Читать онлайн Любовь красного цвета, автора - Боумен Салли, Раздел - 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Любовь красного цвета - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 4.82 (Голосов: 22)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Любовь красного цвета - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Любовь красного цвета - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Любовь красного цвета

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

2

Теперь по утрам Джини гуляла. Иногда – час, иногда – два, но маршрут всегда выбирала наугад. Ей нравились эти прогулки – они заряжали энергией ее тело, очищали ум, благодаря им день пролетал быстрее. Когда она оставалась дома, то чувствовала себя обязанной попытаться хоть что-нибудь написать, однако слова, появлявшиеся на экране монитора, отказывались складываться в фразы и казались лишенными смысла. Оставаясь дома, Джини слишком остро чувствовала отсутствие Паскаля. Эта квартира стала их первым общим домом. Они вместе нашли ее, вместе обставили. Их любовь прикоснулась к каждому стоявшему здесь предмету. А прожили они здесь вместе пять месяцев.
Квартира эта находилась на верхнем этаже экстравагантного дома с башенками, сконструированного архитектором, который по тогдашним – 1868 года – меркам считался чуть ли не авангардистом. Когда-то здесь располагалась студия Розетта, тут был частым гостем Раскин, однако Джини не интересовала история этого дома. Она ее просто не чувствовала. Для нее жизнь здания с башенками началась в тот день, когда они с Паскалем впервые увидели его. Рука об руку они вошли внутрь и замерли в немом восторге. Джини только и смогла, что восхищенно вздохнуть. Столько недель бесплодных поисков, когда им предлагали похожие друг на друга перестроенные мишурные особнячки по безумным ценам, и вот они нежданно набрели на это чудо.
Тут была одна большая комната-студия с высокими, словно в церкви, потолками. Винтовая лестница из нее вела на галерею второго этажа, где располагалась спальня с полками, уставленными книгами, и огромным – во всю стену – окном, выходившим на север. Солнечные лучи, падавшие сквозь него, играли на стенах. Они пришли сюда в яркий весенний день, когда пробуждается все живое, и сквозь окно в спальню заглядывала весна. Город отсюда был невидим. Застыв у окна и затаив дыхание, Паскаль и Джини безмолвно смотрели на бледно-голубое небо, по которому наперегонки бежали облака, на ветви деревьев с пробивающимися бледно-зелеными листочками. От этого нарождающегося весеннего великолепия кружилась голова и перехватывало от волнения горло.
– Все, – наконец нарушил молчание Паскаль, – это место – наше. Оно предназначено для нас и будет нашим.
Вслед за тем они проявили максимум прагматизма, на который были способны, и рука об руку исследовали квартиру на предмет выявления возможных недостатков. Их не оказалось. Паскаль тщательно и торжественно простучал стены, проверил состояние водопровода и электропроводки, Джини с такой же торжественностью осмотрела кухню, в которую влюбилась с первого взгляда, убедилась, что дверцы стенных шкафов открываются легко и бесшумно. На первом этаже они обнаружили еще одну спальню – маленькую и невероятно уютную, романтично расположенную в одной из башенок дома. Она была словно предназначена для какой-нибудь сказочной принцессы. Тут должен был жить ребенок с живым воображением. Взглянув на Паскаля, Джини поняла, что он подумал о своей дочери, и сказала:
– Здесь могла бы жить Марианна, когда будет приезжать к тебе.
– Могла бы, – вздохнул он, – конечно, могла бы.
– Как ты думаешь, ей понравится эта комната?
– Да она в нее просто влюбится! Я знаю это наверняка. В течение некоторого времени после этого никто из них не осмеливался нарушить молчание. Вернувшись в огромную комнату на первом этаже, они встали возле высокого окна. Паскаль позвякивал ключами от дома, которые им вручил сотрудник агентства по торговле недвижимостью для осмотра квартиры. Паскаль и Джини встретились взглядами. Он почувствовал, что она собирается заговорить о том, о чем думали оба и что боялись произнести вслух. Прежде, чем Джини успела открыть рот, он поднял руку и приложил палец к се губам.
– Нет, подожди, – сказал он, – сначала я должен кое-что сделать.
Отведя от щеки Джини прядь светлых волос, он несколько мгновений смотрел ей в глаза, а затем привлек к себе, наклонился и поцеловал в губы. От долгого поцелуя у женщины закружилась голова, а мысли разбежались в разные стороны. Наверное, подумалось ей, именно этого ему и хотелось. Когда Паскаль наконец отпустил ее, она отстранилась и с улыбкой покачала головой, а затем взяла его пальцы и с расстояния вытянутой руки долгим взглядом посмотрела в глаза. Джини любовалась тем, как отсвечивает весеннее солнце в его темных волосах, как играет свет на его лице. Она любила его брови, каждую черточку лица, интонации голоса, прикосновения. Она чувствовала его так хорошо, что с первого взгляда могла бы сказать, о чем он сейчас думает. Говорить о неприятном не хотелось, но, к сожалению, это было неизбежно.
– Паскаль, – заговорила Джини, – для нас это слишком дорою.
Да, дороговато.
– Не дороговато, а непомерно дорого. Мы должны смотреть фактам в лицо.
Паскаль всегда отличался завидным упорством. Поставив перед собой цель, он пытался достичь ее всеми средствами, не признавая никаких препятствий. Вот и сейчас в ответ на реплику Джини он только передернул плечами, а затем принялся расхаживать по комнате. Джини знала, что он не терпит признавать себя побежденным, и потому следила за ним с замирающим сердцем. Она уже не раз видела его таким, как сейчас, – Паскаля, способного переспорить и убедить кого угодно и в чем угодно, сломить любое сопротивление. Паскаля, пробирающегося в дом с черного хода, если его выпроваживали с крыльца. Паскаля, который шел в зону военных действий и приносил снимки, каких не мог сделать никто другой. Но тогда он работал.
