: Вайолет каким-то чудом сумела дать дочери приличное воспитание. Девушка она довольно приятная – с хорошими манерами, с грамотной речью. Да и собой хоть куда. Правда, выглядела она неважно – бледная, усталая, еще не оправившаяся от смерти матери. Больше податься ей было некуда. Пришлось оставить Элен здесь. – Хозяйка помолчала; на щеках выступили пятна. – Я решила для себя, что это только на время. А потом… Ну, в общем, девчонка мне понравилась, и я уже подумывала, не разрешить ли ей остаться совсем. Вы видите, я живу одна, и еще этот чертов артрит привязался. Помочь по хозяйству некому, по саду тем более. При отце у нас работали шестнадцать садовников. А теперь приходится все делать самой… – Она сердито пожала плечами. – Правда, Элен о своих планах я ничего не говорила. Просто не успела. Она провела у меня ровно три дня и сделала ручкой. Наверно, она думала, что я богата, а когда увидела, как я живу – деньги-то давно перевелись, – то решила исчезнуть. Ну и ладно, знать ее больше не хочу. Вообще не нужно было ей приезжать.
– Понятно.
Эдуард посмотрел на свои руки и поднялся. Он подошел к окну и стал смотреть в сад. Сгущались сумерки.
– Хороший сад, – задумчиво произнес он. – Летом, наверное, здесь очень красиво.
Кристиан удивленно воззрился на него – до того искренне прозвучал голос Эдуарда. Зачем он попусту тратит время? Ведь нужно еще задать столько вопросов! Кристиан открыл было рот, но Эдуард взглядом велел ему помалкивать. Кристиан заткнулся, и тут хозяйка продолжила свой рассказ, на что Эдуард, очевидно, и рассчитывал. Теперь ее голос, поначалу почти вызывающий, смягчился.
– Он раньше был очень красивый. В моем детстве. Еще до войны, когда была прислуга, были деньги. – Элизабет Калвертон горько рассмеялась. – Бедный отец скончался бы на месте, если б увидел сад сегодня. Он ведь сам тут все посадил. Это был сад отца, который считался знаменитым ботаником своего времени. Настоящий виртуоз. Всему, что я знаю, я научилась от него. Мы были так близки, особенно после смерти матери. Я заменяла ему сына.
В это легко поверить, подумал Кристиан, смерив ее взглядом. Эдуард отвернулся от окна. Лицо его выражало нежное сочувствие, взгляд был устремлен прямо в глаза хозяйки.
– Это мне понятно, – сказал он. – Мы с моим отцом тоже были очень близки.
Эдуард сел, посмотрел на огонь и, как бы поколебавшись, тихо и задумчиво спросил:
– Должно быть, ваш отец женился вторично?
– Да. Мне тогда было семнадцать. Несчастный брак, отец впоследствии очень сожалел о своем решении. Его жену звали Верил. Верил Дженкинс. Невероятно вульгарная особа. Я ее просто ненавидела. Определенному сорту мужчин такие нравятся, я знаю. Вроде официантки из бара или хористки. У Верил были деньги. Ее покойный муж, кажется, владел пивоварней или чем-то в этом роде – я не выясняла. Наверно, отец женился из-за денег, у него накопилось столько долгов. Вряд ли эта женщина могла ему нравиться. Она совершенно не умела себя вести. Никто из наших знакомых не принимал ее у себя. Она совершенно изолировала отца от всех, вертела им, как хотела…
– Вайолет – ее дочь?
– Да, она родилась через год после их свадьбы, – чуть не выкрикнула мисс Калвертон. Ее голубые глаза вспыхнули огнем давней ненависти. – А вскоре ее мамаша бросила отца. И года через два умерла. Вайолет осталась у нас. Она тут выросла. – Хозяйка гневно махнула рукой. – Бедный отец души в ней не чаял.
– Вам, должно быть, приходилось нелегко, – прошептал Эдуард.
Глаза старухи сверкнули еще ярче.
– Ничего подобного. Отец очень любил меня, и я это знала. Мы были так же близки, как прежде. Но Вайолет росла такой коварной. Она умела ему подыгрывать. Она была довольно бесцветная, но хорошенькая, сюсюкала, как малое дитя, все время обнимала его, целовала, садилась на колени и все такое. Терпеть не могу, когда лижутся. А отец чувствовал себя ее защитником. Вайолет была очень робкой – или прикидывалась. Всего на свете боялась. Мозгов никаких. Она постоянно выводила меня из терпения. – Хозяйка помолчала и продолжила: – Вайолет всегда, с раннего детства, мечтала стать актрисой. И отрабатывала свое мастерство на отце. Часами вертелась перед зеркалом. После ужина в гостиной устраивала декламации – всякую чушь читала, вроде Теннисона. Таланта у нее не было ни на грош, но отец по доброте своей расхваливал ее, а она могла добиться от него всего, чего хотела. Выпрашивала у него дорогие подарки, хотя с деньгами уже было плохо. А однажды он даже свозил ее в Париж, представляете? Я рассказывала Элен об этом. Хотела, чтобы она поняла, чем вызвана моя неприязнь к ее матери. Это было несправедливо! Ведь я любила его, заботилась о нем, а для Вайолет он ровным счетом ничего не значил. Через два месяца после поездки в Париж она попросту сбежала из дома. Вступила в какую-то третьеразрядную труппу, сменила имя. Там был замешан мужчина, я уверена. Спуталась с кем-нибудь. У самой Вайолет на такое не хватило бы духу. – Мисс Калвертон вздохнула и отрешенно посмотрела куда-то в сторону. – Это убило отца. Вайолет так и не вернулась, и его сердце было разбито. Идиот-врач сказал, что причиной смерти стало воспаление легких, но я-то знаю, что отец умер от горя. Его смерть – на совести Вайолет. Я считала так с самого начала и мнения своего не изменила. Я тогда же написала ей, что не желаю больше никогда ее видеть.
Кристиан заметил, что Эдуард хмурится, словно безуспешно пытается что-то вспомнить. Возникла пауза. Элизабет Калвертон зажгла еще одну сигарету. Она, кажется, раскаивалась в своей горячности и теперь заговорила в более спокойном тоне:
– С тех пор я ее не видела. Иногда она присылала письма. Вступила в брак, разумеется, идиотский, с каким-то американским солдатом. Дочь родилась в Европе, потом семья переехала в Америку. Похоже, прожили они вместе недолго. Подробностей не помню – письма я сжигала… Сохранила только конверт с адресом. Где-то на Юге они жили. Если хотите, могу дать. Только вряд ли вам это поможет. Девчонка не могла туда вернуться.
– Вы полагаете? – спросил Эдуард.
Хозяйка с видимым усилием поднялась. Посмотрела на Эдуарда через плечо и ответила:
– Уверена. Элен ненавидит те места. Она сама сказала, и я ей верю. В этом.
– А в других вещах – нет?
– После того, что случилось, не верю. – Мисс Калвертон открыла ящик бюро и порылась в груде бумаг. – Ага, вот этот конверт. А вот телеграмма от Элен. Можете взять и то и другое. Мне это не нужно. – Она подняла глаза на Эдуарда, держа в руках два клочка бумаги. – Девочка была явно не в себе. Я вам сказала? Сначала она вела себя тихо. Потом начались приступы рыданий. Или наберет в рот воды – слова из нее не вытянешь. Какие-то жуткие истории рассказывала про себя и мамочку. В общем, слишком много эмоций, на мой вкус. Правда, она еше не успела оправиться после внезапной смерти матери. И мой дом ее явно разочаровал… – Голубые глаза посуровели. – Правда и то, что у девчонки слишком буйная фантазия. Как у ее мамочки. Честно говоря, я рада, что она уехала.
Элизабет Калвертон направилась к двери, как бы давая понять, что беседа закончена. Мужчины поднялись, но у двери хозяйка неожиданно обернулась и бросила на Эдуарда острый взгляд.
– Я слышала о вас, разумеется, – словно нехотя признаваясь, сказала она. – Вы держите лошадей, верно? У вас тренером работает Джек Дуайр.
– Да, – с некоторым удивлением ответил Эдуард. Элизабет Калвертон усмехнулась.
– Тогда вы поймете меня, если я скажу, что порода определяет все. Будь то у собак, у лошадей или у людей. Не знаю родословной отца Элен, но то, что девчонка многое унаследовала от своей мамочки, – это точно. И не забывайте об этом. Мужчины очень глупы во всем, что касается женщин, и вряд ли вы прислушаетесь к моему совету. Однако вы приехали сюда издалека, поэтому я все же считаю, что вы имеете право – и на информацию, и на совет.
Хозяйка повернулась и скрылась за дверью. Кристиан покраснел от такой вопиющей невежливости, которая, впрочем, ничуть не задела Эдуарда. Он последовал за хозяйкой, пожал ей руку и поблагодарил за помощь. Кристиану показалось, что старуху разозлило столь индифферентное отношение к ее выходке.
Сев в «Роллс-Ройс», Кристиан откинулся назад и вздохнул:
– Господи, ну и ведьма. «Родословная ее отца», подумать только. Когда я вижу таких мегер, мне делается стыдно, что я англичанин.
– Такой подвид характерен не только для Англии, – пожал плечами Эдуард. – Он достаточно распространен и в иных странах.
– Во всяком случае, я стараюсь с такими не общаться, – покосился на друга Кристиан. – Ты слишком невозмутим. Я даже разочарован. Мне так хотелось, чтобы ты дал ей сдачи.
– Зачем? К тому же она действительно нам помогла. Эдуард смотрел в темноту за окном.
– Да? – с любопытством спросил Кристиан. – Что-то я не заметил.
– Ну, может быть, помогла не впрямую, но сообщенные ею сведения нам рано или поздно пригодятся. – Эдуард рывком повернулся к другу: – Я должен знать о ней все. Иначе мне ее не найти. Я должен знать, какая она и чего она хочет.
Кристиан смотрел на него и думал, что узнает прежнего Эдуарда, которого помнил мальчиком, – то же выражение глаз, тот же напор. Кристиан был тронут и почувствовал нечто вроде страха за друга.
– И ты думаешь, что она хочет быть с тобой? – мягко спросил он, беря Эдуарда за руку. – А если ты ее найдешь и увидишь, что это не так?
– Все равно, – поколебавшись, резко ответил Эдуард и снова отвернулся к окну.
В плимутском аэропорту их ждал один из секретарей. «Роллс-Ройс» подкатил к самой взлетной полосе – там стоял личный самолет Эдуарда: моторы работали, в освещенном проеме двери маячил стюард. Кристиан не стал выходить из машины, ему нужно было ехать в Лондон. Эдуард задержался у автомобиля, беседуя о чем-то с секретарем.
Пошел дождь, задул ветер. Эдуард, не обращая внимания на непогоду, сосредоточенно слушал своего сотрудника. В свете посадочных огней Кристиан видел его бледное, напряженное лицо. Ветер завыл сильнее. Эдуард задал секретарю какой-то вопрос, тот кивнул. Тогда Эдуард мельком взглянул на небо, пожал секретарю руку и снова сел в «Роллс-Ройс».
Кристиан поднял стекло. По лицу друга он уже понял, что произошло.
– Нашли Синклера, да?
– Да. Сегодня днем.
– Ты летишь в Париж?
– Нет, в Рим.
– Ну-ну.
Их глаза встретились, и Эдуард снова вылез из машины.
– Удачи, – крикнул ему вслед Кристиан. Автомобиль уже тронулся, и он не был уверен, что Эдуард услышал. Лицо его было все таким же бледным и сосредоточенным, дождь падал на непокрытую голову.
Машина сделала разворот, и, когда Кристиан вновь обернулся, дверь самолета уже закрылась.


