Читать онлайн Любовники и лжецы, автора - Боумен Салли, Раздел - Глава 19 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Любовники и лжецы - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.83 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Любовники и лжецы - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Любовники и лжецы - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Любовники и лжецы

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 19

В комнате было тепло и тихо. Где-то в отдалении тикали часы. За окнами тоже стояла тишина, лишь изредка нарушаемая колесами проезжавших автомобилей. Выглянув на улицу, Джини увидела, что дождь уступил место мокрым снежным хлопьям. Она приехала позже, чем рассчитывала. Мэри дома не было, вместо нее девушка нашла записку и аккуратно уложенную корзиночку с сандвичами. Джини откинулась в кресле. Она чувствовала, как к ней подступает сон. Еще бы, ведь прошлой ночью она почти не спала. Девушка изо всех сил боролась с сонливостью, но безуспешно. Ноги налились тяжестью, мысли путались. Она решила дождаться Мэри и задать ей еще кое-какие вопросы о Хоторнах. В конце концов, она лишь раз общалась с ними более или менее на короткой ноге, так что ее расспросы не могли показаться странными или неуместными. Она могла спросить Мэри, почему Лиз выглядела такой взволнованной? Можно было даже рискнуть и произнести имя Макмаллена, вдруг Мэри знает, как и когда началась их дружба с Лиз? Она направит Мэри на ее любимую тропинку воспоминаний и забавных историй, и если даже со стороны Джини это и станет некоторым обманом, то в данной ситуации он вполне простителен.
Пес, валявшийся на потертом ковре, стал тихонько посапывать и наконец уснул. Во сне он дергал лапами и повизгивал. Джини слышала, как часы в прихожей ударили один раз, обозначив половину чего-то. Через некоторое время они пробили три. Ее глаза слипались. От огня в камине шло приятное тепло. Джини подумала о Паскале и о том, что с каждым прошедшим часом его возвращение становится все ближе. Сейчас он уже должен быть с Марианной. Может быть, он играет с ней, или разговаривает, или читает, или взял с собой на прогулку. Потом он отправится в аэропорт, сядет в самолет, а затем… Она вздохнула, безуспешно попыталась сбросить с себя дремоту, но уплыла на волнах сна.


Когда Джини проснулась, в комнате было темно. В дверь отчаянно барабанили, звонок в прихожей разрывался. Несколько секунд, ошалевшая после перелета, растерявшаяся от усталости и темноты, она никак не могла сообразить, где находится. Потом вспомнила. Конечно же, она была у Мэри, а шум раздавался от входной двери, в которую кто-то колотил и непрерывно звонил. Джини вскочила на ноги, едва не споткнувшись о Пса, и заметила, что огонь в камине едва теплился и был готов вот-вот погаснуть. Сколько же времени она проспала? Где Мэри? Она ощупью дошла до ближайшего стола и включила лампу. Пес тоже проснулся, поднялся и вздыбил шерсть на загривке. Из его глотки послышалось низкое рычание. За окнами было темно. Джини взглянула на свои часы, увидела, что уже почти пять, и испытала приступ безотчетной тревоги. Где же Мэри и почему она не позвонила, как обещала?
Стук в дверь прекратился. Мэри вышла в прихожую и прислушалась. Ушел ли тот, кто находился снаружи, или он все еще там? Ей вдруг стало страшно. На секунду ей представилась комната в Венеции и двое сидящих на полу мертвецов. Она увидела пустой взгляд голубых глаз Стиви, маленькую ранку на затылке, через которую вытекла его жизнь. Она услышала предупреждение Паскаля: «Они могут провернуть это гораздо тоньше: устроить автомобильную катастрофу, выбросить из поезда метро, организовать поломку лифта, который рухнет в шахту…»
Пытаясь справиться со страхом и презирая саму себя, она открыла дверь, испуганно вскрикнула и отступила назад. За дверью слышался какой-то шорох и электрический треск – знакомые звуки, издаваемые портативной рацией. На пороге вырос незнакомый ей мужчина, одетый во все темное. Он был очень высок и имел могучее сложение. На нем был темный плащ и черные перчатки.
Джини замешкалась, хотела что-то сказать, потом передумала и попыталась закрыть дверь. Огромная нога в черном ботинке, просунувшись в щель в дверном проеме, не позволила ей сделать это.
– Мисс Хантер? Одну минуту, пожалуйста, – произнес голос с американским акцентом.


Паскаль приехал в дом своей бывшей жены в четверть первого. Элен сама открыла ему дверь.
– Ты опоздал.
– Всего на пятнадцать минут, Элен. Рейс немного задержали, кроме того, мне нужно было забрать машину.
– Меня это раздражает. Никогда не знаешь, в котором часу ты объявишься, – метнула в него острый взгляд женщина. – Я должна выйти из дома, а у няни сегодня выходной. Из-за тебя я опаздываю. Ну уж, коли приехал, заходи. Понятия не имею, что ты собираешься делать. Погода отвратительная, а Марианна сегодня капризничает. Эти твои визиты ее только нервируют.
Паскаль ничего не ответил. Элен провела его в комнату, которую она называла «телевизионной». Здесь было чересчур много стульев и прочей обитой ситцем мебели. Марианна сидела на полу напротив телевизора и смотрела американские мультики. На экране множество ярко раскрашенных зверей шумно и безжалостно колотили друг друга.
Она поздоровалась с Паскалем, но не встала и не подошла к нему. При взгляде на дочь его сердце заныло. Эти послеобеденные встречи очень часто проходили весьма напряженно. Трех часов было явно недостаточно, чтобы навести мосты. Ему было тяжело неделю за неделей ломать голову над тем, что бы им придумать на время этих кратких свиданий.
В летние месяцы, когда он мог, к примеру, водить ее на занятия по плаванию или в парки, это было легче, но зимой… Паскаль взглянул в окно. На улице было холодно и ветрено, но хоть дождь пока не шел.
– Я подумал, что ты, возможно, захочешь сходить на игровую площадку, Марианна? – предложил он, думая о парке неподалеку. – Тебе же нравятся качели, карусель…
Марианна послушно поднялась.
– Да, папа, – произнесла она без всякого энтузиазма – Очень хорошо. Сейчас я надену пальто.
Неуверенно взглянув на мать, она вышла из комнаты. Элен передернула плечами.
– Не представляю, что вы будете делать в парке несколько часов. На улице жуткий холод.
– Мы сходим туда, а потом я свожу ее куда-нибудь попить чаю, – начал Паскаль, но Элен его оборвала.
– Валяй, если очень хочется. Дело твое. Я, пожалуй, оставлю вам ключ. Постараюсь прийти к трем, но если задержусь, вы сами сможете войти.
– Задержишься?
– Господи Боже мой, Паскаль! Я и так выхожу из дома раз в сто лет. Сегодня я обедаю с друзьями. Постараюсь, как уже сказала, вернуться к трем.
Она отвела глаза в сторону.
– Хорошо, – ответил он. – Но, может быть, ты оставишь мне их телефонный номер?
Вместо ответа она окинула его холодным взглядом.
– Это невозможно. Мы едем в какой-то ресторан, и я даже не знаю, в какой. Уж три часа ты можешь провести с дочерью? О большем я тебя не прошу.
Паскаль начал мысленно подсчитывать: если Элен действительно вернется в три, он спокойно успеет на пятичасовой рейс. Если же она задержится… Он колебался и уже хотел было сказать о том, что не может опоздать на самолет, но все же промолчал. Узнав, что ему срочно нужно куда-то улетать, она опоздает специально. – Вот ключи. Заприте дверь на два оборота. Увидимся около трех. До свидания, Марианна. Постарайся, чтобы папочка тебя не утомил.


