Читать онлайн Любовники и лжецы, автора - Боумен Салли, Раздел - Глава 8 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Любовники и лжецы - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.83 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Любовники и лжецы - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Любовники и лжецы - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Любовники и лжецы

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 8

– Это мисс Хантер? Мисс Женевьева Хантер? – повторял голос в телефонной трубке.
Слышимость была плохой, голос то и дело прерывали какие-то щелчки. Женевьева потрясла трубку. Она вернулась домой меньше четверти часа назад. Кот требовал еды. Женевьева еще не успела снять плащ. Голос в трубке был ей незнаком.
– Что? Да. Да, это я…
– А это Джордж.
– Джордж? Какой Джордж?
– Джордж из СМД. Службы доставок. – В голосе мужчины прозвучал упрек.
– А-а, Джордж! Извините…
Джини боролась с плащом. Зажав трубку плечом, она обвела взглядом комнату. Сказать, что тут царил идеальный порядок, было бы сильным преувеличением. На стульях громоздились книги. Кипы неразобранных бумаг ждали своей очереди и на полу. Джини пошла на кухню, Наполеон требовательно терся о ее ноги.
– До меня только что дошло. Просто не сразу поняла. Слышите шум? Это мой кот. Есть просит. Говорите, Джордж, я слушаю. Просто одновременно пытаюсь найти открывалку. И банку.
– Я навел справки, – заговорщически начал Джордж. Джини показалось, что вся эта игра доставляет ему удовольствие. Она наконец нашла банку с кошачьей едой, попыталась открыть ее и вскрикнула.
– Что случилось?
– Ничего особенного, просто обрезалась об эту чертову жестянку, вот и все. Продолжай.
– Посылку отправили из отделения в Сити, как я и говорил. А всего таких посылок было четыре.
– Четыре?!
– Совершенно верно. Все совершенно одинаковые, как сказал мне заведующий. Одинаковая обертка, одинаковый сургуч. Он это хорошо запомнил.
– Значит, четыре? Странно. – Джини наконец вывалила консервы в миску Наполеона и поставила ее на пол у раковины. Наполеон перестал мяукать и начал есть – степенно, с достоинством.
– Четыре, – повторила Джини. – И во всех – наручники?
– В сопроводиловках было написано, что там предметы одежды. Остальные три ушли за границу. Больше мне ничего не удалось выяснить.
– А вы не могли бы узнать адреса, по которым их отправили?
– Нет, это конфиденциальная информация, мне не хотелось задавать слишком много вопросов. Возможно, вам это будет больше с руки. Поговорите с девушкой наверху, в отделе приема заказов.
– Наверное, так и сделаю. Завтра утром. Спасибо, Джордж.
– Если будут какие-нибудь проблемы, звоните мне запросто. Может, мне удастся разузнать что-нибудь еще… – Он помолчал. – Нехорошо посылать людям такие вот бандероли. Безобразие это.
– Вы правы, Джордж, так оно и есть.
Джини внезапно ощутила жалость к этому парню – она почувствовала, что он одинок. Она и сама нередко испытывала это чувство.
Спросив у него номер телефона, Женевьева нацарапала его на обратной стороне квитанции за страховку, которую следовало оплатить еще на прошлой неделе. Наполеон уже прикончил свой ужин и недвусмысленно созерцал мясо, оставшееся в консервной банке. Когда банка была убрана обратно в холодильник, он бросил на хозяйку укоризненный взгляд и принялся за свой туалет.
– Ах, Наполеон, Наполеон. – Джини поцеловала его в голову. – Наручники. А я совсем о них забыла. Чего хотел тот, кто их отправил: запугать меня, пригрозить? Или это просто дурацкая шутка? Как ты думаешь?
Джини презирала себя за эту привычку разговаривать с котом и все же не могла расстаться с ней. Наполеону же нравилось. Когда Джини прошла в комнату, кот последовал за ней, вспрыгнул на единственный свободный от бумаг стул и устроился спать.
Джини, которая и не собиралась никуда выходить в этот вечер, – и почему это она заявила Паскалю, что у нее дела? – предприняла слабую попытку навести в квартире порядок. Она переложила кое-какие бумаги с пола на письменный стол и зажгла настольную лампу, отчего убогая комната стала выглядеть уютнее. Сбросив с ног туфли, Джина прошла в спальню и, оглядев царивший там беспорядок, побросала кое-что из раскиданных вещей в шкаф, поправила пуховое одеяло и пришла к выводу, что постель убрана.
Затем решилась подойти к горе грязного белья, лежавшей нетронутой несколько дней. Несколько пар колготок спутались, как щупальца осьминога. Джини запихнула весь этот ком в стиральную машину, включила ее и пошла проверить холодильник. Его содержимое было весьма скромным: апельсин, засохший кусок сыра, ополовиненная банка кошачьих консервов, головка чеснока, два вялых листа лука-латука и завернутый в целлофан сандвич с тунцом. Она начисто забыла о нем, но запах заставил вспомнить.
Швырнув сандвич в помойное ведро, Джини захлопнула дверцу холодильника. Она представила себе, что опять нужно выходить на улицу и тащиться три квартала до бакалейной лавки мистера Пателя, единственной поблизости, которая работала до восьми вечера. Нет, решила она, и заказала по телефону пиццу на дом.
Дожидаясь заказа, она, движимая неясным побуждением, стала рыться в ящиках письменного стола. Джини презирала сентиментальность так же, как и людей, которые разговаривают со своими котами. И все же в глубине одного из ящиков, задвинутая как можно дальше, чтобы не попадаться лишний раз на глаза, лежала обувная коробка. В ней хранились реликвии. «Да, реликвии», – жестко сказала она самой себе.
И теперь, устроившись возле газового обогревателя, Джини доставала из коробки одну реликвию за другой. Тут была всякая ерунда, которая показалось бы любому постороннему обычным мусором, но каждая вещь имела для Джини особое значение. Карточка с расписанием работы гостиничных служб отеля «Ледуайен» в Бейруте. На обратной стороне карточки Паскаль записал карандашом свой адрес. Книга в мягкой желтой обложке – роман Камю «Посторонний» на французском языке, купленный потому, что Паскаль как-то раз сказал, что восхищается им, а она поклялась себе прочитать его сразу, как только получше выучит французский. Письма от Паскаля, каждое не больше странички. Цветок, который он как-то сорвал для нее в своем дворе. Теперь уже было невозможно определить его название, он засох, стал хрупким и сломался от первого ее прикосновения. Пуля, которую он подарил ей на счастье. Накануне эта пуля, отлетев рикошетом, ударилась в стену в тридцати сантиметрах от Паскаля. Маленькая золотая сережка, какие носят обычно арабские дети. Паскаль, этот романтик, уговорил торговца, чтобы тот продал ему эти сережки не парой, а по одной. Первую он купил и подарил ей на день рождения, вторую собирался подарить к Рождеству. До праздника оставалось еще четыре месяца, однако они расстались раньше. Паскаль еще оставался в Бейруте, а она уехала.
Джини вынула сережку из коробки и подержала ее на ладони. Покупка, помнится, превратилась в целое событие. Она помнила темную лавку, мерцание золота и серебра, весы, на которых торговец взвешивал изделия, чтобы определить их стоимость. Они с Паскалем уселись на стулья с прямыми спинками, мальчишка принес им чашки со сладким мятным чаем. Они уже знали, что столь торжественно в Бейруте обставляется покупка любой вещи, даже самой незначительной мелочи. Торговец ювелирными изделиями говорил с Паскалем на смеси французского и арабского. «Он говорит, – с улыбкой объяснил ей Паскаль по-английски, – что такой дар молодого мужчины молодой женщине – священное событие. Он будет разочарован, если мы выберем вещь слишком быстро, – добавил он. – Пей чай не торопясь. Это должно длиться по крайней мере полчаса».
Она до сих пор ощущала вкус сахара и мяты, слышала арабско-французское бормотание. Она смотрела в пол и говорила себе, что сейчас, именно сейчас настал момент признания. Она обязана прямо сейчас, до того, как он купит эту вещь, сказать, что обманула его относительно своего возраста. Признание казалось таким простым: «Паскаль, мне не восемнадцать. Мне всего пятнадцать». Она смотрела в пол. Слова, такие простые, застряли в горле. Паскаль показал ей колечко, потом браслет. Она отрицательно помотала головой. Сглотнула. Может быть, это можно сказать как-нибудь не так прямолинейно? Ну, например, что ее приближающийся день рождения будет шестнадцатым? В конце концов в Англии шестнадцать лет – это совершеннолетие.
Джини отвела взгляд. Какая разница! Как ни крути, факт остается фактом: она его обманула и знала, каковы будут последствия, когда он обнаружит обман. Разозлится, почувствует себя виноватым, возможно, будет раздосадован. И какой бы ни была его реакция, между ними все будет кончено – уж в этом-то можно не сомневаться. И потому она, пятнадцатилетняя девчонка, не произнесла ни слова. В полутемной комнате было душно. Джини сидела раскрасневшаяся и несчастная, ее душу терзали сомнения. Позже, когда они снова оказались в комнатушке Паскаля, он вдел крохотную золотую сережку в мочку ее уха, поцеловал в губы и спросил волнуясь:
– Ну как, нравится тебе? Правда, нравится? Она такая крошечная…
– Она мне нравится. Я люблю ее. Я люблю тебя. Джини обвила его руками и уткнулась лицом ему в шею.
«Разве возраст так уж много значит? – уговаривала она себя. – Да и ложь-то совсем маленькая». Когда-нибудь она все ему объяснит. Но не сейчас. За окном мерцало марево полуденного зноя, на белых стенах прыгали солнечные зайчики. Закрыв ставни, Джини взяла Паскаля за руки и потянула к постели. Они легли, и ее сомнения потеряли всякий смысл. Дни шли за днями, прошла еще неделя, а потом наступил разрыв. Маленькая ложь так и не всплыла.
Пусть прошлое побудет с ней еще немного. Джини взяла крохотную сережку и вдела ее в ухо. Потворство своей прихоти, принесшее с собой отблеск былого счастья. Принесли пиццу. Она сняла сережку, аккуратно уложила ее на место и засунула коробку обратно в ящик стола. Она злилась на себя. Хватит, никаких воспоминаний, никаких сожалений, приказала себе Джини. Вынув ксерокопии газетных вырезок, посвященных Хоторну, она разложила их на столе.
С фотографий на нее смотрели лица Джона и Лиз Хоторнов. Джини попыталась сосредоточиться. Хоторны, эта идеальная чета, были знамениты, многим хорошо известны и в то же время загадочны. Джини вздохнула и положила голову на руки. Какая тайна скрывается за этим фасадом благополучия?


