Читать онлайн Любовь красного цвета, автора - Боумен Салли, Раздел - 1 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Любовь красного цвета - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 4.82 (Голосов: 22)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Любовь красного цвета - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Любовь красного цвета - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Любовь красного цвета

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

1

Встреча с Роулендом Макгуайром была назначена на десять часов в его кабинете в отделе новостей, а не у Линдсей в отделе мод. Согласившись на это предложение, Линдсей сразу же пожалела об этом, поскольку Макгуайр теперь мог играть, что называется, на своей территории. Она не любила Макгуайра. Более того, она должна была его ненавидеть, поскольку за те два недолгих месяца, которые этот человек работал в редакции, он уже несколько раз сумел посадить ее в лужу. Линдсей решила, что не позволит ему больше финтить и на сегодняшней встрече так или иначе поставит на место.
Накануне она легла спать в полночь, поднялась в шесть утра, на рабочем месте была, как обычно, в восемь. Само собой, перед уходом на работу Линдсей пришлось столкнуться с набором обычных домашних проблем – подтекающей водопроводной трубой, отсутствием в холодильнике молока и заболевшей кошкой, так что, очутившись за своим письменным столом, она уже чувствовала себя измученной. Копаясь в лотке, куда складывали поступавшую к ней корреспонденцию и материалы, Линдсей вяло пыталась убедить саму себя в том, что она – собранна, бодра и энергична, словом, готова к поединку с Макгуайром.
К девяти часам Линдсей успела просмотреть заметки о новостях в мире мод, что должны были пойти в печать на этой неделе, и, действуя в качестве бесплатного консультанта своего любимого фотографа Стива Маркова, выбрала три снимка. Вообще-то все фотографы были неврастениками, но Стив – страдающий педераст, любовник которого недавно смылся от него на Барбадос, – мог дать своим коллегам сто очков вперед. Кроме того, Линдсей успела окончательно уладить все дела, связанные с аккредитацией своего еженедельника «Корреспондент» на показах весенних коллекций в Париже, которые должны были начаться на следующей неделе.
В половине десятого она уединилась в своем личном кабинете и плотно закрыла дверь, отрезав себя от непрерывно дребезжащих телефонов, мечущихся людей и их воплей. Выпив третью за утро чашку черного кофе, Линдсей принялась за составление списков самых неотложных дел. Это всегда было дурным знаком.
Списки удлинялись с каждой минутой. Один из них, помеченный словом «РАБОТА», содержал перечень манекенщиц, ассистентов, реквизиторов и антрепренеров, которые будут работать на грядущих показах. Если бы ей удалось тем или иным способом охомутать их всех – кому-то польстив, кого-то припугнув, кого-то умаслив, – она могла бы быть уверенной, что сможет сделать прекрасные репортажи о весенней коллекции даже без помощи Маркова, который каждые десять минут грозился вскрыть себе вены.
Другой список, озаглавленный «СРОЧНЫЕ ДЕЛА», заставил ее сердце сжаться. Он выглядел примерно так: «Купить: курицу, туалетную бумагу! Заправить машину. Позвонить Джини. Вызвать водопроводчика. В доме нет хлеба! Напомнить Тому, чтобы он вернул видеокассеты».
Сегодня была пятница, и Линдсей собиралась уезжать на уик-энд. Ни ее мать, ни сын не относились к категории людей, которые по мере необходимости покупают продукты, вовремя звонят водопроводчику, когда в ванной текут трубы. Каким же образом она рассчитывает разделаться с Макгуайром, если не способна справиться даже с такими ничтожными бытовыми мелочами?
Выпрямив спину и устремив бесстрастный взгляд на свинцовое январское небо за окном, Линдсей принялась отрабатывать «холодность». Она решила, что с такими, как Макгуайр, можно вести себя только так – обливая их арктическим холодом и всесокрушающим презрением.
Линдсей попыталась возродить в памяти образы тех гранд-дам, которые правили миром мод пятнадцать лет назад, когда она сама только в него входила. Теперь в качестве человеческого вида эти женщины почти совсем вымерли, и сейчас некогда присущие им холодная элегантность и чопорное высокомерие можно было лишь время от времени наблюдать в единичных, чудом уцелевших экземплярах. К сожалению, самой Линдсей эти качества были абсолютно не присущи. Насколько ей помнилось, те женщины были ограждены от всего, что хотя бы отдаленно напоминало реальную жизнь. Вокруг них всегда вился целый рой шоферов, горничных, домоправительниц и поваров, их мужья были почти невидимы. Большинство из них не имело детей, а если у кого-то отпрыски и были, то непременно идеальные, хорошо устроенные, не доставляющие никаких хлопот и давно покинувшие родительское гнездо.