На детской площадке Марианна позволила Паскалю покачать себя на качелях, но, похоже, не получила от этого большого удовольствия. Затем по его предложению она залезла на карусель и вежливо сидела на ней, пока Паскаль раскручивал эту железную конструкцию. Как только карусель замедлила свой бег, девочка слезла с нее. Взявшись за руки, они подошли к маленькому пруду на краю площадки и стали смотреть на уток. Паскаль совсем забыл прихватить с собой хлеба, чтобы покормить птиц.
– Ничего страшного, папа, – сказала Марианна. Вытащив ладонь из его руки, она подошла к скамейке и села.
Паскаль последовал за ней и присел рядом. Его начинало охватывать отчаяние. Прошло всего полчаса.
– Тебя что-то беспокоит, дорогая? – спросил он. – Что-нибудь не так?
– Ухо немного болит. И в горле першит, – ответила она, потирая шею. – Мне холодно.
Паскаль заглянул ей в лицо. Лоб и губы девочки были бледными, но на щеках горел румянец. Она поежилась. Он потрогал ее лоб и убедился, что тот был теплым.
– У тебя действительно болит ухо, милая?
– Болит. Я даже слышу плохо.
Паскаль колебался. Он беспомощно оглядел парк. Детей в нем не было.
– Наверно, это из-за холода, – бодрым голосом произнес он. – В такой день лучше не выходить на улицу, как ты думаешь, Марианна? Хочешь, пойдем в то кафе, куда мы ходили раньше, помнишь? Там отличное мороженое.
– Нет, спасибо, папа, – слабо улыбнулась Марианна. – Лучше пойдем домой.
Такого еще не бывало. Паскаль почувствовал, как его пронизала тревога. Он снова потрогал ее лоб, затем взял девочку за руку.
– Великолепная мысль. Пойдем домой и попьем чаю. А потом можем посмотреть телевизор. Что ты на это скажешь?
Такая перспектива, казалось, обрадовала девочку. Лицо ее осветилось.
– Я согласна, – сказала она. – Я дома всегда смотрю телевизор одна.
– А разве мама с тобой его не смотрит, дорогая? Или няня? Новая няня? Как ее зовут?
– Элизабет. Она англичанка. Да, иногда и она со мной смотрит. А мамочка только обещает, но потом всегда оказывается занята. – Марианна крепко стиснула руки. – По понедельникам после обеда, по-моему, показывают «Опасную мышь». Мне она нравится.
– Вот и отлично, пусть будет «Опасная мышь», – подвел черту Паскаль.
Идти им было недалеко, но Марианна шла все медленнее и медленнее. Вскоре она начала отставать. Паскаль вновь пощупал лоб дочурки. Теперь он был уже очень горячим. Оставшийся путь до дома он нес ее на руках.
Войдя в дом, он уложил Марианну на диван в «телевизионной» комнате и укрыл ей ноги пледом. Затем он включил телевизор и газовое отопление. После этого Паскаль отправился на поиски аспирина, обнаружив его в третьей по счету ванной, принадлежавшей самой Элен. Она была тщательно отделана и облицована розовым мрамором. Длинная полка вдоль стены была уставлена косметикой, кремами, предохраняющими кожу от старения, и склянками духов. Аспирин находился в аптечке, рядом с коробочкой в форме лошадиной головы, где Элен всегда держала противозачаточные средства. Коробочка была открыта и пуста.
Паскаль закрыл аптечку, испытывая неудобство оттого, что увидел это. Налив в стакан воды, он вернулся к Марианне. Он отсутствовал не более пяти минут, но судя по лицу девочки, за это время у нее успела сильно подскочить температура. Ей даже было больно проглотить таблетку аспирина.
– Папа, у меня болит горло, – пожаловалась она. Паскаль погладил ее по волосам, подложил ей под голову подушку и осторожно расстегнул платье. Грудь и шея девочки были покрыты сыпью. Паскаль вновь застегнул платье. Был всего час дня.
– Во сколько возвращается домой твоя няня Элизабет в выходные дни, Марианна?
– Вечером. После чая. Она купает меня.
– А разве этого не делает мама, когда у Элизабет выходной?
– Нет, это всегда делает Элизабет. Потом она читает мне книжку и укладывает в постель…
Паскаль нахмурился и, пытаясь говорить спокойным голосом, произнес:
– Слушай, Марианна. По-моему, папе стоит позвать к тебе доктора. Пусть он даст тебе что-нибудь от горлышка, хорошо? Ты хочешь, чтобы я позвонил своему доктору или тому, который к тебе обычно приходит?
– Позвони своему доктору, папа. Наш доктор противный. Он старый и все время торопится. Ну его.
Ассистентка сообщила, что доктор уехал по вызову к больному с сердечным приступом и находится сейчас на другом конце Парижа. Когда он вернется, то немедленно отправится по адресу, который назвал Паскаль, но ожидать его раньше, чем через два часа, не имеет смысла.
Паскаль вернулся в «телевизионную» комнату. Марианна спала. Он сел рядом и стал с волнением смотреть на дочь. Ее дыхание выровнялось, лоб стал прохладнее. Видимо, подействовал аспирин.
Паскаль встал и принялся расхаживать по комнате. Он был взволнован, озабочен и никак не мог успокоиться. Взял один из модных журналов Элен, но через секунду отшвырнул его в сторону. В этом доме вообще нечего было читать. Он взглянул на телефон и подумал, не позвонить ли Джини. Шел уже третий час. Паскаль посмотрел на спящую Марианну. Он понял, что может и не успеть на пятичасовой рейс. Через некоторое время, все еще не в силах успокоиться, он вышел на улицу. Никаких признаков приближения доктора!
Паскаль вернулся в дом и сел напротив Марианны. Чтобы взять себя в руки, он попытался думать о работе, однако это ему не помогло. Он вспомнил Палаццо Оссорио, и от этого стало еще хуже: к страху за Марианну добавился страх за Джини. Паскаль вытащил из кармана маленькую медную пуговицу, найденную им накануне вечером под стопкой одежды Стиви. Она завалилась в щель между половицами и была почти невидна. Принадлежала ли она убийце? Пуговица выглядела новой и еще не успела потускнеть. Паскаль вертел ее и так, и эдак. Узор был выполнен очень тщательно. Присмотревшись повнимательнее, он увидел, что на пуговице выдавлен венок, предназначенный, судя по всему, для того, чтобы увенчать какого-нибудь героя или победоносного генерала. Листья были то ли дубовые, то ли лавровые, но, так или иначе, они символизировали триумф.
Паскаль долго не отрывал взгляда от маленького блестящего предмета, но потом спрятал его в карман. Из кофра с фотоаппаратами он достал найденную Джини книгу. Старая потрепанная обложка с фирменным знаком издательства «Пингвин» – такие продаются в тысячах магазинов. На обложке красовался портрет молодого Джона Мильтона, внутренние страницы пожелтели и были испещрены пятнами сырости. «Потерянный рай». Та самая, которую Джини обнаружила в свое время на письменном столе Макмаллена. Означало ли это нечто большее, чем просто пристрастие ее хозяина к творчеству Мильтона и эпической поэзии? Пока было очевидно лишь одно: книга эта действительно принадлежала Макмаллену и, следовательно, он успел побывать в Венеции. Но больше эта находка не говорила Паскалю ни о чем.
Он взглянул на Марианну. Девочка все еще спала. Стремясь хоть чем-то занять себя, он принялся читать книгу, но очень скоро оказался в крайне затруднительном положении. Разговорный английский был у Паскаля блестящим. Его отец преподавал иностранные языки в школе в Провансе. Он умер, когда сыну исполнилось всего лишь десять, и хотя воспоминания уже поблекли, Паскаль до сих пор помнил давно минувшие времена, когда отец читал ему вслух отрывки из произведений великих англичан: Шекспира, Диккенса и других. Однако Мильтон в их число не входил. Паскаль перевернул страницу. Необычный синтаксис этого слога был выше его понимания. Может, английский язык Паскаля и был хорош, но для этого произведения явно недостаточен. Паскаль перевернул еще одну страницу, замер и поднес книгу поближе к свету.
Вдоль одной из строф карандашом была проведена тонкая линия. Она выделяла не какие-то определенные слова, а целое четверостишие. Паскаль стал внимательно его читать:
И мучит его мысльДвоякого страданья:О счастье, что ушло,О боли, что горит.
Паскаль задумался. Прочитанные слова эхом отдавались в его мозгу. На короткое мгновение он примерил их к собственной жизни. Подходили ли они также и к Макмаллену? Он захлопнул книгу. На диване заворочалась Марианна и беспокойно скинула с себя плед. Паскаль пощупал ее лоб. Судя по всему, действие аспирина заканчивалось, девчушка снова начинала гореть. Паскаль нетерпеливо подбежал к входной двери и распахнул ее настежь. Машины доктора все еще не было. Боль и тревога захлестнули его. Он вернулся в комнату, опять укрыл дочку пледом, выключил отопление и приоткрыл окно. Нужно сбить ей температуру. Во что бы то ни стало нужно сбить ей температуру!