Джини заранее знала: он будет расхаживать по комнате пять минут – так оно и вышло. Потом снимет свой старый черный кожаный пиджак и засучит рукава. И тут она не ошиблась. Высокий, стройный, полный идей и энергии, искусный в обращении с камерой и в постели, он никогда не обманывал ее ожиданий.
Джини попыталась собрать мысли воедино. Она подсчитала, сколько может получить, продав свою лондонскую квартиру, сколько выручит Паскаль от продажи своей парижской фотостудии, сколько денег можно получить под залог. Но все равно, как бы ни складывала Джини эти цифры, искомой суммы не получалось. Она видела, насколько катастрофически им не хватает денег для покупки этой чудесной квартиры. Женщина издала горестный вздох. Услышав его, Паскаль, как всегда не собиравшийся сдаваться, подошел и обнял ее за талию. «Сейчас начнет надо мной подшучивать», – подумала Джини, и интуиция вновь не подвела ее.
– Моя машина, – сказал мужчина, любивший гонять на своем старом классическом «Порше», в котором души не чаял. – Я продам свою машину, а себе куплю что-нибудь попроще.
– А я продам свою, – улыбнулась Джини, ездившая на древнем «Фольксвагене»-«жучке». Паскаль, не упускавший случая, чтобы подшутить над этим ископаемым рыдваном, самым серьезным образом покачал головой:
– Нет, такой жертвы я принять от тебя не могу. Тем более, что придется доплачивать тому, кто согласится ее взять.
– Мы могли бы питаться одними овощами…
– Могли бы. – Он привлек ее поближе к себе. – Репкой, пастернаком. Они дешевые.
– Я в течение следующих десяти лет могла бы не покупать себе новых платьев.
– Отличная идея! Тем более, что мне ты все равно больше нравишься голой.
– Я могла бы найти себе новую работу. Перестану быть журналистом и стану банкиром. Или – адвокатом. Или – рекламным агентом.
– Нет, это будет слишком большой потерей для журналистики. Взгляни на меня, Джини.
Она подняла на него глаза, а его руки обвились вокруг ее талии.
– Мы с тобой хотим иметь эту квартиру?
– Да, очень.
– Значит, мы будем ее иметь, – констатировал Паскаль. Если уж ему что-то взбрело в голову, остановить его не было никакой возможности.
С того дня он опять стал таким, каким Джини любила его больше всего – очень энергичным, очень обаятельным, очень непреклонным и очень… французским. Первыми перед его бешеным натиском начали отступать владельцы квартиры, затем их агенты и, наконец, – банк. Владельцы немного сбросили цену, банки немного подняли залоговые выплаты. Вернувшись в квартиру Джини, в окне которой уже давно и сиротливо маячил картонный щит с надписью «ПРОДАЕТСЯ», Паскаль всего за одну неделю нашел на нее покупателя – денежного и покладистого. По ночам, когда к раздражению не признававшего рабочих часов Паскаля банковские служащие и агенты по торговле недвижимостью спали и потому были недосягаемы, он сидел за столом и покрывал листы бумаги столбцами цифр, пытаясь вычислить их с Джини совместные расходы. В качестве первоочередных и самых важных Паскаль выделил алименты, которые выплачивал своей бывшей жене на содержание дочери, предстоящие в будущем выплаты по закладным, оплату за отопление и переезд, а также – к вящему изумлению Джини – расходы на хлеб и вино.
– Вино? – недоуменно спросила она, заглядывая в листок через его плечо. – Это для нас – роскошь. Вычеркни.
– Для тебя, может, и роскошь, а для меня – необходимость. Ты – американка, я – француз.
– Но ты не включил сюда плату за электричество, Паскаль…
– А для чего придуманы свечи? – с улыбкой обернулся он.
– А страховка?
– Черт, придется звонить Максу.
Максу он позвонил тут же (Джини подозревала, что Паскаль с самого начала собирался это сделать) и сообщил, что роман с «Корреспондентом» ему очень нравится, но если Макс хочет, чтобы это ухаживание завершилось счастливым браком, неплохо бы увеличить приданое.
– У меня большие расходы, – поведал он главному редактору. – На вино денег еще хватает, а на электричество – уже нет. Так обидно! А ведь в тот день, когда ты приедешь к нам на ужин, чтобы посмотреть эту чудесную квартиру, нам бы хотелось приготовить для тебя что-нибудь вкусное… Правда? Нет, парковых статуй здесь нет, а что? – переспросил он в трубку, хотя прекрасно понял намек собеседника.
Последовала пауза, затем Паскаль назвал сумму оклада, который хотел бы получать. Джини побледнела. Макс согласился.
Вот таким образом это чудесное место перешло в их собственность. Паскаль навестил своего друга-антиквара, чей склад находился в самом конце Кингс-роуд, а затем – после сытного ужина и нескольких часов ожесточенного французского торга – приобрел у него кровать. Это была высокая, просторная, роскошная кровать с балдахином, принадлежавшая некогда любовнице одного из королей – по крайней мере именно так рекламировал ее продавец. Столбы балдахина были украшены резными виноградными лозами, и на них даже уцелели остатки древнего пурпурного шелка, которым он когда-то был обтянут. Приобретение этого королевского ложа Паскаль до последнего момента держал от Джини в секрете и установил его в спальне в один из весенних вечеров, когда она отсутствовала, интервьюируя какого-то занудного и самодовольного члена кабинета министров. Вернувшись домой, она была потрясена.
Влюбленные забрались в эту постель немедленно и почувствовали себя путешественниками на борту плывущего по морю корабля. Лежа на подушках, они смотрели через балюстраду второго этажа в роскошное «церковное» окно – на вершины деревьев, бегущие по небу облака, прислушивались к звукам невидимого отсюда города, раскинувшегося пятью этажами ниже. В этой же постели они пили вино, в ней же ужинали, занимались любовью, а потом уснули.
– Я доволен, – сказал Паскаль, проснувшись на следующее утро и обнимая Джини. – Я никогда еще не был так доволен.
Довольна была и Джини. Она вспомнила о всех тех годах, которые прошли с момента их первой встречи с Паскалем, и была потрясена, осознав, что это – более половины ее жизни. Джини вспомнила первые недели их знакомства, когда она узнала и полюбила его в Бейруте, вспомнила, как спустя много лет, прожитых ими друг без друга, они вновь соединились. «Больше в этой жизни мне ничего не нужно, – подумала она. – Все, что я люблю и чем дорожу, – здесь. Да, я тоже довольна».