Поработав с час, она сделала перерыв и, сварив кофе, снова села за стол. Девушка чувствовала растерянность. В заметках перечислялись все этапы блестящей карьеры, бесконечно повторялись одни и те же забавные истории, приводились одни и те же цитаты. Джон Хоторн в двадцать лет, в тридцать, в сорок… Но что же она узнала из всего этого? Все прочитанное о нем представлялось ей авторизованной версией, сочиненной, возможно, каким-нибудь ловким помощником по связям с общественностью, или отцом Хоторна, или им самим. Уж слишком все было безмятежно и гладко. В большинстве материалов содержалась информация, которую Хоторн когда-то сам предоставил газетчикам. Ей был знаком этот феномен, он означал, что либо журналист ленив и при написании статьи довольствуется старыми вырезками, либо Хоторн сам не желает отступать от однажды принятого сценария. Казалось, этот человек надел на себя непроницаемую броню. Даже в материалах журналистов, которые относились к нему недоброжелательно, не было яда. В отличие от своего отца, печально известного праворадикала, Хоторн, с точки зрения радетелей за гражданские права, был безупречен. Да, в конце шестидесятых он действительно воевал во Вьетнаме и был трижды награжден за доблесть, но до призыва в армию участвовал в демонстрациях в Сельме и Бирмингеме,
type="note" l:href="#n_19">[19]
у него были дружеские отношения с самим Мартином Лютером Кингом. Теперешние политические взгляды Хоторна сложно было сформулировать: явно произраильски настроен, выступает в пользу активной помощи России, однако одним из первых призывал к интервенции в Боснии, поборник ужесточения законодательства, яростный сторонник смертной казни, верный союзник НСА,
type="note" l:href="#n_20">[20]
выступающий за пересмотр законов, ограничивающих владение оружием, и в то же время либерал, когда речь заходит о легализации абортов и правах женщин. Очевидно, балансирование – дело, обычное для американских политиков, – Хоторн довел до высот совершенства. Верил ли он в то, что говорил, или это было обычным оппортунизмом? Ответить на этот вопрос Джини не могла. Ей оставалось полагаться лишь на чутье, и первым ее инстинктом было подозрение: слишком уж чистеньким и благостным выглядел этот Хоторн. Он был слишком ловким, слишком осторожным, слишком совершенным – и в политической, и в личной жизни. Что касается его личной жизни, тот тут недостатка в материалах не ощущалось. Такова была цена, которую ему приходилось платить за широкую известность, блестящую родословную и безупречную внешность. Перед Джини во всем великолепии представал Хоторн – преданный муж, Хоторн – любящий отец, а в самых старых вырезках – Хоторн – блестящий юноша.
Вот он, восемнадцатилетний, рядом со своим младшим братом Прескоттом, тремя сестрами и патриархом – С. С. Хоторном собственной персоной. Все стоят на ступенях загородного дома Хоторнов на берегу Гудзона. Джон Хоторн уставился в объектив с застывшей на лице улыбкой, отец обнимает его одной рукой за плечи, у их ног, положив головы на лапы, лежат два спаниеля.
Отец с сыном поразительно похожи. Оба – высокие, с резкими чертами, со светлыми волосами. В позах обоих видна некоторая надменность. «Или это только кажется? – подумала Джини. Может быть, это предубеждение, реакция на просторные лужайки, дорогие спортивные машины на подъездной дорожке и возвышающийся подобно замку особняк?» Она присмотрелась к фотографии внимательнее. Плохая копия плохого газетного снимка, сделанного тридцать лет назад. При ближайшем рассмотрении ей показалось, что Джон Хоторн выглядит сконфуженным и напряженным, словно с трудом терпит отцовскую руку на своем плече.
Джини отодвинула это фото и обратилась к другим. Вот молодой Джон Хоторн со своими многочисленными именитыми подружками. В те годы за ним прочно утвердилась слава ловеласа. Похоже, пассий он менял каждый месяц. Вот Джон в Йельском университете с группой друзей: он развалился в кресле, а две неизвестные девицы, изображая служение своему идолу, преклонили колени у его ног. Вот он в военной форме, вот – молодой конгрессмен, а вот уже сенатор. Первая фотография Хоторна с Лиз, а рядом помещен больше похожий на сплетню комментарий относительно того, что накануне они вместе уехали из ресторана. Они, как и предполагала Джини, действительно состояли в родстве. Троюродные брат и сестра, как утверждали газеты, они были очень дружны в детстве и принадлежали к огромному клану связанных друг с другом семейств Хоторнов и Кортни, которые, похоже, год за годом проводили летние месяцы, попеременно гостя на загородных виллах друг у друга. Лонг-Айленд, Нантакет, Таскани, конный завод на западном побережье Ирландии, старинное английское поместье в Уилтшире, принадлежащий шотландской ветви семейства замок в Пертшире, – они колесили по всему земному шару, эти золотые отпрыски клана: от тетушки к дядюшке или очередной двоюродной сестре, всегда в особняках, полных слуг, с теннисными кортами, бассейнами, лошадьми и несчетными акрами угодий. Они путешествовали, подумалось Джини, и в то же время оставались затворниками той особой цитадели, доступ в которую открыт только богатым.
Судя по вырезкам, Джон Хоторн и его дальняя родственница Лиз встретились вновь примерно одиннадцать лет назад. Лиз, изучавшая историю искусств, выполняла работу для старинных друзей ее семьи в Италии, составляя каталог принадлежащей им коллекции художественных ценностей. К тому времени исполнилось уже пять лет с тех пор, как она в последний раз виделась со своим кузеном-сенатором. Их новая встреча, если верить газетным сплетникам, была делом рук старого Хоторна и произошла в Саутгемптоне, в доме еще одного их дальнего родственника, лорда Килмартина, дипломата, работавшего тогда в ООН.
К тому времени Хоторну исполнилось тридцать шесть, и он считался самым завидным женихом в Вашингтоне. Лиз было двадцать шесть, хотя выглядела она гораздо моложе. В то время она носила траур по родителям, погибшим полгода назад в авиакатастрофе. По словам журналистов, молодые люди сразу же понравились друг другу, и вскоре уже были обговорены детали предстоящего брака.
Через год состоялась умопомрачительная свадьба. Джини одну за другой просматривала разложенные перед ней ксерокопии заметок, посвященных этому знаменательному событию. Девушка вновь и вновь убеждалась в том, что Паскаль не ошибался. Вот она, Лиз, сияющая, неправдоподобно красивая, с ног до головы затянутая в платье от Ива Сен-Лорана – строгое по стилю, как бы подчеркивающее ее чистоту. Черные волосы распущены, прекрасное лицо словно светится под прозрачной вуалью. Шлейф из тяжелого шелка растянулся на пять метров, и несут его четыре маленьких пажа и шесть нарядных девочек.
«Свадьба десятилетия!» – в один голос надрывались газетные заголовки, а дальше шли все, вплоть до мельчайших, подробности этого эпохального события: имя католического священника, совершавшего обряд бракосочетания, перечисление авиарейсов и поездов, заказанных для доставки армии приглашенных более чем в тысячу человек. С. С. Хоторн прибыл на церемонию за штурвалом собственного вертолета. В своем ослепительном костюме он блистал на всех фотографиях – официальных и неофициальных.
Согласно семейной традиции Хоторнов, вечером в честь бракосочетания был произведен грандиозный фейерверк. Танцы начались в полночь и продолжались до рассвета. Особого внимания заслуживал список гостей, настоящий цветник: государственные деятели, политики, целый букет Титулованных особ из Европы, звезды Голливуда, писатели, дипломаты. Плюс оперная дива и английская герцогиня в придачу.
