Читать онлайн Любовь красного цвета, автора - Боумен Салли, Раздел - 20 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Любовь красного цвета - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 4.82 (Голосов: 22)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Любовь красного цвета - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Любовь красного цвета - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Любовь красного цвета

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

20

Роуленд ждал на улице. На город спускались серые сумерки, в который уже раз начинал накрапывать мелкий дождь. В этой полутьме до неприличия резким казался искусственный свет дуговых ламп. Сощурившись от нестерпимого сияния, он отошел в тень полицейских фургонов, откуда, несмотря на скопившуюся толпу репортеров и блюстителей порядка, ему хорошо был виден весь дом, где находилась квартира мадам Дюваль. Сейчас его внимание привлекали не окна, а широкие ступеньки лестницы под навесом. Роуленд знал, что Джини жива и невредима, однако хотел убедиться в этом собственными глазами. Он чувствовал, что не успокоится, пока не увидит ее.
Переживая скоротечный миг безмятежного спокойствия, который всегда наступает между шоковым состоянием и эмоциональным всплеском, Роуленд бесстрастно анализировал ситуацию, к которой оказался причастен. У него было такое чувство, будто он наблюдает сейчас за жизненными перипетиями какого-то кинематографического персонажа.
Роуленд отрешенно думал о том, что такое героизм. Он свято верил в то, что человеческий род еще не утратил окончательно этого высокого качества, хотя и знал, что многие считают подобную веру старомодной. Но как бы то ни было, он искренне восхищался человеческой отвагой в любом ее проявлении: и сила духа, и физическое мужество вызывали у него одинаковое уважение. Кстати, с его стороны тоже потребовалось определенное мужество, чтобы признать, что он в долгу у Паскаля Ламартина, раз тот сумел уберечь Джини.
– Они спустятся через несколько минут. – Мартиньи возник около него словно из пустоты. Пытаясь согреться, он потоптался на месте, вытащил сигарету и закурил, посмотрев на Роуленда долгим взглядом.
– Женщины… Они такие непредсказуемые, не правда ли? Помните, когда мы слушали? Мы ведь все были уверены, что она не выстрелит.
– Да.
– Гм, на нее, видимо, что-то нашло. Она всадила в него двенадцать пуль. Не хотел бы я быть на месте патологоанатома, когда его доставят в морг.
– Да уж.
– Все эти лохмотья, развороченные внутренности… Бр-р-р! – Полицейский передернулся и швырнул окурок в урну. – И мне казалось, что все уже кончено. Что это, по-вашему, было? Страх?
– Или злость.
– Возможно.
Мартиньи пошел прочь, но, сделав несколько шагов, остановился и обернулся к Роуленду.
– У вас такой вид… Хотите выпить? Я мог бы для вас что-нибудь достать: коньяку, виски? Вам это явно не повредит.
– Нет, спасибо.
– Вы сейчас не сможете поговорить с ней. – Мартиньи посмотрел на него сочувственным взглядом. – Надеюсь, вы это понимаете? Для начала они оба должны пройти медицинское обследование, затем будут допрошены. Ламартином всерьез займутся врачи – у него переломаны несколько ребер и очень неприятный перелом руки. А она… Она – в глубоком шоке. Все зависит от того, насколько быстро она оправится. И все равно, вам не удастся увидеться с ней раньше завтрашнего утра. Понимаете?
– Да, понимаю.
– И все же я у вас в долгу. Так что если захотите присоединиться ко мне, когда мы начнем производить обыск в квартире… – Мартиньи внезапно усмехнулся и ткнул большим пальцем за спину, в сторону журналистов, толпившихся позади полицейского ограждения. – Я предпочитаю, чтобы именно вы первым узнали все подробности. Эти засранцы мельтешат у меня перед носом целый день. Что ж, они узнают, насколько скрытным иногда умеет быть мое ведомство. Итак, сколько вам нужно времени, чтобы написать статью? Шесть часов? Восемь? Ночь? Пусть ваши коллеги побегают за собственными хвостами до тех пор, пока завтра утром мы не проведем пресс-конференцию. Сегодня вечером я уж точно не стану этим заниматься.
Мужчины обменялись взглядами. Роуленд слабо улыбнулся.
– Завтра утром? С вашей стороны это было бы более чем щедро. Мне, конечно же, хотелось бы взглянуть на эту квартиру. Кроме того, я должен связаться со своим отделом новостей, переслать им кое-какие документы.
– Никаких проблем. Здесь – сколько угодно бумаг: записки, письма и даже какой-то странный дневник, который он вел. И кроме того, конечно же, магнитофонные записи вашей коллеги. Короче говоря, улики – на любой вкус.
– На любой вкус, – эхом повторил Роуленд.
– Вообще-то подобные документы могут быть упомянуты в печати лишь по истечении определенного времени. Однако нередко бывает, что в сутолоке, в суматохе тот или иной журналист находит что-то важное за моей спиной… – Мартиньи многозначительно посмотрел на собеседника. – В таких случаях инструкции предписывают мне начать служебное разбирательство.
– Разумеется.
– Вот только беда – эти разбирательства никогда ни к чему не приводят. Слишком много писанины. Вы понимаете меня?
– Да, и крайне вам признателен.
– Не стоит того. – Мартиньи поежился и поплотнее запахнул свой плащ. – Может, поужинаем вместе чуть позже? Часа в три, в четыре? Моя жена что-нибудь приготовит. Ей это страшно нравится.
– С удовольствием. – Роуленд с благодарностью посмотрел на собеседника. – А потом пропустим по рюмочке коньяку.
Мартиньи засмеялся, похлопал Роуленда по плечу и сделал чисто французский жест рукой.
– Их уже выводят, – проговорил он. – Оставляю вас наедине с самим собой – по крайней мере до тех пор, пока их не увезут. Вы ведь этого хотите?
– Черт возьми, неужели это настолько заметно? – Роуленд отвернулся.
– Для женщины, наверное, нет, а для мужчины – несомненно.
Напоследок он бросил на Роуленда еще один взгляд, в котором читались симпатия и легкое удивление, а затем удалился.