Джини нисколько не пугала мысль о том, что, когда щедрые небеса осыпают благодеяниями смертных, то имеют неприятную привычку, давая правой рукой, отбирать левой. Через пять месяцев после того, как они с Паскалем переехали в новую квартиру, случилось то, о чем Джини так долго мечтала: ее послали корреспондентом в Сараево освещать войну в Боснии. Они поехали туда вместе с Паскалем и вместе же работали. Ему и до этого приходилось работать во многих регионах, охваченных кровопролитными конфликтами, для нее же это был первый опыт.
А шесть месяцев спустя Джини вернулась. Одна. Паскаль, не подозревавший о происходивших в ней переменах, согласился с тем, что это действительно будет наилучшим вариантом. Сам он решил задержаться в Боснии, чтобы сделать побольше снимков. Сначала – на три недели, которые обернулись затем месяцем, а теперь уже перевалили за девять недель. Дата его возвращения по-прежнему оставалась открытой. Поначалу Джини втайне даже радовалась этой задержке. Она надеялась, что за это время успеет излечиться от ужасов, которых насмотрелась в боснийском аду, от мучивших ее каждую ночь кошмаров, перемежавшихся с бессонницей.
Она убеждала себя в том, что сможет изгнать из себя жуткие воспоминания. Нет, забыть увиденное было бы невозможно, да она бы и уважать себя в этом случае перестала. Не забыть, а хотя бы отодвинуть. Она была обязана избавить себя от этого, но у нее ничего не получалось. Смерть во всех своих ипостасях, ее звуки, вкус, вид и запах неотступно преследовали ее. Джини не могла расслабиться ни на секунду, просыпаясь с криком по утрам. Вместе с этими неотвязными воспоминаниями смерть проникла в их чудесную квартиру, отравила здесь своим зловонием воздух и теперь гнала Джини на пустынные улицы.
Как и многие другие журналисты, работавшие в Боснии, она была ранена. Когда однажды они с Паскалем направлялись в Мостар (теперь Джини боялась даже подумать об этом месте) и проезжали через глухую деревушку по узкой горной дороге, внезапно разразился минометный обстрел, и кусок шрапнели угодил Джини в предплечье. Однако по сравнению с тем ужасом, который ей удалось увидеть в этом поселке, та царапина была настолько пустяковой, что Джини ее даже стыдилась.
Теперь, спустя девять недель после возвращения домой, эта рана уже почти совсем затянулась, а вот душа продолжала болеть. Заботясь о своей любимой, Паскаль, повидавший немало войн по всему миру, предостерегал ее, и она его, конечно, слушала. Перед их отъездом в Боснию Паскаль с неохотой показал ей некоторые снимки, сделанные им в других «горячих точках». Они были настолько ужасны, что опубликовать их не решилась ни одна газета. Такие снимки просто не могли появиться в печати.
– Ты должна быть к этому готова, – сказал он, раскладывая на столе перед ней черно-белые фотографии. – Все это тебе предстоит увидеть собственными глазами, Джини. И – это. И – это. И даже кое-что похуже.
После этого мужчина умолк, а она – также в молчании смотрела на лежавшие перед ней прямоугольники снимков.
– Это – рубеж, – сказал он через несколько секунд. Ты уверена, Джини, ты абсолютно уверена, что хочешь пересечь его?
Потрясенная, испытывая головокружение и дурноту, она отвернулась, не в силах смотреть ему в лицо. В Боснию им предстояло лететь через неделю. Паскаль, сообразила Джини, специально рассчитал время таким образом, чтобы после его «наглядного урока» у нее было время отказаться от поездки.
– Никто не подумает, что ты струсила, – мягко продолжал он, словно читая ее мысли. – И ты сама так не думай. Это будет вполне оправданный выбор. Между полами все же существует большая разница, Джини. Мужчине гораздо легче, чем женщине, смотреть на это и жить с этим в душе.
Она резко повернулась к нему, хотя даже в тот момент понимала его правоту.
– Почему, Паскаль? Почему? Ведь это происходит в реальности, так почему же женщину необходимо ограждать от этого? Это – неправильно. По-моему, это – слабость, а я не хочу быть слабой.
– Это вовсе необязательно слабость. Лично я так не думаю. Все это, – он махнул рукой в сторону снимков, – совершено мужчинами. Пусть они на это и смотрят. А если женщина, не пожелав глядеть на этот ужас, отвернется, ее никто не заподозрит в трусости или слабости. Наоборот, это станет актом мужества.
Она была тронута нежностью и беспокойством за нее, написанными на лице Паскаля. «Это очень похоже на него, – подумала она, – не только предлагать путь к отступлению, но и делать это с подобным тактом».
Итак, предложение было сделано и отвергнуто. Однако и после того, как они оказались в Боснии, Паскаль не оставлял попыток всячески ограждать ее. Сам он рисковал то и дело, но ее оберегал, словно наседка. Он берег Джини, не позволяя ей смотреть на совсем уж жуткие картины.
Сам Паскаль категорически это отрицал, но Джини то и дело ощущала на себе его заботу и чувствовала, как она связывает ему руки в работе. Надо было что-то делать. И вот Джини, у которой никогда не было секретов от Паскаля, обзавелась ими, причем – в большом количестве. Если бы он хоть на секунду заподозрил, какому риску его возлюбленная подвергала себя, он настоял бы на ее немедленном возвращении в Лондон.
Джини обнаружила, что в состоянии успешно скрывать страх и усталость. Скрыть слезы было сложнее, а копившиеся боль и непонимание, являвшиеся их причиной, и вовсе невозможно. Теперь Джини приходилось обманывать Паскаля постоянно, даже по ночам, когда она лежала в его объятиях. Это было непросто – Паскаль был умен, обладал острым чутьем и хорошо понимал Джини. Один неверный взгляд, одно неосторожное слою – и перед ним откроется вся правда.