«Я – редактор отдела мод престижного еженедельника, – сказала сама себе Линдсей. – Такой работе, как моя, многие завидуют, по незнанию называя ее «потрясающей». Я – независимая женщина и могу стать гранд-дамой в любой момент, когда захочу. В понедельник я улетаю в Париж на показ весенних коллекций мод. Полегче на поворотах, мистер Роуленд Макгуайр, поскольку я тоже умею интриговать и без труда сумею поставить вам подножку!»
Линдсей с любопытством посмотрела на свои ноги, которые, как предполагалось, и должны были поставить эту фазную подножку. Обычно они были обуты в восхитительно уютные и растоптанные парусиновые тапочки для игры в баскетбол, однако сейчас на них красовались узенькие черные туфельки от Маноло Бланика с десятисантиметровыми «шпильками». Это чудо моды, от элегантности которого кружилась голова, а от цены – замирало сердце, немилосердно жало ее ноги. Ее сын Том называл их «Божьей карой для начальницы», и в этом был весь Том.
Продолжая репетировать, Линдсей бросила в сторону окна еще один взгляд, от которого у самого смелого человека должна была застыть в жилах кровь, скомкала оба списка, с силой швырнула бумажный комок в сторону корзины для мусора и промахнулась. Печальная истина состояла в том, что она не предназначена для роли гранд-дамы и никогда ею не была. Во-первых, будучи маленькой и похожей на мальчишку, Линдсей не подходила для этого внешне, а во-вторых, в-третьих, в-четвертых, и по всем остальным параметрам… Какая, к черту, из нее гранд-дама! Тридцативосьмилетняя мать-одиночка, живущая в вечно неприбранной квартире в Западном Лондоне со своей невыносимой мамой и семнадцатилетним сыном. Последний, судя по всему, только начинал выбираться из гормональной бури взросления. Оба – и бабушка, и внук – свято верили в то, что именно Линдсей обязана оплачивать все счета и улаживать любые жизненные невзгоды, выпадавшие на долю семьи.
Том был дьявольски умен, но ужасно замкнут. В течение последних трех лет его обычным средством общения с окружающими было ворчание. Однако начиная с осени он сделал заметный прогресс: завел подружку, переболел гриппом и открыл для себя Достоевского. По-видимому, именно сочетание любви, высокой литературы и температуры под сорок вернуло ему способность общаться по-человечески. Теперь в те редкие часы, когда Линдсей судорожно пыталась прибраться в доме или приготовить ужин, она была вынуждена выслушивать жаркие монологи сына об этике. Ее мать, Луиза, предпочитавшая плыть по жизни на корабле безоблачного оптимизма, заявляла, что это – прорыв. Линдсей, однако, не разделяла эту уверенность.
– Том начинает выбираться из кокона, дорогая, – сказала Луиза накануне вечером. – Теперь ты сможешь укрепить ваши взаимоотношения. Тебе следует как можно чаще вести с ним теплые материнские беседы.
– Беседовать он может и со своей девчонкой, – сквозь сжатые зубы ответила Линдсей, торопливо сбивая соус для спагетти. – Это ее прямая обязанность. Мальчишки в его возрасте не любят беседовать с матерями. Доказывать им что-нибудь с пеной у рта – другое дело, но этим я и так сыта по горло. Будь же ты реалистом!
– Глупости, дорогая, – легкомысленно отмахнулась от дочери Луиза, подливая вина в свой бокал и закуривая очередную сигарету. – С какой стати ему беседовать с девицей! От нее ему нужно совсем другое – секс.
Линдсей закрыла глаза. Виноватый голос в ее подсознании как всегда озабоченно забубнил что-то о средствах предохранения, статистике заболеваний СПИДом и подобных вещах. Затем он внезапно сменил тактику – излюбленный прием всех внутренних голосов – и напомнил, что нога у Тома растет не по дням, а по часам и к понедельнику ему нужны новые футбольные бутсы.
– О Господи! – надрывно воскликнула Линдсей. На листке клеящейся бумажки она написала: «Том/Бутсы/Позвонить Луизе», – и прилепила его к телефонному аппарату. Затем посмотрела на часы, встала, выругалась, накрасила губы ярко-красной помадой и побрызгалась американскими духами с вызывающе агрессивным запахом.