«Проницательный человек, – подумал Роуленд, – и очень тактичный». В следующий момент он напрягся и сразу же забыл о Мартиньи. Толпа возле портика зашевелилась, послышались крики журналистов, вспыхнули осветительные приборы телевизионщиков.
К крыльцу подъехала полицейская машина, и по ступенькам в окружении полицейских быстро спустились Джини и Ламартин. Роуленд успел заметить, что лицо женщины было белым как полотно, светлые волосы схвачены лентой. Ламартин левой рукой обнимал ее за плечи. Когда Джини скрылась в полицейской машине, Ламартин на секунду замер, и Роуленд успел ясно рассмотреть его лицо, на котором были отчетливо написаны беспокойство и любовь. Даже на том расстоянии, которое разделяло двух мужчин, это выражение яснее любых слов сказало Роуленду: муж. Оно четко обозначило рубеж, пересечь который Роуленд был не готов.
По крайней мере так сказал он сам себе, ежась под моросящим дождем, стараясь оставаться в тени и незамеченным. Образец для подражания! Роуленд смотрел, как, оглашая пропитанный сыростью воздух завываниями сирены, отъезжает полицейская машина, и злился на себя за принятое им – тогда или раньше? – решение. Но, даже чувствуя острую боль сожаления, понимал, что оно – единственное, правильное и достойное.
Именно тогда, когда машина завернула за угол и исчезла, Роуленд задумался о том, как оторвать себя от Джини. Нужно придумать что-нибудь такое, чтобы и я, и она как можно в меньшей степени чувствовали себя виноватыми, размышлял он. Ему придется солгать ей. В глубине его сознания шевелилась мысль: сумеет ли он сделать это, когда настанет момент? Сумеет ли солгать так, чтобы обман не был ею замечен? Наверное, да, сказал самому себе Роуленд. В конце концов, у него впереди – еще целая ночь, чтобы приготовить нужные слова.
– Готовы? – окликнул его Мартиньи.
Роуленд кивнул и подошел к инспектору. Когда мужчины вошли в вестибюль, из лифта выкатывали носилки, на которых лежало тело в пластиковом мешке. На его черной поверхности тускло отразился свет ламп. В узком пространстве около лифта они с трудом разошлись с этим страшным грузом. Бесславное прощание, подумал Роуленд и отвел глаза в сторону.
Оказавшись на верхнем этаже, в розовом полумраке спальни, Роуленд безмолвно остановился. Его воображение рисовало эту комнату, когда ему о ней рассказывала Жюльет де Нерваль, он снова пытался представить ее себе, когда мучился ожиданием в полицейском грузовичке. Но тогда Роуленд был не в состоянии представить тот жуткий кровавый кавардак, который царил здесь сейчас. Он провел рукой по глазам. И эта комната, и вся его жизнь в одночасье показались ему одинаково нереальными.
Не двигаясь с места, он молча рассматривал открывшуюся его взору картину, но тут Мартиньи помахал ему рукой, и они прошли в гостиную. Там инспектор незаметно отвел Роуленда в сторонку и сунул ему в руку пачку газетных вырезок и рукописных листов.
«Моя биография, – было написано мелким аккуратным почерком Стара. – «Мне пытались внушить, что моя мать была шлюхой, а отец – одним из ее сутенеров. Когда она умерла, мне было около двух лет, и меня отдали на воспитание ее сестре, которая была замужем за каким-то идиотом-военным и жила неподалеку от Батон-Руж в Луизиане. Вероятно, я пришелся им не по вкусу, поскольку им очень быстро надоело меня «воспитывать», и в четыре года они спихнули меня в первый из сиротских домов. Вся эта версия – одна большая ложь. Теперь-то я знаю правду, и мне она нравится гораздо больше. Так позвольте мне объяснить, кто же я на самом деле…»
Роуленд почувствовал укол жалости. Под последней фразой он был готов расписаться сам. Действительно, разве не хотел бы каждый из нас ответить на этот вопрос? Сказать всем и каждому: «Вот кто я на самом деле!» Роуленд стал читать дальше. Он заметил, как менялся, становясь все более неровным и неразборчивым, почерк Стара по мере того, как он рассказывал о своем крестовом походе, оказавшемся одной большой – и смертоносной – ошибкой. Роуленд включил магнитофон, в котором находилась кассета с записью Джини, но тут же выключил его, услышав ее голос.
Теперь в его распоряжении было все необходимое для того, чтобы немедленно приступить к написанию материала. Роуленд давно приучил себя к самодисциплине, вот и теперь – неторопливо и не проявляя ни малейших признаков беспокойства – он устроился в самом тихом уголке комнаты и принялся за работу.
* * *
Наконец-то на следующее утро Джини выпустили из больницы. Около семи утра, когда Паскаль, находясь под действием снотворного, все еще спал, прибыла машина, чтобы отвезти ее в гостиницу. Джини неохотно влезла в автомобиль, но затем, почувствовав, что шоферу все равно, кого и куда везти и везти ли вообще, убедила его остановить машину и высадить ее. Ей отчаянно хотелось побыть одной – просто бродить, дышать и думать. Она пошла пешком, вдыхая холодный сырой воздух, глядя, как светлеет с востока небо, вслушиваясь в гулкое эхо собственных шагов на еще пустынных в этот час улицах.
Дорога привела ее к Сене, и женщина некоторое время стояла на набережной, разглядывая рябь на воде, размышляя над событиями прошедших дней и прошлой ночи. Она вспоминала немые вопросы в глазах Паскаля – вопросы, которые ему хватило ума не задать вслух. Вспоминала и о вопросах полицейских, на которые она давала короткие ответы – по сути правильные, но неверные. Она вспоминала, как хирург, демонстрируя ей рентгеновские снимки, объяснял, что перелом оказался очень сложным и, соответственно, требует сложной операции. В кость придется вставлять стальные спицы: здесь, здесь и здесь. Она видела саму себя рядом с хирургом, стоящих в крошечной приемной больницы.
– Ему необходимо сохранить руки, – говорила она этому человеку. – Ведь он фотограф! Очень хороший фотограф, и не сможет обойтись без правой руки. Он должен работать быстро, проворно. Вы понимаете?
Хирург, считавшийся звездой первой величины в своей области, сказал, что понимает. Он и без нее знал все это. Однако заверения врача в том, что все будет хорошо, доходили до Джини словно откуда-то издалека. Ей казалось, что ее чувства распадаются на несколько частей, что этот мужчина либо не слушает ее, либо просто не понимает. Наверное, именно поэтому она не прислушивалась к его словам, когда он говорил о важности послеоперационного лечения, которое займет как минимум шесть месяцев.