Так день за днем Джини совершенствовала свое искусство обманывать любимого. Она облила свое сердце льдом, она сделала себя немой, превратилась в автомат, способный ходить и разговаривать, рассматривать пылающие руины, исковерканные трупы, разрушенные жизни. Она обнаружила, что для этого ей необходимо отказаться от своего пола. Джини казалось, что жидкость в ее теле испаряется, а сама она превращается в засушенную мумию с сухими глазами, без крови и аппетита. Теперь, когда Паскаль обнимал ее, она уже не испытывала мгновенного, как прежде, порыва желания. Джини казалось, что от нее прежней осталась лишь пустая скорлупа – сухая и безжизненная. Именно поэтому ее не удивило, когда в один прекрасный день, хотя она регулярно принимала противозачаточные таблетки, у нее перестали приходить месячные. Кровоточить могли только женщины из плоти и крови, а она больше не принадлежала к их числу, превратившись в неодушевленный предмет.
Разумеется, некоторые из этих симптомов не могли укрыться от внимания Паскаля. Увидев, как он уязвлен, Джини принялась обманывать его с удвоенной энергией. Теперь она разыгрывала оргазмы, которые на самом деле давно перестала испытывать, и Паскаль молчаливо позволил ей заниматься этим на протяжении целых двух недель. А однажды обнял ее, но не дождавшись признания, тихо сказал:
– Никогда больше не делай этого, Джини. Я не позволю, чтобы ты обманывала меня. И тем более – обманывала в постели.
В его голосе, несмотря на звучавшую в нем жесткость, сквозила неподдельная боль. Джини позволила себе всплакнуть, и пока она приглушенно всхлипывала, Паскаль держал ее в объятиях. После этого он стал задавать ей вопросы. Некоторых она избегала, в ответ на другие говорила, что никаких поводов для беспокойства нет. Убедившись в том, что разговорить ее не удастся, Паскаль оставил Джини в покое. Джини поняла, что он только делает вид, будто удовлетворен ее ответами, и, зная его дотошность, понимала, как дорого стоит ему подобная деликатность и сдержанность.
Паскаль понимал, что происходило с Джини: ей нужно было дать шанс включиться в эту, пусть страшную, но жизнь. Он стал меньше опекать ее: позволял смотреть на изнасилованных женщин, мертвых и умирающих мужчин, на все другие устрашающие лики смерти.
Постоянная близость смерти, черепа со свисающими лохмотьями кожи и волос, запах разлагающейся плоти – во всем этом заключалась теперь для Джини суть Боснии. И все это она привезла с собой в Лондон, хотя ни разу не упоминала об этом в письмах или телефонных разговорах с Паскалем.
– Как ты спишь, дорогая? Хорошо ли ешь? – спрашивал он обычно.
– Да, – отвечала Джини, – аппетит наладился, прошлой ночью беспробудно проспала аж десять часов.
– Ты куда-нибудь выходишь? Видишься с людьми? А как твоя рука? Зажила?
– Конечно, – продолжала лгать Джини, – я была в театре, кино, встречалась с Линдсей, а рука уже в полном порядке, даже швы сняли.
Как хорошо у нее это получалось – обманывать по телефону! Как замечательно получалось врать в письмах! Ну, разве имеет она право обременять Паскаля своими заботами? Вот и приходилось наполнять свой голос фальшивым теплом, искусственной искренностью и деланной уверенностью. Она успокаивала его и убеждала не торопиться с возвращением, хотя на самом деле желала этого больше всего на свете. Да, она обманывала умело, но в конце концов в Боснии у нее было целых шесть месяцев, чтобы овладеть этим искусством.
Впрочем, кое-что из того, о чем Джини говорила Паскалю, было правдой. Например, ее рука действительно зажила, но душа – нет. Интересно, сколько времени потребуется, чтобы излечиться до конца, думала она, бродя по лондонским улицам: полгода, год или десятилетие?
За девять недель после ее возвращения в этом плане не изменилось ничего, а стопроцентная «нормальность» Лондона, резко контрастируя с воспоминаниями, лишь усугубляла их ужас. Люди здесь жили своей обычной повседневной жизнью, и, пытаясь общаться с ними, Джини ощущала себя запертой в клетке. Так и было. Она словно сидела в некоей невидимой для других тюрьме, оказавшись по другую сторону прозрачной звуконепроницаемой стены. Она говорила, но ее не слышали, объясняла, но ее не понимали. Она пыталась, но не могла достучаться до людей. Проходили дни, недели, она начинала все больше раздражать этих людей и чувствовала себя в еще большей изоляции.
По вечерам, находясь одна в их с Паскалем чудесной квартире, оказываясь в одиночестве в их великолепной кровати, Джини начинала раздирать свою душу. Она оплакивала детей, которых ей хотелось спасти, но которые, она знала, погибли уже много месяцев назад, слышала визг бомб и уханье минометов, думала о снайперах и о том, что Паскаль при всей его непоседливости тоже может превратиться в недвижимое тело. Вдруг, думала она, сейчас раздастся телефонный звонок или в дверях появится какой-нибудь незнакомец, принесший страшную весть? А вдруг Паскаль уже никогда не вернется?
Мучимая этими страхами, она открывала дверцы стенных шкафов и прикасалась к одежде Паскаля, снимала с полок его книги, вновь и вновь перечитывала его полные любви письма, пока не выучивала их наизусть. Она писала ему сама, осторожно выводя на бумаге слова, которые должны были скрыть владеющее ею отчаяние, и внимательно следила за тем, чтобы слезы не капали на бумагу.
Под Рождество – Джини была уверена, что Паскаль вернется именно на Рождество, – надежда вновь поселилась в ее сердце. Это будет их первый совместный праздник! Чуть ли не бегом она кинулась на улицу и вернулась домой с елкой и пакетом с украшениями для нее, а потом снова побежала в магазины – покупать для любимого подарки. После этого, предвкушая предстоящую встречу, Джини каждый вечер упаковывала по одному из них в красивую подарочную бумагу – таким образом ей удалось растянуть эту эйфорию на целую неделю.
Однако долгожданное возвращение Паскаля так и не состоялось. Ему подвернулась редкая возможность пробраться в северную зону военных действий, где в течение нескольких месяцев до этого не удалось побывать ни одному журналисту.
– Ты не должен отказываться. Поезжай обязательно, – сказала ему по телефону Джини. Но чего стоило ей произнести эти слова!
После этого разговора прежние страхи обуяли ее с удвоенной силой. Однажды вечером Джини внимательно всмотрелась в свое изображение в зеркале. На нее взглянуло серое чужое лицо. Только теперь она наглядно увидела, во что превратили ее отсутствие аппетита и бессонница. А ведь Паскаль считал ее красивой и не уставал повторять это. Джини поворачивала лицо так и эдак в тщетной попытке обнаружить хотя бы что-то общее с той женщиной, которую он называл красавицей и которую любил.