Наряду с громкими упоминались и имена, никому не известные. Дело в том, что С. С. Хоторн, не такой разборчивый в знакомствах, как его сын, на протяжении десятилетий водил дружбу с людьми, присутствие которых на свадьбе могло не только удивить, но и встревожить остальных гостей. Среди них, например, вертелись торговец оружием с Ближнего Востока и сицилиец, которому, по слухам, принадлежало несколько игорных заведений в Лас-Вегасе. Если, как заметила Джини, Хоторн-младший этих гостей, что называется, в упор не видел, то старый С. С. – совсем наоборот. На одной фотографии он позирует с торговцем оружием, на другой – с сицилийцем. Большой, крепкий, неутомимый, непотопляемый, излучающий целеустремленность и энергию даже с блеклых газетных снимков – С.С. Хоторн, мастер плести сети, настоящий хищник.
И вот наконец официальные групповые свадебные снимки, сделанные лордом Личфилдом. В них было что-то идиллическое и вместе с тем загадочное. Идеальная композиция, безупречное освещение – все должно было вызывать у зрителя ощущение совершенства, и в то же время Джини чувствовала в снимках какой-то скрытый подтекст, потайной смысл. Она угадала в них некую тайну, на которую Личфилду удалось прозрачно намекнуть.
На всех официальных снимках в Джоне Хоторне угадывалась какая-то непонятная напряженность. Высокий, изящный, с очень светлыми волосами, с холодным взглядом голубых глаз, устремленным прямо в объектив, он тем не менее казался чуть удивленным всем этим балаганом, на его губах играла недоумевающая, почти презрительная полуулыбка.
Невеста, тогда еще не привыкшая к подобному вниманию, была невероятно хороша – легенды о ее красоте не были преувеличением. Но на фотографиях она тоже выглядела скованной и напряженной. Джини знала, что впоследствии Лиз Хоторн в совершенстве овладела искусством позировать перед объективами, но тогда, в самом начале своей общественной карьеры, ее неискушенность бросалась в глаза. Уцепившись за руку новоиспеченного супруга, она как будто просила у него помощи, либо смущенно опустив глаза, либо вперив полный преданности взгляд в лицо мужа. Вид у Лиз был везде напуганный, даже какой-то жертвенный. В ее больших темных глазах, смотревших с газетных вырезок десятилетней давности, читалась мольба, словно Лиз, впервые столкнувшись лицом к лицу со славой, молча молилась об избавлении от этого тяжкого испытания.
«Как быстро, – подумала Джини, – Лиз сумела адаптироваться». Ведь очень скоро она уже совершенно свободно вела себя перед камерами, появляясь на людях во время предвыборных мероприятий и общаясь с журналистами. За десять лет, прошедших после свадьбы, Лиз сумела искусно создать для себя общественную маску, свое новое «я» публике на потребу.
Лиз превозносили за благотворительную деятельность, за то, какой она была замечательной хозяйкой, и – на тысяче журнальных обложек – за немеркнущий блеск ее образа. На последних снимках не было уже и тени былой скованности или волнения. Теперь Лиз смотрела в объективы с лучезарным спокойствием. Джини подумала, что на первый взгляд в новом имидже Лиз сквозила некоторая пресыщенность, но разгадать ее могли бы немногие. Общепринятое мнение о Лиз Хоторн состояло в том, что она женщина безупречной красоты, преданная жена и добродетельная мать. Она и была образцовой женой и идеальной матерью. Ее друзья, которых без устали цитировали репортеры, в один голос твердили: возможно, Лиз и не столь умна, как ее муж, – ну и Бог с ним, с этим интеллектом. Разве это главное? Лиз олицетворяла собой величайшую редкость на земле: красивую женщину с добрым сердцем. «Насчет Лиз вы должны понять одно, – говорили ее друзья, – она страшно – просто до ужаса! – хорошая…»
Действительно ли? Джини задумалась. В ее представлении «хорошесть» плохо сочеталась с платьями от Ива Сен-Лорана по тридцать тысяч долларов. Но может быть, это просто несправедливый, скаредный, пуританский подход, продиктованный ее собственным предубеждением? Может быть, любовь к роскоши – вполне простительная слабость, особенно для такой красавицы, как Лиз. В пользу снисхождения свидетельствовало все остальное: Лиз не покладая рук трудилась на ниве благотворительности, обожала мужа и детей, ее добропорядочность была безупречной.
Джини вздохнула, отодвинула газетные вырезки на край стола и переключила внимание на другой источник информации. Он не имел отношения к материалам, полученным ею в архиве, она просто купила его нынешним вечером в газетном киоске. Последний номер журнала «Хелло!», издание в глянцевой обложке, посвященное частной жизни богачей и знаменитостей. В этом номере на обложке и шести страницах внутри роскошными цветными фотографиями были представлены Хоторны en famille.
type="note" l:href="#n_21">[21]
Снимки были сделаны в Уинфилд-хаусе, заново отделанной резиденции посла на Риджент-парк.
Изысканный вкус, которым славилась Лиз, проявился в том, что отремонтированный особняк выглядел изумительно, словно театральные декорации. Газетные описания, признавал сам репортер, даже приблизительно не могли передать его прелести: каждый стул, каждая ваза, каждый диванчик находились именно там, где нужно, все оттенки составляли тонкую цветовую гамму. Журнал доверительно поведал читателям, что Лиз обила комнату вощеным ситцем, поскольку на его фоне великолепно смотрелась картина Пикассо, висевшая над камином. Джини не удержалась от улыбки, заметив, что возле Пикассо розового периода примостился такой же розоватый Матисс.
Розовый цвет присутствовал на всех фотографиях. Они, видимо, были сделаны этим летом, поскольку Хоторны позировали в большом саду позади дома, прогуливались по дорожкам, обсаженным розовыми кустами, сидели у огромной клумбы с розами. По обе стороны от них стояли двое их сыновей с ангельскими личиками. Два мальчика, младшему из которых шесть, а другому восемь. И старший, Роберт, и младший, Адам, были очень похожи на отца. У обоих, как и у него, были удивительно светлые волосы и голубые глаза. Старший обращал на себя больше внимания. Он смотрел в объектив с проказливой улыбкой, а на некоторых фотографиях вскарабкался на руки к гордому отцу, чем-то напоминая проворную обезьянку. Четыре года назад Адам, младший, перенес серьезное заболевание. Как рассказывала его мать, мальчик буквально чудом выкарабкался из тяжелейшего менингита, который грозил его жизни. В отличие от брата он выглядел нервным, подавленным и перед фотокамерой чувствовал себя неловко. На нескольких снимках он отвел глаза в сторону, крепко прижавшись к матери. Журнал приводил слова отца: «Теперь Адам чувствует себя хорошо. Единственное, что ему сейчас нужно, так это как следует окрепнуть».
«Интересная реплика, – подумала Джини, – особенно в устах Джона Хоторна. Он будто намекает на суровое воспитание, полученное им самим». Она закрыла журнал, но образы семейной идиллии в розовых тонах не выходили у нее из головы. Она устало потерла глаза и вспомнила историю, которую совсем недавно с таким злорадным удовольствием рассказал им Николас Дженкинс. Одно из двух: либо кто-то ввел его в заблуждение, либо фотографии лгали. Так кто же говорил правду: редактор или снимки?