Картина называлась «Ночная игра». Съемки при этом происходили только днем – обычное проявление склонности Тэда к извращению, думал Льюис. Название ему не нравилось – смахивало на какую-то порнографическую дешевку, но Тэд уперся. Когда Льюис стал настаивать, Тэд, хихикнув, сказал, что по-французски это звучит куда лучше.
Раздражало Синклера в течение всех минувших шести недель и то, что он, оплативший половину расходов и обеспечивший бесплатное размещение для всей съемочной группы почти ничего не знал о картине. Вот и последний день съемок, а Льюис так ни в чем и не разобрался. Он стоял на верхней площадке лестницы в палаццо княгини в одной пижаме и пил содовую. Было шесть утра, Синклера мучило сильное похмелье. В просторном мраморном фойе директор картины, француз, распоряжался погрузкой оборудования в грузовики. Вокруг него сновали сотрудники – один француз, один американец, остальные итальянцы, – не столько помогая, сколько мешая. Их многоязычная болтовня и разбудила Льюиса.
Он угрюмо взирал на всю эту суматоху. Тэд и Хелен уже уехали в Трастевере снимать последний эпизод. Льюис никому здесь не был нужен – и так все полтора месяца. Он допил остаток содовой. Откуда-то с кухни донесся отдаленный вой собак. Что ж, на худой конец можно пойти выгулять этих чертовых шавок, хоть какая-то польза.
Все дело в том, подумал Синклер, что Тэд по природе очень скрытен. Вернувшись в комнату, Льюис позвонил, чтобы ему принесли крепкого черного кофе. Да, в работе Тэд доходил в своей скрытности просто до патологии. Он даже не показал сценария, хотя болтал о нем без конца. Каждое утро Тэд приходил на съемки, комкая в руках какие-то листочки, исписанные мелкими каракулями. Шептался о чем-то с актерами, с оператором по свету Виктором, с техперсоналом. Заглядывал в записи, дергал себя за бороду, тер очки, бормотал нечто невнятное себе под нос. Ему не нравилось, что Льюис путается под ногами, а когда тот пытался подслушать профессиональные разговоры, Тэд сразу выходил из себя.
Синклер, конечно, ничего не понимал в киносъемках, но ему казалось, что Тэд нарочно создает вокруг себя атмосферу хаоса. Он без конца менял свой замысел: одному актеру излагал смысл эпизода так, другому этак, переделывал текст. Один раз Льюис наблюдал, как Тэд снял весьма невразумительную сцену, а потом многократно ее продублировал, причем каждый последующий дубль был хуже предыдущего. Тэд никогда не сидел на месте, хотя Льюис представлял себе режиссера непременно на полотняном стульчике и с мегафоном. У Тэда и стульчика никакого не было – он постоянно суетился, протискивал свое толстое тельце между ящиками с аппаратурой, спотыкался о кабель, все время что-то щупал, прилаживал, вертел в руках. Иной раз целый час репетировал, потом еще час водил двух главных актеров по кругу, пока они не превращались в каких-то заводных кукол. Ногу поставить сюда, голову повернуть туда – нет, не туда, а прямо к окну. После реплики Хелен досчитать до пяти и обернуться к камере – вот так. Нет, не под таким углом, а вот так…
Исполнитель главной мужской роли, молодой американец по имени Ллойд Бейкер, подвернулся постановщику где-то в Париже. Тэду приглянулись его брови. Синклер не возражал, так как контракт обошелся дешево. Ллойд не блистал умом и талантом, но какое-никакое образование имел – отучился полгода в актерской школе.
– Но какова мотивация моего поведения? – жалобно взывал он к Тэду, когда тот передвигал его локоть на четверть дюйма в сторону. – Что у меня на лице-то должно отражаться? О чем я в этот момент думаю?
– Да мне плевать, – отвечал Тэд. – Думай о какой-нибудь шлюхе. Или маму вспоминай. Хочешь – представь себя Бингом Кросби, главное, пялься точнехонько на оконную раму.
– Я так не могу. – Смазливое лицо Ллойда обиженно кривилось. – Без мотивации не умею.
– Слушай, – брал его под руку Тэд, – ты про Грету Гарбо слышал?
– Конечно, слышал. Что я, из деревни, что ли?
– Знаешь, как она сделала свою лучшую сцену? Один из величайших эпизодов в истории кинематографа. Самая концовка «Королевы Христины», там еще такой крупный план ее лица… загадочное выражение, непостижимая тайна и все, что хочешь. Ты знаешь, как Мамулян это снял? Что он сказал Грете? «Ни о чем, рештельно ни о чем сейчас не думай, Греточка». Так она сделала… Долгая пауза. Ллойд Бейкер вздыхает.
– О'кей, ясно. Значит, поворачиваюсь к камере и ни о чем не думаю. Ну а какая мотивация-то?
– Господи Иисусе. Ладно, забудь все, что я сказал. Двигайся как хочешь, на окно можешь не смотреть. Давай, поехали.
Сняли. Льюису показалось, что получилось черт-те что, но Тэд коротко объявил: «Снято», – и потом выглядел совершенно довольным.
В тот день Синклер отправился в близлежащий бар в утешение крепко напился. Он решил, что имеются две возможности: или Тэд действительно гений, или он – шут гороховый. Шансы на первое и на второе представлялись Льюису примерно равными.
Конечно, несколько лет спустя, когда Тэд стал самым бойким голливудским товаром и вундеркиндом американского кино, Синклер ни за что не признался бы в своих прежних сомнениях. «Я всегда знал, – с важным видом говорил он. – Никогда не ставил под вопрос его гениальность». Оспорить его было некому – слава Богу, у Синклера хватило ума оставить свои терзания при себе.
Смолчал он по двум причинам, о которых сейчас как раз и размышлял, прихлебывая кофе и оттягивая момент, когда придется признать, что день уже начался: во-первых, он побаивался Тэда, хоть и тщательно это скрывал; во-вторых, окружающие отнюдь не разделяли его сомнений – какую бы чушь режиссер ни нес, Элен прочие актеры внимали ему с истинным благоговением.
Вся съемочная группа Тэда просто боготворила, большинство актеров были французы, он познакомился ними в прошлом году, когда работал ассистентом у молодого режиссера Франсуа Трюффо. Тот фильм, «Четыреста ударов», прогремел на всю Европу Только оператор по свету Виктор был американцем; он учился с Тэдом в киношколе при Калифорнийском университете, и они вместе сделали в Штатах несколько короткометражек. Виктор тоже смотрел на Тэда снизу вверх Группа твердо верила, что постановщик знает свое дело, а поскольку все они были профессионалами с хорошей репутацией. Льюис не мог игнорировать их мнение.
Они казались ему очень нервными, чересчур интеллектуальными и плохо понимающими шутки. Все время трепались о каких-то «черных фильмах» и «мизансценах», часами обсуждали теорию авторского кино, а в перерывах читали журнал «Кайе де синема». Вкусы у них были престранные: они превозносили до небес режиссеров, о которых Льюис либо вовсе слыхом не слыхивал – какого-то Вайду, Франжу, Ренуара, – либо восхищались новичками вроде Годара, Шаброля и Трюффо; на другой день им вдруг взбредало в голову петь гимн американскому кино – детективам, комедиям и вестернам, которые Льюис знал с детства, но ему и в голову не приходило, что можно всерьез обсуждать эту дребедень кадр за кадром и эпизод за эпизодом, как великие произведения искусства. Слушая подобные разговоры, Льюис чувствовал себя идиотом; если обсуждение затягивалось, ему делалось просто тошно.
Он не был интеллектуалом и не доверял этой публике, а в такие моменты вообще переставал понимать, как его занесло в этот сумасшедший дом и что он тут делает. Вот и сейчас, допив кофе и принимая душ, Льюис задавал себе этот вопрос. Ответ, впрочем, был ему отлично известен. Угодил он в эту историю из-за Тэда, а остался до конца из-за Хелен.
Он думал про нее, про очарование и тонкую красоту ее лица. Какой у нее голос – холодный и слегка хрипловатый. Всегда молчалива, спокойна, скромна. Как же возбуждала его эта скромность! Он представлял себе ее тело, которое ни разу не видел обнаженным. Воображение пробуждало желание, и это было естественно, но откуда возникало душевное смятение? Мысли о Хелен будили в Льюисе какие-то смутные, неясные чувства, в которых он никак не мог разобраться.
Пожалуй, ему хотелось быть ее защитником. Поняв это, Льюис встревожился – что-то здесь было не так.
Несколько раз он не мог уснуть по ночам. Тогда он тихонько прокрадывался к двери ее комнаты и, в пижаме или халате, торчал там как последний идиот, не решаясь постучать и не желая возвращаться к себе. Пару раз изнутри донеслись звуки, похожие на плач. Синклер даже попробовал повернуть ручку двери, но она оказалась закрыта. В конце концов всякий раз он на цыпочках удалялся.
Такое малодушное поведение было ему не свойственно; Льюис сам не понимал, что с ним происходит. Иногда он воображал, что дверь окажется незапертой и н войдет. Однако вместо эротических фантазий Льюис, считавший себя сущим жеребцом, мог представить лишь, как сидит рядом с Хелен на кровати. Она в нем нуждается, и он нежно обнимает ее за плечи.
Льюис вылез из-под душа, стал растираться полотенцем. Ему было над чем поразмыслить. Во-первых, вечером будет праздник в честь окончания съемок – надо приготовиться. Надо взять в банке деньги – он хотел купить подарок для Хелен и отвезти ей в Трастевере. Но вместо практических дел голова была занята воспоминаниями о Хелен. Особенно одним. Это случилось несколько недель назад, когда с начала съемок прошло дней десять.
Снимался эпизод в палаццо. Хелен должна была стоять у окна, потом обернуться и посмотреть на одного из двух своих возлюбленных, Льюис уже не помнил, на кого именно. Все очень просто, никакого текста. Тэд заставил ее сделать двадцать четыре дубля. Встала, обернулась, посмотрела. Двадцать четыре раза.
В промежутках между дублями режиссер что-то шептал Хелен на ухо. Она пробовала снова и снова. Ни разу не пожаловалась, не раздражалась, ни малейших признаков нетерпения или усталости, хотя позади был уже целый день работы. Хелен не спорила, как Ллойд Бейкер, просто молча выслушивала Тэда, иногда что-то произносила в ответ, но очень тихо – слов Синклеру было не слышно. До этого момента отношение к ней Льюиса было очень простым: он ее хотел, и точка. Но в тот день что-то изменилось. Он стоял у стены, в дальнем конце комнаты, среди аппаратуры и членов группы, и ему было совершенно неважно, сколько впереди еще дублей и долго ли его еще будут толкать со всех сторон. Он чувствовал, что может простоять так целую вечность, глядя на ее лицо, наблюдая за ее движениями.
Встала, обернулась, посмотрела. Встала, обернулась, посмотрела. Вот уже которую неделю Льюис видел перед собой этот ее образ и не мог избавиться от наваждения, даже понять, в чем его чары. Потом он попросил Тэда объяснить смысл эпизода, но тот только улыбнулся с таинственным, многозначительным видом. Синклер почувствовал, что эта улыбка закрывает перед ним некую дверь, за которой хранятся недоступные ему чудеса.
– Ну расскажи мне про героиню Хелен, – потребовал однажды Льюис. – Я в ней ни черта не понимаю. Почему она так себя ведет? Кто она вообще такая?
– Она отсутствующая женщина, – мягко улыбнулся Тэд.
Этот ответ еще больше разозлил Синклера, но запал в память. Теперь, видя перед собой Хелен, вновь и вновь оборачивающуюся к нему от окна, Льюис начал понимать, что имел в виду Тэд.
– В каком смысле отсутствующая? – поднял брови Ллойд Бейкер. – Моему герою известно, где она живет. Он же ее трахает, Тэд, верно? И не только он, еще и второй. Потом я узнаю об этом, начинаю беситься, так? Ну и в чем же проявляется ее отсутствие? – Ллойд помотал башкой, словно хотел вытряхнуть что-то из своих упрямых мозгов. Потом лицо его вдруг прояснилось. – А-а, понял. Кажется, начинаю врубаться. Ты имеешь в виду, что она как бы потеряна, а когда знакомится со мной…
– Нет, – терпеливо поправил его Тэд. – Я имею в виду совсем не это.
Ллойд насупился.
– Ну тогда нас несет куда-то не туда. Ведь это одна из моих главных сцен. Я всю ночь не спал, готовился. Давай хоть минутку поговорим о моем герое. Мне не вполне ясна его мотивация.
– Ллойд, мотивация вообще редко бывает ясной. Такова жизнь.
– Ты уверен?
– На все сто. – Тэд зевнул. – Ладно, давай снимать. Надо двигаться дальше.
Элен наблюдала за этой беседой, сидя на стуле в противоположном углу комнаты. Дело происходило в спальне, где большую часть места занимала кровать, а все остальное пространство было заставлено аппаратурой. После команды начинать съемку Элен поднялась.
Это была ключевая сцена. В картине она монтировалась в начале, но очередь до ее съемок дошла в самом конце. Элен подумала: «Вот и все. Как быстро пролетело время».
В первую неделю она была очень напугана. Все казалось таким странным, сложным, неуютным. Каждое утро у нее были влажные от пота ладони, и она буквально тряслась от страха. При этом Элен ровным счетом ничего не понимала. Очень мешало то, что эпизоды снимались не последовательно, по ходу сюжета, а как придется. Она не имела представления о киносъемочной аппаратуре, не понимала половины терминов. Очень трудно было найти точное место, где надо встать перед камерой, Элен все время стояла не там, где нужно. Руки и ноги затекали от скованности позы, голос звучал как чужой. Каждую секунду Элен ждала, что Тэд заорет на нее, обзовет ее бездарной самозванкой.
Но Тэд орал на кого угодно, только не на нее. Никогда не высмеивал ее, не терял терпения, как с Ллойдом. Просто подходил и начинал говорить своим смешным тоненьким голосом, и все становилось понятно.
– Доверяй себе, – повторял он.
Доверять себе? Элен чуть не расхохоталась, когда впервые услышала это. Как же она может себе доверять? В первые дни съемки она чувствовала, что вообще не понимает, кто она такая. Робко, боясь услышать насмешку, Элен призналась в этом Тэду. Тот мягко улыбнулся, показав желтые, прокуренные зубы. Вид у него был довольный.
– Это не имеет значения. Так даже еще лучше. Ты не Хелен, а Анна.
Так звали героиню, и после этого разговора Элен полюбила ее. Анна дала ей свободу, позволила забыть о положении рук и ног, о месте перед камерой. Анна жила собственной независимой жизнью и с течением времени становилась все более близкой. Теперь, стоя в свете юпитеров, Элен не ощущала страха – наоборот, чудесную легкость и свободу. Говорила и двигалась не она, а Анна; Элен просто одалживала ей свое тело.
По мере того как героиня фильма развивалась, сама Элен сжималась. Она принимала это с радостью. Ей хотелось, чтобы побыстрее началась съемка очередной сцены и свершилось чудесное превращение. Во время работы все остальное переставало существовать. Элен забывала про Оранджберг, про Эдуарда, про ребенка. Не было ни боли, ни тревоги. Она умирала – оставалась только Анна. Элен с нетерпением ждала этих часов забытья; через месяц она поняла очевидную вещь, раньше не приходившую ей в голову: эта работа принадлежит ей одной. Ни высокопрофессиональная съемочная группа, ни талант Тэда не способны были бы вдохнуть в Анну жизнь. Это может сделать только она – и делает (как инстинктивно чувствовала Элен) хорошо.
Никогда не испытывала она ничего подобного. И воздействие происходящего было очень важным – Элен ощущала себя сильной.
Правда, не всегда. Иногда вновь обретенная уверенность исчезала, и она опять становилась прежней Элен – растерянной, слабой. Но это происходило только вдали от Тэда и камеры. Во время съемок уверенность не покидала Элен.
Вот и сейчас, когда шла сцена с Ллойдом Бейкером, Элен чувствовала себя отлично. Анна встретила ее как хорошую, старую подругу. Второй дубль, третий, четвертый.
Тэд вскочил на ноги и объявил: «Снято». Потом взглянул на Элен, сверкнув стеклами очков, и улыбнулся.
– О'кей, переходим к последнему эпизоду. Работаем втроем – я, Виктор и Хелен. Остальные свободны.
Тэд выглядел странно взволнованным, то и дело всплескивал своими розовыми ручками. Это оттого, что фильм почти закончен, подумала Элен, и ей стало очень грустно.