Тщетно! Джини ощутила волну паники. Это измученное существо он явно не узнает и тем более не полюбит. Сейчас она выглядела тощей, издерганной и какой-то фальшивой. Взгляд был безжизненным. Помимо всех ее секретов у нее существовал один, который она охраняла наиболее ревностно, – то, что должно было случиться в Мостаре, но так и не случилось. Если бы сейчас Паскаль оказался вдруг рядом, она бы, наверное, попыталась признаться ему в этом, только вряд ли у нее из этого что-нибудь вышло – слова застряли бы в горле.
Джини провела бессонную ночь, а на следующее утро, дрожа от волнения, проснулась с твердым решением идти к врачу. Она и так потеряла слишком много времени.
* * *
Доктор был ей не знаком, он лишь недавно начал практиковать. Поскольку в рождественские дни кабинет не работал, теперь приемная просто ломилась от пациентов. Джини уселась на стул в переполненной людьми комнате, взяла свежий номер журнала и сразу же забыла о нем. Она попыталась отключиться от детских криков и плача грудничков, соображая, насколько искренней может быть с доктором и каким образом сделать свои объяснения максимально лаконичными.
Она заметила, что очередь пациентов двигается довольно быстро, а подходящие фразы в ее мозгу никак не хотели складываться в предназначенную для доктора речь. Джини испугалась. Мысли ее заработали еще более лихорадочно. Я должна выражаться четко и ясно, думала она. Скажу, что была в Боснии, расскажу, что приходилось помногу работать. Пыталась привыкнуть к тому, что видела вокруг себя – смерть и кровь, – но это оказалось чересчур сложным. Да, наверное, именно так и надо объяснить все, что с ней произошло. Не могла привыкнуть к виду смерти – и никаких больше уточнений.
Внезапно Джини словно подбросило. Она осознала, что ассистентка доктора выкликает ее имя в третий раз и уже начинает нервничать. Схватив сумку, она поднялась со стула.
В небольшой квадратной комнате сидел доктор – молодой человек примерно ее возраста. На лице его было недоуменное выражение.
– Я не могу найти вашу историю болезни, – сказал он.
– Наверное, доктор, которого я посещала прежде, еще не успел ее переслать, – ответила Джини. – Может быть…
– Хорошо, я прослежу за этим. Итак, что вас беспокоит? Джина никак не могла решиться начать свой рассказ. Доктор не сводил с нее взгляда, нетерпеливо постукивая пальцем по столу.
– Так что же именно вас беспокоит?
– Бессонница, – сказала Джини, чувствуя, что покрывается испариной. В кабинете нечем было дышать. – Меня мучают ночные кошмары. У меня… был стресс. Я плохо ем, похудела килограммов на семь. Иногда плачу – без всякой причины. Это может случиться в магазине, на улице, и я ничего не могу с собой поделать. Слезы текут сами собой, и их не остановить.
– Как долго это у вас продолжается?
– Около двух месяцев.
– Что стало причиной такого состояния?
– Простите?
– Вы кого-то потеряли? Развелись с мужем? Лишились работы? – Доктор снова постучал по ручке.
– Нет, я не замужем. Я…
Джини умолкла. «Потеряли»… Она внутренне примерила это слово к себе. Да, наверное, оно отчасти подходит. Хотя, нет. Потерять – значит утратить кого-то близкого: мать или отца. Можно ли назвать «потерей» гибель незнакомых людей? Нет, решила Джини, она не должна употреблять это слово.
Доктор что-то сосредоточенно писал. Он не выказывал по отношению к ней никакой симпатии. Интересно, почему: потому что видел перед собой еще одну незамужнюю женщину, страдающую бессонницей и неврастенией?
– Итак, резкая потеря веса. Что-нибудь еще? Может, рвота?
– Нет.
– Регулярно ли приходят месячные?
– Нет, у меня их не было уже четыре месяца. Я находилась за границей, и как раз в это время они прекратились. Но такое со мной и раньше случалось. Если я слишком много работаю, испытываю стресс…
– За границей? Где именно? Надеюсь, не в Индии или Африке?
– Нет. Я была в… Восточной Европе. Доктор поднял глаза на свою пациентку:
– Вы давно не делали тест?
– Какой?
– Тест на беременность. – Он бросил на Джини холодный взгляд, давая понять, что ее глупость уже начинает его раздражать. – Я полагаю, если четыре месяца назад у вас нарушился цикл, было бы логично сделать тест на беременность.
– Да, я его делала. Еще тогда, когда была… там, за границей. – Джини невольно покраснела. – Как только месячные не пришли в первый раз, я сразу же отправилась к врачу и…
– Вы поторопились. Разве вам не известно, что проверяться нужно, лишь выждав некоторое время?
– Известно, конечно, но я была так… Мне просто не терпелось узнать и… Как бы то ни было, потом я еще делала тесты: в прошлом месяце, в этом… Я купила экспресс-тесты. В аптеке.
Джини умолкла, словно услышав со стороны, как странно и безжизненно звучит ее голос. В кабинете было невыносимо жарко. Доктор нетерпеливо взглянул на часы.
– Как я и ожидала, тесты показали отрицательный результат. Я знала, что не беременна, поскольку принимаю противозачаточные таблетки. По крайней мере, тогда принимала. А вернувшись в Лондон, перестала…
– Почему?
– Потому что… Короче, здесь, в Лондоне, я ни с кем не живу.
– Ну, это дело поправимое, – небрежно бросил доктор. Джини чувствовала его нарастающее раздражение. – Кроме того, эти экспресс-тесты на беременность, которые продаются в аптеках, могут подвести. Особенно, если вы неточно следуете инструкциям…
– Поверьте, я вполне способна прочитать напечатанные на пакетике инструкции.
– Конечно, конечно.
Сама того не замечая, Джини повысила голос, и это было ее ошибкой. Видимо, проникшись к ней еще большей антипатией, доктор тоже изменил тон. Теперь он с ней говорил мягко и успокаивающе, как с ненормальной.
– Ну, что ж, – сказал он, – я не думаю, что у вас серьезные проблемы. Возможно, вы несколько драматизируете ситуацию. Тем не менее, мы, конечно, сделаем анализ, чтобы окончательно рассеять подозрения относительно возможной беременности. Я также попрошу вас сделать анализ крови. Что мне не нравится, так это потеря веса. Сейчас вами займется медсестра, а ко мне приходите через три дня.