Джини напрягла память, пытаясь вспомнить все до мельчайших деталей, связанных с двумя ее встречами с Хоторном. Из второй, которая произошла в прошлом году на приеме, устроенном Мэри, она не вынесла ничего, кроме понимания, что Джон Хоторн сформировался в настоящего, опытного политика. А вот та, первая встреча…
Джини хорошо помнила тот день. Их первая встреча тоже произошла у Мэри, но она жила тогда в другом доме, в деревушке, расположенной в сердце графства Кент. Был конец пасхальных каникул, и вечером Джини предстояло возвращаться в свой интернат. Она гостила у Мэри со своей школьной подругой, и ехать они тоже должны были вместе, одним поездом.
После обеда с коротким визитом в их дом должен был наведаться Джон Хоторн. И Джини, и ее подруга с нетерпением ждали его приезда. До этого Джини никогда не встречалась с Хоторном, но знала его по рассказам Мэри и фотографиям, которые они вдвоем с подружкой рассматривали. В то время им обеим было по тринадцать, и они с хихиканьем сошлись на том, что этот молодой высокий и неженатый американец был, как определила его подруга Джини, «лакомым кусочком».
– Сколько ему лет? – спросила Рози – подружка Джини.
– Для нас староват – тридцать с хвостиком.
– Классно! Обожаю мужиков старше меня!
– Не будь дурой, он на нас даже не посмотрит. Подумаешь, две глупые пигалицы!
Рози смерила подружку оценивающим взглядом.
– Ну уж не знаю. Ты выглядишь старше своих лет. Отлично выглядишь. Жаль, у меня нет таких длинных светлых волос. Но ты все равно вперед не лезь. Когда нас представят, я выдам ему свой коронный взгляд, а потом облизну губы.
Девочки разом скорчились от смеха.
– Оближешь губы? А зачем?
– Я вычитала про это в журнале. Надо облизнуть губы и посмотреть мужчине прямо в глаза. В журнале написано, что мужчины от этого балдеют, прямо с ума сходят.
– Ну давай, рискни.
Конечно же, все это было бравадой и глупостью чистой воды. На самом деле встреча произошла совершенно не так, как они себе представляли. Джон Хоторн запаздывал, и они с Рози уже устали ждать. Девочки вышли в сад и стали играть в теннис на старом растрескавшемся корте Мэри. Стоял жаркий солнечный день, и Джини сказала, что сбегает в дом за холодным лимонадом. Через стеклянные двери в задней части дома она вбежала на террасу, бросила на стул розовую кофту и остановилась, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу тенниски. Девочка обвела взглядом прохладную комнату и замерла как вкопанная.
Он был там. Джон Хоторн стоял в комнате. Один. Мэри, по всей видимости, вышла, чтобы принести чаю, а он стоял и смотрел на Джини с легкой улыбкой на губах.
Тогда он показался ей самым мужественным человеком из всех, которых ей довелось видеть за свою недолгую жизнь. Гораздо более мужественным, чем выглядел на фотографиях. Снимки могли передать цвет его волос, его загар, острый взгляд голубых глаз, но они были не в состоянии выразить исходившую от него силу и энергию. Он не мог быть никем, кроме американца, поскольку излучал специфическое здоровье и бодрость, присущие только представителям этой нации. Джини посмотрела на него и с досадой почувствовала, что покраснела до корней волос. Она давно уже пыталась побороть эту свою дурацкую привычку, порой казалось даже, что она почти победила в этой борьбе. И вот, пожалуйста: краска, поднимаясь, заливает шею, потом лицо. «Только бы он перестал таращиться!» – в отчаянии подумала она. А он внимательно смотрел на Джини, уже не улыбаясь и недоумевая. Джон Хоторн не мог понять, что заставило покраснеть эту славную девочку. Со страстностью, свойственной только тринадцатилетним, Джини уже решила, что лучшим выходом было бы умереть прямо сейчас, на этом самом месте, как вдруг он протянул ей руку и заговорил.
– Вы, должно быть, Женевьева? – спросил он. – Рад с вами наконец познакомиться.
Он пожал девочке руку и оглядел ее с головы до ног: поношенные теннисные туфли без носков, длинные ноги, старое штопаное теннисное платье, спутанные и влажные от беготни по корту волосы. К полному ее изумлению, он поднял руку и поправил одну из прядей, прилипших к ее потному лбу, так глубоко заглянув при этом в глаза, что Джини испугалась: сейчас грохнусь в обморок. После этого он отступил назад и понимающе рассмеялся.
– Понятно. Играли в теннис или что-то вроде этого? Ну и как, выиграли?
В этот момент вернулась Мэри с чаем и начала тараторить, что девочки непременно опоздают на поезд. Джини бегом вернулась в сад, к Рози, валявшейся на травке.
– О Господи! – резко села Рози. – Он там, да? Я по твоему лицу вижу. Что ж ты сразу меня не позвала, свинья ты эдакая! Ну какой он, какой?!
– Обалденный! – В том году это было самое модное слово.
– Что он делал?
– Пожал мне руку, а потом убрал волосы с моего лица…
– Нет, только не это! Ты, наверное, была красной, как свекла. По крайней мере, сейчас такая. Бежим в дом, быстрее…
Они пошли домой. Рози была потрясена. Потрясена настолько, что даже забыла «выдать» гостю свой знаменитый взгляд и облизнуть губы. Подобно Джини она уставилась в пол и отчаянно покраснела. Девочки обсуждали это важнейшее, это самое главное событие их каникул всю обратную дорогу в школу. В спальне они бесстыдно хвастали перед другими девчонками. Они вырезали из «Тайма» фотографии Джона Хоторна и пришпилили их над своими кроватями. Их внезапная влюбленность была безрассудной, страстной и длилась два или три месяца, а потом, как и должно было быть, они начисто позабыли этого молодого американского бога, и страсть их растаяла как дым.
Вот почему Джини прекрасно помнила все детали той встречи, однако она не имела ни малейшего желания расписывать их с Рози дурость перед кем бы то ни было, и уж тем более перед Паскалем. Оглядываясь назад, она отчетливо видела, каким незначительным было это событие. Оно было просто раздуто ее собственными тогдашними переживаниями. Вспоминая тот случай, Джини поняла: Хоторн тогда, скорее всего, догадался о том, что происходило в душах двух девчонок, и это позабавило его.
В течение тридцати минут, остававшихся до их отъезда, он был вежливым, внимательным и светским, но находился решительно по другую сторону барьера, отделяющего юность от зрелости. Мэри вместе со своим потрясающим гостем в душе, должно быть, посмеивалась над ними. Джини помнила, как они обменивались лукавыми взглядами, когда она и Рози, краснея, бубнили что-то невразумительное в ответ на вопросы Хоторна об их школе и изучаемых предметах.
Джини вздохнула и поднялась. Отодвинув эти воспоминания в дальний уголок сознания, она стала собирать газетные вырезки. Сейчас, решила она, ей нужна более конкретная информация, а именно что-нибудь интересное о Хоторне, от тех, кто хорошо его знал.
Часы показывали половину девятого. «Не так уж поздно», – подумала Джини и набрала номер своей мачехи, изо всех сил надеясь, что Мэри на этот раз окажется дома. Мэри вела неравный бой с одинокой вдовьей долей, а потому использовала любую возможность, чтобы почаще выходить из дома и встречаться с друзьями.
Мэри подняла трубку после третьего звонка. Услышав голос Джини, она радостно засмеялась:
– Ах, это ты, моя милая! Какая радость! Что? Нет, абсолютно ничем не занята. Забралась с ногами на диван и смотрю новый американский телесериал. Он настолько плох, что я просто в восторге… С огромным удовольствием, дорогая! Ужасно хочется с тобой повидаться. Я приготовлю сандвичи. Что, половину пиццы? Джини, ну когда ты повзрослеешь! Чудесно, дорогая! Приезжай сейчас же.