Льюис поручил банку «Чейз Манхэттен» перевести десять тысяч долларов в отделение «Банка Национале» на Виа Венето. Уже у самых дверей конторы он понял, что вышел из дому слишком рано – банк был еще закрыт.
Надо было как-то убить полчаса. Что ж, улица Виа Венето вполне для этого годилась. Он немного погулял, зашел в открытое кафе напротив отеля «Эксцельсиор». Заказал чашку эспрессо, закурил сигарету. Солнце пригревало совсем не по-ноябрьски, а по-летнему. Льюис откинулся на спинку стула и приготовился ждать. Ленивым взглядом он окинул соседние столики: там в основном сидели бизнесмены-итальянцы в темных костюмах и солнечных очках; по дороге на работу они присели на минутку выпить кофе и прочесть утреннюю газету. Льюис задрал лицо к солнцу и стал строить планы на будущее. Он и не заметил, что один из соседей не сводит с него глаз. Синклер думал о Хелен.
Если Тэд сегодня, как планировал, закончит съемку (очевидно, так и будет), то следующие шесть-восемь недель, до самого Рождества, ему предстоит заниматься монтажом. Работа будет вестись в Риме, в мастерской одного из друзей Тэда. Тот уже сказал Льюису, что он вполне может на это время устроить себе каникулы. С добродушной улыбкой Тэд прибавил, что хорошо было бы и Хелен взять с собой. «Мы же не хотим ее снова потерять», – пояснил он.
Элен слышала этот разговор, но ничего не сказала. На все попытки Льюиса добиться от нее согласия отвечала уклончиво. А Синклера буквально распирало от увлекательных идей. У него было несколько записных книжек, переполненных именами гостеприимных и щедрых знакомых его родителей, собственных его друзей. Все они были бы рады принять их с Хелен.
Льюис думал, что это будет выглядеть менее подозрительно, чем какой-нибудь отель. Отель ее только испугал бы. Совсем другое дело друзья, да еще живущие в таких чудесных местах: Тоскана или, скажем, Венеция, Ницца, Канны, Швейцарские Альпы, Гстаад. Нет, только не туда – он там устроил большой скандал. Лучше в Лондон. Перед Рождеством там весело, а про ту заварушку с полицией все уже давно забыли.
Можно махнуть и подальше. Например, в Мексику, в Акапулько. На Багамы. В Вест-Индию. Льюис мечтательно перебирал возможности. Ему было приятно думать, что он как бы предлагает Хелен весь мир.
Да они могут хоть в Бостон съездить. Он привезет Хелен к себе домой, на Бикон-Хилл. Ведь отец и мать во время нечастых телефонных разговоров все время зовут его вернуться. Хелен может понравиться этот аристократически неброский дом, уставленный английским антиквариатом, обслуживаемый незаметными, но расторопными слугами, каждый из которых прожил там по меньшей мере лет двадцать. Льюис представил, как Хелен сидит с его матерью у камина и пьет чай…
Нет, решил он. Что за дурацкая идея? Он же ненавидит Бостон и не собирался туда когда-либо возвращаться. Вот уже несколько лет пытается он убежать от этого города.
Льюис Синклер всегда, сколько себя помнил, пытался скрыться бегством. Семья расписала его грядущую жизнь вплоть до мельчайших деталей, и, когда он пытался предложить какие-то иные варианты, родители только отмалчивались.
Льюис прекрасно понимал их чувства, но легче от этого не делалось. Роберт и Эмили Синклер целых двадцать лет ждали рождения сына. Они, безусловно, любили своих четырех дочерей, но девочки – совсем не то. Дочь не может сохранить имя и традиции рода Синклеров, ей не под силу управлять банком. «Я была так счастлива, когда ты родился, Льюис, – любила повторять Эмили. – Даже заплакала». В детстве Льюис гордился этими словами; когда подрос, они стали его пугать.
Льюису с младенчества доставалось все только самое лучшее, и эта привилегия сопровождалась высокопарными родительскими лекциями. Синклеры-старшие полагали за величайший грех бездумное прожигание денег; богатство и высокое социальное положение, по их убеждению, обязывали человека неукоснительно исполнять свой общественный долг. Воспитание Льюиса было одновременно и мягким, и жестким. Его осыпали дорогими подарками – прекрасными книгами и умными игрушками вроде конструкторов, красок и рисовальных альбомов. Он до сих пор помнил разочарование своих детских праздников: как ему хотелось получить в подарок коньки, игрушечный пистолет, комиксы, доску на роликах. И еще надо было притворяться, что ты очень рад, когда тебе с милой улыбкой отказывают во всех этих сокровищах.
Льюиса таскали на уроки танца, на симфонические концерты. Его продуманно и постепенно вводили в мир искусства: сначала экскурсии по музеям и галереям, потом знакомство с частными коллекциями бесчисленных дядюшек, тетушек и кузенов.
Когда Льюис стал постарше, начались занятия спортом: теннис, плавание, сквош. Мальчик обладал хорошими физическими данными, и ему нравились спортивные упражнения, но частные уроки с тренером были ему столь же отвратительны, как принудительное кормление искусством. От такого спорта никакого удовольствия быть не могло – обычный урок, и больше ничего. Вся жизнь Льюиса была одним непрерывным уроком, и со временем мальчик сделал страшное открытие: в этой школе ему не суждено было получать хорошие отметки. Он честно старался, не жалел сил. Голова просто кругом шла от массы сведений, которые никак не желали в ней оседать. Льюису никогда не удавалось сравняться с идеалом, выдуманным для него родителями. Он недостаточно работает над собой – отец говорил ему об этом прямо, мать намеками. Ведь он не кто-нибудь, а Синклер, ему мало быть не хуже других, надо всегда и во всем быть первым.
Льюис очень любил мать и очень боялся отца. В себе же ненавидел поистине мистическую неспособность угодить им обоим. Ребенком он часто вскарабкивался к матери на колени, обнимал ее, лепетал: «Я люблю тебя, мамочка». Однако Роберт Синклер всякий раз заявлял, что мальчика слишком балуют, и Эмили с виноватым видом отпихивала сына от себя. «Не веди себя как маленький, – говорила она. – Иди, учись». И быстро, украдкой целовала.
Льюис поставил на блюдце чашечку кофе и с раздражением взглянул на часы. Еще целых пятнадцать минут. С чего ему взбрело в голову думать о Бостоне? Он взрослый человек, двадцать пять лет, но стоит вспомнить родительский дом, и все становится по-прежнему. Он опять превращается в растерянного, беспомощного ребенка; в памяти воскресают и жгут огнем все старые унижения. Льюис ощутил бессильный и слепой, но яростный гнев. Даже сейчас в ушах у него звучала извечная жалоба его детских лет: «Это нечестно! Нечестно!»
Тогда усилием воли Синклер заставил себя вспоминать разные успехи и свершения в своей жизни – он знал, это помогает. Свершений было не так уж много: когда Льюис твердо знал, чем занимается, и делал это хорошо.
Он здорово играл в футбол – сначала в Гротоне, потом в Гарварде. Эти воспоминания и сейчас были ему приятны, хоть родители и относились к его спортивной карьере пренебрежительно. Нарядившись в шлем и доспехи, Льюис на голову возвышался над своими товарищами по команде и чувствовал себя богом. Потом были женщины – с ними ему всегда везло, с самого начала. И еще – дружба с Тэдом.
Льюис улыбнулся и поерзал на стуле. Родителям не понравились бы его подружки минувших лет. Это еще мягко сказано. Папа с мамой были бы в шоке. Тэд им бы тоже не понравился. Думать об этом было приятно.
Мысль о том, что он идет своей дорогой, совсем не той, о которой мечтали родители, наполняла сердце Льюиса мстительным торжеством. Никаких лекций, никаких провалов и неудач – он отверг эту жизнь со всеми ее заплесневелыми ценностями, когда сбежал из Бикон-Хилла.
Теперь он сам себе хозяин и живет собственной жизнью. Он больше не неудачник, да и не был никогда неудачником – так только казалось отцу и матери.
С этим покончено.
Льюис закурил еще одну сигарету. Мимо прошла проститутка, и он подмигнул ей. Он вновь обрел спокойствие и защищенность – теперь, когда новая индивидуальность, как плащ, окутывала его. «Я всегда был бунтарем». – сказал он себе. Вот именно – бунтарем, а вовсе не неудачником. После встречи с Тэдом он в этом уже не сомневался.
Двери банка открылись. Льюис встал и потянулся. Оставив на столе несколько купюр, он взял портфель и не спеша направился к банку. Человек в темном костюме вошел за ним следом и пристроился неподалеку в очередь к окошку. Льюис не заметил его ни тогда, ни четверть часа спустя, когда выходил на улицу, – незнакомец, так и не дойдя до окошка, последовал за Синклером.
Льюис сел в такси и отправился на охоту в свои любимые места – дорогие магазины, расположенные между площадью Испании и Виа Кондотти. Он заказал шампанского для вечеринки, полчасика погулял, глядя на витрины и с удовольствием размышляя, что бы такое подарить Хелен.
Он не привык покупать женщинам подарки, разве что родственникам. Задача оказалась не из простых. Хотелось купить что-нибудь красивое, дорогое, интимное – шелковое белье, одежду, может быть, драгоценности. Льюис задержался у витрины магазина «Де Шавиньи»:
там была выставлена чудесная брошь с сапфирами, цвет которых напоминал глаза Хелен. Но бостонское воспитание, которое он так и не сумел из себя вытравить, мешало остановить выбор на таком подарке. Мать сочла бы его неподобающим. Вздохнув, Льюис отправился дальше. Его мысли опять приняли мрачное направление, он забеспокоился. Так хотелось купить Хелен что-нибудь потрясающее, но голос матери все время шептал: «Нет, в данной ситуации это не дарят». Льюис более или менее уверенно покупал одежду только для самого себя, во всех остальных случаях он привык сомневаться в собственном вкусе – слишком уж часто в прежние годы родители высмеивали его выбор. С чувством стыда вспоминал он подарки, которые дарил матери в детстве: неделями копил деньги, потом совершал покупку, ужасно волнуясь. Один раз это была фарфоровая ярко раскрашенная собака, другой раз – браслет с позолоченными колокольчиками. «Спасибо, Льюис, очень мило», – говорила мать, после чего собака навеки исчезала в недрах какого-нибудь шкафа, а браслет так ни разу и не был надет.
Даже сейчас, на Виа Кондотти, Льюис вспыхнул от этого воспоминания, хотя прошло шестнадцать лет. Он был близок к панике. Книгу? Нет, это чересчур безлично. Цветы? Мало. Духи? Кажется, Хелен никогда ими не пользовалась. Может, она их вообще не любит.
В конце концов Синклер отправился в кожгалантерейный магазин «Гуччи», решив купить подарок, от которого, по крайней мере, будет польза. Если Хелен согласится отправиться с ним в путешествие. После длительных терзаний он выбрал дорожную сумку – невероятно дорогую, темно-бордовую, из крокодиловой кожи. Вид у сумки был прямо-таки сногсшибательный; Льюис не сомневался, что его матери она не понравилась бы. Но он ведь купил подарок не для матери, а для Хелен, напомнил себе Синклер.
Все больше волнуясь, он спросил у продавца, можно ли сделать на сумке монограмму. Да, ответили ему. но это займет несколько часов. Льюис снова заколебался, потом все-таки решился. Две буквы: «X. К.». Доставить сумку он велел во дворец княгини.
Услышав это имя, чопорный продавец растаял и сделался невероятно обходительным. На улицу Синклер вышел, сияя от счастья. В дверях он столкнулся с входящим мужчиной в черном костюме и кинул на него сердитый взгляд. Какая-то важная шишка, судя по тому, как бросились ему навстречу сразу два продавца. Незнакомец коротко извинился по-итальянски; Льюис мельком на него оглянулся и тут же забыл об этом маленьком инциденте.
Он сел в такси, чтобы ехать на другой берег, в Трастевере, и угодил в жуткое столпотворение – типичную римскую пробку, когда все орут и сигналят. К дому, где шли съемки, Синклер добрался уже после полудня. Обычно в это время Тэд устраивал часовой перерыв, и Льюис надеялся пообедать с ним и Хелен.
Он велел таксисту свернуть на площадь Святой Марии а дальше пошел пешком по узким переулкам, весело насвистывая. Когда Льюис вошел в подъезд, он увидел ассистента Тэда, высокого флегматичного француза Фабиана, топтавшегося у подножия лестницы.
Льюис посмотрел на кабели, тянущиеся по ступеням вверх к запертой двери.
– Привет, – лениво улыбнулся Фабиан и преградил путь.
– Разрешите, – произнес Льюис, делая шаг вперед.
– Увы. Там закрыто. И не велено никого пускать.
– Ко мне это не относится.
– Это относится ко всем, Льюис, – дружелюбно откликнулся ассистент. – Извините.
Синклер заколебался. Взглянул на часы, снова на Фабиана. Его вдруг кольнула тревога. Тэд и раньше не очень приветствовал его присутствие на съемках, но все же никогда не запирал перед ним дверь.