Вернувшись в этот же кабинет через три дня, она застала за столом уже другого врача – женщину. Тот, первый, отправился, как выяснилось, по срочному вызову. Докторица оказалась жизнерадостной и немногословной. Исследование на беременность дало отрицательный результат, анализ крови также оказался вполне удовлетворительным. Она уверенно поставила диагноз «стресс» и велела Джини принимать успокоительное. Придя домой, Джини высыпала таблетки на ладонь и, почувствовав неудержимую злость, спустила их в унитаз.
* * *
«Борись с демонами», – часто говорил Паскаль. Если бы Джини обратилась за советом к своей мачехе Мэри или к друзьям, те сказали бы ей то же самое. Однако Мэри, с которой они были так близки, уехала на три месяца в Штаты, а к друзьям Джини обращаться не захотела – даже к Линдсей. Успешно бороться с демонами можно было только в одиночку и только собственными силами.
Она изо всех сил пыталась работать, но у нее ничего не получалось. Старалась спать, но и из этого ничего не выходило. А по утрам, мечтая о том, чтобы день пролетел поскорее, Джини выходила на улицу.
Обычно у нее не было какого-то определенного маршрута. В ту пятницу, на которую была назначена их встреча с Линдсей, она пошла вверх к Портобелло, затем свернула вниз к Холланд-парку, после этого – налево к Шепард-Буш и под конец двинулась в обратном направлении к Ноттинг-хилл-гейт. Моросил мелкий дождь, и автомобили с шуршанием катили по мокрому асфальту. В магазинах и ресторанах кипела чужая, ставшая для нее далекой жизнь. «Это нормально, нормально, нормально! – твердила себе Джини. Это совершенно нормально, когда люди ходят по магазинам, когда встречаются друзья. Это будет совершенно нормальный уикэнд. И я сама должна быть как все – говорить с людьми, делать покупки, торопиться по делам».
– Только представь себе, Джини: выходные в деревне! – уговаривала ее Линдсей. – Ведь тебе же нравится Шарлотта, нравится Макс, нравятся маленькие максята. Ты не имеешь права превращаться в отшельницу! Все, решено: ты едешь! Я заеду за тобой на машине – и никаких возражений!
Джини все же попыталась спорить. Сказала, что выходные в деревне – это всего лишь очередная разновидность валиума, что она вовсе не превращается в отшельницу или затворницу, что ей просто нравится одиночество и есть над чем поразмыслить.
– Чушь собачья! – оборвала ее Линдсей. – Ты и так чересчур много думаешь, вот-вот мозги закипят! Скоро вернется Паскаль…
– Может, скоро, а может, и нет.
– …И кого он здесь найдет? Развалину! От тебя уже половина осталась! Насквозь больная, грустная! Ты не работаешь, не пишешь, нигде не появляешься… Очнись, Джини!
– Хорошо, – покорно проговорила та только для того, чтобы прервать этот словесный поток. – Я поеду с тобой, буду есть, буду разговаривать. Не хочу, чтобы меня считали неврастеничкой.
– Ты еще не неврастеничка, – убежденно проговорила Линдсей, – но непременно станешь ею, если не возьмешь себя в руки и не изменишь свою жизнь.
Теперь Джини с удивлением обнаружила, что ноги сами привели ее к дому Линдсей, хотя она поначалу и не собиралась встречаться с подругой. Поднявшись по ступенькам, она позвонила и наконец услышала голос Тома. Джини любила Тома, она помнила его еще маленьким болезненным мальчиком.
– Ой, привет! – заулыбался Том, широко распахивая дверь и выходя на крыльцо. – Заходи. Я – один. Бабушка поехала в «Хэрродс» за футбольными бутсами, а мама звонила и велела накормить тебя бутербродами, она задерживается.
Джини смотрела на Тома, которого не видела с тех самых пор, когда уехала в Сараево. Он изменился: отрастил хвостик и как-то по-новому стал говорить. На нем были поношенные джинсы и старый свитер. Том вырос и возмужал, но был по-детски открыт и непосредствен.
– Разве Линдсей не предупредила тебя, что я худею? – спросила Джини.
– Тогда я сварю кофе. И где-то тут еще оставались бисквиты.
Том смущенно повернулся к ней спиной, стал рыться в стенных шкафах, затем попытался наполнить водой кофеварку над раковиной, забитой грязной посудой.
– Черт! – пробормотал он сквозь зубы. – Может, мне лучше сначала прибраться, пока не вернулась мама. У нас ведь – расписание дежурств. По идее мама сейчас должна устранять бардак в ванной, а бабуля – мыть посуду. Но она терпеть не может мыть тарелки. Говорит, что у нее от чистящего средства сыпь появляется.
– Удобный предлог, – сказала Джини, знавшая Луизу давным-давно.
– Ага, вот и я то же говорю.
– Давай, помогу. Я буду мыть, ты вытирай – так мы быстрее справимся. Во сколько приедет Линдсей?
– Обещала в половине второго, может, в два. У нее – запарка, в понедельник она отваливает в Париж. А сегодня – с тобой, за город. Ураган, а не женщина. – Парень ухмыльнулся. – Из-за этого она чувствует себя виноватой. Да к тому же у нее на работе какой-то козел, с которым у них чуть ли не ядерная война, задержал ее сегодня.
– Понятно, – сказала Джини. – А ты не хочешь поехать вместе с нами к Максу?
– Нет, эта компания не для меня.
– А когда-то ты ею не брезговал.
– Так то раньше было. А сейчас – слишком много детей. Шарлотта – опять беременна и… В чем дело?
– Ни в чем. Просто обожглась немного. Чересчур горячая вода.
– Кроме того, в эти выходные по НФТ – ретроспективный показ фильмов Бергмана. Двенадцать часов безупречного искусства. – Том искоса бросил на Джини долгий взгляд. – Бергман, Антониони, Феллини, Годар – вот кого надо смотреть. Твоих американских режиссеров я больше не выношу.
– А ведь когда-то ты очень любил «моих» американских режиссеров. «Опасные улицы», «Водитель такси», «Крестный отец»… Ведь «Крестного отца» ты смотрел как минимум три раза, Том!
– Ну, что ж, ранний Коппола – это то, что надо.
И Скорцезе – тоже будь здоров. Ты видела «Крутых парней»? О, и конечно, Тарантино. Тарантино – это вообще отпад! Смотрела «Псы»? А «Криминальное чтиво»?
– Нет.
– Это – два самых потрясающих фильма, когда-либо сделанных в Америке. Никаких соплей, настоящее постмодернистское кино. Там, конечно, много насилия…
– Вот и я об этом слышала, а такое кино мне пока что смотреть не хочется. Когда-нибудь я на них, конечно, схожу…