Джини повторяла одни и те же слова и доводы, покуда, оборвав себя на полуслове, не сообразила: она просит этого знаменитого хирурга вылечить не те раны, которые нанес Паскалю Стар. Ей хочется, чтобы он излечил его от всех ран – в том числе и тех, которые нанесла она.
Разумеется, она не произнесла этого вслух, но ей показалось, что врач что-то понял. Быть может, он уловил боль, вину и отчаяние, мучившие ее. Вероятно, он отнес все это на счет шока, в котором она пребывала. Джини знала, что это не так, но не стала убеждать врача в обратном, покорно приняв предписание побыть некоторое время в покое и отдохнуть.
Ее провели в маленькую палату и уложили на узкую больничную кровать. Чтобы сестра, приставленная к ней, поскорее ушла, Джини притворилась спящей и лежала с закрытыми глазами. Перед своим внутренним взором, с самоуничижением и отвращением к самой себе, она шаг за шагом прокручивала картины своего позора, своего предательства – не только по отношению к Паскалю, но и к самой себе.
Усталость, ощущение собственного ничтожества и непрерывное самоуничижение привели к тому, что пережитый Джини кошмар стал постепенно отдаляться. На протяжении первого часа ее воображение вновь и вновь с пугающей настойчивостью прокручивало ее действия в отеле «Сен-Режи». Да, все так и было: она действительно говорила все те немыслимые вещи и совершала немыслимые поступки. Они плясали перед ее мысленным взором, и Джини в который раз переосмысливала их. Однако через некоторое время те события начали казаться ей какими-то нереальными, словно взятыми из страшного фильма. Ее измученный мозг взбунтовался. Джини стало казаться, что там была не она, а какая-то другая Джини – женщина, выпрыгнувшая из ниоткуда, как чертик из коробки, женщина-суккубус, женщина-сон, женщина-отражение, внезапно шагнувшая из зеркала и ожившая всего на несколько часов – так, что все перевернулось вверх ногами.
Ухватившись за эту мысль, Джини испытала некоторое облегчение и забылась беспокойным лихорадочным сном. А во сне к ней пришел мужчина, который вполне мог быть Роулендом Макгуайром, поскольку говорил с таким же, как у того, акцентом, но имел другое лицо. В голосе его звучали утешение и обещание надежды. Нет, сказал он, Джини читает фразы в неправильном порядке. Она сама поймет это, если позволит ему переставить слова. Рукой волшебника он прикоснулся к словам «позор» и «предательство», и они тут же превратились в другие: «любовь» и «надежда». Джини смотрела на эти буквы, сиявшие перед ней в воздухе. Они сказали ей, что правильное может лежать позади неправильного, и в этот момент она с криком проснулась.
Сейчас, глядя на серые воды городской реки, она снова вспомнила этот сон, а затем он растаял. Джини охватило уныние. Она чувствовала, что не в состоянии разобраться во всех этих событиях, а также понять тот импульс, который заставил ее нажать на курок, выстрелить из оружия, оборвать чужую жизнь. Отвернувшись от бежавшего внизу потока, она стала смотреть на чудесные домики, стоявшие вдоль набережной. По мере восхода солнца их очертания становились все более отчетливыми. Что ж, подумала женщина, трогаясь с места, если мне недостает ума и проницательности, придется обходиться чувством долга и принципами. У меня нет выбора, сказала она себе, я дала обязательства, я почти жена.
Джини ускорила шаг, продолжая мысленно твердить эти слова, словно молитву, и они от этого, казалось, приобретали все большую власть. К тому времени, когда Джини дошла до отеля, она уже была уверена, что эти слова дадут ей силы и помогут выдержать расставание с Макгуайром – расставание решительное и безвозвратное. Это решение она также приняла по дороге в отель.
Однако, когда чуть позже в тот же день они встретились в тесной клетушке ее гостиничного номера, от тщательно приготовленного текста остались одни только банальности и лицемерие. Джини поняла, что заготовленный ей сценарий был рассчитан на совершенно другого, причем незначительного человека, которого породило ее воображение. Произносить сейчас ту заготовку было бы немыслимым. Она явилась бы оскорблением и для Роуленда, и для самой Джини.
Она боялась поднять на него взгляд и в ужасе думала о том, что произойдет, если он к ней прикоснется. Он стоял у порога в плаще, с билетом на лондонский рейс, она же неловко отодвинулась от него и, отвернувшись к окну, принялась смотреть на огни Парижа. Пирамида, созданная из тщательно подобранных аргументов, рассыпалась в ее мозгу подобно карточному домику. «У меня нет выбора!» – отчаянно повторяла про себя Джини, но даже эти слова, которые поддерживали и дарили ей силу еще несколько часов назад, теперь не действовали. Вместе с Роулендом в комнату вошла возможность выбора. Его близость наполняла воздух неуверенностью, делала шаткими даже самые незыблемые и ясные вещи.
Наконец Джини обернулась и осмелилась взглянуть на него. Он стоял, хмурясь и глядя на дверь, словно сожалел о том, что вообще пришел сюда. Затем – заговорил. Джини едва слышала его слова и тем более не могла уловить их смысл, хотя он был вполне очевиден. Она сразу же и без малейших сомнений поняла, что он заранее приготовил прощальную речь и теперь скучно озвучивал ее.
Для них обоих было бы намного легче, если бы Роуленд и дальше продолжал в том же духе, однако по мере того, как он говорил, в нем угадывалось все большее возбуждение – в тоне, жестах, в его бледном напряженном лице. Огромным усилием воли он заставил себя произнести еще три или четыре предложения, а затем неожиданно, сделав яростный жест, умолк.
* * *
Это был не первый раз, когда в тот день Роуленд виделся с Джини. Только потом он понял, что именно их предыдущие встречи вселили в него необоснованное чувство уверенности, заставили поверить в то, что расставание пройдет легко и безболезненно.