– А разве обеденного перерыва не будет? Чем они там занимаются?
Фабиан пожал плечами.
– Последний кадр. Там Тэд, Виктор и Хелен. Больше никого. Скоро, наверно, закончат, и тогда уже совсем все.
Синклер нахмурился. Он помнил, что картина начинается с крупного плана лица Хелен. Так же она должна закончиться. К сожалению, его сведения обо всем, что происходило между двумя этими кадрами, были весьма обрывочны. Последняя сцена шла после эпизода с убийством; Хелен должна была лежать в кровати, одна.
Он прислушался. Сверху доносился неразборчивый голос Тэда. Льюис оттолкнул ассистента и быстро взбежал по лестнице. Дверь оказалась заперта, а при звуке приближающихся шагов Тэд сразу замолчал.
Синклер яростно подергал за ручку. Изнутри послышался знакомый скрипучий смешок, потом шаги.
– Льюис, ты? – спросил Тэд. – Катись к черту.
Синклер свирепо уставился себе под ноги. Ему хотелось разнести в щепки эту дверь своим плечом атлета или хотя бы лягнуть ее ногой. Однако по некотором размышлении он решил, что этим уронит свое достоинство. На такое вообще не следовало отвечать, поэтому Льюис без единого слова спустился вниз.
Фабиан бросил на него фаталистический взгляд и очень по-галльски пожал плечами.
– Передать что-нибудь Тэду, когда он выйдет?
– Безусловно. Скажите ему, что я ушел надраться.
– Bien sur
type="note" l:href="#note_42">[42]
, – зевнул ассистент.
– Вернусь через час.
На лице Фабиана выразилось сомнение.
– За час он вряд ли управится.
– Это еще почему? – воинственно наскочил на него Льюис. – Ведь это всего лишь один короткий кадр. Сколько же времени можно его снимать?
– Откуда мне знать? – отрешенно улыбнулся ассистент.
– Она что там, голая? Он заставил ее раздеться?
Фабиан медленно опустил веки.
– Льюис, дружище, я не имею ни малейшего представления, клянусь. Но если так оно и есть, то Тэду здорово повезло, а?
Синклер отвернулся. Его буквально трясло от какого-то неистового чувства, которое он и сам затруднился бы назвать. Он прошел переулком до площади и свернул в первый попавшийся бар.
От первого же стакана ему полегчало; от второго стало еще лучше; третий пить уже не следовало, а четвертый и вовсе был лишний.
Это была маленькая забегаловка, где выпивал рабочий люд из местных. Льюис тупо смотрел на деревянную поверхность ненакрытого стола и слушал, как щелкают шарики в игральных автоматах. Где-то над стойкой телевизор кричал по-итальянски что-то про футбол. В другом мире, на другой планете некая команда сражалась с мадридским «Реалом».
Синклер низко опустил голову. Перед его глазами был мокрый кружок от стакана. Мысли путались, налезали одна на другую. Льюис пытался понять, что его терзает – неудовлетворенная похоть, ревность, обида или любовь. И кто объект этой страсти?
Наверное, Хелен. Скорее всего Хелен. Он был почти в этом уверен.
А может, и Тэд.
Они встретились случайно, и тот случай изменил всю жизнь Льюиса. Иногда ему казалось, что он искал Тэда долгие годы.
Это был паршивый период – то время Синклер предпочитал не вспоминать. Он бросил Гарвард, сбежал из Бостона, всласть навеселился и вдруг отчего-то стал испытывать тревогу. Он уже не очень ясно помнил почему. Возможно, просто заметил, что лица на вечеринках становились все моложе, а сам он выглядел старше и старше. А может, была и еще какая-то причина.
Так или иначе, но Синклер вдруг почувствовал, что пора перестать болтаться по миру, надо что-то делать со своей жизнью. В самые мрачные моменты он сомневался, способен ли хоть на что-нибудь. Но случались и припадки эйфории, когда Льюис твердо верил, что где-нибудь, когда-нибудь непременно добьется побед. Ему представлялось, как он, блудный сын, возвращается в Бостон триумфатором. Только вот не ясно было, в какой области будут триумфы.
Мать всегда отдавала предпочтение политике и неоднократно намекала сыну о своих надеждах. Большое впечатление на нее произвела фантастическая карьера Джона Кеннеди. И намеки стали более откровенными. По мнению Эмили Синклер, Кеннеди были семейством выскочек, к тому же еще ирландцами и католиками. Если какой-то Джон Кеннеди мог так высоко взлететь, то чего же способен достичь Льюис, высокий и красивый наследник рода Синклеров? Отец Льюиса высказывал свои пожелания без обиняков. Льюис должен работать в семейном банке. Отказ сына был воспринят как нечто необъяснимое и извращенное.
Льюис не имел ни малейшего желания заниматься политикой или работать в банке. Однако выбрать хоть какую-то профессию, в которой он мог бы добиться долгожданного успеха, оказалось непросто. Надо заняться чем-то новым, нетрадиционным – он это чувствовал инстинктивно. Чем-нибудь, о чем пишут газеты и чем еще не занимался ни один Синклер, Рекламой, музыкой, журналистикой, шоу-бизнесом. Тем, что дает возможность быстро продвинуться. Областью, в которой важны мозги и упорство, а не то, что твои родители без конца красуются в светской хронике и папаша имеет связи.
Льюис пытался заниматься то одним, то другим – без особого, впрочем, пыла, а как-то раз, по приглашению одной нью-йоркской знакомой, актрисы, отправился к ней в гости, в Калифорнию. И там, совершенно неожиданно для себя, нашел свое дело. Нет, актером он стать не мог и режиссером тоже – Льюис хорошо это понимал. Но продюсерство – совсем другое дело. Подвижная, непредсказуемая профессия. Несколько сомнительная, требующая нахрапа, но это ему как раз и нравилось. Маленькие хитрости и сделки, натиск и напор – как раз то, что надо. Плюс бесконечные гулянки и масса девочек.
Синклер познакомился в Калифорнии с некоторыми молодыми продюсерами, и они произвели на него впечатление. Прошло немало времени, прежде чем он сообразил, что они очень от него отличаются; к тому же все они были евреями. Однажды ночью, здорово напившись и утратив осторожность, Льюис признался актрисе в своей мечте. Та со смеху чуть из кровати не выпала.
И Синклер вынужден был признать, что она права. Вскоре ему надоели и актриса, и Голливуд, и его фантазии. Он купил билет обратно на Восточное побережье. Билет уже лежал в заднем кармане его джинсов (Льюис быстро перенял калифорнийский стиль одежды), когда хозяйка объявила, что вечером они идут в гости отметить его последний день в Калифорнии. Синклер пожал плечами и согласился.
Вечеринка была в одном загородном доме, на самом берегу океана. Тогда-то и началась для Льюиса настоящая жизнь, потому что той ночью он познакомился с Тэдом.
Актриса небрежно махнула рукой в сторону коротышки, назвала его «Тэдом» и упорхнула к какому-то типу, который якобы имел связи на студии «Метро Голдвин Майер».
В толкучке Льюис не сумел сразу улизнуть от нового знакомого и узнал, что «Тэда» зовут Таддеусом Ангелини, что он италоамериканец во втором поколении, родившийся и выросший в Лос-Анджелесе. Сообщив эти краткие сведения, Тэд замолчал. Льюису стало неудобно. У него еще не окончательно выветрилось бостонское воспитание, он не успел научиться голливудскому искусству обдавать холодом всякого, кто не имеет репутации, влияния, денег или шансов на успех. Когда темы для бесед иссякли, а толстяк по-прежнему помалкивал, Льюис, не зная, о чем еще с ним поговорить, спросил:
– Чем вы занимаетесь?
Коротышка похлопал ресницами за темными очками и ответил:
– Делаю кино.
Наивный Льюис взглянул на собеседника с несколько большим интересом. В Голливуде он встретил множество людей, носившихся с проектами фильмов, но ни одного, кто бы уже успел что-нибудь снять.
– Может, быть, я видел ваши картины?
– Вряд ли. Я их еще не снял, – хихикнул Тэд. На смех этот нервный, скрипучий звук никак похож не был.
Льюис слегка отшатнулся и подумал: «Мне, как всегда, везет. Это псих».
– Мои картины у меня в голове. Пока.
Тэд снова захихикал, и Льюис окончательно уверился, что его собеседник либо чокнутый, либо пьяный, либо накурившийся травки – а то и все вместе. Потом он заметил, что толстяк не курит и пьет только чай. Тут Тэд вдруг улыбнулся ему обворожительной улыбкой, которую портили только желтые неровные зубы.
– Ты катись себе, если хочешь, – снисходительно сказал он. – Я привык и не обижусь.
Он произнес эти слова безо всякого вызова, но Льюис воспринял их именно так. Ему нравилось поступать наперекор тому, о чем его просят, а потому, отхлебнув еще дешевого калифорнийского вина, он отодвинул локтем парочку оживленно вопящих педерастов и уселся на пол, рядом с толстяком. Тот равнодушно посмотрел на него и бросил:
– Ну, как хочешь. Тогда расскажи мне, чего ты ищешь в жизни.
К собственному изумлению, Льюис именно так и поступил.
Они говорили целый час, вернее, говорил почти один Льюис. Потом они отправились в город, где у толстяка была квартира на четвертом этаже без лифта, и продолжили беседу. На рассвете Синклер уснул на полу, утром опохмелился, и они снова говорили. Вечером сходили в один кинотеатр возле кампуса Калифорнийского университета на фильм Бергмана «Седьмая печать». Льюис видел отрывки из него еще в Гарварде, а толстяк смотрел картину в тридцать пятый раз. Когда они вернулись к Тэду, говорить начал он. Четыре часа подряд он не закрывал рта. Рассказывал про этот и все остальные фильмы Бергмана.
Льюис понимал процентов пятьдесят, но зато эти пятьдесят процентов казались ему чем-то абсолютно гениальным. Он открывал для себя сокровенные глубины, связь кино с жизнью. Тэд объяснял ему, как совместить несколько пластов смысла, как слепить из них связную историю. Льюис слушал и чувствовал, что в искусстве есть резон и что в жизни он тоже есть.
Деталей разговора Льюис не запомнил, но впечатление от общения с Тэдом еще усилилось. Более того – Синклер буквально влюбился в своего нового знакомого. Они стали друзьями. Да, наверное, это следовало назвать дружбой, хотя отношения их были довольно специфическими.
Первые два месяца они почти не расставались. Питались всякой дрянью, спал Льюис по-прежнему на полу. Днями друзья по большей части просиживали в кино, а по ночам обсуждали увиденное. Тихое помешательство Тэда на кинематографе Льюису нравилось. В первый раз в жизни никто на него не давил. Тэду ничего не было от него нужно: хочешь сопровождать его в кино – иди, не хочешь – твое дело. Толстяка совершенно не интересовала биография Льюиса, он никогда не задавал вопросов, но, если Синклеру хотелось выговориться, Тэд выслушивал его, похожий на пузатенького, умудренного жизнью отца-исповедника. Приговоров он не выносил, виновных не искал. Льюису казалось, что моральные категории Тэда вообще не занимают. Основные принципы кодекса бостонских браминов – долг, честь, правдивость – для него не существовали. Разве что в кино.
Сидя на корточках и тыкая вилкой в тарелку с едой из дешевой китайской лавки, Льюис пил вино из бутылки и чувствовал себя свободным человеком. Это было великолепное чувство. Когда бутылка опустела, ощущение свободы еще более усилилось. Проблема Синклеров-старших в том, что они старые, заявил Льюис. И его гарвардские соученики тоже старые, такими и родились на свет. Они, как и родители-, принадлежат к прошлому, к серому послевоенному эйзенхауэровскому миру. Иное дело он с Тэдом. Им наплевать на условности и кодексы чести. Им вообще ни к чему та дребедень, которой дорожит семейство Синклер, – дома, машины, ученые степени и главное (это слово Льюис выкрикнул) – деньги. Закончив свою бурную речь, Синклер несколько ослаб. Тэд покивал головой, потом заговорил:
– Все это так, Льюис, но деньжата нам как раз пригодятся.
– Зачем? Ну их! – воскликнул Льюис, забыв о дедушкином фонде, и подбросил вверх пустую тарелку.
– Затем, чтобы сделать картины. Льюис моментально протрезвел.
– Мы, вдвоем? – уставился он на Тэда.
– Конечно. Ты и я. Мы будем снимать вместе. – Тэд зевнул и поднялся. – Давай спать, а?
– О'кей, – послушно кивнул Льюис.
Как обычно, он устроился на полу, но долго не мог уснуть, глядя в потолок. Ему казалось, что он преобразился, стал другим человеком. Тэд захотел делать с ним кино! И сказал это как нечто само собой разумеюшееся. Льюис был одновременно и подавлен, и польщен, и преисполнен надежд. Наутро, несмотря на похмелье, ощущения его не изменились.
Каких-то пара слов, подкрепленных зевком, и Тэд подарил ему профессию. Прежде никто, кроме разве его тренера по футболу, не выказывал Льюису такой спокойной уверенности в его силах. Синклер снова почувствован себя как на футбольном поле, когда ему сделали отличный пас, он увернулся от защитников и бежит впереди всех, твердо зная, что его уже не остановить.