– Обязательно сходи! В «Криминальном чтиве» есть одна сцена… Конечно, лучше фильм заранее не рассказывать, чтобы не портить впечатление, но сцена с этими школьниками, которых вот-вот должны убить. Траволта вынимает пистолет, но не наставляет на них, а просто стоит сзади и потом… – Том осекся и покраснел. – Ой, извини, пожалуйста. Зря я об этом заговорил. Мама ведь предупреждала меня. Сказала, что…
– Все в порядке, Том, со мной все в порядке. Передай, пожалуйста, соусник.
Том выполнил ее просьбу. Он стоял позади Джини, вяло перетирая тарелки и время от времени бросая взгляды в ее сторону.
– Я хотел спросить… – начал он после некоторого колебания. – Что там стряслось с тобой в этом Сараево? Ты кому-нибудь рассказываешь об этом? Мама сказала, что – нет. Ни ей, ни кому-либо другому. Почему?
– Ты ведь тоже раньше не разговаривал, – возразила Джини. – За последние три-четыре года ты практически вообще не говорил. Линдсей из-за этого просто с ума сходила от беспокойства и чувства вины. А ведь я не сомневаюсь, что у тебя были мысли и чувства, которыми ты вполне мог бы поделиться с окружающими. Однако по каким-то своим причинам ты не хотел этого делать. Тогда я не приставала к тебе, Том…
– Действительно, не приставала. Тебе было наплевать. – Он помолчал. – Но это – нормально, я вполне это понимаю. Люди и так чересчур много болтают, а уж в нашей семье – так вообще не закрывают рта. Мама трещит без умолку, бабушка треплется без передышки. Мне нужно было от этого передохнуть. Просто был необходим кусочек тишины, понимаешь?
– Да, иногда это помогает. – Джини отвела взгляд в сторону.
– Вот именно. Но ты-то ведь говорила, помнишь? Мне, например, очень нравилось с тобой разговаривать. Мы с тобой ходили в кино, ты кормила меня гамбургерами. Это было здорово…
– Да, я помню. Мне это тоже нравилось.
– Вот я и удивляюсь: что с тобой стряслось? Мама называет это посттравматическим стрессом. Она тебе это говорила?
– Нет, не говорила. И ничего такого страшного со мной не случилось.
– Мама говорит, что ты насмотрелась слишком много трупов, а я не понимаю: Паскаль побывал в сотне мест, где воюют, навидался в десять раз больше, так почему же он смог с этим справиться, а ты – нет? Лично я думаю… – Он помолчал, взвешивая свои слова. – Я думаю, со временем ты приучишь себя к этому. Просто эта война была у тебя первой, к тому же ты так давно мечтала писать о ней. Правильно? Ведь ты хотела туда попасть?
– Да, когда-то хотела. Но, может быть, мы сменим тему?
– Конечно.
Некоторое время они молчали. Том вытер соусник и несколько тарелок, пока Джини угрюмо мыла посуду. Все будет нормально, все пройдет, убеждала она себя, нужно только сосредоточиться на этом нудном занятии, поиграть немного в домашнюю хозяйку. Однако в этот момент Том сделал нечто такое, от чего Джини растерялась.
Вновь зардевшись, с очаровательной неуклюжестью, которую она помнила в нем еще с детства, юноша обнял ее за плечи и извинился. Он знает, сказал Том, что поступил по-идиотски и не стоило поднимать эту тему, он сожалеет об этом, но кое-кто – если честно, то его девушка – сказал, что ему не должны быть до фонаря чувства других людей, вот он и попытался понять Джини, и, кажется, у него это получилось, и, хотя он вовсе не собирался совать свой нос в чужую душу, Джини выглядит сейчас такой изменившейся, что он счел себя обязанным поговорить с нею…
Джини была уже не в состоянии справиться со своими эмоциями и разревелась. Ее слезы испугали Тома, но унять их она была не в состоянии. Том терпеливо ждал, пока Джини успокоится, принес ей бумажные салфетки и сварил кофе.
– Скажи мне, – спросил он, – из-за чего ты расплакалась?
– Не из-за тебя, Том. – Джини благодарно сжала его руку. – Можешь себя ни в чем не винить. Ты, наоборот, был очень добр ко мне. Видишь ли, просто, пока я была в Боснии, я была не в состоянии плакать – просто не могла себе этого позволить. И слезы копились внутри меня, словно ждали, пока я вернусь домой. И вот теперь, когда я вдруг начинаю вспоминать, они начинают литься.
– О чем же ты вспоминаешь? – Мальчик устремил на нее пристальный серьезный взгляд. Джини поняла: этот повзрослевший ребенок пытается вести себя так, как, по его мнению, должен вести себя мужчина.
– Я вспоминаю тот ужас, который мне довелось увидеть: умирающих людей, раны… Ты же смотришь выпуски новостей по телевизору, Том, так что можешь себе представить. Конечно, перед тем, как отправиться туда, я тоже видела эти передачи, кроме того, Паскаль показывал мне свои фотографии. Я знала, что увижу там, и думала, что готова к этому. Я не учла только одного: когда ты видишь это сам, когда находишься вблизи от этого – месяц за месяцем, когда ты понимаешь, что ничто из написанного тобою не в состоянии это остановить… – Она судорожно вздохнула.
– Понимаю, – задумчиво нахмурился Том. – Почему тебя потянуло туда, Джини? Почему обязательно писать о войне? Только потому, что этим занимался твой отец? Потому что за это ему присудили Пулитцеровскую премию? Или, может быть, из-за Паскаля? Чтобы работать вместе с ним?
– Наверное, все эти соображения сыграли свою роль, Томми, – вздохнула Джини. – Сейчас я знаю только одно: в Боснию я больше не вернусь. И ни о какой другой войне писать уже никогда не буду.
– А мне кажется, будешь, – откликнулся Том. – Мама давала мне читать твои статьи. Они были такими настоящими. А когда мама читала твой репортаж из Мостара, она плакала.
– Не надо, Том! Давай не будем об этом говорить. Знаешь, ты очень помог мне, а время сделает все остальное. Во всяком случае, я на это надеюсь.
– Тебе не хватает Паскаля. – Том встал. – Мама говорит, что в этом – половина твоих проблем, и я с ней согласен. А как-то вечером она сказала, что если бы у нее был номер его телефона, она позвонила бы ему и как следует бы врезала за то, что он не возвращается.
– Что? – Джини тоже вскочила на ноги. – Она не должна делать этого! Она не имеет права вмешиваться…
– Успокойся, не будет она ничего такого делать. А я, кажется, понял, в чем дело. Ты ничего не говорила Паскалю, ну, что ты больна?
– Том, я не больна. И давай прекратим этот разговор.