Первый раз они встретились утром на пороге той же комнаты, но разговор их оказался недолгим: сухие, формальные вопросы Роуленда о самочувствии Ламартина и самой Джини, такие же лаконичные ответы с ее стороны. Мозг Роуленда горел от невысказанного, однако всю ночь он провел, работая над статьей, и решил, что подходящее время для разговора еще впереди.
После ухода Джини он ощутил некоторую нерешительность. Его чувства взбунтовались до такой степени, что он дважды откладывал свой вылет в Лондон. Однако к тому моменту, когда Роуленд все же спустился наконец в эту комнату, чтобы попрощаться, ему казалось, что он сумел побороть в себе эту слабость. Он знал, что упадет в глазах Джини, но был готов к этому. Гордому по натуре, ему было очень трудно примириться с подобной мыслью, однако Роуленд говорил себе, что это упростит для Джини их расставание, и был готов заплатить такую высокую цену.
Однако, когда он заговорил, вся его былая уверенность растаяла как дым. Собственные слова – тщательно подобранные и выверенные до этого – показались ему ничего не значащими, как крыши и шпили парижских домов, смутно видневшиеся за окном в сумраке вечера.
Только сейчас он осмелился поднять глаза на Джини. Та стояла у окна, отвернув лицо. Глаза Роуленда блуждали по светлой копне ее волос, нежной линии шеи, по ее серому платью. Его неудержимо потянуло к ней. Пока что это не было физическим влечением, но Роуленд знал: если он позволит себе приблизиться, прикоснуться к ней, оно не заставит себя ждать. То чувство, которое он испытывал сейчас, состояло, подобно мозаике, из тысячи кусочков: какой-то необъяснимой интуиции, призрачной надежды, чего-то еще. И тем не менее оно было сильным, и словно десяток стальных тросов тянуло его к ней. Он ощущал, как это влечение, подобно ветру, все сильнее гудит в его голове. Тишина, окружавшая их, сначала молчала, а потом заговорила, и Роуленд чувствовал, что Джини тоже вслушивается в ее язык – так же терпеливо и мудро, как и он сам. Она медленно повернула голову и встретилась с ним взглядом. Именно в этот момент Роуленд окончательно понял, что они с ней испытывают одинаковые чувства.
Джини сделала растерянный жест. Ее лицо менялось на глазах: сначала на нем была написана тревога, затем оно смягчилось и под конец наполнилось жалостью.
– Не надо, – проговорила она, подходя к Роуленду и беря его за руку. – Ведь ты собирался произнести прощальную речь, не правда ли?
– Да, собирался.
– Не надо, прошу тебя. Я представляю, что ты хочешь сказать. Я ведь тоже заготовила примерно такую же. Но все, что мы вознамерились сказать друг другу, – неправда. Я собиралась выглядеть жестокой, беззаботной, язвительной, легкомысленной. Может быть, даже – немного дешевкой. – Она неуверенно улыбнулась. – А ты?
– Грубым, пошловатым. Эдаким крутым мужиком. Раньше у меня это получалось.
Джини снова улыбнулась и покачала головой. Глаза ее наполнились слезами.
– Я рада, что ты вовремя остановился. Мне бы это ужасно не понравилось. Это означало бы, что я в тебе ошиблась, что ты – не такой, как я думала. – Джини умолкла, а затем подняла на него глаза, полные мольбы. – Можно я скажу тебе совсем не то, что собиралась? Всего несколько слов. Наверное, мне не стоило бы этого говорить, но…
– Говори.
– Я могла бы полюбить тебя, Роуленд… – Она кашлянула, словно слова застревали у нее в горле, и, вцепившись в его руки, отвернулась, будто стыдясь. – О Господи! Мне кажется, что это – правда. Не знаю почему, но я в это верю. Когда в тот день мы вошли в эту комнату и ты заговорил… Даже до того, как притронулся ко мне, я уже была уверена в этом. Наверное, именно поэтому я и легла с тобой в постель. А может, я просто придумываю для себя оправдания? Впрочем, нет. Нет! – Она сердито потрясла головой. – Это не оправдание.
Так оно и было. На меня что-то нашло. Что-то необъяснимое. Это не было каким-то решением, которое я приняла, это не объяснить здравым смыслом. Просто я… Я очень ясно представляла, что из всего этого может получиться. Я предвидела все возможные последствия. Они буквально кричали в моей голове: обман, собственная ничтожность, предательство человека, которого я любила и… продолжаю любить. О Господи! – Ее лицо исказилось. – Я все понимала, все предвидела и тем не менее пошла на это. Я вовсе не горжусь тем, что сделала, но не испытываю и стыда. В тот момент в этой комнате ощущалось что-то новое и светлое. Может быть, какая-то надежда, обещание… Нет-нет, даже не обещание, а проблеск какого-то иного будущего. Ах ты Боже мой… Не стоило мне говорить всего этого.
Джини умолкла и опустила голову на грудь. Ее била дрожь. Роуленд произнес ее имя и привлек женщину в свои объятия. Он испытывал те же чувства, о которых говорила Джини.
– Я все понимаю. Мне ясно, что ты имеешь в виду. Послушай, что я тебе скажу, Джини…
– Нет. Нет! – Она отпрянула от Роуленда. – Это ты должен выслушать меня, Роуленд. Пожалуйста, дай мне сказать. И не трогай меня – я должна закончить. Я обязана сделать выбор, я знаю это. Уже давно знаю. Я думала, думала, думала… Не могла думать ни о чем, кроме этого. Я должна была принять решение. И я решила, Роуленд. Решила. Я должна остаться с Ламартином. Он любит меня. Я обязана.
– Но почему, Джини, почему? – Роуленд снова привлек ее к себе и заставил посмотреть себе в глаза. – Ты не обязана принимать никаких решений. Пока не обязана. Ты даже не должна пытаться сделать это – по крайней мере не сейчас. Ты должна подождать, подумать… Неужели ты полагаешь, что то, что произошло здесь между нами, для меня ничего не значит? Ты сказала, что могла бы полюбить меня. Почему ты сказала это? Почему? Ты же сама понимаешь, что все не так. Чувство, существующее между нами, гораздо сильнее и глубже, нежели ты пытаешься представить.
– Нет, я говорю именно то, что думаю. Я не верю в такую любовь, Роуленд. Я не верю во влюбленность. Это – что-то вроде опьянения. В таком состоянии я не способна мыслить. Я становлюсь слепой – ты даже сейчас увидишь это, если заглянешь мне в лицо. Смотри…