Мысли стали пугаться. Вопли телевизионного комментатора становились все пронзительней, но Льюису неудержимо захотелось спать, и он уронил голову на руки.
Полчаса спустя он все еще спал и не видел, как мимо бара прошел отпущенный после съемки оператор Виктор, насвистывая и предвкушая веселый вечер.


Тем временем Тэд зарядил пленку, со странным выражением отвернулся от Элен и запер дверь.
– Ты поняла? – улыбнулся он. – Я отпустил Виктора, потому что он мешал. Теперь пойдет лучше. У тебя получится.
Элен неуверенно смотрела на него. Они бились над этим кадром уже несколько часов, но все впустую. Тэду нужен был какой-то особый взгляд, который у нее никак не выходил.
Весь день Элен не могла понять, что происходит. Когда же Тэд запер дверь и улыбнулся ей, она вдруг поняла, в чем дело. Она больше не чувствовала себя в безопасности, ей стало страшно.
– Что ты делаешь? – повысила она голос.
Вопрос был глупый, и Тэд даже не удосужился ответить. Она и так видела, что он делает: Тэд нежными движениями смазывал линзу объектива.


Проснулся Льюис, когда время обеда давно миновало. Пошатываясь, он вышел из бара. На свежем воздухе его замутило и затошнило. Едва успев свернуть в какую-то аллею, он согнулся над горшком с геранью, и его вывернуло наизнанку. Стало немного легче. Неверным шагом Льюис добрел до дома, где шли съемки, увидел, что Фабиана уже нет и обессиленно рухнул на ступеньку. Дверь наверху была по-прежнему закрыта. Из-за нее послышался звук Тэдова голоса, потом наступила тишина.
Льюису вспомнилось, как давным-давно, наверное, еще в Лос-Анджелесе, Тэд объяснял ему, что они вдвоем, конечно, – одна команда, но команда неполная. Им не хватает еще одного элемента, так сказать, третьего фактора. Им нужна женщина, актриса. Неважно, насколько она будет талантлива, главное, чтобы у нее был правильный типаж и правильное лицо.
Три месяца в Париже, пока Льюис работал в кафе «Страсбург», Тэд искал нужный типаж. По подсчетам Синклера, он провел беседы с шестьюдесятью кандидатками – причем за закрытыми дверьми. Ни одна не подошла. А потом как-то вечером Тэд вдруг заявился в кафе потный и взволнованный: он нашел ее, случайно встретил на улице возле «Синематики». Она – само совершенство. Девушка сейчас сидит у них дома, Тэд пообещал дать ей комнату.
Они вышли из кафе и поспешили домой. И там Льюис впервые увидел Хелен. Она сидела на диване в их чердачной комнате. Ее тогдашнее лицо так и встало него перед глазами. Льюис застонал и обмяк, борясь о наваливающимся забытьем. Хелен и Тэд. Тэд и Хелен.
Хелен, Тэд и Льюис…
Затем он не то отключился, не то задремал. Когда Льюис снова открыл глаза, над ним стоял Тэд. Сначала Синклер не понял, где он и что с ним. Голова раскалывалась, в горле пересохло. Но Тэд выглядел так странно, что сознание Льюиса тут же прояснилось. Он с тревогой взглянул на друга.
Тэд стоял, слегка раскачиваясь, что было у него признаком нервозности. На лице застыло смешанное выражение волнения и беспокойства. Несмотря на прохладу, режиссер обливался потом. Руки он держал в карманах засаленных джинсов и беспрестанно позвякивал мелочью и ключами.
– Льюис, с Хелен проблема. Она… не в себе. Поднимись к ней, а?
Синклер вскочил, окинул Тэда долгим взглядом и бросился вверх по лестнице. В дверях он замер.
Сначала ему показалось, что комната пуста. Виктора не было. Юпитеры не горели, светился только ночник на столе. Весь пол был покрыт кабелями, в углу стояла аппаратура, возле двери возвышалась аккуратная стопка коробок с пленкой.
Большую часть комнаты занимала расстеленная постель; оттуда доносились какие-то душераздирающие звуки, и Льюис не сразу понял, что издает их Хелен. В два прыжка он оказался рядом с ней и отдернул простыню. Сердце бешено колотилось, внутри все сжалось от ужаса.
Льюис сам не знал, что он ожидал увидеть – наверное, лужу крови, потому что крики Хелен были полны боли. Но крови не оказалось; Хелен, скрючившись, лежала посреди кровати и хрипло, придушенно стонала, словно ее ударили под дых.
Льюис наклонился и обнял девушку за плечи, чувствуя, что дрожит почти так же сильно, как она. Осторожно отвел ее руки от лица. Ни синяков, ни порезов, ни ссадин. Щеки мокрые от слез. Глаза зажмурены – она на него даже не взглянула. Только издавала все те же страшные, хрипящие звуки. Льюис был до того напуган, что даже не сразу заметил, в каком она виде. На Хелен не было ничего, кроме тонкого шелкового халатика.
Синклер нежно уложил ее на подушку и прикрыл простыней. Потом обернулся к двери, где топтался Тэд.
– Ах ты, ублюдок! Извращенец поганый. Где оператор? Что ты с ней сделал?
Он едва мог говорить – так душил его гнев. Тэд отвел взгляд, вынул руки из кармана и помахал ими в воздухе.
– Ничего. Я ее не трогал.
– Врешь. Врешь, скотина! – Льюис бросился к Тэду, схватил его за ворот рубашки и прижал к стене.
– Ты ее бил? Говори!
– Бил?! Ты с ума сошел. – Тэд безрезультатно пытался высвободить свое пухлое тельце из рук Синклера. – Неужели ты думаешь, что я садист какой-нибудь? Да я пальцем ее не тронул. Льюис, черт тебя подери, отпусти ты меня в самом деле!
Льюис неохотно расцепил пальцы. Тэд нервной скороговоркой стал объяснять:
– Я отпустил Виктора. Недавно. Час назад. Может, два. Я не замечаю времени, когда работаю. Мне нужно было снять последний кадр самому. Виктор нам мешал, я это чувствовал. Совсем не та атмосфера. Последний кадр снимается с рук, и я хотел сделать это сам. Вот и все. Больше ничего не было.
– Ах ты, жирная сука. А с чего же она тогда дошла до такого состояния? Ты посмотри на нее, нет, ты посмотри, что с ней творится…
Льюис схватил Тэда за голову и насильно повернул лицом к кровати.
– Не знаю. Честное слово, не знаю! Ну, я ей, возможно, что-то такое сказал, уже толком не помню. У нас никак не получалось. Она никак не могла посмотреть в камеру как надо. А я во что бы то ни стало должен был снять этот кадр. Сегодня ведь последний день съемки. Я же сказал: шесть недель и два дня, так оно и вышло. Господи, Льюис, да убери лапы! Ты что, пьяный, что ли? Мне же больно. Отпусти…
– Если ты ей что-то сделал, задница, если ты все испортил, тебе будет еще больнее. Я тебя…
– Отпусти его, Льюис.
Услышав ее голос, Синклер чуть не подпрыгнул от неожиданности. Обернувшись, он увидел, что она сидит на кровати, кутаясь в простыню. Плакать она перестала. Позже, годы спустя, Льюис понял, что тогда он в первый и последний раз видел ее плачущей.
– Все нормально, Льюис. Правда.
Она сглотнула. Ее лицо было под гримом мертвенно-бледным, глаза казались огромными темными пятнами. Синклер отпустил Тэда и медленно подошел к кровати.
Остановился, не зная, что делать дальше. Он понимал: с ним происходит нечто важное, что-то в нем меняется. Льюис просто протянул Хелен руку, и она тоже подала ему свою.
– Я сама виновата. – Ее голос окреп. – Тэд просто делал свою работу. Ему нужен был кадр, у меня не получалось. И тогда он сказал такое, что меня… расстроило.
Она смотрела на Тэда. Льюис заметил, как их взгляды переплелись. Холодно и с полным взаимопониманием. Потом она отвернулась. Синклер понял, что Хелен солгала.
В его воображении возникли соблазнительные, скотские картины. Он в ужасе отогнал их прочь, больше всего испугавшись того, что они его возбуждают. Глядя на безмолвного Тэда, Льюис впервые понял, как умеет этот человек подавлять окружающих. Какая-то темная сила тянула их с Хелен, крутила ими. Льюис чувствовал, что должен сопротивляться, но ни характер, ни жизненный опыт не могли ему в этом помочь. У Синклера было ощущение, что его обманом ввергают в нечто недоступное его пониманию. Спастись можно, только если вырвешься из этого капкана. Ужасно хотелось ударить Тэда, раздавить его, чтобы хотя бы продемонстрировать свое физическое превосходство. Льюис уже сделал шаг вперед, но остановился. Откинув со лба прядь светлых волос, он заколебался. Посмотрел на Хелен, на Тэда, снова на Хелен и сказал, ни к кому не обращаясь:
– Ладно. Идем отсюда к чертовой матери.
Хелен немедленно соскочила с кровати, запахнула полы халата и взяла Синклера за руку.
– Льюис, я с тобой.
В тот же миг Льюиса пронзило ощущение триумфа, внезапное ликование, словно он одержал победу в трудноватом бою. Он взглянул на Тэда – тот невозмутимо пожал плечами.
– Наверно, вечеринка уже началась.
– Я не хочу туда, – сказала Хелен Льюису. – Давай вообще туда не вернемся. Я хочу немедленно отсюда уехать. Все равно куда.
Она говорила с Льюисом как-то по-детски требовательно, словно Тэда вовсе тут не было. Синклеру странным образом польстила эта интонация – Хелен как бы не сомневалась в том, что он способен решить любые ее проблемы.
– Не хочешь туда – не пойдем. Куда скажешь, туда и отправимся.
– Спасибо, Льюис. – Она сжала ему руку. – Я пойду переоденусь.
Она вышла в соседнюю комнату, которая использовалась как гримерная. Как только закрылась дверь, Тэд тихонько присвистнул. Потом прислонился к стене, улыбнулся и покачал головой.
– Ох, Льюис, Льюис…
Голос был веселый и даже снисходительный. Синклер ответил свирепым взглядом.
– Что тебя веселит?
– Вряд ли ты поймешь. Вряд ли.
Льюис неуверенно посмотрел на него. Торжество и странное ощущение собственного всемогущества куда-то исчезли; обессиленный, он рухнул на кровать.
Снова навалилось похмелье, нахлынуло смятение. Наверно, я еще не протрезвел, подумал Синклер. Он не понимал, что с ним происходит, почему он одновременно злится, ревнует, чувствует себя призванным и отринутым, сильным и беспомощным. Он только что присутствовал при пробе сил, стычке, но вовсе не между ним и Тэдом, а между Тэдом и Хелен. Но, кажется, ей он, Льюис, нужен. Ведь она обратилась за помощью не к Тэду, а к нему. И все же где-то в подсознании Синклер догадывался, что его попросту использовали. Он закрыл лицо ладонями.
Тут Тэд вдруг сделался очень обходительным. Он объяснил, что Хелен все время была в напряжении, съемки значили для нее так много, она просто сорвалась в самый последний день. Женщины, кажущиеся спокойными, на самом деле гораздо, больше склонны к истерике. Хелен надо куда-нибудь уехать, развеяться – Льюис ведь и сам давно об этом твердит. Вот пусть и едет с ней. Хелен ему доверяет, она дала это понять. Все равно кто-то должен за ней приглядывать – они ведь уже говорили об этом. Иначе она опять возьмет и сбежит, как в Париже. Они же этого не хотят, верно? С Хелен обязательно нужно работать еще – когда Льюис увидит отснятый материал, он сам поймет. На пленке она выглядит просто невероятно, поразительно. Лучше ей пока этого не говорить, чтобы не зазналась, не стала слишком самоуверенной. Она еще очень молода, полуженщина-полуребенок. У нее бывают капризы, и надо ей потакать, вести себя с ней как с маленькой. Не хочет на банкет – не надо. Не хочет возвращаться в палаццо – ради бога.
Тэд нес подобную чушь до самого возвращения Хелен. Увидев ее, Льюис вдруг подумал, что Тэд, возможно, и прав. Она совершенно овладела собой, была хоть и немного бледна, но абсолютно спокойна. Нервный припадок (если это был припадок) миновал.
Решили, что Льюис сводит ее поужинать, и там они решат, как быть дальше; если уезжать, то куда и когда. Тэд в разговоре почти не участвовал, его, казалось, это не интересовало. Он просто бродил по комнате, возился с аппаратурой, проверял коробки с пленкой. Когда Льюис и Хелен направились к двери, он едва взглянул на них.
– Что? А, да-да… Поступайте как хотите. Я буду занят монтированием. Позвоните как-нибудь. В общем, увидимся. Привет…


Льюис отвел ее на площадь Императора Августа, в ресторанчик «У Альфредо», где отлично готовили феттучине. Там, за прекрасным ужином и бутылкой кьянти, Льюис воспрял духом. Без Тэда недавняя сцена казалась нереальной, а собственная тревога абсурдной. Впервые Синклер с Хелен без посторонних, впервые он куда-то ее пригласил. Он чувствовал себя не совсем в своей тарелке.
Льюис то и дело тайком поглядывал на Хелен. Если б она хоть чуть-чуть кокетничала, как другие женщины, все было бы куда проще. Но Хелен никогда не вела себя игриво – за шесть недель Льюис имел возможность в этом убедиться – и умела дать отпор, если кто-то пытался заигрывать с ней. Некоторые парни из съемочной группы пытались, например, Ллойд Бейкер. Хелен слегка вздернула подбородок, ее голубые глаза вспыхнули огнем и тут же сделались ледяными. Льюис ни за что не хотел бы нарваться на такую же реакцию, да и потом, его вовсе не тянуло флиртовать или вульгарно приставать к Хелен. Обычно он управлялся с женщинами лихо, но в этом случае всегдашняя техника казалась ему неуместной и неприличной.
В результате Синклер совсем растерялся. Просто разговаривать с женщинами он не привык. Другое дело – поддразнивать, заигрывать, сыпать комплиментами. Но вести беседу без всего этого, словно имеешь дело с мужчиной, казалось очень трудным. Льюис решил выбрать самую нейтральную тему и заговорил о фильме.
– Ты довольна тем, как у тебя получилось? Рада, что взялась за эту работу?
– Тэд не показывал мне отснятых материалов, так что трудно сказать. А в принципе, рада. Мне казалось… – Она поколебалась. – Мне казалось, что я могу это сделать. Впервые в жизни.
– Ты не переживай. Он никому не показывает, что отснято. Так уж Тэд устроен. Обожает всякие тайны. – Льюис пристально посмотрел на нее. – Ты говоришь правду? Ведь такая женщина, как ты, – он запнулся, – ну, в общем, должна быть очень в себе уверена.
– Ошибаешься, – улыбнулась Хелен и тоже взглянула ему прямо в глаза. Льюис почувствовал себя невероятно счастливым.
– Я вообще-то понимаю, что ты хотела сказать, – поспешно заговорил он. – Ты впервые в себя поверила. Это все Тэд. Он умеет вселять уверенность, уж не знаю, как ему это удается. Может, его абсолютная самоуверенность заразительна. Меня он тоже заставил поверить, что я на что-то способен. Знаешь, живешь себе, мечтаешь о чем-то и думаешь, что это просто грезы. А потом появляется такой человек, как Тэд, и твои мечты становятся реальностью.
– С тобой так было? – удивилась она.
– Да. Я многим обязан Тэду. – Льюис стесненно отвел глаза. – Сегодня… Я просто хочу знать наверняка. Он правда не причинил тебе зла?
– Нет. – Лицо ее замкнулось. – Он хотел чего-то такого, на что я была не способна, только и всего.
Льюис внимательно посмотрел на нее. Она явно подбирала слова, и это ему не понравилось. Он вздохнул.
– Тэд ненормальный. Да он и не делает из этого тайны. Иногда мне кажется, что он натуральный псих.
Льюис замялся и вдруг задал вопрос, мучивший его уже много недель:
– Он тебе нравится? Тэд?
Элен ответила не сразу. В конце концов пожала плечами.
– Не знаю. Не уверена. Мне нравилось с ним работать. Он открыл мне глаза.
Почему-то Льюиса успокоило то, как она ответила. С легким чувством вины он подумал, что был бы расстроен, скажи она о своей симпатии к Тэду. Синклер заулыбался.
– А ты знаешь, какая у него любимая еда? По меньшей мере дважды в неделю он устраивает себе пир: жареный цыпленок, китайский готовый рис и чай «Эрл Грей». И еще китайское печенье, его он тоже очень любит.
– Неужели?
– Просто обожает. Честное слово. Спит он не больше четырех часов в сутки и непременно в носках.
Они засмеялись. Тэд уже не казался таким грозным, приобрел комические черты. Льюис почувствовал себя увереннее. Разговаривать с Хелен было куда легче в отсутствие Тэда.
– Скажи, – решительно спросил он, – чем бы ты хотела заняться теперь?
Льюис наклонился и впервые за вечер легонько тронул ее за руку.
Элен опустила глаза. Руки у Синклера были красивые. Он слегка сжал ее ладонь и тут же отпустил. Элен смотрела на скатерть.
Съемки закончены, надо что-то решать, строить планы на будущее. Это уже просто необходимо. Она посмотрела на Льюиса и призналась:
– Понятия не имею. Я все время думала только о картине. На большее не хватало фантазии.
– Мы будем делать и другие фильмы, – уверенно бросил Льюис. – Тэд хочет, чтобы мы продолжили совместную работу. Он ведь сказал тебе об этом?
– Да, намекнул. Хоть я и не знаю, правильно ли я его поняла. Надеюсь, что правильно.
– Можешь не сомневаться, – твердо объявил Льюис. – Мы одна команда: ты, я и Тэд. Триумвират. Треугольник. Тэд обожает треугольники, думает, что они обладают магической силой.
Элен улыбнулась, но как-то неуверенно. Льюис подался вперед.
– Слушай, помнишь, как ты рассказывала про свою семью в Англии? Ты же не хочешь к ним вернуться? И не надо. Зачем? Забудь про них. Теперь ты с нами. Отныне мы твоя семья.
Элен отвернулась. Несколько недель назад она что-то наплела Синклеру, но уже плохо помнила детали. Может, та версия и отличалась от изложенной Тэду. Элен запуталась и очень устала от постоянного вранья.
– Почему бы нам не устроить себе каникулы? Мы же об этом говорили. Всего на несколько недель, пока Тэд заканчивает работу над фильмом. Мы отлично проведем время. Столько всяких мест можно посетить. У меня полно друзей… – Льюис покраснел. – Я ничего такого в виду не имею, – смущенно пояснил он – И хочу, чтобы ты это знала.
Синклер сам поразился своим словам, а еще больше тому, что сказал их искренне.
Элен смерила его спокойным взглядом. Если б он не покраснел и не стал от этого моложе и неувереннее, возможно, она ответила бы иначе. Но теперь ей казалось, что она ошиблась в Синклере: он добрее и мягче, чем представлялся. Как и она, Льюис носит маску, и это ее тронуло. Если ей понадобится помощь, что вполне возможно, обратиться к Льюису будет не опасно.
Элен очень захотелось в какое-нибудь тихое место, где можно спокойно думать и разобраться во всем, что случилось с ней после Оранджберга и что ожидает ее в будущем.
– Это было бы неплохо. Уехать в какое-нибудь тихое место и отдохнуть. Мы слишком много работали.
– Куда захочешь. Шумное, тихое – сама решишь. – От неожиданного согласия Элен Льюис преисполнился ликованием. – Можем вернуться в Париж.
– Нет, только не туда, – отвела взгляд она.
– Решено! – Синклер вскочил на ноги. – Берем такси, едем в аэропорт, смотрим на расписание и выбираем, куда лететь. Идет? Мне всегда хотелось отправиться в путешествие вот так, наобум.
Элен покраснела, глаза ярко вспыхнули, она улыбнулась.
– Ты это серьезно?
– Абсолютно.
В аэропорту она стояла, держа Льюиса за руку, как маленькая девочка. Они смотрели на табло вылетов:
Милан. Афины, Тенерифе, Нью-Йорк, Каир, Алжир, Мадрид, Йоханнесбург, Торонто, Сидней… Льюис расхохотался.
– Класс! Почему я раньше этого не делал? Я себя чувствую пятнадцатилетним мальчишкой.
– И мы можем полететь, куда хотим?
– Само собой.
– Ладно. Я закрою глаза, ты будешь читать вслух номера рейсов, и я выберу один…
Возбуждение Льюиса было заразительным. Элен закрыла глаза и на миг подумала об Эдуарде. «Я веду себя правильно», – с вызовом сказала себе она. Пусть будет как будет. Раз Эдуарда нет рядом, ничто не имеет значения.
Синклер стал читать номера рейсов, Элен выбрала первый попавшийся. Самолет летел в Лондон. Льюис отправился к стойке компании «Алиталия» и купил два билета первого класса, расплатившись при помощи карточки «Америкэн экспресс».