– Он знает о том, как ты похудела? Он знает о том, что ты провела Рождество в одиночестве?
Щеки Джини залил багровый румянец.
– Кто тебе такого наговорил? Это неправда. Я ходила в гости к друзьям.
– А вот мама думает совсем другое. Я слышал, как она говорила бабушке.
– О, ради всего святого! Это становится просто невыносимым! Терпеть не могу, когда обо мне сплетничают! Линдсей совершенно не касается, как и с кем я провела Рождество.
– А вот и касается! Она – твоя подруга. И Паскаля касается. Я знаю Паскаля, он мне нравится. А ты – могу поспорить – не сказала ему ни слова ни о Рождестве, ни о том, что с тобой происходит, – вообще ни о чем. Потому что мама права: если бы он знал обо всем этом, то вылетел бы первым же рейсом.
– Том, ты наконец прекратишь этот разговор? Оставь меня в покое!
– Нет, не оставлю! – Джини внезапно осознала, что Том тоже не на шутку разозлился. – Ты лжешь Паскалю! А лгать нельзя, особенно тем, кого любишь…
– Я не лгу! – с гневом перебила его Джини. – Да, возможно, существуют кое-какие вещи, о которых я предпочитаю ему не говорить, но на то есть свои причины. Он должен работать, понимаешь, Том? Он живет своей работой. И еще запомни, Том: правда иногда способна причинить боль, а ложь, наоборот, может оказаться полезной, даже милосердной. Когда ты станешь постарше, то поймешь все это.
Последняя фраза была ошибкой, и Джини сразу же поняла это. Краска залила его лицо и шею.
– Врать нельзя! – взорвался Том. – И в первую очередь врать друг другу не должны люди, живущие вместе! Меня от таких просто тошнит! Жены врут мужьям, мужья – женам. Вот, например, мой папаша: когда он объявляется – примерно раз в сто лет, – вранье из него так и прет…
– Не надо, Том, – начала она, протянув руку в его направлении. – Извини меня за эти слова и не думай так. Твои родители не живут вместе, они разошлись много лет назад. Ты не должен судить их так строго…
– Почему это не должен? Все так и есть, я правду говорю. Они были женаты – у них была свадьба – всякие торжественные клятвы и так далее. Потом родился я. Потом они разошлись. Надавали друг другу честных слов и не сдержали ни одно из них. Я думал, ты – другая; ты и Паскаль. – Том уже почти кричал. – Он мне вправду нравится, я уважаю его. Я думал: может, это и впрямь возможно – любить кого-то и чтобы это длилось не один месяц, а долго-долго.
Том умолк. Внизу хлопнула входная дверь. Том и Джини молча прислушивались к шагам Линдсей, поднимавшейся по лестнице. Лицо Тома горело, а Джини растерянно смотрела на него. Внезапно Том сделал яростный жест и выбежал из кухни, с грохотом хлопнув дверью.
Через несколько секунд в отдалении бухнула дверь в его комнату, и почти сразу же воздух сотрясли мощные аккорды рок-музыки. Вошла Линдсей – полная энергией и, по-видимому, довольная собой. В ту же секунду, словно догадавшись об этом, заверещал телефон. Линдсей сняла трубку, несколько секунд молча слушала, а затем сказала:
– Знаешь что, Марков, я сейчас не хочу это слушать. Мне все это попросту ни к чему. У меня – выходные, понял? Вот и хорошо! А теперь, Марков, оставь меня в покое. – Она положила трубку и, повернувшись к двери, крикнула: – Том, убавь звук на несколько децибел, пожалуйста.
Грохот ударных стал чуть тише.
– Что у вас тут приключилось? – повернулась она к Джини. – Потасовка?
– Похоже на то, хотя я и не уверена. Том был очень добр со мной, мы беседовали, а потом разговор вдруг пошел на повышенных тонах. Затем…
– Неуправляемая ядерная реакция, да?
– Да. Ох, Линдсей, по-моему, я с ним как-то неправильно себя повела.
– Не переживай. Взрослые именно для этого и существуют. Я неправильно веду себя с Томом по пять раз на дню.
– Может, мне пойти и поговорить с ним?
– Ни в коем случае. Когда он в таком настроении, с ним лучше не связываться: сотрет тебя в порошок. Когда обзаведешься собственными детьми, не забывай: они все такие. А теперь продолжим тему детей и родителей. Где моя мать?
– Луиза – в «Хэрродсе». Отправилась за футбольными бутсами.
– Черт бы побрал все на свете! Не могу в это поверить! Только моя мать может пойти туда за футбольными бутсами! Но, конечно, на самом деле она намылилась туда лишь за тем, чтобы скупить половину отдела косметики. Что ж, значит, половину будущей зарплаты можно считать уже истраченной. Ну, ладно, черт с ним… Сделай мне кофе, Джини, а я тем временем позвоню Шарлотте, и мы двинемся в путь. Я только должна рассказать тебе.
Потом они ехали по шоссе на запад, по направлению к Оксфорду. Линдсей вела машину и говорила, не закрывая рта. Она говорила всю дорогу до Оксфорда, говорила в Оксфорде, где пропустила нужный поворот, и они долго блуждали по улицам города, говорила на проселочных дорогах после Оксфорда и, как показалось Джини, рассказывала ей вовсе не о «тысяче вещей», о которых обещала. На самом деле единственным предметом этой нескончаемой болтовни являлся некий мужчина, которого Джини никогда в жизни не видела и который ее совершенно не интересовал. Его звали Роуленд Макгуайр, и, по словам Линдсей, та его терпеть не могла.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Любовь красного цвета - Боумен Салли

Разделы:
Пролог

Часть первая

12345678

Часть вторая

9101112131415161718192021

Ваши комментарии
к роману Любовь красного цвета - Боумен Салли



Извечная проблема одиночества.Все герои ищут разные способы,чтобы избавиться от него,но суть от этого не меняется.Есть вечные ценности,такие ,как семья,дети,и человек так устроен,что постоянно к ним тянется или пытается заменить их каким-нибудь суррогатом,как это делает Стар.Правда у него это переросло в манию и он идет по головам не щадя никого.ГГ нельзя назвать тряпкой,но она явно представляет собой тип "жертвы"особенно это выражается в личных взаимоотношениях. Хотя в жизни таких людей немало.Советую прочитать ,особенно тем у кого есть дети подростки.
Любовь красного цвета - Боумен СаллиЕльНик
6.10.2012, 20.32








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
Пролог

Часть первая

12345678

Часть вторая

9101112131415161718192021

Rambler's Top100