Он встал на колени возле дочери и стал гладить ей лоб, размышляя, не дать ли ей еще аспирина. На пузырьке было написано, что одну дозу можно принимать раз в четыре часа. Паскаль взглянул на часы: во сколько он дал ей первую таблетку? Около двух. Сейчас почти четыре. Слишком рано для повторной дозы!
Он терзался в нерешительности. Подумал, что теперь уже точно опоздал на самолет, и тут же забыл об этом. Марианна проснулась и захотела пить, но когда он принес ей воды, выяснилось, что из-за боли в горле она не может глотать. Паскаль снова уложил ее на диван, а затем вышел в соседнюю комнату и, набрав номер, дрожащим от нетерпения и волнения голосом потребовал к телефону доктора.
– Не волнуйтесь, мсье Ламартин, – стала успокаивать его ассистентка, – я уверена, что с девочкой все будет хорошо. У детей часто бывают такие внезапные скачки температуры. Держите ее в прохладной комнате. Доктор вот-вот подъедет. И не волнуйтесь, с ней все будет в порядке.
Ассистентка ошибалась. С Марианной было далеко не все в порядке. В половине шестого, когда Паскаль уже собрался дать ей еще одну таблетку аспирина, послышался звук затормозившей возле дома машины. Он направился к прихожей, чтобы открыть доктору дверь, и замер. Позади него Марианна издала странный звук. Это был сухой всасывающих вдох.
Паскалю стало жутко. Он стремительно обернулся. Глаза Марианны вдруг широко раскрылись и закатились так, что видны были одни белки. Она мелко задрожала, а затем ее тело скорчилось в конвульсиях.
– Приношу извинения за беспокойство, мэм.
«Этот здоровяк вежлив, – подумала Джини. – Вежлив и бесстрастен». На его физиономии было написано эмоций не больше, чем на амбарной двери. Он протянул Джини свое удостоверение и открыл его. Бросив взгляд на документ, девушка увидела герб США, фотографию и имя: Фрэнк Ромеро. Верзила захлопнул книжечку.
– Леди Пембертон в данный момент находится в резиденции господина посла. Она не смогла позвонить вам, как было условлено, мэм. Господин посол решил, что будет проще, если вы сами приедете к ним прямо туда. Я прибыл за вами на автомобиле. Он приносит извинения за то, что заставил вас ждать.
Джини колебалась, и мужчина сразу это заметил. Он тут же протянул ей белую карточку с напечатанным на ней телефонным номером.
– Если вы согласитесь позвонить по этому телефону, вам подтвердят приглашение.
– Благодарю вас, – ответила Джини. – В любом случае мне необходимо собраться.
Помешкав еще немного, Джини закрыла дверь и, вбежав в гостиную, набрала телефонный номер. Трубку подняли после третьего гудка. Это был Джон Хоторн. Голос его, как всегда, был абсолютно спокоен.
– Джини? – спросил он. – Я прошу прощения за то, что все так получилось. Передаю трубку Мэри…
Голос Мэри можно было назвать каким угодно, но только не спокойным. Джини показалось, что мачеха измучена и находится в смятении.
– Джини, дорогая, я так перед тобой виновата! Тут происходит настоящая трагедия. Нет, сейчас я говорить не могу. Было бы хорошо, если бы ты приехала сюда немедленно… Что такое, Джон? – спросила она в сторону, и в трубке настало молчание. – А-а, хорошо. Джини, ты меня слышишь? Джон послал за тобой одного из этих… своих телохранителей. Его зовут Фрэнк. Да, дорогая. Что?
– Я не понимаю, Мэри. Зачем я там понадобилась?
– Дорогая, сейчас я не могу тебе ничего объяснить. Только когда увидимся. Хорошо, значит, минут через двадцать-тридцать.
Повесив трубку, Джини собрала сумку, взяла плащ, поцеловала Пса и вышла на крыльцо. Дождь закончился. Фрэнк Ромеро стоял возле машины и снимал свой плащ. Сделав это, он аккуратно свернул его и уложил на заднее сиденье. Когда Джини спустилась с крыльца, он уже был наготове и стоял на тротуаре, открыв для нее заднюю правую дверцу. Джини заметила, что на нем была одежда либо абсолютно неофициальная, либо, наоборот, некая униформа: черные ботинки, темно-серые брюки с острыми, словно лезвия, стрелками и двубортный черный блейзер. Он был застегнут на два ряда блестящих медных пуговиц. Джини весьма правдоподобно споткнулась, и Фрэнк Ромеро протянул руку, чтобы поддержать ее.
– Осторожно, мэм, тротуар очень скользкий.
Джини оперлась о его руку, потерла коленку и болезненно поморщилась. На рукавах его пиджака также были пуговицы, и теперь она их отчетливо видела. На них был выдавлен любопытный и весьма характерный узор: маленький венок из дубовых листьев. Джини выпрямилась и улыбнулась охраннику.
– Спасибо. Со мной все в порядке. Просто немного подвернула ногу. Лучше я сяду впереди.
Девушка уселась рядом с ним и выждала, пока они отъехали на несколько кварталов. Только после этого она спросила:
– Скажите, а вы давно работаете у господина посла?
– Да, мэм.
– Как давно?
Он кинул на нее быстрый взгляд, но тут же перевел глаза на дорогу.
– С тех пор, как он получил это назначение, мэм.
– Наверное, у вас очень интересная работа?..
– Да, мэм.
«Черт бы тебя побрал!» – подумала Джини. Некоторое время она сидела молча, размышляя, с какой стороны лучше подступиться к этому истукану. Фрэнк Ромеро не отрывал взгляда от дороги. Был час пик и улицы кишели автомобилями. Возле Гайд-Парк-Корнер им пришлось остановиться.
– Вы не будете против, если я вас кое о чем спрошу, Фрэнк?
Он снова быстро взглянул на нее и тут же повернул свое бесстрастное лицо к автомобильному затору.
– Меня всегда интересовало вот что: где люди, работающие телохранителями, проходят подготовку? Вы все какое-то время служите в полиции, в армии или где-то еще?
– Что касается меня, мэм, – проговорил он, не отрывая глаз от дороги, – то я служил в армии. Я ветеран Вьетнама.
– Как интересно! Значит, у вас есть кое-что общее с послом Хоторном? Два дня назад он рассказывал мне о своей службе во Вьетнаме.
– Да, мэм.
Они долго молчали. Джини не понукала своего шофера, и через некоторое время ее безмолвные надежды оправдались. Последнее замечание девушки, похоже, вдохновило охранника, и он решил выдавить из себя кое-какую информацию.
– Во Вьетнаме я служил под командованием посла Хоторна, мэм. Я был сержантом в его взводе.
– Надо же! – воскликнула Джини. – Стало быть, вы связаны с его семьей уже много лет.
– Да, мэм, так оно и есть.
Было видно, что Ромеро больше не настроен откровенничать, и Джини сочла за благо не наседать на него. Остаток дороги они болтали о всяких невинных пустяках: уличном движении, лондонской погоде и так далее в том же духе. Доехав до Риджент-парка, они завернули в Ганноверские ворота, миновали мечеть и на секунду притормозили возле проходной. Увидев, кто едет, охранники помахали им, подавая знак проезжать. Фрэнк Ромеро остановил машину около входа в резиденцию, вышел и учтиво распахнул для Джини дверцу. Вылезая из автомобиля, девушка использовала эту возможность для того, чтобы еще раз и поближе рассмотреть пуговицы на пиджаке телохранителя. Шесть спереди, по три на каждом рукаве, ни одной недостающей.
На крыльце появился Джон Хоторн.
– Все в порядке, Фрэнк?
– Да, господин посол.
– Я выйду через пару минут. Заходите, Джини, на улице холодно. – Он взглянул на небо, взял Джини под руку и увлек в просторный холл. – Я очень сожалею. У нас тут сплошные ЧП. Мэри вам все объяснит, а я, боюсь, должен вас покинуть. Как всегда, опаздываю на встречу в министерстве иностранных дел. Мэри здесь, и вскоре к вам присоединится Лиз.
Он провел ее в ту самую, выдержанную в розовых тонах гостиную, фотографии которой она видела в журнале «Хелло!». Шторы были задернуты, в камине горел огонь, над ним красовался Пикассо «розового периода», а правее – розоватый Матисс. С кресла около камина поднялась Мэри. Джини сразу заметила, что мачеха выглядит усталой и растерянной.
Джон Хоторн, как всегда, спокойный, побыл с ними пару минут и затем удалился.
Как только за ним закрылась дверь, Мэри протянула руки к Джини и крепко прижала ее к себе.
– Джини, прости меня, ради Бога! Я бы обязательно позвонила, если бы смогла. Но… – Она сделала беспомощный жест. – Здесь творился настоящий ад, просто ужас! У меня голова раскалывается. Мне только что принесли чаю… Ты хочешь чаю? Впрочем, лучше я тебе все объясню, пока не спустилась Лиз. А потом, если повезет, поедем домой. Я этого больше не выдержу…