Оставшись один в доме, где проходила съемка, Тэд стал не спеша собираться. На вечеринку он не торопился – терпеть не мог подобные сборища. Для начала он немного посидел, слушая тишину. Потом поднялся, упаковал свою собственную 16-миллиметровую камеру, к которой относился очень бережно. Никому другому пользоваться ею не разрешалось. Тэд вытер объектив, отполировал его, потом разобрал и все компоненты любовно разложил по отделениям металлического футляра, который закрыл на замочек.
Тэд погладил футляр, словно женщину или любимую собачку, и отставил к двери. Стал проверять и пересчитывать коробки с отснятой за день пленкой. Осторожно сложил их в сумку, застегнул «молнию». Потом зачем-то разложил поровнее кабель, проверил осветительную аппаратуру. Рабочие разберут все это завтра.
Больше делать было нечего, но Тэду не хотелось уходить. За минувшие шесть недель он полюбил эту комнату. Он прошелся по ней еще раз. Закрыл шторы, снова открыл, спустил жалюзи. Сделал еще один круг и наконец остановился перед кроватью. Долго смотрел на нее в молчании.
Подушка была смята, на ней еще сохранился отпечаток головы Хелен. Простыни скомканы, верхняя отброшена в сторону.
Тэд вскарабкался на кровать и стал на колени, уткнувшись лицом в подушку. Его толстые ляжки были раздвинуты, дыхание участилось.
Он прижался лицом к тому месту, где раньше находилась голова Хелен, и застыл, опираясь на локти и колени. Потом медленно потерся щекой о наволочку.
Тэду стало трудно дышать. Он хотел было снова распаковать свою камеру, чтобы просто подержать ее, но без Элен это не имело смысла. Рывком Тэд зарылся в подушку еще глубже, погрузившись в темноту. Мир завращался вокруг него. Тэд задрожал, издал стон. Несколько минут спустя он сел на колени, потом спустился на пол. На наволочке осталась слюна, на белой-простыне – грязь от ботинок.
Он попытался ее стереть, поправил подушку, взбил. Чтобы не было заметно пятна, застелил кровать покрывалом.
Взяв футляр с камерой и коробки с пленками, Тэд вышел из комнаты. На вечеринку он попал примерно в то же время, когда Льюис и Хелен подъезжали к аэропорту. Еще у ворот по шуму, доносившемуся из дома, Тэд понял, что веселье в самом разгаре.
Сторожа на входе сидели возле ящика с вином и уже успели здорово набраться. Они попытались что-то Тэду сказать, но он не стал слушать. Расплатившись с таксистом, он зашагал к дому.
К вечеру похолодало, но это, казалось, совершенно не беспокоило пару, лежавшую возле самой дорожки в кустах. Тэд мельком взглянул на лицо женщины, искаженное, как от боли, в ожидании оргазма. Двери в палаццо были распахнуты, терраса залита светом, а сквозь музыку и шум голосов пробивался вой собаки.
Пыхтя, Тэд поднялся по террасе и остановился на пороге. Многих из собравшихся он видел впервые; очевидно, они явились без приглашения. В зале все было вверх дном. По мраморному полу перекатывались бутылки из-под шампанского, повсюду валялись растоптанные остатки угощения, окурки. Один, непогашенный, жизнерадостно дымился на резной поверхности золоченого столика. В воздухе витал сладковатый запах марихуаны. Тэд посмотрел на горящий окурок, аккуратно взял его и бросил на пол, раздавив каблуком. На столике осталось уродливое, пятно.
Тэд огляделся по сторонам, щурясь от яркого света. У подножия лестницы в бессознательном состоянии валялся один из сотрудников съемочной группы. Кто-то из актеров массовки кормил с ложечки черной икрой трехцветного попугая княгини. Тэд заколебался, не зная, чем заняться. Тут к нему подошло некое создание шестифутового роста, в платье с вырезом, бриллиантах и светлом парике, с локонами до плеч. Создание по-кошачьи потерлось о Тэда и хриплой скороговоркой начало говорить что-то по-итальянски. Когда режиссер не ответил, создание ухватило его за руку и приложило ее сначала к своему алебастровому бюсту, а потом сунуло себе под платье. Оказалось, что у странного существа эрекция.
– В другой раз, – дружелюбно ответил Тэд. Создание тряхнуло головой и с чистым бруклинским акцентом рявкнуло:
– Ну и хрен с тобой! – После чего удалилось. Осторожно перешагивая через пустые бутылки, Тэд сделал несколько шагов вперед. У дверей переполненной гостиной его встретил Фабиан.
– Тэд, ты опоздал. Только что позвонил Льюис из аэропорта.
Фабиан порылся в карманах, слегка покачиваясь, и в конце концов извлек из кармана клочок бумаги с адресом.
– Они с Хелен слиняли. Летят в Лондон. Вот, он велел передать тебе адрес. Завтра позвонит…
– Ладненько, – рассеянно отозвался Тэд; Фабиан нетвердой походкой побрел прочь, Тэд сунул записку в карман и, оглядевшись, вздохнул. Так это, значит, оргия, ну и скука. Он уже наладился было попить на кухне чайку, да и на боковую, но тут взгляд его выловил в самом конце зала, позади мельтешащей толпы, знакомое лицо; да, он признал этого человека. После секундного замешательства Тэд взвалил на плечи свои чемоданы и стал энергично протискиваться сквозь толпу.
Человек стоял в проеме библиотечной двери. Он был все в том же траурно-элегантном черном костюме, который Тэд заприметил в две их случайные встречи, Гость с холодной брезгливостью взирал на «оргию». В библиотеке никого не было, впрочем, Тэд мог кого-то не разглядеть – настолько он был занят неожиданным визитером.
Наконец Тэд, пыхтя и отдуваясь, очутился рядом с ним; гость, оказавшийся очень рослым человеком, изумленно уставился на коротышку Тэда; наверное, так смотрит орел на какого-нибудь слизняка. Тэд терпеливо выжидал. И вот в синих глазах мелькнула тень – узнал. Этот человек никогда его не видел, но Тэд сразу догадался, что его наверняка этому человеку подробно описали.
Ничего не сказав, гость шагнул в библиотеку. Так же молча последовав за ним, Тэд плотно закрыл за собой дверь и – на всякий случай – повернул ключ.
Потолок библиотеки князя Рафаэля радовал глаз фресками Беноццо Гоццоли, между шкафами красовались бронзы Бенвенуто Челлини, коими владели уже шестнадцать колен княжеского семейства. Книги были великолепны, много редких, в пергаментах с золотым оттиском фамильного герба, в основном фривольного содержания, – как и его дед и отец, князь Рафаэль прославился этой коллекцией на весь мир. Маленькие глазки Тэда пробежались по фрескам, по бронзовым статуэткам, задержались на корешках книг и наконец остановились на человеке в черном костюме, замершем перед резным мраморным камином. Имени его Тэд не знал.
На полу у его ног Тэд обнаружил предмет, который этот человек, видимо, принес с собой: огромный, гладстоновский портфель из крокодиловой кожи. С некоторым недоумением Тэд смотрел то на портфель, то на его владельца: при такой рафинированной элегантности этот крокодиловый уродец, простительный только школяру?
Сильных мира сего Тэд чуял за версту, он смотрел и ждал. Человек явно рассчитывал на то, что первым заговорит Тэд, но Тэд молчал. Он догадывался, зачем сюда явился незнакомец, и ему было интересно, как тот поведет себя. Никаких скандалов и сцен не предвиделось, это Тэд уже вычислил. Не дождавшись ничего от Тэда, незнакомец очень ровным голосом спросил по-английски, с почти неуловимым французским акцентом:
– Где она?
Тэд опустил на пол свои чемоданы.
– Хелен Крейг? – фальцетом переспросил Тэд: от волнения у него часто срывался голос. Интересно, это имя что-нибудь говорит нежданному гостю?
Кто знает, что Хелен успела наплести ему, может, совсем не то, что Тэду. Однако незнакомец себя не выдал, ни один мускул не дрогнул на его лице. Тэд дважды мельком видел этого человека (Хелен и Льюис не знают) и сейчас с любопытством вглядывался в его черты. Тогда это лицо не было таким каменно-бесстрастным. А теперь – пожалуйте – вежливый кивок, и хватит с вас…
– Только что уехала, – усмехнувшись, сказал Тэд и, выдержав паузу, добавил: – с Льюисом.
Незнакомец ответил ему завораживающим ледяным взглядом. Да, взглядец что надо, под таким взглядом кто угодно расколется, заговорит как миленький. Только не он, Тэд. Он опять стал молча выжидать, и через несколько секунд гость повернулся и, взмахнув рукой, точно хотел отогнать боль, направился к двери.
Тэд подошел к хрупкой, в резьбе и позолоте, кушетке и плюхнулся на шелковую муаровую подушечку. Убедившись, что незнакомец уже достиг двери, Тэд крикнул ему вслед:
– Могу сказать куда.
Тэд на него не смотрел, но знал, знал, что тот замер у двери, хотя ему наверняка хотелось захлопнуть эту самую дверь перед самым носом Тэда. Его дело: хочет уйти, пусть катится. Такие любят хлопать дверью, но если он искал Хелен так долго, то ни за что не отступится. Льюис вел себя как последний дурак, решил Тэд, задумчиво ковыряясь в носу. Как он тогда разнервничался, когда в кафе «Страсбург» явился с расспросами тот англичанин. Рано или поздно Льюис забудет про осторожность. А пока пусть этот малый идет себе, мне-то что… но в душе Тэд надеялся – вернется. Он воровато вытер о шелковую подушечку палец с только что извлеченной из носу козявкой. Человек развернулся и направился к кушетке. Они снова обменялись взглядом – удостоил, сменил гнев на милость, подумал Тэд.
– Надеюсь, вы не отец Хелен, – улыбнулся Тэд. – А тот малый, что приходил к нам в кафе, ей вовсе не брат, верно?
– Верно.
Тэд пожал плечами.
– Она мне кое-что рассказывала, вроде похоже на правду. Но ее рассказам я не особенно верил. Очень уж все… гладенько. – Он помолчал. – Ну а вы что мне расскажете?
– У меня нет желания, да и необходимости что-либо вам рассказывать.
– Что ж, вам виднее. – Тэд беззлобно улыбнулся. – Мне все равно. Я скажу вам, куда они отправились. Но сначала расскажу о картине. О Хелен и о картине.
Гость молчал, и, откинувшись на шелковые подушки, Тэд начал говорить. Говорил он минут пять, и гость ни разу не прервал его торопливой скороговорки. Собственно, рассказывать было особенно нечего; сюжет «Ночной игры» более чем прост: женщина и двое мужчин, извечный треугольник. Два друга превращаются в соперников. Женщине удалось выжить; мужчинам повезло меньше – один из них погибает от руки друга. Женщина – жертва, за ней охотятся двое мужчин – это в начале картины, но к финалу женщина и ее преследователи как бы меняются ролями.
– Это кинокомедия, – любезно пояснил Тэд.
– Впечатляет, ничего не скажешь.
– Мы назвали картину «Ночная игра». Но на самом деле там нет ни одной ночной сцены, ночь – в душах людей. – Помолчав, Тэд добавил: – Как говорится, людская душа потемки, вы не согласны? Разве это не смешно?
Ему определенно удалось завладеть вниманием гостя.
– Скорее трагично, – задумчиво посмотрев на Тэда, сказал он.
Тэд нетерпеливо поморщился.
– Да, да, конечно. Трагично. И смешно. Все сразу, как в жизни.
У губ незнакомца легла жесткая складка.
– Вы напрасно отнимаете у меня время… – Он собрался уходить.
– Не думаю, что напрасно, – с невинной миной возразил Тэд, – замыслом этого фильма я обязан вам, я задумал его после нашей с вами встречи.
Как Тэд и предвидел, гость снова замер и снова медленно приблизился к Тэду.
– Мы с вами никогда не встречались, – сказал он, не скрывая презрения.
– Никогда. Но я вас видел дважды, правда, вы не видели меня, – хихикнул Тэд. – Видел я вас с Хелен, в Париже. Когда вы провожали ее до кафе и потом, когда вы заезжали за ней на следующий вечер. Она ни словом о вас не обмолвилась, ни словом, но я сразу понял, что случилось нечто важное. О таких вещах Хелен никогда не рассказывала ни мне, ни Льюису. Мне нравится эта ее черта. Оставаться таинственной. Отлично. Льюису этого не понять, куда ему. Он просто не задумывается, наивная душа. Щенок еще, гав-гав-гав… И плевать ему…
– Так что же вы хотите мне сообщить? Короче!
– Что? А то: когда Хелен исчезла, я сразу скумекал, что она с вами. Попал? Хорошенькая была ситуация – Льюис места себе не находил, скис совсем. Боялся, что она не вернется, понимаете? Но я-то знал – никуда она не денется. Я просто ждал. – Тэд немного помолчал. – Я могу ждать сколько угодно. Я очень терпелив, что да, то да.
– Зато я нетерпелив. Мое терпение вот-вот лопнет… Короче!
– Короче, значит. – Тэд улыбался все так же невозмутимо. – Вы ищете Хелен, не так ли? И думаете, что нашли ее. Нет. Это я ее нашел. Я. Потому что понимаю ее. Понимаю, что она собой представляет, – скромно заключил он. – Если хотите до нее добраться, я сообщу вам ее лондонский адрес, поезжайте. Только это ничего вам не даст. Если вы действительно хотите ее отыскать, смотрите фильм. Тот, что уже отснят, и те, что еще будут у нее. Благодаря мне.
Последовало долгое молчание. Тэд, обожавший острые ситуации, с уважением взирал на Эдуарда: приятно иметь дело с достойным противником. Он все ждал от него неверного шага.
Эдуард же, рассматривая этого несуразного толстяка, желал одного (только не дать волю гневу, такой радости он ему не доставит): послать его к черту со всей его болтовней, вот было бы славно. Нелепый коротышка, самовлюбленный дурак и хвастун. Да, дурак, но у него есть сила воли, этого нельзя не признать. Он сосредоточенно изучал Ангелини, выискивая, точно в шахматной партии, слабое звено в позиции противника. Тщеславие, вот это звено. Толстяк любил рисковать, смело продвигая по всей диагонали слона, слишком рано выпуская в бой королеву. Эдуард решил прибегнуть к классической защите: постепенный, клеточка за клеточкой, натиск пешек, скромной пехоты.
– Не понимаю. – Эдуард позволил своему голосу немного потеплеть. – Невероятно. Мне казалось, я знаю ее.
– Вам казалось. Вы ведь любите ее? – с самодовольным сочувствием спросил толстяк. Отличный ход. Эдуард, преодолевая себя, кивнул головой.
Толстяк выглядел довольным. Он поднялся и принялся переминаться с ноги на ногу.
– Кое-что вы о ней, конечно, знаете. Кое-что… – Он побренчал мелочью в карманах, потом, увлекаясь, стал размахивать пухлыми розовыми ладонями. – Узнаю ее манеру, я наблюдал за ней. Она преподносит себя частями. Сама себя еще не знает, к тому же кто-то ее запугал, вот и рассказывает одному одно, другому еще что-то и проверяет – как восприняты ее слова, а если лишнего наговорит – сразу пугается. Потому что обманывает. На всякий случай защищается. Врать она умеет, и знает это. Мне она брехала что-то весьма убедительное. И Льюису. И вам тоже, наверное. Не берите в голову. Она не со зла. Она лжет от страха. Ведь она видит, какое впечатление производит на людей, на мужчин в особенности, и сама не понимает, в чем ее власть. Ей кажется, как только они узнают, что она обыкновенная запуганная девчонка, от нее все отвернутся. Отвергнут. У этого страха, конечно же, есть подоплека. Было у нее в детстве что-то неладное…
Эдуард слушал очень внимательно. Как ни банальны были все эти разглагольствования, он чувствовал, что толстяк уловил главное, в чутье ему не откажешь. Ну вот, кое-что выведал, подумал Эдуард. Пора еще подыграть ему. Эдуард, тяжко вздохнув, опустил голову; это сработало.
– Я таких баб встречал. – Тэд махнул рукой. – Правда, они не были так хороши, но комплексовали точно так же. Я как ее увидал, понял – то, что надо. Просто создана для кино. Есть в ней что-то… эти глаза, ей и играть не нужно, крупным планом – говорящий взгляд. Говорящий моей камере. Я знаю, как подсмотреть этот взгляд, как подать его зрителю. Перед камерой она сама правдивость. Ни капли лжи. Зачем? Перед камерой ей некого бояться, камере можно довериться, отдаться ей полностью. Это как в сексе. Она в любой картине будет неплохо смотреться, но мои фильмы сделают ее звездой. Не просто звездой – легендой.
Эдуард поднял голову и взглянул на Тэда. Стиснув пухлые ладошки, тот победно сиял круглой физиономией. Он был сейчас просто отвратителен, странный, слегка помешанный человечек – и страшный… Эдуард испугался за Элен.
– Вы думаете, она этого хочет? – поинтересовался Эдуард, уже не заботясь о теплых нотках в своем голосе, но Ангелини, закусив удила, забыл про всякую осторожность.
– Да она сама не знает, чего хочет. Пока не знает. Но узнает, увидев фильм. Этот или следующий. Она поймет, что настоящая Хелен – на пленке. – Тэд замолчал и сочувствующе посмотрел на Эдуарда. – Не стоит горевать, что она ушла. В общем-то поступок для нее естественный. Ей нелегко было выбирать. Она мечтала стать актрисой, с раннего детства мечтала. Она говорила мне, и я ей верю. Она и сама понимает, это – ее. Ей совсем непросто ощущать свою обреченность, ведение судьбы, если хотите. С годами все может, конечно, измениться.
– Почему?
– Почему! – Тэд состроил нетерпеливую мину. – Она ведь женщина. Рано или поздно она захочет любви, захочет иметь мужа и детей. Сделает карьеру, станет звездой, а потом решит: не в этом счастье. Для счастья, дескать, требуется совсем иное… Бред, конечно, но таковы женщины. Сначала напридумывают с три короба, потом безоглядно верят в собственную выдумку. Вот если вы окажетесь на ее пути в этот момент, как знать, может, вам и повезет. – Он пожал плечами. – Но в конечном итоге, я думаю, вас все же ждет неудача. Ей ничего не нужно, и она сумела это понять. То, что она хочет получить, только я могу дать ей.
– И что же это? Тэд усмехнулся:
– Бессмертие.
Шах и мат, он не сомневается, что поставил мне мат, подумал Эдуард и посмотрел в маленькие глазки, прячущие за стеклами очков торжествующий блеск. Он усмехнулся и мягко произнес:
– Я вам не верю.
Тэд был явно огорошен, но быстро нашелся:
– Думаете, я ошибся насчет выбора?
– Нет, здесь вы, возможно, и правильно ее поняли. Но что касается конечного итога… Вы недооцениваете женщин. Недооцениваете Элен. Вообще людей как таковых, – помолчав, добавил Эдуард. – Вы походя отмели прочь любовь, семью, детей, то, что предназначено самой природой, но разве люди в большинстве своем, неважно кто, мужчины, женщины… разве они не нуждаются в таких вещах?
Тэд медлил с ответом. Запустив руки в карманы, он принялся опять играть ключами. Взглянул себе под ноги, потом, посмотрев на Эдуарда с хитрецой, изрек:
– Я – не нуждаюсь.
– Значит, вам не дано.
– Мне дано больше, чем прочим, – усмехнулся Тэд. Эдуард вгляделся в самодовольную физиономию:
похоже, толстяк был искренен, а если так, то на фильмах непременно отразится его ущербность… Эдуард в третий раз направился к двери, но чуть погодя его нагнал Ангелини.
– Так вам нужен адрес? – Тэд помахал клочком бумаги. Эдуард посмотрел на клочок и отвел глаза.
– Благодарю. Не нужен.
Эдуард подошел к двери, отпер. Тэд тем временем запихивал клочок с адресом в карман.
– Можно спросить: в Лондон-то поедете? Эдуард обернулся: толстяк все еще ласково улыбался.
– В Лондон? После того, что вы мне порассказали? И так доходчиво объяснили? Никаких Лондонов, я возвращаюсь в Париж.
Тэд не верил собственным ушам.
– Вы не хотите увидеться с Хелен?
– Представьте, не хочу.
– Может, послать ей телеграмму, ну, не знаю…
– Мы с Элен в посредниках не нуждаемся.
Это был рассчитанный hauteur
type="note" l:href="#note_43">[43]
, Тэд посуровел лицом.
– Почему вы называете ее Элен?
– Потому что это ее настоящее имя, – ответил Эдуард, затем вышел и аккуратно закрыл за собой дверь.
Тэд сердито взирал на затворенную дверь. Он не любил, когда последнее слово оставалось не за ним. Не мешало бы догнать этого выскочку и поставить в их разговоре точку… а, плевать. Он побрел назад и сразу наткнулся взглядом на крокодиловый портфель, на котором поблескивали инициалы X. К. Тэд с наслаждением дал портфелю пинка, потом удовлетворенно плюхнулся на резную кушетку.
Возможно, этот тип просто блефовал, утешал себя Ангелини. Ну да, он хороший актер, умеет держать себя в руках, только и всего. Ну и костюм, конечно, помогает создать впечатление – Тэд внимательно разглядел этот его черный костюм. По костюму многое можно узнать, решил Тэд. С костюмом проще иметь дело, чем с его владельцем, который вконец запутался, сам не знает, что ему нужно, пребывает во тьме – женщины просто обожают эти мятущиеся души.
Он снял очки и, подышав на них, протер стекла рукавом. Без очков он почти ничего не видел: фрески, книги, статуэтки слились в смутное пятно.
Вконец расстроенный, он прислонился к подушкам, явно на себя досадуя, такое случалось с ним редко. Второй раз за один сегодняшний день! Сначала фокусы Хелен; теперь этот тип в черном костюме откуда-то свалился. Он решился вспомнить ту сцену, на Трастевере, снова ощутив обжигающее, нестерпимое унижение. Воспоминание горело в мозгу, не отпускало, как не отпускал и только что кончившийся разговор. Хелен и этот человек в черном вроде как перехитрили его: только он собирался затянуть вокруг них лассо, свитое из его хваленой воли, они вдруг выскользнули. Им было известно нечто недоступное пониманию самого Тэда, и это нечто давало им явное преимущество, вот что досадно. Но мы еще посмотрим, кто кого, подумал Тэд.
Его глаза пробежались по элегантным книжным корешкам, недели две назад он пролистал эти порнушки. Такая эротика не для него. Все эти ухищрения «знойной страсти» он воспринимал как жалкий фарс, ни уму ни сердцу. Кому нужны метафоры вместо обладания. На лице его появилась усмешка. Впрочем, и обладание, физическое, – вещь весьма банальная: нет, это его не волнует, все эти дурацкие позы… ему от них ни холодно ни жарко.
Другое дело искусство. Вот где истинное обладание. Он с наслаждением вспоминал только что отснятую ленту. Перебирал в памяти, смакуя, эпизод за эпизодом, кадр за кадром: точность, красота, изначально заданное совершенство; его фильм, его творение, его бессмертное дитя. Мысли о работе, как всегда, его успокоили; теперь он олимпийски спокоен, такое спокойствие может дать только сила и абсолютная власть. Вот что действительно возбуждает, будоражит желание…
Он решил удостовериться и прижал ладони к ширинке: да, твердо. Он закрыл глаза. Оттеснив Эдуарда, перед ним вспыхнуло лицо Хелен. Вырвав из памяти знакомые черты – угодно же случаю было подарить ему это сотворенное для кинокамеры лицо, – он довел себя до последней вспышки наслаждения… Хелен… Что и говорить, ему достался бесценный подарок, совершенный инструмент, инструмент из плоти и крови; в его воображении зазвучали мелодии, которые он со временем извлечет из этого инструмента. Тэд, прислушиваясь, снова закрыл глаза и словно наяву увидел маняще черную ленту пленки; ее нетронутая чернота наполнила его энергией. Через мгновение на черном фоне стали появляться серебряные силуэты. Тэд монтировал воображаемый фильм, вглядываясь в серебристые тени, зачарованно слушая их безмолвную песнь.