Роуленд сделал то, что она ему велела. На лице Джини были написаны одновременно смятение, боль и счастье. Ее блестевшие от слез глаза ослепили его.
– А ты думаешь, я теперь в состоянии что-нибудь видеть? – Начал он срывающимся голосом. – Я тоже слеп, дорогая. Но, кроме того, я чувствую… Джини, ради всего святого, да выслушай же ты меня!
– Нет. Я и без того знаю, что ты хочешь сказать. Я чувствую. Вот здесь…
К лицу ее прилила краска. Она взяла его руку и прижала ее ладонью к своей груди – в том месте, где билось сердце. – Ты лучше видишь. Ты больше видишь. Да, я согласна! Но, Роуленд, не доверяй этим чувствам. Ведь ты испытываешь их далеко не в первый раз. И у меня это тоже не впервые. Они недолговечны – ты знаешь это не хуже, чем я. Мы оба довольно пожили на свете, чтобы знать это. Сегодня они есть, а завтра растают. Вот почему я предпочитаю прислушиваться к другим голосам. К тому, что говорят мне порядочность, честь… Если, конечно, во мне еще сохранилось то и другое. Я должна помнить обещания, которые давала Паскалю, те вещи, которые говорила ему, свои клятвы. Я не могу предать все это, Роуленд. Я действительно люблю его. Я люблю его очень-очень сильно. Я так многим обязана ему… Это невозможно объяснить.
– Да и не стоит ничего объяснять. – С внезапно потемневшим лицом Роуленд сделал шаг назад. – Я знаю, чем продиктованы твои слова. Вчера он спас тебе жизнь, вот и вся причина. Если бы не это, все могло бы сложиться иначе.
– Ты не прав, – ровным голосом ответила Джини, задетая гневом, прозвучавшим в голосе мужчины. – Ты не прав, Роуленд. Он действительно спас мою жизнь, но я тоже спасла его.
Роуленд принялся что-то бессвязно говорить, отклоняясь назад, чтобы заглянуть ей в лицо, но затем умолк. До этого момента, наблюдая за Джини, глядя в ее глаза, он не сомневался в том, что сумеет настоять на своем, однако последнее ее замечание, сделанное ровным голосом и упрямым тоном, поколебало его. Возможно, подумалось ему, это – упрек.
– Я не верю тебе, – тихо заговорил он. – Я просто не могу в это верить. Ты хочешь, чтобы я ушел из этой комнаты? Сейчас, после всего, что ты сказала? И больше – ничего? Ни звонков, ни разговоров, ни телеграмм? И как можно меньше встреч? Я не сделаю этого, Джини. Я люблю тебя. Я не могу этого сделать. Что ты мне предлагаешь: вернуться к тому, что было раньше? Снова превратиться в полутруп? Послушай, Джини…
– Не хочу! Не буду! – выкрикнула она и попробовала вырвать руки из его ладоней.
– Ты должна понять… – Он крепче сжал руки, не отпуская ее. – Пойми, если я говорю, что люблю тебя, это не просто легкомысленное признание. Я – не ветреный мальчишка. Я очень тщательно выбираю слова, а слово «люблю» – в особенности. Я не произносил его вот уже шесть лет, а именно шесть лет назад, если тебе это, конечно, интересно, умерла женщина, которую я любил. Ты понимаешь, Джини?
В комнате воцарилась абсолютная тишина. Джини смотрела в его побелевшее лицо. Внезапно он отпустил ее руки и отступил назад.
– Я не хотел этого. Не хотел вдобавок ко всему остальному говорить еще и это. Я собирался уйти и оставить свои чувства при себе. Именно так я все задумывал. – Роуленд поколебался, а затем продолжал: – Теперь я вижу, как сильно любит тебя Паскаль Ламартин, и не сомневаюсь, что ты тоже любишь его. Я понимаю, что нахожусь в долгу перед ним за то, что он сделал вчера. Но вместе с тем, я сознаю, что не могу… Слишком многое поставлено на карту. – Он сердито пожал плечами. – Я хочу прояснить все до конца. Я – несовременный человек, по крайней мере так говорит Линдсей. И если ты примешь меня таким, каков я есть, я женюсь на тебе. А если хочешь прогнать меня, то не забывай об этих моих словах.
Он вел себя все более скованно, а последняя его фраза прозвучала и вовсе натянуто. Глаза Джини наполнились слезами.
– Как ты можешь так говорить! Остановись, Роуленд! Ты ведь едва меня знаешь.
– Я знаю тебя вполне достаточно.
– Это не может быть правдой. Ты не должен говорить такие вещи. Это не честно по отношению ко мне. Да и по отношению к тебе самому тоже.
– Разве? – Он посмотрел на Джини тяжелым взглядом. – Почему же? Просто я слишком ясно вижу альтернативу. Я знаю, каково мне будет уйти отсюда и не видеть тебя больше, не слышать твоего голоса. Это будет жизнь наполовину. Господи, до чего же отчетливо я представляю себе эту жуть!
– Вовсе необязательно все будет именно так. – Джини спрятала лицо в ладонях. – Роуленд, ты же знаешь, что я права. Подобные чувства проходят быстро. Возможно, сейчас тебе действительно кажется, что все будет именно так ужасно, как описал. Возможно, я сейчас чувствую то же самое. Но если мы примем такое решение, если будем избегать друг друга, все это забудется. Со временем боль станет слабеть, а затем в один прекрасный день каждый из нас оглянется назад и подумает: «Слава тебе, Господи, что так получилось! Каким же я был дураком, что дал волю своему воображению!»
Увидев, что лицо Роуленда стало неподвижным и замкнутым, Джини умолкла. Он снова взял ее ладонь в свои руки.
– Ты полагаешь, все это – не более чем игра нашего воображения? Если так, то я благодарю за него Всевышнего и доверяю ему больше, нежели здравому смыслу. А ты… Разве – нет?
В наступившей тишине он ждал ее ответа. С улицы раздавался бой башенных часов, слышался шум уличного движения. Все эти звуки доносились до них словно из другого измерения. Так же, как и Роуленд, Джини пыталась представить себе, что ожидает ее впереди. Будущее, подобно раннему весеннему утру, было подернуто легкой дымкой, сквозь которую, однако, уже проглядывал чудесный день. Джини смотрела на розу ветров своей жизни: север, юг, запад, восток… Картина, открывавшаяся ее взгляду, представлялась теперь светлой пасторалью, подобной той, которую когда-то подарил ей Паскаль. Оба мужчины, похоже, сумели снять какие-то защитные барьеры, существовавшие в ее мозгу, наполнив мир Джини светом и надеждой. Она, правда, не знала, удалось ли это им самим, или именно она наделила их этим даром. Однако открытие, что, помимо Паскаля, существует еще один мужчина, способный на это, смутило Джини, заставив ее усомниться в себе.