Джини подошла к камину и села напротив Мэри. Пока мачеха разливала чай, она рассматривала эту розовую комнату. Столик, стоявший напротив нее, был сплошь заставлен фотографиями: официальными, семейными… Молодой Джон Хоторн в военной форме, Хоторны рядом с различными бывшими президентами и другими высшими государственными деятелями США, Хоторны en famille. Два очаровательных светловолосых мальчика, дом в пригороде Нью-Йорка, где прошло детство Хоторна. Роберт и Адам Хоторны стоят в саду рядом со своим дедушкой С. С. Хоторном. Старый С. С., сидящий в инвалидном кресле-каталке, а рядом с ним стоит Джон Хоторн. Лиз на этом снимке отсутствует.
Джини обернулась к Мэри, которая протягивала ей чашку. У нее дрожали руки, и от этого маленькая серебряная ложечка звякала о блюдце. К удивлению Джини, Мэри наклонилась, открыла сигаретницу на столике возле себя, взяла сигарету и закурила. Встретившись глазами с Джини, она слабо улыбнулась.
– Знаю, знаю… Но после того, что я вытерпела, мне просто необходимо закурить. Либо выпить чего-нибудь покрепче.
– Да что здесь, в конце концов, творится, Мэри? Зачем меня сюда привезли? Я ничего не понимаю.
– Через секунду поймешь, – вздохнула мачеха. – Только не спрашивай, как и когда все это началось. Я не знаю. Мне только известно, что в субботу на моей вечеринке Лиз была страшно взволнована. Она сказала, что боится за Джона. Мне, правда, показалось странным, что ее нервы натянуты до такой степени, но к тому моменту, когда они уходили, Лиз уже выглядела вполне нормально. Впрочем, ты и сама видела. Она чувствовала себя гораздо лучше, была возбуждена. Может быть, даже чересчур… Как бы то ни было, я об этом вскоре позабыла. Но потом, в воскресенье вечером, – да, правильно, это случилось вчера, – мне позвонил Джон. Мы разговаривали с ним невероятно долго, и он был страшно расстроен.
– Из-за Лиз?
– В общем-то да, но не только. – Мэри обратила к своей падчерице беспомощный взгляд. – Дело в том, что Джон очень предан семье, и еще эта его дурацкая гордость… Она ни за что не позволит ему признаться, что у него появились какие-то сложности. Он все держит внутри себя. А уж что касается того, чтобы попросить совета или помощи, так это для него вообще немыслимо. Он не признался мне в этом, но, несомненно, это копилось внутри него не один месяц. Впрочем, ладно. Когда Джон позвонил мне в воскресенье, я поняла по его голосу, что он близок к срыву. И вот, наконец, это вышло наружу. Видишь ли, Джини, с Лиз не все в порядке, причем довольно давно. По крайней мере, с прошлого лета. Она сменила уйму докторов, но ни один из них так и не смог ей помочь. В течение всего воскресенья здесь происходили дикие сцены: истерики, плач…
– Но почему? Чем это вызвано?
Лицо Мэри приняло озабоченное выражение. Она снова вздохнула.
– Я думаю, из-за Джона, хотя ему, разумеется, это нужно меньше всего. С каждой неделей он переживал все сильнее. Конечно, и за Лиз, но в большей степени за мальчиков. Ты же знаешь, дети улавливают и замечают буквально каждую мелочь. А Лиз была настолько взвинчена из-за всех этих вещей, связанных с безопасностью Джона… Она так нервничала, что превратила жизнь ребятишек в сущий кошмар: то кудахтала вокруг них, то без всякой причины выходила из себя. Кроме того, я думаю… Конечно, Джон никогда не сказал бы мне этого напрямую, но, по-моему, эти проблемы не миновали и его. Я подозреваю, что у них с Лиз случались ссоры, и, как мне кажется, младший мальчик, Адам, подслушал одну из них. Он вообще сложный ребенок, всегда был ближе к Лиз, и все ее волнение, беспокойство передалось ему. По словам Джона, он стал очень замкнут, почти совсем забросил учебу… Его преподаватели весьма встревожены.
Мэри тяжело вздохнула.
– Короче говоря, Джон решил, что наилучшим выходом станет отослать детей на несколько месяцев обратно в Штаты, чтобы они пожили у его брата Прескотта. У него самого целая куча ребятишек, поэтому Джон и подумал, что мальчикам это пойдет только на пользу, позволит им отдохнуть от напряженности, царящей здесь. Разумеется, он считал, что от этого станет легче и Лиз. Ее ведь постоянно обуревали всякие дикие фантазии по поводу того, что детей могут похитить или сделать с ними что-то еще. Вот Джон и решил, что Лиз это тоже пойдет на пользу. Он рассчитывал, что когда угроза всяких покушений и террористических актов минует, когда Лиз немного успокоится, дети смогут вернуться обратно.
Мэри замолчала. Джини видела, что она буквально вне себя от волнения, но не проронила ни слова. Она думала, что такое объяснение было, конечно, вполне правдоподобным, но не единственным.
– В любом случае, – продолжала Мэри, – вслед за этим Джон повел себя очень глупо, и я ему прямо заявила об этом. Это похоже на него: он принимает какое-то решение, и баста! Вместо того, чтобы хоть прикинуться, будто он советуется с Лиз по этому вопросу, он попер напролом и, не сказав никому ни слова, сделал все необходимые распоряжения. А вчера утром поставил в известность Лиз. И это при том, что еще накануне вечером дети уже сидели в самолете.
– Накануне вечером? – уставилась Джини на мачеху. – Ты хочешь сказать, что он не только задумал, но и осуществил все это?
– В том-то и дело, милая. Иногда, как, например, в этом случае, он проявляет удивительную слепоту. Он считал, что делает все к лучшему, и априори убедил себя в том, что Лиз с ним согласится. Однако он поступил бы точно так же даже в том случае, если бы знал, что Лиз станет возражать. Уж коли Джон считает, что принял верное решение, его не своротишь. Вот так-то.
– И Лиз взбрыкнула?
Мэри оглянулась и понизила голос.
– «Взбрыкнула» это не то слово, дорогая. Весь вчерашний вечер здесь творилось черт-те что: сплошные вопли, рыдания и битье посуды. К тому времени, когда вчера вечером мне позвонил Джон, им уже пришлось вызвать врача и напичкать ее транквилизаторами. Он был в полном отчаянии, и мне было так его жалко! По-моему, Джон был близок к тому, чтобы заплакать, в его голосе буквально звенели слезы. Он переживал из-за того, что может произойти здесь сегодня. Вот я и сказала, что если во мне есть необходимость, я приеду. И, как видишь, приехала.
Мэри слегка поежилась.