Дома в своем кабинете Эдуард уселся за письменный стол и решительно пододвинул к себе телефонный аппарат.
Он размышлял о своем разговоре с Ангелини; об Элен; о подарках, которые она не захотела брать.
Фотография, серые перчатки и перстень с бриллиантом лежали тут же, рядом с телефоном. Стараясь не давать волю чувствам, Эдуард их внимательно разглядывал. Как же больно было увидеть тогда в пустой комнате эти перчатки и это кольцо. Не взяла – именно эти вещи, а он-то напридумывал, нарек их талисманами их любви, тайными ее свидетельствами.
Со временем боль немного утихла, он даже мог теперь их разглядывать. Ничего не поделаешь, Ангелини, видимо, попал в точку: не нужны ей пока были его подарки, ни кольцо, ни любовь. Он вспомнил и остальные свои дары, невидимые, которых Элен даже не заметила: то, что он выбрал ее, отдавал ей свое время, наконец, то, что услужливо исчез…
Да, философствовать по поводу Элен удавалось не очень. Всю дорогу, пока он ехал из Италии домой, он еще что-то планировал, изощрялся, но теперь снова был на грани бунта против собственных доводов. Он положил руку на телефон: так просто поехать в Лондон, так просто – она согласится, он почти уверен – увезти ее с собой.
Искушение было слишком велико; он не убирал руку с трубки, но и к диску прикоснуться не решался. Быть от нее так далеко и так близко – неужели он не поедет? Нет, больше нет сил: он поедет, он обязан это сделать… Но он вспомнил Ангелини с его разглагольствованиями и опять почувствовал – в чем-то толстяк прав.
Элен сейчас столько же лет, сколько было ему во время войны; в ту, лондонскую, пору он был влюблен в Селестину. он обожал своего брата Жан-Поля, он успел пережить смерть отца. Мир был так переменчив, полон неожиданностей, а сам он был полон амбиций и страшно самоуверен. Элен, возможно, тоже жаждет самоутвердиться. Нет, в Лондон он не поедет.
Взяв себя в руки, он попросил соединить с Саймоном Шером, два года назад он внедрил его в техасскую штаб-квартиру «Партекса». Шер стал уже правой рукой Джонсона; когда дали Техас, Эдуард вполне овладел собой и спросил с обычной своей сдержанностью:
– Саймон, хочу спросить о последних наших закупках, мы ведь собирались расширить рамки нашей деятельности. Может, я в чем-нибудь ошибся, проверьте…
Саймон Шер только хмыкнул в ответ. Чтобы Эдуард и ошибся?
– Там было что-то, связанное с кинопрокатом?
– Совершенно верно. Кинокомпания «Сфера». Не самая блестящая из наших сделок. Ведь они почти прогорели, но цена была вполне подходящая, и недвижимость у них кой-какая имеется.
– Ну а дальше что мы решили с ними делать?
– Ничего еще. Прошло лишь два месяца. Оплачиваем их, как потенциально выгодный объект. Хотите, чтобы я проверил?
– Нет. – Последовала короткая пауза. – Во сколько нам обойдется, если мы дадим им возможность снова работать?
– Вы имеете в виду оптовые цены? – с явным удивлением спросил Шер. – Думаю, недорого. В зависимости от объема наших ассигнований. Миллиона два. Можно обойтись и меньшей суммой, но при известном размахе… – Шер помолчал. – Собственно, я могу дать вам некоторые цифры, но мы решили не тратить время на эту «Сферу». Кинобизнес сейчас очень невыгодная штука, тем более кинопрокат в чистом виде, без съемок фильмов. «Сферу» вытеснили более сильные компании.
Руководство у этой «Сферы» не слишком опытное, впрочем, дело не только в руководстве. Мы решили, что лучше будет не…
– Я хочу, чтобы студия снова начала функционировать…
– Что? – Шер нервно сглотнул слюну. Представить Эдуарда киношником – все равно что вообразить его ошивающимся у лас-вегасских игорных автоматов.
– Пусть начнут с кинопроката, но очень скоро это будет независимая кинокомпания.
– Независимая? – Шер решил, что он сходит с ума. Наверное, неисправна телефонная связь. – Вы хотите чтобы мы начали делать фильмы?
– Не делать, но поддерживать тех, кто их будет делать. Я говорю совершенно серьезно, Саймон. И займусь этим вплотную, а пока дам им миллионов шесть. Три года убыточных, ведь средства должны сделать оборот, зато четвертый год принесет нам прибыль…
– Погодите, погодите. Вы действительно имеете в виду производство фильмов, я не ослышался?
– Я сам буду их финансировать, за собственной подписью, но мое имя не должно нигде упоминаться. Делами «Сферы» следует заняться незамедлительно. – По его голосу Шер понял, что он делает какие-то пометки. Потом Эдуард заговорил снова: – Вам потребуется расторопный администратор, хорошо знающий киношную братию. А мне нужны данные о финансовой деятельности «Сферы» за десять лет и такие же данные об их конкурентах. И еще мне нужно…
– Вам нужен я, ближайшим рейсом, – перебил его Шер уже с улыбкой. Бредовая идея, однако все бредовые идеи его патрона приводили к потрясающим результатам. – Увы, уже не сумею прилететь вчера, – с ехидцей сказал он. – Но нынешним вечером – ради бога. Подключить к этому делу Джонсона? – Безусловно. Он же у нас как-никак глава.
Шер усмехнулся. И он сам, и Эдуард прекрасно понимали, что этот факт ровным счетом ничего не значит.
– Он же мой друг, – извиняющимся тоном добавил Эдуард. – Скажите, будто мне безотлагательно требуется его помощь.
– Обязательно, оба и прилетим.
– Не забудьте передать мои слова.
Шер не ответил: выяснял у секретаря, какие есть вечерние рейсы; его вдруг поразила одна мысль – впервые за десять лет их знакомства Эдуард попросил о помощи. Шер слегка встревожился. И очень осторожно, чувствуя себя совершенным идиотом, спросил:
– Эдуард, вы действительно представляете размеры возможных убытков? Да что я вас уговариваю, конечно, представляете. Мы ведь никогда не занимались кинобизнесом. Прокат – гиблая затея, само собой, ну а связаться со съемками – все равно что добровольно залезть в гадюшник, тут сам черт ничего не угадает. Мы…
– Мы ведь хотели расширить рамки нашей деятельности? – невинным голосом спросил Эдуард.
– Да, но прибыльной деятельности. А тут нас ждут – вас ждут – тяжкие потери.
– Я даже могу их заранее вычислить, – коротко сказал Эдуард.
Разговаривая с Шером, он неотрывно смотрел на фото Элен – и всем своим существом ощущал тяжесть грядущих потерь… Он представил на миг свое бессмысленное будущее, будущее без Элен, страшное продолжение его убогого прошлого.
Чуть помедлив, он заставил себя перевернуть фотографию.
– Я могу вычислить их заранее, – повторил он более твердо.