– Я подозреваю, – говорила она, ведя Джини в большую неприбранную комнату, служившую в доисторические времена кабинетом деду, – я подозреваю, что третья жена собирается убить вторую жену, потому что каждая из них крутила роман с сыном мужа от первой жены… Мэри подошла к телевизору, по экрану которого уже плыли титры закончившейся серии мыльной оперы, и выключила его.
– Но с другой стороны, – продолжала она, – этот сынок сам может оказаться отпетым мерзавцем, и хотя у него с третьей женой отца был бурный роман, он хочет нагадить ей, потому что на самом деле является скрытым педерастом и втайне ненавидит всех женщин…
– Придумано очень запутанно.
– Ужас до чего! – согласилась Мэри с радостной улыбкой. – Путаница и белиберда такая, что любо-дорого… Как раз для меня! В конце все, конечно, разрешится. Так всегда бывает. Вот тогда-то и узнаем, кто негодяй, а кто хороший. Мне нравится, когда все встает на свои места. Эта нынешняя галиматья… Кстати, что ты будешь пить?
– Хорошо бы кофе.
– Ты пьешь слишком много кофе и злоупотребляешь этой едой в забегаловках. Хоть раз в кои-то веки дай накормить тебя по-человечески. Посиди у камина, пока я закончу возиться с сандвичами, а потом побалуем себя шоколадным муссом.
Джини улыбнулась. Она знала, что спорить с Мэри столь же бесполезно, сколь опасно мешать ей на кухне. Она, как и было велено, села у камина и с удовольствием оглядела эту комнату, так хорошо знакомую. Само пребывание здесь всегда вселяло в нее чувство уверенности и умиротворения. Находясь у Мэри, Джини чувствовала себя вполне умиротворенной и довольной жизнью.
Джини не помнила своей матери, та умерла, когда дочь была совсем крошкой. В памяти осталась лишь бесконечная череда лиц, сменявшихся возле ее кроватки: няни, отцовские друзья, которых он периодически заарканивал, чтобы присмотреть за малюткой. Джини не очень нравилось вспоминать те времена, но она с поразительной ясностью помнила день, когда в ее жизни появилась Мэри.
Джини было пять лет, и как-то раз Сэм приехал домой с этой импульсивной, не привыкшей к порядку и прямодушной молодой англичанкой. Возникший между ними роман напоминал торнадо, и отец с ходу заявил дочери, что это его новая жена. Мачеха сразу понравилась Джини, и девочка быстро привязалась к ней. Сэм все время находился в разъездах, а теперь возле нее впервые появился человек на время, достаточно долгое, чтобы его можно было успеть полюбить. С тех пор она обожала Мэри и целиком доверяла ей.
Через пять лет замужества Мэри наконец пришла к выводу, что не может больше терпеть измены Сэма, его непрерывные разъезды по дальним странам и все более ожесточенное пьянство. Без всякой злобы она довела все это до сведения мужа, после чего они буднично и довольно дружелюбно развелись. Следующий год, девять месяцев из которого отец провел за границей, Джини жила в Вашингтоне. Последовала новая череда нянек и отцовских друзей, но когда об этом узнала Мэри, она в присущей ей ясной и твердой манере растолковала Сэму, что так дело не пойдет.
Поскольку отец не мог воспитывать дочь, Джини пришлось поехать в Англию и поселиться там. Она училась в старой школе, которую когда-то посещала и Мэри. До второго замужества мачехи оставалось еще семь лет, и в то время, находясь в весьма стесненных финансовых обстоятельствах, они вдвоем жили в деревенском доме в Кенте. Предполагалось, что Сэм будет регулярно навещать дочь, и в первый год он действительно делал это, но потом одно за другим посыпались оправдания. Мэри ворчала, упрекала, спорила, но Сэм неизменно отвечал: «Ну ладно, ладно, оставь меня в покое. На обратном пути заеду». И улетал: на Ближний Восток, на Дальний Восток, в Афганистан – куда только его не заносило! Иногда он вспоминал о своем обещании заехать, иногда забывал.
Но Мэри всегда была рядом. Сейчас, когда Джини думала о ней, она ни на секунду не испытывала той путаницы и боли, которые отличали ее любовь к отцу. Ее чувства по отношению к Мэри были просты и спокойны, такими же они остались и после того, как та вышла замуж вторично, когда Джини уже исполнилось семнадцать. С тех пор эти чувства не замутило ничто, а после того, как Мэри овдовела, их связь стала еще крепче. Джини любила Мэри и доверяла ей как никому другому. У нее была только одна тайна от мачехи: она ни словом не обмолвилась ей о том, что произошло с ней тем летом, когда, вконец запутавшись и убегая от собственной юности, она уехала в Бейрут.
«Мой единственный секрет», – думала теперь Джини, глядя вокруг себя. На какое-то мгновение Джини охватила тревога, но она с легкостью справилась с мимолетным ощущением. Эта комната успокаивала, убаюкивала ее. Мэри обладала даром делиться своим счастьем с окружающими, и в этом отношении комната очень напоминала хозяйку. Она располагалась в боковой части высокого и нескладного дома в Кенсингтоне, и именно в ней Мэри предпочитала проводить большую часть времени. Именно здесь Мэри устраивала свои частые и знаменитые приемы, на которых собиралась самая разношерстная публика. Именно здесь Мэри смаковала свои излюбленные детективные романы и писала акварели, которые любовно называла «мазюкалками».
Комната была просторной, радостной, старомодной и непретенциозной. Она многое могла рассказать о прошлом Мэри, о ее крепкой привязанности к друзьям и семье. «Самое большое достоинство Мэри, – думала Джини, – это ее преданность друзьям живущим и такая же верность и любовь по отношению к друзьям ушедшим».
Комната была полна безделушек, сохранившихся с детских лет самой Мэри, по стенам висели картины внушительных размеров викторианской эпохи, написанные маслом дедушкой Мэри. Полки были уставлены книгами ее отца-дипломата. Каким-то загадочным образом все это умещалось в комнате, и без того забитой всяким барахлом, собранным в течение жизни самой Мэри: итальянской керамикой, марокканскими коврами, расшатанными бронзовыми столиками, привезенными с Дальнего Востока. Мэри была заядлой путешественницей и к тому же обожала всякие экзотические мелочи. «В чем я не могу себе отказать, – признавалась она, – так это во всяком хламе». Именно поэтому рядом с полученной в наследство мебелью XVIII века в стиле чиппендей соседствовала чудовищная ваза, купленная на каком-то восточном базаре. Тут же примостилась розовая фарфоровая кошка, толстая до безобразия, которую Джини когда-то подарила Мэри на день рождения. Это было давным-давно в Вашингтоне, когда Мэри с Сэмом были еще мужем и женой, а самой Джини, уже тогда обожавшей свою мачеху, исполнилось шесть лет.
Все эти предметы также свидетельствовали о том, что любовь и чувства значили для Мэри гораздо больше, чем вкус. Взять хотя бы безвкусный витраж, подаренный Сэмом в порядке компенсации за один из его «отрывов», как он это называл. Здесь же был представлен и весь багаж, оставшийся после второго брака Мэри: колена и катушки от спиннингов, набитая опилками голова оленя на стене с табличкой, где были выбиты сведения о том, где и когда сэр Ричард подстрелил этого благородного зверя. Здесь стояли книги Ричарда, его трубки, шахматы и все остальное, приобретенное им и Мэри за границей, где Ричард занимал различные дипломатические посты. «Неужели от всех этих вещей тебе не бывает грустно?» – спросила Джини через несколько месяцев после его смерти. «Грустно? – удивилась Мэри. – Что ты, милая, наоборот. Они возвращают мне его».
Джини вздохнула, почувствовав свой промах. Иной раз ей казалось, что она сделала очень мало, чтобы помочь Мэри в течение года, прошедшего после смерти Ричарда. В те месяцы, когда работа не выгоняла ее из Лондона, Джини виделась с Мэри так часто, как только могла, и все равно временами ее не оставляло ощущение, что она недостаточно внимательна к мачехе. Как будто Мэри нуждалась в каком-то особом утешении, которое Джини, привязанная к ней на протяжении всей жизни, не могла ей дать, будучи по неизвестной причине ограничена в проявлении своей любви. Иногда Джини начинала копаться в себе, пытаясь выяснить, на каком же этапе она стала стесняться открытого проявления чувств. Произошло ли это после Бейрута или в самом Бейруте? Когда именно она стала такой настороженной? А может, эта перемена имеет отношение к еще более далекому прошлому?
Из небольшой кухни послышался звон тарелок. Внезапно разозлившись на себя, Джини порывисто вскочила и, войдя на кухню, обняла и поцеловала мачеху.
– Какая приятная неожиданность! Чем она вызвана?
– Ничем. Просто я тебя очень люблю и подумала, что сейчас самое время напомнить тебе об этом.