– Представь себе, Джини, я примчалась сюда в десять утра и с тех пор нахожусь здесь. Все это продолжалось целый день, Джону даже пришлось отменить несколько рабочих встреч. Он просто не мог оставить ее, надеялся, что если мы осторожно с ней поговорим, она может успокоиться. Сначала так и получилось. Утром ей первым делом дали транквилизаторы, но примерно к одиннадцати часам их действие прекратилось. И вот тут началось такое… Джини, я была просто в шоке! Тут творилось нечто невообразимое! Она обвиняла Джона в самых жутких преступлениях, говорила немыслимые вещи…
– Какие, например?
– Я не могу все это повторять, – вспыхнула Мэри. – Она говорила про его любовниц, других женщин… Ну ты сама можешь себе это представить. То есть такой абсурд! Джон никогда в жизни даже не взглянул на постороннюю женщину. Это человек беззаветной преданности и верности. Потом она стала говорить про детей, про то, что он хочет отобрать их у нее. Потом… О Боже! Она наговорила целую кучу чудовищных, нелепых вещей: он, дескать, и следит за ней, и письма ее вскрывает… И так далее, и тому подобное. Джон проявил невероятное терпение, был с ней мягок и добр. Я тоже старалась, как могла, но Лиз и слушать ничего не хотела. Джон уже вновь послал за врачом, но Лиз отказалась его видеть и заявила, что сегодня он не переступит порог ее комнаты, так что в конечном итоге Джону пришлось отослать его обратно. Мы снова поднялись наверх и еще раз попытались ее успокоить, – это было около трех часов, – и в конце концов она все же немного угомонилась. Сказала, что чувствует себя гораздо лучше и хочет вздремнуть, но тут, совершенно неожиданно и без всякой причины, все началось сначала, даже еще хуже. Джон хотел уложить ее в постель, а она вдруг набросилась на него. Она напала на него форменным образом, Джини! Стала таскать за волосы, рвать на нем одежду. Это было так страшно, так жутко! Он стоял на одном месте и пытался защититься, а на лице у него было ужасное выражение. Он выглядел мертвым, был в абсолютном отчаянии. Ну и… я ее остановила.
– Ты ее остановила?
– Да. Она находилась в состоянии истерики, и я закатила ей оплеуху.
Мэри с несчастным видом потрясла головой.
– Как ни странно, это возымело эффект. После этого Лиз стала гораздо спокойнее. Она продолжала что-то очень быстро говорить, но, по крайней мере, уже не кричала и не плакала. Вот тогда-то я и сказала, что мне пора возвращаться, поскольку ты меня ждешь. А Лиз снова понесло: Джон, дескать, никогда не позволял ей иметь друзей, отпугивал от нее всех людей, вот и накануне вечером ей так хотелось с тобой пообщаться, а он ей не позволил… Просто не знаю, Джини, это была очередная порция какого-то бреда. Потом она заявила, что хочет тебя видеть. Она твердила не переставая: «Хочу видеть Джини сейчас же. Хочу поговорить с Джини». Вот почему я осталась, а Джон отправил за тобой машину. Это показалось нам самым простым выходом. Лиз вот-вот должна спуститься, но я полагаю, она уже забыла о том, что упоминала о тебе. Потом, я надеюсь, мы с тобой сможем уехать. Сейчас рядом с ней находится сиделка. Джон сказал, что пробудет в министерстве не больше часа, а оттуда отправится прямо домой. Мне его жалко, Джини, но, откровенно говоря, с меня уже довольно.
Джини ничего не ответила. Допив чай, она поставила чашку на столик и снова обвела взглядом элегантную комнату. В доме царила тишина, был уже седьмой час. Паскаль должен был вылететь пятичасовым рейсом. В зимние месяцы разница во времени между Парижем и Лондоном составляла один час, а это значит, что он окажется в аэропорту Хитроу в семь вечера по лондонскому времени. Около восьми он приедет к Мэри. Джини не хотелось отсутствовать, когда он появится, но она предчувствовала, что от Лиз Хоторн ей так просто не отделаться. Джини думала, что существует множество причин – и очень веских! – по которым Лиз хотела бы с ней поговорить. Но ведь не здесь же! Она опять осмотрела комнату. Стали бы устанавливать подслушивающие устройства в этой гостиной? Еще четыре дня назад она отбросила эту мысль как вздорную, но теперь…
В этот момент открылась дверь и вошла Лиз. Она была одета с ног до головы в изысканный светло-бежевый кашемир: кашемировое платье, а поверх него кашемировое пальто. Лиз буквально светилась радушием.
Пройдя через гостиную, она тепло расцеловала Джини в обе щеки. Мэри не спускала с нее изумленного взгляда.
– Пойдемте, Мэри, Джини… – поочередно посмотрела она на них. – Мы уходим.
– Уходим? – поднялась с кресла Мэри. – По-моему, Лиз, это не самая удачная мысль.
– Это просто великолепная мысль! Мэри, извини меня за все огорчения, которые ты из-за меня пережила. Сейчас я понимаю, что вела себя глупо и психовала. По-моему, на меня не очень хорошо подействовала та дрянь, которой вчера напичкал меня доктор. Но теперь все прошло, и я чувствую себя замечательно. Я приняла ванну, немного поспала. Мне сейчас кажется, что я заново родилась. Машину я уже вызвала, так что поехали. Приглашаю вас на ужин. Пусть это будет чем-то вроде компенсации за моральный ущерб. Я хочу отблагодарить тебя, Мэри, за твою доброту.
– Нет, Лиз, – твердо заявила Мэри. – Я обещала Джону, что ты будешь дома. Он вернется с минуты на минуту.
– Чепуха! Он вернется самое раннее в восемь вечера. Если не хотите ужинать, то поедем и хотя бы чего-нибудь выпьем. Ну же, соглашайтесь! Я проторчала тут все выходные, мне необходимо сменить обстановку. Неподалеку от твоего дома, Мэри, есть чудесное местечко. Оно принадлежит другу моего знакомого. Там подают великолепные пирожки. Ну хотя бы на часок, ладно?
Мэри вздохнула и отвернулась. Лиз в упор посмотрела на Джини. Молча, одними губами, она произнесла: «Скажи «да».
– А мне кажется, что это действительно неплохая идея, Мэри, – быстро проговорила девушка. – Всего-то на часок. Может, Лиз от этого станет лучше?
Лиз улыбнулась и направилась к двери, а Мэри устало посмотрела на Джини.
– Поехали, Мэри, – тихо обратилась к ней девушка, – может быть, это пойдет ей на пользу. Почему бы и нет, она выглядит вполне нормально. Ее отвезут и привезут обратно на машине.
Мэри озадаченно взглянула на Джини и пожала плечами.
– Воля ваша, – сказала она.