Почувствовав эту неуверенность, она по-иному взглянула на оседлые будни супружеской любви и верности. Они показались ей надежными и стабильными – настоящие крепостные стены, за которыми всегда можно чувствовать себя уютно и безопасно. А что для этого нужно? Совсем немного: оставаться правдивой по отношению к себе и Паскалю. Она в последний раз взглянула на ту, другую, Джини – женщину из зеркала, способную нарушать любые правила и безрассудно рисковать, и отвергла ее. Раз и навсегда.
Сразу же вслед за этим Джини ощутила безотчетное чувство некой утраты, но тут же подавила его, твердо сказав себе, что со временем все вернется в нормальное русло. Подняв глаза на Роуленда, она твердо произнесла:
– Тебе пора на самолет, а мне – в больницу.
– Ясно. – В тот же момент Роуленд отпустил ее и отступил назад. – Это твое окончательное решение?
– Да, Роуленд, окончательное.
Она видела, как словно от удара изменилось его лицо. Он обернулся, а затем снова посмотрел на нее, тронул карман пиджака, где лежал билет на самолет, и отрывисто проговорил именно то, что она так боялась услышать:
– Занимаясь сексом, мы не предохранялись. Мне неудобно говорить об этом, но приходится. Я в этом отношении изменил одному из своих незыблемых ранее правил. А если ты беременна? Я не могу уйти просто так, думая об этом.
– Я принимаю противозачаточные таблетки, Роуленд, – ответила Джини, потупившись. Она смотрела на ковер, на вытканные на нем полосы, которые разделяли их. Некоторое время он молча стоял, глядя на нее, потом осторожно взял Джини за подбородок, поднял ее лицо и заглянул в него.
– Ты не хочешь сказать мне правды, – спокойно проговорил он. – Я понимаю, чем это вызвано, но прошу тебя только об одном, Джини: не лги мне, когда речь идет о таких важных вещах. Взгляни на меня. Я хочу, чтобы ты пообещала мне одну вещь. Сейчас я уйду. Но ты после того, как решишь для себя все с полной определенностью, должна прислать мне телеграмму или позвонить. Просто сообщи мне свое решение. Да или нет. Ты обещаешь мне это?
– Обещаю.
Он взял ее руки в свои.
– Если ответом будет «нет», пусть будет так. Я подчинюсь твоей воле и никогда больше не появлюсь в твоей жизни. Но если ответ будет положительным, я вылечу к тебе первым же рейсом, где бы и с кем бы ты ни находилась. И тогда ты от меня уже не отделаешься. Тебе это ясно?
Он видел, как изменилось ее лицо, как наполнились слезами глаза. В тот момент Роуленд не сомневался, что со временем она позовет его обратно, и даже сделал попытку уйти. Однако в этот момент что-то в ней – то ли какой-то звук, то ли жест – заставило его остановиться. Будучи человеком, мужчиной, причем гораздо менее уверенным в себе, нежели казалось со стороны, он наклонился и поцеловал ее в губы. Она ответила на поцелуй, и, возможно, это заставило бы его остаться, однако в этот момент Джини взяла его за руку, решительно подвела к двери и тихо закрыла ее за его спиной. Ни один из них не осмелился произнести больше ни слова.
Не видя ничего вокруг себя, Роуленд спустился на лифте и так же слепо добрался до аэропорта. Он ничего не замечал ни в самолете, ни когда проходил английскую таможню, и лишь через некоторое время с удивлением обнаружил, что находится уже в своей лондонской квартире.
В течение двух недель после этого Роуленд жил словно автомат, не сомневаясь, что его все-таки призовут обратно. А в феврале получил от Джини телеграмму, состоявшую из единственного слова «нет», и тут же уехал в Шотландию, где в одиночестве ходил в горы и неоднократно подвергал себя неоправданному риску.
Однако ничего ужасного с ним не случилось, и он вернулся в Лондон, в свою квартиру, из окон которой виднелся шпиль хоксморской церкви. Как-то раз в марте в три часа утра ему позвонил Макс и сообщил, что Шарлотта родила их первую дочь, а в апреле почта принесла ему приглашение на крестины девочки, которые должны были состояться в следующем месяце. Роуленд принял его.
– Мы хотели бы, чтобы ты стал крестным отцом, – сказал ему Макс, когда по обыкновению они в его кабинете перекусывали бутербродами. – Ведь это ты предсказал, что родится именно девочка.
– Очень рад. Большая честь, – откликнулся Роуленд.
– Вторым крестным Шарлотта попросила быть Тома.
– Прекрасный выбор.
– А вот насчет крестных матерей мы еще не решили. Наверное, попросим одну из сестер Шарлотты и… – Макс кинул на Роуленда быстрый взгляд —…возможно, Линдсей.
Роуленд кивнул, возвращая Максу статью, которую они собирались печатать на следующий день. Статью написала и прислала по факсу Джини. В ней рассказывалось о полицейском налете на подпольную лабораторию по производству наркотиков в Амстердаме, которой заправляли американец и молодой голландский химик. Теперь оба они уже рассматривали небо в клеточку. Подробности статьи, казалось, интересовали Роуленда гораздо больше, нежели детали будущих крестин дочери Макса и то, кто станет ее крестными.
Сразу же после того, как Роуленд вышел из его кабинета, Макс позвонил жене. Она тут же обрушила на него поток вопросов, в ответ на которые Макс лишь печально вздохнул.
– Надо смотреть в глаза реальности, Шарлотта. Я же говорил тебе: ни малейшего шанса.
* * *
Линдсей воспринимала все это совершенно иначе. За последние месяцы у нее было достаточно времени для размышлений и наблюдений, которые, без сомнения, оказали на нее сильное влияние. Линдсей знала, что Джини осталась с Паскалем во Франции, поскольку женщины регулярно перезванивались. Она заметила, что голос подруги повеселел, наполнился оптимизмом и радостью, когда та поначалу сообщила ей об удачном исходе операции на сломанной руке Паскаля, а потом регулярно информировала ее о том, как продвигается его выздоровление. Линдсей поняла, что ни Джини, ни Паскаль не горят желанием вернуться в Лондон и намерены оставаться в Париже как минимум до конца мая. Линдсей также обратила внимание на то, что Роуленд Макгуайр работал теперь больше всех в редакции «Корреспондента» и засиживался там допоздна, даже дольше, чем Макс. И еще Линдсей заметила (правда, не без помощи Пикси), что Роуленд стал совершенно недоступен для обольстительных женщин и непроницаем по отношению к их чарам. Когда одна из его помощниц по сбору материалов – молодая женщина, страстно желавшая охомутать Роуленда, за что Линдсей возненавидела ее с первого взгляда, – по слухам, почти в открытую предложила себя Роуленду, она была отвергнута жестко и без лишних церемоний.