– Прекрасная мысль. А теперь возьми-ка вот этот поднос. Мы будем ужинать возле камина. Здорово, правда? Нет, Пес, тебе сандвичей не полагается, черта с два!
Мэри нагнулась и потрепала Пса – старого и давно не мытого Лабрадора – по загривку. Однако на Пса, знавшего, что он все равно победит, это не подействовало. Когда-то в прошлом он прошел курс специальной дрессировки и стал любимой собакой сэра Ричарда. При всем том Пес был спокойным, как комод. А после того, как подохла его сестра, носившая такую же незатейливую, как и у брата, кличку – Сука, он стал безраздельно властвовать в доме и в сердце Мэри. Сейчас Пес сидел у ног хозяйки, не спуская с нее глаз, наполненных беспредельным обожанием. Мэри фыркнула.
– Бутербродная любовь, – сурово сказала она мохнатому вымогателю и незамедлительно, как и предполагала Джини, капитулировала.
– Ну ладно, черт с тобой, – вздохнула она, – одно печенье – и баста!
Джини улыбнулась и понесла поднос в кабинет. Мэри пошла за ней, а Пес потрусил следом. Умиротворенный печеньем, он с осторожностью больного артритом уложил себя на ковер перед камином, зажмурился и сделал вид, что собирается спать.
Мэри забралась с ногами на диван прямо напротив Джини и с любовью посмотрела на Пса.
– Бедный старикашка! Мне бы не следовало потакать ему. Он похож на меня: стареет и толстеет.
– Не толстеет, а становится упитанным, – поправила Джини, передавая Мэри сандвичи. – Это даже хорошо, тебе идет.
– Может, и так, но я в этом почему-то не уверена. Знаешь, после смерти Ричарда я сказала себе, что теперь буду идти на поводу у всех своих самых плохих наклонностей: поздно ложиться, валяться в постели все утро, читать романы, есть шоколад, перестану красить волосы, растолстею, если захочу… – Мэри на секунду замолчала. – А, вот еще: и перестану развлекать приемами нескончаемых иностранцев. Забуду, что я когда-то была дочерью и женой дипломатов. С сегодняшнего дня и впредь, пообещала я самой себе, у меня никогда не будет больше четырех человек за обедом, да и те обязательно должны быть мне по душе…
– Понятно, – улыбнулась Джини. – И что же помешало реализации этих грандиозных планов?
– Выучка, – обреченно вздохнула Мэри. – Привычка. Я обнаружила, что по-другому уже не могу. К тому же это замечательно, когда ты все время занята. Да и люди были так добры ко мне: они постоянно приглашали меня в гости, и мне приходилось приглашать их в ответ… И все же, – усмехнулась она, – мне удалось кое-что из намеченного. Взгляни на меня: седые волосы, здоровенная, как портовый грузчик… Страх Божий!
Джини посмотрела на мачеху. Это описание никак не подходило к ней. Волосы Мэри действительно стали белыми, нельзя было отрицать и то, что она раздобрела, но в глазах Джини ее мачеха была всегда и сейчас тоже оставалась красива непреходящей внутренней красотой. У нее была чистая кожа, проницательные глаза, а лицо неизменно светилось добротой.
– Это неправда, – сухо сказала Джини, – и ты сама об этом прекрасно знаешь.
– Очень мило с твоей стороны, – ответила Мэри и без колебаний совести потянулась за очередным сандвичем. – Мне не хватает самодисциплины. Впрочем, мне всегда ее не хватало. Сегодня днем я навестила Лиз Хоторн и, чтобы подбодрить ее, прихватила с собой коробку чудесных бельгийских шоколадок. И знаешь, что произошло? Лиз, как всегда, только надкусила одну, а я сожрала пять штук. Пять! Какой позор! И это уже после того, как мы выпили чаю.
– Я думаю, она простила тебя за это. – Джини налила себе кофе. – А с чего это ты решила ее подбодрить? – спросила она нарочито будничным голосом. – Что у нее стряслось?
– Даже не знаю, милая. На Лиз время от времени нападает хандра. Сегодня она вернулась из их загородного дома, и настроение у нее было препаршивое. Они провели там все Рождество, встретили Новый год, и Лиз, видимо, подхватила какую-то инфекцию – грипп или другую пакость. Правда, выглядела она хорошо, а к тому времени, когда я собралась домой, совсем взбодрилась. Думаю, дело в том, что она, хотя и не признается в этом, слишком переживает за Джона.
– Переживает за Джона?
– Ну ты же понимаешь, милая. За его безопасность. Из-за всего, что происходит сейчас на Ближнем Востоке: угрозы в адрес посольств и все такое. Ей чудятся террористы буквально за каждым кустом. Я ей уже тысячу раз говорила, что Джону ничто не грозит. Куда бы он ни направлялся, его постоянно окружают эти его головорезы-охранники… Впрочем, может быть, мне не следует их так называть. Но они все бывшие морские пехотинцы, в большинстве под два метра ростом, поэтому и производят устрашающее впечатление, хотя, стоит с ними заговорить, они кажутся вполне милыми…
Голос Мэри неуверенно замер. «Главный недостаток Мэри как информатора, – подумала Джини, – заключается в ее доброй душе». Она была далеко не дурой, но по своей неизбывной доброте душевной считала большинство людей «милыми», если только не было со всей определенностью доказано обратное.
– Как раз сегодня я читала о Хоторнах, – все тем же будничным тоном произнесла Джини, – когда сидела вечером дома. «Хелло!» поместил здоровенную статью о них.
– Да-да, я видела ее! – просияла Мэри. – Какие чудные дети, просто прелесть! Как и сам Джон. Представь себе, я помню его еще с тех пор, когда он сам был в таком же возрасте. Я впервые увидела его, когда мой отец получил назначение в Вашингтон. Старый С.С. тогда обхаживал папу. Не помню уж почему, наверное, думал, что тот сможет ему пригодиться. Как бы то ни было, мы поехали погостить в их загородный дом на Гудзоне, помнишь, я рассказывала тебе? Мне было лет двадцать и все, что я увидела, произвело на меня неизгладимое впечатление… – Мэри помедлила. – Нет, впечатление – это не то слово. Благоговейный трепет – вот что я испытала. Все вокруг было настолько величественным, что пугало меня. Тьма лакеев, горничных, грандиозные приемы… До этого я была в Америке довольно давно, и теперь мне просто не верилось, что люди могут так жить. Ведь Англия в ту пору была серой, как и весь послевоенный европейский мир. А С. С. был таким вельможей и таким солдафоном!
– Он тебе понравился?
– Кто, старый С. С? – Мэри задумчиво сморщила нос. – Нет, не понравился. И насколько я помню, моему отцу тоже. Отец полагал, что этому человеку нельзя доверять, впрочем, это было известно кому угодно. А мне он показался быком, который прет напролом, лишь бы добиться своего, и еще – очень грубым. Разумеется, когда он хотел, то демонстрировал изысканные манеры и обаяние, которое открывал и закрывал по собственному усмотрению, как водопроводный кран. Он считал, что у всего на свете есть своя стоимость, что можно купить что угодно и кого угодно. К сожалению, чаще всего он оказывался прав. Но мне это не нравилось.
– Интересно… И при этом солдафон?
– Милая моя, да еще какой! – Мэри потянулась за шоколадным муссом. – Весь дом жил по часам, словно казарма. Аперитивы – в семь тридцать, ужин – в восемь, все должны быть на месте секунда в секунду, и горе тому, кто опоздает. А бедные детишки! Ходили по струнке, посещали частную школу, то да се… Естественно, они были обязаны быть лучшими абсолютно во всем, им ни в чем не дозволялось оказаться вторыми. М-м-м, этот шоколадный мусс просто объедение! Ты уверена, что не хочешь попробовать?
Джини отрицательно покачала головой и нагнулась, чтобы погладить Пса, у которого сна не было ни в одном глазу. Пес отблагодарил ее довольным сопением. Затем она выпрямилась. Джини знала, что, если Мэри ударилась в воспоминания о былом, ее почти не нужно понукать.
– И это касалось всех детей? – спросила она. – И мальчиков, и девочек? И Джона?
– Еще бы, – нахмурилась Мэри. – Возможно, когда мать Джона была жива, она и пыталась вмешиваться, хотя тоже маловероятно. Но она умерла незадолго до того, как я туда приехала. Может быть, именно поэтому старый С.С. вел себя с детьми строже обычного. Не знаю. Но порой это выглядело просто безобразно. Он устраивал им перекрестные допросы прямо при гостях, издевался над ними так, как умеет только он. Второй мальчик, Прескотт, так тот вообще боялся его как огня. Он тогда сильно заикался, и папаша над ним непрерывно издевался. Бедный малыш! Можешь себе представить, что с ним творилось… Он был буквально раздавлен. Стоял перед отцом весь багровый и трясся как осиновый лист… Это было ужасно, меня просто тошнило.
– И никто из них не пытался дать ему отпор?
– Но, милочка моя, они ведь были совсем еще маленькие. Джону, старшему из них, было около десяти. Был только один случай… – Мэри неожиданно умолкла.
– Какой? – спросила Джини.
На лице Мэри появилось тревожное выражение.