«Кенсингтон бар», выбранный Лиз, находился всего в двух кварталах от дома Мэри. Это было шикарное, модное и очень людное место. Вез их шофер в униформе, а на переднем сиденье расположился Мэлоун, – один из охранников, присутствовавших на вечеринке у Мэри. За всю дорогу он не проронил ни слова, а когда они подъехали к бару, вылез из машины и первым вошел внутрь. Его не было минут пять, и Лиз уже начала проявлять нетерпение.
– Господи, – раздраженно сказала она, – ну чего они всегда так возятся! Неужели нельзя побыстрее!
Однако Мэлоун, судя по всему, не терял времени даром. Когда они вошли в бар, их уже поджидал свободный столик рядом с запасным выходом. Мэлоун помешкал возле них еще несколько секунд, а затем испарился. Лиз облегченно вздохнула:
– Слава Богу! Теперь он будет торчать снаружи и через каждые десять минут заглядывать: здесь ли я. Можете проверять по нему свои часы.
– Да ладно тебе, Лиз, – миролюбиво сказала Мэри, – что ты на них ополчилась? Они же просто выполняют свою работу.
– Да знаю, знаю… – нетерпеливо махнула рукой Лиз. – Уж лучше он, чем Фрэнк. – Она повернулась и вопросительно посмотрела на Джини. – Вас привез сюда Фрэнк?
– Да, он самый. Лиз скорчила гримасу.
– Жуткая личность. Слава Богу, на уик-энд он был выходным. Он не нравится мне больше всех остальных. Постоянно ошивается вокруг в своих скрипучих ботинках. А Джон даже слушать не хочет, когда я хотя бы заикаюсь про эту гориллу. Они знакомы уже много лет, вместе служили во Вьетнаме, вы, наверное, слышали об этом. А потом он еще много лет работал у отца Джона.
Голос Лиз зазвучал громче, и Мэри напряглась.
– Хватит тебе, Лиз, забудь о нем. Забудь о них всех.
– Ты права, – улыбнулась Лиз и взяла меню. – Джини, вы только взгляните, какие у них тут потрясающие коктейли. Какой вы выберете? А ты, Мэри?
Лиз и Джини заказали минеральной воды, а Мэри, смущенно посмотрев на них, попросила себе двойной скотч. Принесли бокалы и пирожки. Шум в баре нарастал: в отдалении звучала музыка, раздавался смех, громкие разговоры. Лиз огляделась вокруг себя и улыбнулась.
– Как тут мило! – произнесла она. – Мне здесь нравится. Извините, – остановила она проходившую мимо официантку, – не могли бы вы убрать все это?
При этом она указала на маленькую вазочку с цветами, солонку и перечницу, стоявшие на столе. Официантка окинула Лиз удивленным взглядом, но просьбу выполнила. После того, как стол опустел, Лиз, казалось, испытала облегчение. Она еще немного поболтала, а потом поднялась.
– Мне нужно на минутку в дамскую комнату, – пояснила она.
Джини наблюдала, как она пробиралась сквозь толпу людей, скопившуюся возле стойки бара. Девушка заметила, что туалеты находились рядом с телефонными кабинками. Ей вспомнилась магнитофонная запись, которую слушали они с Паскалем, и то, что в прошлый раз Лиз использовала аналогичный прием. Собиралась ли она и теперь кому-то звонить? И зачем ей понадобилось убирать со стола все посторонние предметы? Неужели она предполагает, что в них установлены «жучки»? Джини встретилась глазами с Мэри. Та вздохнула и сделала большой глоток из своего бокала.
– Не говори ничего, Джини. Я понимаю, что ты чувствуешь. Наверное, думаешь, что я все выдумала. Но сейчас она действительно выглядит совершенно нормально. Будем надеяться, что это продлится подольше, в противном случае Джон устроит мне черт знает что.
– Я подумала, что это неплохая идея – развлечь ее.
– Милая, я изо всех сил надеюсь, что ты права. Ох, я только что вспомнила. Ты ведь хотела со мной повидаться, чтобы о чем-то поговорить! У меня совсем вылетело это из головы. Что у тебя случилось, дорогая?
– Ничего. У меня все в порядке, честное слово.
– Да ты и выглядишь хорошо. Я тебя уже очень давно такой не видела. – Мэри хитро посмотрела на падчерицу. – Интересно, почему? Чем это вызвано, дорогая: новой работой, новым мужчиной или чем-то еще?
– Не вынюхивай, Мэри, – улыбнулась Джини.
– Да разве я вынюхиваю! – Мэри взглянула на девушку широко открытыми глазами, изображая саму невинность. – Я, кстати, собиралась тебе сказать, – продолжала она непринужденным тоном, который, впрочем, не мог обмануть Джини, – что была приятно удивлена этим твоим paparazzo. Мы, правда, разговаривали с ним не очень долго, но он показался мне довольно симпатичным. Сколько ему лет, Джини?
– Тридцать пять.
– Правда? Мне очень понравились его глаза. Глаза мужчины имеют очень большое значение и…
– О ком это вы говорите?
Вернулась Лиз. Она сняла пальто и села за столик.
– О друге Джини, Паскале Ламартине, – ответила Мэри.
Глаза Лиз мгновенно загорелись.
– О да, Джини, до чего приятный человек! Такой умница! Настоящий француз. – Она бросила на девушку озорной взгляд. – Вы знаете, я гадала ему по руке… Надеюсь, вы за это на меня не в обиде? Я часто проделываю с гостями такой трюк. У него страшно интересная ладонь. Очень длинная линия жизни, четкая линия судьбы, один брак, одна глубокая привязанность, четверо детей…
– Четверо?
– Сейчас у него, по-моему, один ребенок, значит, со временем появятся еще трое. Да, – помедлила она, – и еще в середине его жизни произойдет одно очень важное событие. Примерно между тридцатью пятью и сорока годами. По его руке это ясно видно: четкий разрыв в линии судьбы. Я сказала ему об этом. Неизвестно, хорошее или плохое, но в его жизни произойдет какое-то очень важное и резкое изменение.
– Правда? – спросила с отвращением к самой себе Джини, чувствуя, что она ловит каждое слово с огромным вниманием.
– Совершенно точно, – с важным видом кивнула Лиз. – Я никогда не ошибаюсь. Например, я предсказала Джону, что этот год будет для него очень трудным, даже опасным, и оказалась права.
– Но ведь сейчас только январь, Лиз… – вмешалась Мэри.
– Знаю, – небрежно отмахнулась от нее Лиз, – в том-то и дело! Год начался именно так, как и должен был начаться. Попробуй пирожки, Мэри, они сказочно вкусные.