В те моменты, когда Линдсей испытывала прилив душевных сил, она умела не обращать внимания на подобные вещи, но в минуты слабости они заставляли ее чувствовать себя несчастной. Этому же способствовал и Марков, объявивший себя ее «любовным агентом-провокатором».
– Как продвигается твоей роман, Линди, лапочка? – ворковал он в телефонную трубку, находясь на съемках в Хайдарабаде. – Есть ли успехи? – вопрошал он через несколько дней откуда-то из пустыни Мохаве. – Ну, как это? Наверное, чудесно? – пищал он в сотовый автомобильный телефон, подъезжая к заброшенной австралийской шахте по добыче олова, где должен был делать снимки бальных платьев для «Вог». – Ты в конце концов женщина или нет? Что течет в твоих жилах: кровь или вода? Приступай немедленно. Я вылетаю домой завтра. Поведу тебя в замечательный литовский ресторанчик, и учти: жду исчерпывающего отчета. Ты должна действовать!
– Ну? – спросил он вечером следующего дня, когда они сидели в жутких темных недрах малоизвестного и принадлежавшего каким-то литовцам ресторана. Тут подавали клецки и маринованную рыбу. – Рассказывай, сладкая моя! Или вы все еще находитесь на стадии целомудренных ухаживаний? Ни то, ни другое? Я не верю своим ушам!
Он поправил на голове шляпу, вздохнул и закурил.
– Ну, ладно, – продолжал он деловым тоном. – Перед тем как я начну плести паутину, мне необходимо знать все подробности. Все – вплоть до мельчайших. Итак… Многозначительные взгляды?
– Ни единого.
– Прикосновения словно невзначай?
– Если бы…
– Телефонные звонки?
– Шутишь?
– У тебя есть соперница?
– Насколько мне известно, нет. Говорят, он превратился в совершеннейшего монаха.
Марков просиял.
– Это уже обнадеживает. Его воздержание повышает твои шансы, птичка. Особенно – в данном случае. Пошли дальше. Ты предлагала ему выпить после работы?
– Да, черт побери, предлагала! Может, ты успокоишься, Марков? Он ни разу не захотел выпить со мной. Он также не проявил желания пообедать или поужинать у меня дома. Он не купился даже на предложение сходить в кино, хотя я была уверена, что хоть это-то сработает. Три часа Эйзенштейна, плюс Том, сидящий рядом… Уж тут-то он должен был ощущать себя в полной безопасности. Я рассчитывала, что он согласится. Увы…
– Снова работает допоздна?
– Допоздна.
Марков выглядел заинтересованным и вместе с тем слегка задетым. Он снял темные очки и посмотрел на Линдсей своим беличьим взглядом.
– Просто ты не стараешься, Линди. Ты должна быть более откровенной. Действуй, иначе потом всю жизнь будешь кусать себе локти. Проглоти свою гордость, дорогая. Наступи на горло своим принципам. Прыгни туда, куда боятся совать нос ангелы.
Линдсей задумалась.
– Каким образом?
На лице Маркова появилось задумчивое выражение. Он заметил, что никогда в своей жизни не ел большей гадости, чем эта маринованная рыба. Затем – заказал еще вина, кофе и закурил.
– Общие интересы – вот выход! Скажи ему, что ты хочешь научиться лазить по горам. Купи какие-нибудь идиотские альпинистские ботинки, теплую куртку на меху. Поползай с ним по скалам, птичка, вцепись словно невзначай в его руку, понеси его рюкзак…
– Ты что, совсем охренел, Марков? В этой куртке я буду похожа на чучело, а после первых же шагов по горе у меня начнется морская болезнь.
– Ладно, ладно, давай придумаем что-нибудь еще. Церкви! Ты говорила, ему нравятся церкви?
– Я сказала, что ему нравится одна церковь, Марков. Та, что стоит через дорогу от его дома.
– Не усложняй. Нравится одна, значит, нравятся все. Я уже чувствую, что из этого может что-то получиться. Представь себе, Линди: вы едете на выходные за город. В какое-нибудь место вроде Норфолка. Я там был, я знаю. В Норфолке навалом церквей. Ты, конечно, подготовишься прежде, чем ехать, почитаешь какие-нибудь книжки. А потом – будете говорить: о всяких там колоннах, пилястрах, межалтарных перегородках. Ты будешь делать умные замечания, блистать эрудицией…
– Межалтарные перегородки? Терпеть не могу всей этой дребедени. Налей-ка мне еще вина.
– Хорошо, давай придумаем что-нибудь попроще. Как насчет ночного клуба?
– Он их ненавидит. Я, кстати, тоже.
– Книги! – внезапно завопил Марков. – Вот, что нам надо! Ты говорила, что он только и делает, что читает: Толстого, Апдайка, Пруста. Это же так просто, дорогая, как же я раньше не сообразил! Может, почитаешь ему стихи? Одолжишь какую-нибудь книгу? Ты можешь сказать: «Слушай, Роуленд, могу я одолжить у тебя Толстого? А может, пойдем сегодня поужинаем и обсудим «Анну Каренину» и «Войну и мир»?» Учитель обязательно станет любовником. Мужчины от этого млеют, Линди. Это – беспроигрышный вариант.
– На прошлой неделе, – заговорила Линдсей с достоинством, но дрожащим голосом, – я одолжила у него роман. Книга лежала у него на столе, и я знала, что он читает ее, но подумала, что… В общем, я одолжила ее. Я вернула ему книгу через два дня, а книга была очень толстой, Марков. Я думала, на него произведет впечатление та скорость, с которой я ее прочитала. Возвращая ему книгу, я даже произнесла целую речь – умную, проникновенную. Я проявила глубокое проникновение в сюжет и характеры, я настолько сопереживала им, что едва не разрыдалась. А он…
– Что за книга?
– Неважно. Французская. А он, пока я говорила, трижды звонил по телефону и отправил четыре факса.
– Во время твоей речи? Не может быть!
– Вот именно, во время моей проникновенной речи. На мне, помимо всего прочего, было новое платье, накануне я сделала прическу. И еще… похудела.