Решительным шагом Линдсей вышла в приемную своего кабинета. Сидевшая там Пикси – ее секретарша – уже была наготове. Выждав ровно до пяти минут одиннадцатого, она набрала номер Макгуайра и тоном сладчайшего лицемерия сообщила, что мисс Драммонд находится на совещании и потому, видимо, опоздает на встречу. Линдсей тем временем стояла рядом с секретаршей и корчила самые отвратительные рожи, которые только умела.
Пикси была честолюбивой и вдобавок весьма способной девятнадцатилетней девушкой. К тридцати годам она намеревалась стать редактором английского издания «Вог»,
type="note" l:href="#n_1">[1]
а еще года через три – взять штурмом Нью-Йорк. Пикси, причислявшая себя к «новым панкам», одевалась более чем оригинально. Вот и сейчас в носу у нее была сережка с бриллиантом, на шее болталось африканское ожерелье, ноги обтягивали эластичные лосины, а блузка от Готье была, похоже, сшита из креветочной скорлупы. Пикси говорила с сильным ливерпульским акцентом и была хорошо знакома с уличными нравами. Линдсей делала вид, что взяла ее на работу именно по этой причине, на самом же деле девушка просто нравилась ей и напоминала женщине ее собственную блаженную, не знавшую сомнений юность. Вот только в присутствии Пикси она нередко ощущала себя старой.
Повесив наконец телефонную трубку, девушка хихикнула.
– Бедный мистер Макгуайр, – сказала она. – У него был такой несчастный голос.
– Вот и хорошо.
– Почему вы его так не любите? – воззрилась на Линдсей секретарша. – По-моему, он – классный мужчина.
– Именно потому, что он – мужчина! Наглый мужчина, который повсюду лезет. А ты, Пикси, наблюдай и мотай на ус, поняла?
– В меня он мог бы влезть в любой момент. Я была бы только рада.
– Пикси! Посмотри лучше на меня. Я выгляжу угрожающе? Как костюм?
– Костюм у вас совершенно обалденный! Просто супер! Хотите меня испытать?
– Ну, что ж, попробуем. Могу даже дать тебе подсказку: он обошелся мне в пять месячных зарплат. Чтобы его купить, мне пришлось заложить кое-какое имущество и взять кредит во Всемирном банке.
– Костюм – явно от Казарес. – Пикси наморщила лоб. – Дайте секунду подумать. – Модель прошлого года. Весенняя или осенняя? Ага, осень 94-го. Строгие линии… Они говорят мне, что это – настоящая «от кутюр»…
type="note" l:href="#n_2">[2]
«Пусть лучше они скажут то же самое Макгуайру», – подумала между тем Линдсей.
– …Но это явно не «от кутюр», если только вы не вышли замуж за миллионера.
– Хотелось бы!
– Значит, костюм из разряда «прет-а-порте»,
type="note" l:href="#n_3">[3]
но – высшего качества. Об этом говорят пуговицы – ах, какие пуговицы! – покрой жакета, фактура, да и сама ткань. Кашемир?
– Да, с шелком. Что еще?
– Воротник. – Довольная собой, Пикси улыбалась. – Смотрите, какими складками он ложится вокруг шеи.
– Молодец, уже теплее.
– Все, вспомнила! Осень 94-го, авторская модель Кейт Мосс. Только тогда она выполнила его черным, а не бежевым. На показе он шел то ли под сорок третьим, то ли под сорок четвертым номером.
– Под сорок третьим. Прекрасно, Пикси! Итак… Я уже достаточно опоздала, как ты думаешь?
– На двадцать минут. Может, еще минут пять подождать? Уж коли хамить, то по-крупному, верно?
– Верно, – улыбнулась секретарше Линдсей. Она выждала еще десять минут.
* * *
– Садись, будем пить кофе, – предложил Роуленд Макгуайр, снимая ноги со стола и выпрямляясь во весь свой чуть ли не двухметровый рост. Линдсей наградила его взглядом, содержавшим тщательно выверенную дозу арктического холода. Эффект его, правда, был немного смазан оттого, что смотреть на хозяина кабинета ей приходилось снизу вверх.
– Что ж, если у тебя так много свободного времени… – проговорила она, надменно пожав плечами. – У меня-то, как ты знаешь, работы по горло.
Макгуайр отреагировал на этот выпад лишь мимолетным взглядом на циферблат своих часов.