В течение следующих двадцати минут Лиз трещала без умолку. Она ничего не ела, лишь время от времени брала пирожок и крошила его над своей тарелкой, а в остальном выглядела вполне спокойной и уравновешенной. Джини размышляла, действительно ли эта женщина была хорошей актрисой, и если да, то когда она прикидывалась: разыгрывая истерику или сейчас? В какой из этих моментов она была сама собой?
Выглядевшая усталой Мэри почти не принимала участия в разговоре. Лиз рассказывала Джини о том, как она трудилась над лондонской резиденцией, как заново отделывала их загородный дом, какое участие во всем этом принял Джон. По ее словам, Джон буквально свихнулся на почве паркового искусства. Без тени горечи Лиз говорила о своих сыновьях, очень тепло отзывалась об их дяде Прескотте и рассуждала, как хорошо будет для мальчиков провести некоторое время в Соединенных Штатах. Лиз рассказывала о приеме, который должен был вскоре состояться по случаю сорокавосьмилетия ее мужа, и, как и сам Джон Хоторн, уговаривала Джини непременно приехать к ним в гости.
Она говорила оживленно, временами даже слишком. Единственное, что удивляло Джини, было то, как часто она упоминала своего мужа. Его имя мелькало буквально в каждой фразе: Джон думает, Джон говорит, Джон считает, Джон надеется…
Джини незаметно поглядела на часы. Она собиралась вскоре уйти, но до этого ей хотелось придать, беседе некоторое ускорение.
– Скажите, пожалуйста, – обратилась она к собеседнице, – когда закончится срок службы вашего мужа в Англии, собирается ли он вернуться к активной политической жизни?
– О, несомненно! – Лиз взглянула на Мэри. – Бедный Джон! Он согласился на это назначение только ради меня. Он считал, что здесь мне будет чем заняться, и, помимо этого, мы сможем проводить вместе больше времени. Джон знал, что мне опостылела жизнь в Вашингтоне. Захолустный городишко с политикой на завтрак, обед и ужин.
Лиз замолчала и вновь посмотрела на Мэри.
– Думаю, он уже начинает понимать, что ему не следовало этого делать. С его стороны это было жертвой, которую я от него не хотела принимать. Я умоляла его не уходить из сената, но Джон иногда бывает так упрям! Я знала, что со временем он пожалеет об этом, так оно и вышло. Если ты рожден для высокого полета, как Джон, от этого не убежать.
– Почему же он покинул сенат? – спросила девушка. – Я никогда не могла этого понять.
– Ох Джини, – вздохнула Лиз, – никто не мог. Нужно слишком хорошо знать Джона, чтобы понять это. Я думаю, он в первую очередь чувствовал себя страшно виноватым. – Она кинула на девушку мимолетный взгляд. – Вы ведь знаете, наш малыш, Адам, ужасно болел, едва не умер, и это время было для нас самым страшным. Джон решил, что должен уделять нам гораздо больше времени, чем это позволяли его прежние обязанности. Вот он и принял такое решение, даже не посоветовавшись со мной. На этом все и закончилось… – Лиз бессильно махнула рукой. – Послом может быть любой. А Джон должен реализоваться в делах куда более значительных, чем те, которыми он занят сейчас.
Они замолчали. Мэри удивленно подняла брови, однако ничего не сказала. Джини подалась вперед.
– Следовательно, вы считаете, что со временем он вернется к полнокровной политической деятельности?
– И даже более того, – с важностью ответила Лиз. Она сейчас напоминала ребенка, излагающего вызубренный урок. – Со временем Джон будет бороться за президентское кресло, как это планировали и его отец, и он сам. И, несомненно, победит.
Лиз проговорила все это с абсолютной уверенностью, словно умела провидеть будущее. В ее голосе не промелькнуло и тени сомнений.
– Понятно, – ответила потрясенная Джини. – А как к этому отнесетесь вы? – осторожно спросила она. – Вы ведь возражаете против Вашингтона.
– Вашингтона? – растерянно переспросила Лиз.
– Да. В последний мой приезд в Штаты Белый дом находился именно там.
– Ах, ну да… – На ее лице появилось недоумение. – На самом деле, я никогда не возражала против Вашингтона. По крайней мере, не до такой степени. Джон считал, что я не люблю Вашингтон, но это было только в его воображении…
Джини нахмурилась.
– Но мне показалось, вы только что сказали, кто когда жили там, то считали его скучным захолустным городишком?
– Неужели я так сказала?
Лиз выглядела искренне удивленной, несмотря на то, что Джини процитировала слова, произнесенные ею всего две минуты назад. Лиз передернула плечами, взглянула на свои часики, а затем на Мэри, сидевшую напротив.
– Наверное, в прошлом у меня были какие-то комплексы, – вздохнула она. – Я была такой застенчивой. Мне понадобились годы, чтобы привыкнуть к светской жизни. Но сейчас… Я не должна быть помехой Джону. Это, наверное, было бы несправедливо с моей стороны. Кроме того… – она запнулась, – я могла бы помогать Джону, он сам об этом говорил. Это дало бы импульс моей благотворительной деятельности, я могла бы отделать Белый дом, как когда-то Джеки Кеннеди. У меня это хорошо получается, даже Джон говорит…
На ее лице появилась прелестная, оживленная и немного детская улыбка. Затем, подняв руку, она помахала ей в воздухе, пытаясь привлечь внимание официантки.
– Какая досада, – сказала она, – эта несносная девица просто не хочет меня замечать! А Мэри, я вижу, вконец измучена. Нет, нет, не спорь, Мэри, так оно и есть, и виновата в этом я одна. Все болтаю и болтаю, а ты, наверное, только и мечтаешь поскорее добраться до дому и отдохнуть. Проклятье, она просто не хочет смотреть в нашу сторону!
Лиз приподнялась из-за столика, но Мэри остановила ее.
– Не глупи, Лиз, тебе вовек не выбраться из этого угла. Я сама ее позову. Где она?
– Да вон же, за стойкой бара. Вон та, с рыжими завитушками.
Мэри встала и начала проталкиваться сквозь толпу посетителей. Обведя глазами зал, Джини заметила, что, во-первых, у официантки, которая их обслуживала, не было никаких рыжих завитушек и, во-вторых, она стояла вовсе не за стойкой бара, а в противоположном конце помещения. Джини повернулась, чтобы взглянуть на Лиз, и увидела разительную перемену, происшедшую в женщине. Приторное выражение было стерто с ее лица словно губкой, его черты напряглись и обострились, она побледнела. Быстро оглянувшись через плечо, она подалась вперед и схватила Джини за запястье.