– Я, конечно, расскажу тебе, дорогая, но ты должна пообещать, что это останется между нами. Я никогда не напоминала об этом Джону, и он, видимо, думает, что я давно обо всем позабыла. Если бы он узнал, что я кому-то об этом рассказала, то был бы ужасно расстроен.
– Конечно, только между нами…
– Ну что ж, – Мэри подалась вперед и понизила голос. – Это действительно было весьма необычно. Мы гостили у них уже третий день, а старый С. С. знал, что я люблю верховую езду. Я думаю, он хотел немного повыпендриваться, поскольку у него были изумительные лошади, великолепные конюшни и все такое. Так или иначе, мы поехали на верховую прогулку: я, отец, С. С. и оба мальчика – Прескотт и Джон. Я сразу же поняла, что бедняга Прескотт не любит лошадей. Он их панически боялся, это ведь сразу видно. Когда мы пришли в конюшню, один из грумов вывел для него пони – чудесную маленькую кобылку, к тому же очень спокойную. Но как только он хотел помочь мальчугану взобраться в седло, С. С. Хоторн остановил его и велел дать сыну другую лошадь… – На лице Мэри появилось мрачное выражение. – Я думаю, Прескотт сразу же понял, к чему идет дело, и поэтому побелел как полотно. Джон что-то сказал отцу, потом вмешался грум, но С. С. в ответ начал, как обычно, вопить и ругаться и, естественно, все отступились. Мальчику оседлали другую лошадь, слишком большую для шестилетнего карапуза. Ее и взнуздать-то было непросто – даже в стойле она лягалась, вращала глазищами и пыталась кусаться. Короче говоря, несчастного Прескотта заставили ехать на ней, и в полмиле от дома лошадь сбросила его. Он остался цел, но испытал страшное потрясение. Мальчик плакал, у него было разбито лицо. Джон, спрыгнув с седла, помогал брату подняться с земли, и вот тут-то случилась эта невероятная вещь. К тому моменту С. С. Хоторн тоже вылез из седла и направился к сыновьям, чтобы, как мне показалось, успокоить Прескотта и отвезти его домой. Но не тут-то было! Он просто стоял рядом, глядя на детей, а затем своим бесстрастным ледяным голосом приказал Прескотту снова сесть в седло.
– Шестилетнему-то мальчику?
– Именно. Я своим глазам не верила. Лошадь Прескотта была в пене и мыле, сам С.С. с трудом сдерживал ее, поскольку животное было готово понести. И тем не менее, глядя на Прескотта сверху вниз, он холодно произнес: «Садись в седло».
– И он послушался? Мэри вздохнула.
– Милая, он был не в состоянии. Он был запуган, парализован страхом, дрожал. По-моему, он хотел что-то сказать, но не мог вымолвить ни слова. И вот тут-то Джон сделал удивительную вещь…
– Он вмешался?
– Даже более того. Он сделал несколько шагов и оказался прямо перед отцом, в то время как Прескотт съежился за его спиной. С бледным решительным лицом Джон посмотрел на отца и сказал: «На эту лошадь он больше не сядет. Я не позволю. Это опасно…» Я не помню точно, что случилось вслед за этим, поскольку все произошло очень быстро. Отец стал что-то говорить, сделал шаг вперед, чтобы оттолкнуть Джона в сторону или еще что-то. И тогда Джон ударил его. Сильно, по-настоящему. Джон был довольно высок для своего возраста, а в сапогах для верховой езды и того выше. Он ударил отца хлыстом по лицу.
В комнате воцарилось молчание. Мэри поежилась.
– Ему было десять? – спросила Джини.
– Десять. Это было так неожиданно! И не то, чтобы Джон вышел из себя и потерял голову, ничего подобного. Он был совершенно спокоен. Может быть, несколько бледен, но лицо у него оставалось абсолютно невозмутимым. А ударил он С. С. в самом деле сильно, у того через всю правую щеку пролег багровый рубец.
– И что же сделал С. С. Хоторн? Дал сдачи?
– Нет, ничего подобного. Он просто стоял и молча смотрел на Джона, а потом расхохотался. Закинул голову назад, затрясся всем телом и, представь себе… Он не был ни зол, ни удивлен, ни ошарашен. Он был обрадован, восхищен. Он протянул руки и заключил Джона в свои медвежьи объятия, оторвал его от земли и расцеловал в обе щеки…
– И все?
– И все. На этом драма завершилась. Прескотт был освобожден от лошадиной повинности, Джон не произнес ни слова, а мы с папой поехали обратно к дому. Папа был вне себя от негодования, мы даже уехали раньше, чем собирались, – вечером того же дня. Однако С. С. Хоторну было на все наплевать. Он лишь бахвалился на каждом углу, что один из его детей осмелился перечить ему, что, по крайней мере, один из его сыновей – настоящий мужчина, а не размазня. Это было отвратительно – перед детьми, перед гостями – и продолжалось на протяжении всего обеда.
Джини наблюдала за Мэри. Доброе лицо мачехи было серьезно, в глазах плескалась тревога, словно что-то очень сильно взволновало ее. Она вздохнула, покачала головой и слабо попыталась улыбнуться.
– Ну вот, пожалуйста, маленькая зарисовка из частной жизни Хоторнов. Мне кажется, этот случай может многое рассказать о Джоне. Он показывает, каким храбрым этот человек был уже тогда. И сейчас, когда я оборачиваюсь назад… – Незаконченная фраза повисла в воздухе.
– То что? – спросила Джини, однако Мэри почему-то решила не продолжать.
– Да ничего, – ответила она более резко, – просто Джон не самый простой человек для дружбы, даже если знаешь его столько времени, сколько знаю я. Он… Впрочем, оставим это. Ведь ты пришла сюда не для того, чтобы выслушивать мои воспоминания о Хоторнах. Я, должно быть, утомила тебя до смерти.
Мэри поднялась, взяла из сигаретницы одну сигарету, которую позволяла себе выкурить за день, и зажгла ее. Ее все еще что-то беспокоило. Джини ясно видела, как она пытается отогнать от себя какую-то мысль. Затем Мэри встряхнулась и вновь обернулась к Джини, на сей раз с улыбкой.
– Как бы то ни было, мне бы очень хотелось, чтобы вы с Джоном познакомились по-настоящему. И, конечно же, с Лиз. Ведь такая обида: каждый раз, когда я собираюсь вас свести, либо тебя не оказывается в городе, либо его. Ты, поди, и в эту субботу занята?
– В субботу? Нет, свободна.
– Вот и отлично! Значит, придешь? У меня будет званый ужин, да и у Лиз как раз в субботу день рождения, – улыбнулась Мэри. – Я собиралась устроить смесь приема с вечеринкой по случаю ее дня рождения, совместить полезное с приятным. Я вынуждена пригласить массу довольно скучных людей, так что ужин сам по себе, скорее всего, превратится в мрачное мероприятие. Сама знаешь, что за народ эти дипломаты: протокол, порядок рассадки за столом… Но Джон с Лиз придут… – Некоторое время Мэри колебалась, а потом просияла. – Эврика! Почему бы тебе не присоединиться к нам уже после ужина? Посидим, выпьем. Так будет гораздо веселее. Самые скучные к тому времени уже разойдутся.
– А Хоторны останутся?
– Конечно, – засмеялась Мэри. – Джон всегда засиживается допоздна, лучшей своей формы он достигает в полночь, как и я.
Она умолкла и вдруг раздраженно засетовала, услышав в прихожей звонок.
– Кого там еще черт принес! Уже половина одиннадцатого!
Пес на ковре поднял огромную голову и посмотрел в сторону входной двери. Шерсть у него на загривке встала дыбом, он зарычал. Звонок повторился. Мэри посмотрела на Джини.
– Какая чушь! Сама себя за это презираю, но после смерти Ричарда, оставаясь одна в таком большом доме, особенно по ночам, я иногда нервничаю. Глупо… Хотя Пес-то совершенно бесполезен: лая много, а толку мало…
– Я открою.
Джини пересекла комнату и вышла в холл, а Мэри замерла позади нее в дверях кабинета. Джини почувствовала, что злится на саму себя: ну почему ей никогда не приходило в голову, что Мэри может волноваться? И она тут же заметила, что входная дверь в доме Мэри, как и следовало ожидать, практически не защищена: хлипкий замок да старая ерундовая щеколда. Ни цепочки, ни глазка. Отметив в уме, что этим следует заняться, она открыла дверь и выглянула в ночь.
Первое, что она услышала, был странный звук – легкое шипение, похожее на радиопомехи. С неба лил дождь, улица была плохо освещена. Джини вглядывалась в темноту, дожидаясь, пока глаза привыкнут к тусклому свету. Наконец она увидела темный силуэт машины, от которой тут же отделилась человеческая фигура и двинулась к крыльцу. Внезапно свет выхватил из темноты белесые волосы и рукав черного мужского плаща.
– Мэри? – произнес мужчина. – А я уж было подумал, что тебя нет дома. Я привез книгу, которую ты просила. Я…
Разглядев Джини, он резко умолк. На некоторое время повисла странная напряженная пауза, во время которой Джини подумала, что хотя гость и изобразил удивление, на самом деле он его не испытал. Мужчина стал подниматься по ступеням крыльца, а ему навстречу уже торопилась Мэри с распростертыми объятиями.
– Джон, какая приятная неожиданность! Это Джини… Женевьева. Ты помнишь ее? Заходи, ну заходи же…