– Садись, – бросил он через плечо. – Извини за беспорядок. Сбрось весь этот бумажный хлам в сторону, да и дело с концом. Просматривал тут старые номера…
Линдсей поглядела на его широкоплечую спину. Судя по всему, в отличие от всех остальных мужчин, работавших в этом здании, Макгуайр сам варил себе кофе. Впрочем, нет, скорее всего это – еще одна уловка, предназначенная для того, чтобы производить впечатление на окружающих, решила она. Наверняка, если бы не присутствие здесь Линдсей, кофе для него готовила бы одна из целого сонма молоденьких девиц, появившихся здесь вместе с Макгуайром и теперь сидевших в приемной и трепетавших при его приближении.
Не говоря ни слова, Линдсей стала прокладывать себе путь к письменному столу. Проход был завален кипами бумаг и пирамидами из книг. За два месяца Макгуайру удалось до неузнаваемости изменить и отдел, который он возглавил, и всю его работу. До его прихода отдел очерков был весьма приятным местечком. Его населяли одаренные молодые люди, бегавшие как черт от ладана от любой требующей хоть малейших усилий работы и в свободное от вечеринок время поздравлявшие друг друга с тем, как удачно им удалось улизнуть от того или иного задания. Они являли собой полную противоположность настоящим работягам из отдела новостей. После появления здесь Макгуайра все эти трутни спешно разлетелись в разные стороны.
По пути к святилищу Макгуайра Линдсей с горечью заметила, что всех ее старых знакомых заменили в равной степени привлекательные молодые женщины. Про всех них говорили, что они – честолюбивы, пугающе умны и… по уши влюблены в Роуленда Макгуайра. Проходя сквозь шеренгу их оценивающих взглядов, Линдсей испытывала неподдельное удовлетворение от того, что на ней – костюм от Казарес.
Неузнаваемо изменился и кабинет, в котором сейчас обитал Макгуайр. Некогда выдержанный в мягком модернистском стиле с большим количеством хромированного железа и черного дерева, теперь он напоминал берлогу какого-нибудь одержимого ученого конца прошлого века. Здесь, правда, находился и вышедший уже из моды компьютер, на котором работал Макгуайр, но за горами книг и кипами бумаг, заваливших всю комнату, разглядеть его было невозможно. Усевшись на стул у письменного стола Макгуайра, Линдсей бросила взгляд на ближайшую к ней кипу и с раздражением отметила, что та состояла из правительственных отчетов. Поверх нее лежало французское издание Пруста – изрядно зачитанное и с большим количеством бумажных закладок.
Чуть подавшись вперед, женщина покосилась на бумаги, которые читал Макгуайр, когда она вошла в кабинет. На столе лежала большая зеленая папка, пачка факсов и сегодняшний номер «Таймс», открытый и перегнутый пополам на кроссворде. Про Макгуайра говорили, что он без труда способен полностью и за пятнадцать минут разгадать абсолютно любой кроссворд. Сейчас она убедилась в верности этих слухов: все клеточки кроссворда были заполнены.
– Ты, наверное, единственный мужчина в Лондоне, который заполняет кроссворд перьевой ручкой, – едко заметила Линдсей. – А что, если ошибешься?
– Обычно я не ошибаюсь, Линдсей, – ответил Макгуайр, протягивая ей чашку черного кофе. – Все эти кроссворды кажутся мне сущей чепухой. Особенно – в «Таймс». Одни и те же вариации. Детский лепет.
Линдсей бросила на собеседника острый взгляд. Ответ Макгуайра прозвучал вполне скромно, однако если два месяца назад его тон еще мог ввести Линдсей в заблуждение, то теперь она не собиралась обманываться на этот счет. Тогда он произвел на нее впечатление на удивление мужественного, приятного и доброжелательного человека, но затем принялся увольнять людей. За первый месяц своей работы в редакции Макгуайр и Линдсей дважды расходились во мнениях, и в каждом из этих столкновений он одерживал верх.
Один раз она бы еще стерпела, но второго допустить не могла. Не тратя больше времени на пререкания с Макгуайром, верить которому она уже не могла, Линдсей отправилась тогда через его голову прямиком к Максу – ее давнишнему другу и главному редактору «Корреспондента». Сидя в его кабинете и потягивая виски после окончания рабочего дня, она сделала новое открытие: оказывается, Макгуайр, который, на первый взгляд, был так далек от кабинетных игр, успел побывать здесь раньше нее!
– Послушай, Макс, – сказала тогда Линдсей, – кто командует отделом мод? До последнего времени мне казалось, что я, да и в моем контракте говорится то же самое. А теперь выясняется, что главный тут – этот самонадеянный Адонис. Сделай что-нибудь, Макс. Я бы не обратилась к тебе, если б не находилась в таком отчаянии. Убери этого человека с моей дороги и из моей жизни!