– О Боже, извините меня! Мне было необходимо поговорить с вами. Вы сможете мне помочь? Вы пытаетесь мне помочь?
Джини захотела что-нибудь ответить, но Лиз не дала ей открыть рот, продолжая говорить приглушенной скороговоркой:
– Я должна была это сделать. Мне было нужно каким-то образом поговорить с вами. Тогда, вечером, я хотела сделать это у Мэри, но он непрерывно следил за мной. Я не осмелилась. Я попыталась помочь вам, ваш друг рассказал? Джон не понял, что я сделала, но он все равно был в бешенстве. Вы не представляете, каким он бывает в ярости! Он наказывает меня. То, что он на следующий день отослал домой моих мальчиков, и явилось наказанием. Пожалуйста, ну пожалуйста, вы должны мне помочь! Вы моя последняя надежда!
Ее начала бить дрожь. Она еще крепче сжала руку Джини.
– Вы еще не нашли Джеймса? Нет? Но вы искали его? Где он? Вы знаете?
– Нет, – ответила Джини.
– О Боже! Боже мой! – лицо ее побелело как мел. – Вы должны найти его. Фрэнк куда-то уезжал на эти выходные. Я должна знать, что Джеймс в безопасности. Я так боюсь, что его уже нет в живых!
Она сжала запястье Джини с такой силой, что той стало больно. Внезапно Лиз отпустила ее и стала закатывать рукав.
– Смотрите, – сказала она, – смотрите!
На ее болезненно тонкой руке виднелся огромный кровоподтек. На белой коже Джини отчетливо разглядела темно-лиловые следы пальцев. Чуть выше синяка виднелись три круглые отметины – следы, оставленные горящей сигаретой.
– Это сделал Джон. Вчера. Есть и другие следы: на спине, на шее. Вот почему я не выдержала. Я больше не могу этого выносить. Мэри ничего не знает. Никто не знает. Прошу вас, найдите Джеймса, пожалуйста! Пока не наступило следующее воскресенье. Вы понимаете, о чем я говорю? Следующее воскресенье…
Ее голос бессильно замер.
– Я понимаю. Следующее воскресенье будет третьим в этом месяце.
– Найдите Джеймса и отправляйтесь в тот дом. Я дала вашему другу адрес. Думаю, все состоится именно там. Он всегда туда приезжает… по воскресеньям, понимаете? Он все время следит за мной. Что ж, пусть теперь последят за ним.
Лиз поежилась и снова оглянулась, после чего опять схватила Джини за руку.
– Он очень умен, Джини, и вы не должны об этом забывать. Он измучил меня врачами: один, второй, третий… Он заставляет меня пить всякие таблетки, следит, чтобы я не отказывалась от уколов. Он хочет, чтобы все поверили, будто я нахожусь на грани срыва, схожу с ума. Вот почему он вызвал сегодня Мэри, – ему просто нужен свидетель. Вы понимаете?
Лиз била дрожь.
– И, конечно, это действует на людей. Они считают меня дурой, истеричной развалиной, отвратительной матерью. – Ее глаза наполнились слезами. – Иногда я даже сама начинаю этому верить. Всей той лжи, которую он распускает обо мне. Я в отчаянии, Джини, вы должны верить мне! Ради меня, ради моих детей. Я так им нужна! Вы же видите, он ни перед чем не останавливается. – Лиз издала какой-то странный звук, и по ее лицу потекли слезы.
– Он давно уже не любит меня, если вообще хоть когда-нибудь любил. Это холодный человек. Он похож на своего отца и стремится убрать меня с дороги, чтобы я не мешала его блестящей карьере. Если он узнает, что я говорила с Джеймсом, обратилась в газету, это будет конец. А он знает, я не сомневаюсь в этом. Вот почему исчез Джеймс, а теперь… О Боже! Мэри возвращается. – Лиз умолкла, одернула рукав и принялась вертеть на пальце обручальное кольцо. – Слушайте меня быстрее. Вы ничего не должны говорить по телефону. Будьте осторожны в своей квартире. За мной следят, за вами тоже. Никогда не подпускайте близко к себе этого Фрэнка. Помните, что я вам сказала. Если вам надо поговорить, идите в парк, на любое открытое пространство, но еще лучше общайтесь в каком-нибудь людном месте вроде этого. Господи… – Она уставила на Джини свои огромные расширенные черные зрачки. Лиз никак не могла унять дрожь, у нее побелели даже губы. – Мэри уже возвращается. Я попытаюсь встретиться с вами еще раз, хотя и не уверена, что у меня это получится. Но я попробую. В среду. Гуляйте в парке, прямо позади нашего дома. По средам, около десяти, я встречалась с Джеймсом именно там. Вы придете? Вы обещаете мне?
– Приду, – коротко ответила Джини.
– Спасибо. – Лиз лихорадочно схватила руку девушки и сжала ее в своих горячих ладонях. – Спасибо вам за все. Я никогда не забуду этого…
Наконец вернулась Мэри и с испугом уставилась на Лиз. Та промокнула глаза платочком и встала из-за столика.
– Извини меня, Мэри, – сказала она, – я просто не смогла удержаться от слез. Мне так не хватает моих мальчиков! Я, пожалуй, отправлюсь с Мэлоуном домой. Наш поход сюда мне очень помог, честное слово.
И не говоря больше ни слова, она подхватила пальто и стала пробираться к выходу. Мэри поспешила за ней, но когда она добралась до двери, автомобиль с Лиз и Мэлоуном на заднем сиденье уже рванулся с места.
Мэри проводила взглядом удалявшуюся машину и, когда она исчезла из виду, со слезами на глазах обернулась к Джини.
– Как же я за нее боюсь! – сказала она, сжав руку падчерицы. – Как я боюсь за нее, Джини! Двое таких чудесных людей, и вот тебе, пожалуйста! Она сделала столько добра, вложила столько любви в их брак, а теперь вот это… Жизнь очень жестока, Джини, ты со мной согласна?
– Люди, это люди жестоки, Мэри, – ответила девушка.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Любовники и лжецы - Боумен Салли

Разделы:
Пролог

Часть первая

Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4

Часть вторая

Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9Глава 10Глава 11Глава 12Глава 13Глава 14Глава 15Глава 16Глава 17Глава 18Глава 19Глава 20

Ваши комментарии
к роману Любовники и лжецы - Боумен Салли



Роман интересен уже хотя бы тем ,что в нем нет соплей по поводу "ой как замуж хочется" и нет принцев сплошь на белых конях.У героев свои непростые характеры и нет четкой границы-это черное,а это-белое.В общем советую прочитать.
Любовники и лжецы - Боумен СаллиЕльНик
6.10.2012, 20.14





Прочитала второй роман этого автора,и опять не оставил равнодушным.Это точно не любовный роман, но его стоит читать!!!
Любовники и лжецы - Боумен Салликен
6.10.2014, 11.15








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100