Предыдущая страница

Читать онлайн любовный роман - Отвергнутый дар - Боумен Салли

Разделы:
ЭдуардЭлен и эдуардПоиски

Ваши комментарии
к роману Отвергнутый дар - Боумен Салли



Роман очень понравился,правда раздражает ГГ Элен,Ради какой-то дурацкой лжи искалечить жизнь Люку,лишить дочь отца,да и Эдуарду попить кровь, а потом как ни в чем не бывало,вернуться и клясться в вечной любви.Мне лично она не симпатична,хотя допускаю,что такие эгоистичные люди встречаются в жизни.
Отвергнутый дар - Боумен СаллиЕльНик
6.10.2012, 20.51





Как жаль, что авторы, даже талантливые, при написании ЛР за редким исключением не могут избежать этого глупейшего и надоевшего штампа - мэрисьюшности ггероини. И детство у нее несчастное, и красавица она необыкновенная, и талантище безмерный, и все мужики от нее, 15-16-летней девочки, без ума. Тьфу. То есть, ха-ха. Ну, то, что хотят ее, это понять можно. А то, что влюбляются до безумия, как ггерой, смешно просто. Убежала от него девка, и он, взрослый мужик, в слезы. Все впечатление от хорошей и литературно качественной вещи такие герои портят.
Отвергнутый дар - Боумен СаллиВероника
26.06.2015, 12.27





Вероника! Позволю Вам ответить. Когда писатель начинает книгу, он придумывает сюжет. И чем зацепить читателя, как не" несчастным детством, красотой и талантом" Согласитесь, если бы героиня была из 11 класса с нашими ЕГЭ или имеющая богатых родителей, или в 16 лет обколотая ботексом- мы бы дружно сказали:" Подумаешь!" Ведь говорят и сплетничают о тех, кто на виду или необычен. И авторы это знают. Ну и о чем было бы писать , если бы Элен осталась с Эдуардом в замке сразу же и родила ребенка сомнительного родства( а экспертизы ДНК еще не было). О чем было бы писать? Мы наблюдаем за развитием отношений, страданиями героев и сострадаем или остаемся равнодушными и в этом состоит авторская задача. Мне самой кажется очень растянутой сюжетная линия с воссоединением героев , да и актерская карьера героини с ах! Каким бешеным успехом сомнительной, но я принимаю стиль автора и ,повторюсь, момент встречи и краткого счастья героев меня очень зацепили. А это уже немало для любого автора. Поэтому- принимаем замысел авторов и читаем. Согласны?
Отвергнутый дар - Боумен СаллиЕлена Ива
26.06.2015, 12.49





Да очередная золушка, чего вы хотите от ЛР. То жила в своем трейлере, никому не нужна была, кроме одного нищего друга детства и одного старого извращенца, который ее уже в 12 лет за сиськи лапал. А как приехала в Париж, тут ей на блюдечке и миллионер с бриллиантами, и талантливый режиссер, и готовый продюсер))) Согласна, взрослого читателя может разочаровать, потому что событий много и описаны они отлично, а любовная линия неверибельная и сопливая, как будто рассчитана на девочек-старшеклассниц. Елена Ива, меня вот совсем не зацепил этот внезапный роман гл. героев, я в него просто не поверила.
Отвергнутый дар - Боумен СаллиЛера
26.06.2015, 16.18





Ах, Лера! Вы когда- нибудь были в Париже? Это действительно город любви и особенный город для литературного восприятия. Для меня эстетика встречи в этих сумерках, авто, маленькой церквушке... А потом , когда человек приезжает в любое новое место, то несет на себе печать подъема и какой- то окрыленности. И Герой это почувствовал. Меня поразила спокойная отрешенность Элен, как будто бы она шла к этой встрече и она для нее закономерна. И хотя я далеко не девочка( увы!:-))) но внутренний камертон позволяет мне чувствовать талантливо описанное чувство и восхищаться им. ! Чего и Вам желаю!
Отвергнутый дар - Боумен СаллиЕлена Ива
26.06.2015, 16.30





Была, конечно. И в Париже, и в Лондоне. И даже в Алжире. В Луизиане вот не была пока))) Вы такая романтичная и восторженная, Елена)) В минутную увлеченность-то я верю, даже не в минутную, а на пару недель. И все. Просто вот в чем дело - этот роман по масштабности событий и по тому, как он хорошо написан, мог бы выйти за рамки банального ЛР, если бы не штампы.
Отвергнутый дар - Боумен СаллиЛера
26.06.2015, 16.44





Я тоже страстная путешественница, больше 20 стран ! Но восторженная... Вот мои партнеры посмеются! Просто я имею филологическое образование и , смею думать, могу дать свою литературную оценку. А романов с таким сюжетом очень много. Эта тема не нова. И в нем много компиляций. И от Ремарка и от Драйзера и даже от Клейпас(" Сладкий папочка") а вот эта встреча- нечто индивидуальное.
Отвергнутый дар - Боумен СаллиЕлена Ива
26.06.2015, 16.54





Ну, шутят, что все сюжеты еще до Шекспира уже были придуманы))) Я не об оригинальности говорила, а о том, что в ряду простеньких ЛР категории "лавбургер" этот мог бы выделиться, если бы не банальности в духе сказки про Золушку и то, что отметила Вероника - бесчисленные достоинства героини в худших традициях Мери-Сью. Да что там индивидуального в этой встрече? У Булгакова, если уж на то пошло, тоже случайная встреча и внезапно возникшее чувство, но у него в развитие этого чувства от внезапной вспышки до настоящей любви верится, а здесь - совсем нет. Собственно, любовь гл. героя к первой жене тоже очень странно прописана. Секс по ее инициативе накануне свадьбы с другим, 8 лет не встречались, потом приехала, сразу последовало предложение и нате вам - любовь и счастье))) Ладно, сойдемся на том, что у гл. героя очень странно все с чувствами, и не будем спорить о вкусах, это бесполезно)
Отвергнутый дар - Боумен СаллиЛера
26.06.2015, 17.01





Согласна. ( хотя любовь Мастера и Маргариты вызывает глубокую зевоту:-)))
Отвергнутый дар - Боумен СаллиЕлена Ива
26.06.2015, 17.12





Ну так Булгаков не любовные романчики со сценами бурного секса кропал)))
Отвергнутый дар - Боумен СаллиЛера
26.06.2015, 17.22





Ну так он и не размещался на этом сайте! :-))
Отвергнутый дар - Боумен СаллиЕлена Ива.
26.06.2015, 17.24





Кстати, о Булгакове. Мастер же не тот типаж для ЛР. Если бы там была любовь Воланда и Маргариты, читающие дамы бы не зевали)))
Отвергнутый дар - Боумен СаллиЛера
26.06.2015, 17.25





А, таки Вы тоже признаете, что Маргарита по духу была порочна!
Отвергнутый дар - Боумен СаллиЕлена Ива
26.06.2015, 17.31





По-моему, это очевидно. Другую Воланд королевой бала не сделал бы. Но я не о ней, а о типаже гл. героя лавстори. Так вот, Мастер в этом смысле малоинтересен. А с Воландом и роман с комсомолкой, отрезавшей голову Берлиозу, мог бы быть интересным))
Отвергнутый дар - Боумен СаллиЛера
26.06.2015, 17.38





Ух! Бы! Согласна! Такой бы замес вышел!
Отвергнутый дар - Боумен СаллиЕлена Ива
26.06.2015, 17.43





Я бы и сама такое почитала))) Надо сходить на сайты с фанфикшеном, может, кто-нибудь уже и написал)))
Отвергнутый дар - Боумен СаллиЛера
26.06.2015, 19.51





10+. Я полагаю, что поведение героев вполне логично. Что мало девочек в нашей стране провели детство в неполной семье, в нищете, когда за счастье получить на день рождения новую тряпку? Что мало девочек в нежном возрасте испытали на себе сексуальные притязания со стороны взрослых мужчин?- Посмотрите статистику. А если еще и насилие пришлось пережить? Какая психика у такого ребенка? Да, героине 16, но в свои годы она пережила и смерть матери, и смерть друга, и прочее дерьмо. Ну а сколько девочек каждый год после выпускного, в поисках лучшей доли бегут и Мухосранска в столицы, их манят огни большого города : - клубы, магазины, музеи, ... А на счет таланта, так какие звезды на нашей эстраде или в кино? Главное бабло продюсера, вложенное в раскрутку звездочки, и почаще мелькать на экране, в эфире.rnНу, а то что мужчины любят глазами - кого это удивляет? Это факт. rnИ тут как в к/ф «Человек-Амфибия»:- " Значит, это любовь с первого взгляда?rn— А разве бывает другая любовь?"rnИ если женщина наделена сексуальным магнетизмом, то чего удивляться, что мужчины все ее хотят.
Отвергнутый дар - Боумен СаллиНюша
24.02.2016, 19.21





Непонятная книга, очень тяжелая. Слишком много подробностей о второстепенных персонажах, и совершенно никакой динамики в сюжете. Слишком много страхов у героини, о которых автор постоянно пишет, но в суть этих страхов не посвящает... наверное поэтому никакого сочувствия гг- ня не вызывает... И самое неприятное в ней то, как она поступает с мужчиной , которого якобы любит. Он открыл перед ней душу, рассказав про любимых людей, которых он потерял. А она после этого просто сбегает от него, даже не оставив записки... в трех словах можно описать всю книгу: познакомились, влюбились, убежала. Жаль потраченного времени. Есть продолжение, но читать не буду. Не люблю книги, где гг-ня разманя в соплях и слезах.
Отвергнутый дар - Боумен Саллисамозванка
25.02.2016, 11.00





Непонятная книга, очень тяжелая. Слишком много подробностей о второстепенных персонажах, и совершенно никакой динамики в сюжете. Слишком много страхов у героини, о которых автор постоянно пишет, но в суть этих страхов не посвящает... наверное поэтому никакого сочувствия гг- ня не вызывает... И самое неприятное в ней то, как она поступает с мужчиной , которого якобы любит. Он открыл перед ней душу, рассказав про любимых людей, которых он потерял. А она после этого просто сбегает от него, даже не оставив записки... в трех словах можно описать всю книгу: познакомились, влюбились, убежала. Жаль потраченного времени. Есть продолжение, но читать не буду. Не люблю книги, где гг-ня разманя в соплях и слезах.
Отвергнутый дар - Боумен Саллисамозванка
25.02.2016, 11.00








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100