Первым делом Хоторн сообщил, что задержится не дольше, чем на пять минут, однако пробыл все десять. Он сообщил, что в течение всего вечера у него были встречи, а потом наступило время забрать детей из гостей, от приятелей. С кривой улыбкой Хоторн сказал, что его сыновья впервые увидели, что такое английская рождественская пантомима.
– Они в ней вообще ничего не поняли, – усмехнулся он. – Мужчины, переодетые женщинами, женщины, наряженные мужчинами, танцующие лошади, феи, черти… Когда я их забрал, они уже перевозбудились, а потом наступило неизбежное: оба уснули на заднем сиденье. Нет, с ними все в порядке, их караулит Фрэнк. Но мне все равно нельзя задерживаться. Лиз нас уже заждалась, так что пора домой.
– Очень мило с твоей стороны. – Мэри вертела в руках привезенную ей книгу. – Но все же не стоило так беспокоиться.
– Чепуха. Ты же говорила, что ждешь не дождешься, когда сможешь ее прочитать, а мои друзья живут прямо за углом, вот я и решил заодно забросить тебе книгу. Так что никакого беспокойства. Должен заметить, Мэри, что у тебя, прости мне это определение, довольно мрачный литературный вкус, – щелкнул он по обложке книги. – Убийства, маньяки, разгуливающие по улицам… До утра не заснешь.
– Знаю, – ответила Мэри с виноватым, но непреклонным видом, – но я всю жизнь обожала подобное чтиво. Ты очень добр, Джон, большое тебе спасибо.
И он с улыбкой повернулся к наблюдавшей эту сцену Джини.
– А вы, Женевьева, разделяете увлечение Мэри убийствами и засохшей кровью?
– Нет, никоим образом.
– И я тоже. Впрочем, у меня все равно нет времени для чтения, по крайней мере, ради удовольствия… Нет, Мэри, я действительно должен бежать, как бы сильно мне ни хотелось задержаться. И пить я тоже ничего не стану.
– Ну хоть немножечко! – Мэри уже держала наготове бутылку виски.
– Немножечко? – расхохотался Хоторн. – Знаю я твое «немножечко». Твои коктейли самые крепкие в мире, поэтому не буду лучше рисковать. Мне в самом деле пора.
Хоторн двинулся к двери.
– Женевьева… – Он быстро и крепко сжал ладонь девушки и тут же отпустил. – Был очень рад снова встретиться с вами. Надеюсь, в ближайшее время нам удастся пообщаться по-человечески. Мэри так много о вас рассказывает, что мне кажется, я уже знаю все, а Лиз просто не терпится познакомиться с вами… Что? – обернулся он, услышав, как Мэри что-то сказала, а потом тепло улыбнулся: – В эту субботу? Знаменитое сборище по случаю дня рождения? Отлично. Это будет здорово.
Хоторн вышел в холл, и Мэри последовала за ним. Оставаясь в кабинете, Джини смотрела на них обоих. Она видела, как он обхватил ее мачеху за плечи и спросил ее о чем-то. Джини не расслышала, о чем именно, но Мэри рассмеялась и шутливо оттолкнула его.
– Конечно, у меня все замечательно, – донеслось до Джини. – Ты слишком переживаешь, Джон. Это очень мило с твоей стороны, но не стоит так волноваться. Я принимаю это один раз в день в определенное время.
Скрывшись из поля зрения Джини, они остановились у двери. Она слышала, как Джон сказал что-то, понизив голос, и Мэри зашлась от смеха. Послышался звук открываемой двери, затем шаги Хоторна по ступеням.
– Джини, – позвала ее Мэри, – поди-ка сюда, ты должна это видеть. Ну разве они не прелесть! Посмотри…
Джини подошла к входной двери как раз в тот момент, когда Хоторн садился в ожидавший его черный лимузин. На заднем сиденье, рядом с огромной тушей охранника, спали двое мальчиков со светлыми, как у ангелочков, волосами. Хоторн помахал женщинам рукой, и лимузин тронулся. Джини и Мэри вернулись в кабинет. Мэри украдкой бросила на девушку торжествующий взгляд.
– Поздравляю, ты произвела впечатление.
– Действительно?
– Уж поверь мне. У тебя уши не горят?
– Нет, а что? Что он сказал?
– Неважно, но это можно считать комплиментом.
– Непонятно, почему. Я почти и рта не раскрывала.
– Значит, на него произвели впечатление не твои разговоры, а что-то другое, – мудро заметила Мэри, сопроводив свои слова игривым взглядом. Пройдя по комнате, она взяла новую книгу, подержала ее в руках и положила на место. – В общем, ты твердо обещаешь прийти в субботу? Скажи еще раз, что придешь, и я тебя выпровожу домой. Мне пора спать.
– Не ври. Тебе просто не терпится приняться за новую книжку.
– Ну ладно, – засмеялась Мэри, – сознаюсь. Но все равно подтверди, что придешь.
– Конечно, с удовольствием. Вот только…
– Что такое?
– Ты не станешь возражать, если я приду не одна? Сейчас в Лондоне находится мой друг из Франции и…
Мэри тут же утратила интерес к своей новой книге, и у Джини упало сердце. Она знала, что сейчас последует.
– Друг? – Мэри была плохой актрисой, и безразличный тон ей не удался. – Я его знаю?
– Нет, вряд ли. Его зовут Паскаль Ламартин.
– Ты давно с ним знакома?
Джини отвела глаза и задумалась. Она могла бы сознаться, что знает Паскаля уже двенадцать лет, она могла сказать, что знала его лишь три недели в Бейруте – и то, и другое было бы правдой.
– Нет, – ответила она, – не очень. Просто сейчас он работает на «Ньюс», вот и все…
– Холостяк?
– Мэри, пощади, умоляю! Да, вроде того. Разведен. Мэри обдумывала услышанное. Было почти слышно, как ворочаются мысли у нее в голове.
– Он журналист, милая? Наверное, редактор?
– Фотограф. Он был военным фотокорреспондентом, одним из самых лучших. Теперь он… Думаю, paparazzo будет самым подходящим словом. – Джини с радостью ухватилась за это определение. Самой ей не хотелось думать о Паскале в таких выражениях, но иногда и обидные слова могут оказаться полезными. Девушка полагала, что подобное определение отобьет у Мэри интерес к персоне Паскаля, однако через секунду с отчаянием поняла, что добилась прямо противоположного эффекта. Мэри издала радостный вопль, лицо ее просияло. Джини знала, что это значит, и боялась этого до смерти.
– Paparazzo! – воскликнула мачеха. – Не может быть! Это же потрясающе! Я всегда мечтала посмотреть на кого-нибудь из них. Эдакие отчаянные дьяволы. Рыскают там и сям на своих мотоциклах и носят черные очки даже по ночам. Как же назывался этот фильм?
– «Сладкая жизнь», Мэри. Это Феллини. И там были моторные лодки, а не мотоциклы.
– Вот еще! Я отлично помню этот фильм. Он такой же, этот твой Паскаль?
– Насколько мне известно, он ездит на машине. И он вовсе не «мой Паскаль».
Джини произнесла последнюю фразу подчеркнуто твердым голосом, но на Мэри это ничуть не подействовало. Она насмешливо фыркнула и продолжила допрос. Мачеха еще с четверть часа говорила про Феллини, фотоаппараты, восхитительных молодых мужчин на мотоциклах, и Джини стоило немалых трудов сбежать от нее.
– Мотоциклы! – крикнула Мэри вдогонку с крыльца. – Я абсолютно уверена, что это были мотоциклы. В субботу я сама его спрошу, этого твоего Паскаля…




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Любовники и лжецы - Боумен Салли

Разделы:
Пролог

Часть первая

Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4

Часть вторая

Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9Глава 10Глава 11Глава 12Глава 13Глава 14Глава 15Глава 16Глава 17Глава 18Глава 19Глава 20

Ваши комментарии
к роману Любовники и лжецы - Боумен Салли



Роман интересен уже хотя бы тем ,что в нем нет соплей по поводу "ой как замуж хочется" и нет принцев сплошь на белых конях.У героев свои непростые характеры и нет четкой границы-это черное,а это-белое.В общем советую прочитать.
Любовники и лжецы - Боумен СаллиЕльНик
6.10.2012, 20.14





Прочитала второй роман этого автора,и опять не оставил равнодушным.Это точно не любовный роман, но его стоит читать!!!
Любовники и лжецы - Боумен Салликен
6.10.2014, 11.15








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100