– И – ничего?
– О, он был очень добр. Даже послушал немножко. – Линдсей вздохнула с потерянным видом. – От этой его доброты больнее всего. Я же вижу, что он хорошо ко мне относится, но не испытывает ко мне ни малейшего интереса. А я сама… Я не сплю по ночам и думаю о нем, я снова и снова перебираю в уме то, что он мне говорил, лелея надежду, что это может явиться признаком его интереса ко мне. Я все время пытаюсь что-нибудь придумать. Жалкое зрелище, Марков! Он говорит: «Доброе утро, Линдсей», – а я тут же судорожно начинаю искать в этих словах какой-то скрытый смысл.
– О, черт!
Марков вновь надел черные очки. Он смотрел на миниатюрную фигурку Линдсей, в которой угадывалось напряжение, ее коротко остриженные вьющиеся волосы, бледное треугольное лицо, с которого смотрели широко открытые глаза, и видел, что она готова расплакаться. А может, рассмеяться. Разве тут угадаешь!
– Когда я встречаю его, то чувствую себя так, будто наступает весна. Если я его не вижу, значит, день пропал. Я хожу на все скучные совещания – только ради того, чтобы лишние три минуты побыть в его кабинете. Мне так стыдно, Марков! Я знаю, что веду себя как последняя дура. Женщина в моем возрасте не должна гоняться за таким мужчиной, как он. Но меня не отпускает чувство, словно его куда-то заперли, а я могу помочь ему, могу дать ему ключ от этой клетки. Но чем больше усилий я прилагаю, тем хуже все становится. Я вижу, что он несчастлив, а мне бы так хотелось, чтобы было иначе! О, черт, я, по-моему, сейчас расплачусь! Извини меня. Понимаешь, все дело в том… Я действительно плачу… На самом деле это совсем не смешно. И одновременно – смешно. Дьявольщина! Ну вот, теперь и тушь с ресниц потекла. Наверное, я слишком много выпила.
Марков ждал. Он положил ладонь на руку женщины и производил какие-то непонятные звуки, предназначенные, видимо, для того, чтобы утешить ее. Через некоторое время она успокоилась. Слезы остановились.
– Ну, ладно, – сказал Марков, – я все понял. Хватит киснуть. Если это так серьезно, нужно начинать действовать. Объявляю полную боевую готовность! Всеобщую мобилизацию! Мы используем бомбардировщик «Стэллс», Линди. Мы пролетим, незамеченные его проклятой радарной системой. Потому что ни в коем случае – ты слышишь меня, Линди, дорогая? – ни под каким видом и никоим образом Макгуайру от нас не улизнуть!
– Бомбардировщики «Стэллс»? – Линдсей фыркнула. – Марков, ты можешь сбросить на него хоть атомную бомбу, толку все равно не будет.
– Неужели? – хитро глянул на нее Марков. – Если действуешь ты одна, толку, возможно, и впрямь будет мало. Но теперь в бой вступаю я! Ему придется иметь дело с бойцом одной с ним весовой категории. Поверь мне, Линди, у меня есть план. Я еще никогда не знал поражений, особенно когда речь шла о мужчинах с таким характером, как у него.
– Ты не знаешь его характера. И теперь мне начинает казаться, что я тоже его не знаю. Этот человек – загадка, Марков.
– Чушь! Все женщины думают так про мужчин, в которых влюблены. После всего, что ты рассказала мне о Роуленде, я знаю этого парня, как собственного брата. Я знаю его снаружи и изнутри, словно я сам создал его. И у этого мужчины есть свое слабое место, своя ахиллесова пята.
– Правда?
Жизнь ничему не научила Линдсей. Она была обречена быть вечным оптимистом. Увидев на лице Маркова выражение непоколебимой уверенности, она отпила из бокала, и в душе ее снова забрезжила надежда.
– Галантность – вот его слабое место, – многозначительно проговорил Марков. – Ему присущ сильнейший инстинкт выступать защитником по отношению к женщинам.
– У него разбито сердце, – с горечью сказала Линдсей. – По крайней мере, мне так кажется.
Взмахом руки Марков отмел этот ерундовый довод в сторону.
– Дорогая, – проговорил он, – в мире, в котором мы живем, со временем зарубцовываются даже самые глубокие сердечные раны. Это лишь вопрос времени. Я не хочу сказать, что Роуленд станет легкой добычей. Нет, противника нельзя недооценивать. Но мы с тобой должны начать с того, чтобы у тебя появился хоть какой-то шанс. Он должен заметить тебя, вы должны провести вместе какое-то время. – Марков нахмурился, а потом добавил будничным тоном: – О каких это крестинах ты упомянула? У Макса, кажется? Через две недели, верно? Там будет и он, и ты?
– Да, только мне от этого мало проку. Я по-прежнему буду оставаться невидимкой. Что, по-твоему, я должна сделать: упасть в обморок у его ног? Да он просто переступит через меня и пойдет дальше.
– Ты дашь мне договорить или нет? Это же прекрасная возможность! – Голос Маркова звучал решительно и уверенно. – Послушай меня, Линди. Послушай внимательно. Это сработает, не может не сработать!
– Что ты имеешь в виду, Марков?
– О Господи, как же я не подумал об этом раньше! Это так здорово, это так блестяще, что просто не может не сработать!
– Что «это», черт бы тебя побрал?
– Ты читала в детстве сказки? Тогда вспомни принцессу Несмеяну. Именно в нее ты должна превратиться.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Любовь красного цвета - Боумен Салли

Разделы:
Пролог

Часть первая

12345678

Часть вторая

9101112131415161718192021

Ваши комментарии
к роману Любовь красного цвета - Боумен Салли



Извечная проблема одиночества.Все герои ищут разные способы,чтобы избавиться от него,но суть от этого не меняется.Есть вечные ценности,такие ,как семья,дети,и человек так устроен,что постоянно к ним тянется или пытается заменить их каким-нибудь суррогатом,как это делает Стар.Правда у него это переросло в манию и он идет по головам не щадя никого.ГГ нельзя назвать тряпкой,но она явно представляет собой тип "жертвы"особенно это выражается в личных взаимоотношениях. Хотя в жизни таких людей немало.Советую прочитать ,особенно тем у кого есть дети подростки.
Любовь красного цвета - Боумен СаллиЕльНик
6.10.2012, 20.32








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
Пролог

Часть первая

12345678

Часть вторая

9101112131415161718192021

Rambler's Top100