– Сильно сказано, – проговорил Макс, зажигая сигарету.
– Макс, он же вообще ни черта не понимает в моде! Так какого же дьявола лезет не в свое дело? С каких пор я должна отчитываться перед отделом очерков? Он что, решил превратить газету в собственную империю?
– Конечно, нет. Роуленд об этом не помышляет, хотя, должен признать, иногда даже мне кажется, что он под меня копает.
Макс, некогда необузданный молодой человек, стремительно взлетевший к вершинам редакционной власти, теперь исповедовал респектабельность. Как и положено главному редактору влиятельного и консервативного еженедельника, он стал носить строгие костюмы-тройки, а недавно обзавелся очками, в которых, по мнению Линдсей, совершенно не нуждался. 36-летний Макс старался изображать из себя 56-летнего – по крайней мере, находясь на службе. Вот и сейчас он важно поправил дужку роговых очков и посмотрел на Линдсей взглядом филина.
– Макс, ты понимаешь, о чем я говорю? Этот человек зарубил несколько снимков Стива Маркова, а ведь я билась три месяца, чтобы он смог их сделать! Ему, видишь ли, не понравилась манекенщица, не понравились сами снимки и не понравились костюмы. А ведь он даже слыхом не слыхивал о Кристиане Делакруа! Он сам в этом признался, и меня, кстати, это нисколько не удивило. Не удивлюсь даже, если он ни разу не слышал о Сен-Лоране.
– Это сам Роуленд сказал, что он не слышал о Делакруа?
– Вот именно! И даже не покраснел! Макс вздохнул и опустил взгляд.
– Не стоит верить всему, что говорит Роуленд, Линдсей. Он любит подначивать людей. Думаю, он и в этот раз просто решил подшутить над тобой.
Это замечание нисколько не умерило пыл Линдсей.
– В таком случае, он – просто клоун, да еще, как я начинаю понимать, и хитрый! – воскликнула женщина.
– Нет, не совсем так, – мягко возразил Макс. – У него – диплом Бэллиола с отличием. Хитрый? Ну, что ж, поскольку человек этот – чрезвычайно целеустремленный, возможно, ты права, он может быть и таким.
– Блеск! Значит, гвоздь нынешнего сезона – оксфордский диплом?
– Ну, будет тебе, Линдсей, меня это уже начинает утомлять!
– Чудесно! Я просто потрясена! Он может читать по-гречески и по-латыни, однако факт остается фактом: в моде он разбирается не лучше моей кошки. Так кто же возглавляет отдел мод, Макс я или какой-то оксфордский зануда, одержимый манией величия?
– Ты попала пальцем в небо по всем пунктам, Линдсей. – Макс наградил ее взглядом всезнайки. – Не следует ставить знак равенства между Оксфордом и Роулендом. Начнем с того, что он – наполовину ирландец, а отец его – фермер. Во-вторых, никакой он не зануда, а, наоборот, веселый и интересный человек. В-третьих, он – опытнейший журналист, и газеты за ним едва ли не наперегонки гоняются. Я переманил его к нам, чтобы он расчистил авгиевы конюшни в отделе очерков, и он справился с этим всего за два месяца. И, наконец, Роуленд отнюдь не страдает манией величия. Просто в каждом отдельно взятом случае он старается настоять на своем. Как и ты, между прочим.
– О Боже, по-моему, я начинаю понимать. Сколько ему лет?
– Тридцать шесть.
– Столько же, сколько и тебе. Иными словами, вы – ровесники. Скажи мне честно, Макс, вы вместе учились в Оксфорде?
– Да, – ответил главный редактор. – На втором курсе мы делили на двоих берлогу в студенческом кампусе, и у нас был общий мотоцикл. Мы даже были влюблены в одну и ту же женщину, правда, в этом Роуленд меня обскакал. Мы…
– Господи, дай мне силы! – пробормотала Линдсей, одним большим глотком приканчивая виски и поднимаясь на ноги. Теперь она видела, как забавляет Макса вся эта ситуация.
– В таком случае все понятно. Я, конечно же, не могла принять в расчет вашу трогательную юношескую дружбу, поскольку не знала о ней.
– Ну, Линдсей, это уж совсем дешево.
– И тем более – мужскую солидарность. Теперь мне все понятно: зануда прав, я – нет.
– Мне тоже не понравились те фотографии Маркова. И манекенщица. Она была какая-то недокормленная. А уж тряпки, которые на ней болтались…
– Меня победили тогда, и я по-прежнему остаюсь побежденной, верно? Этому хитрому ублюдку удалось охмурить тебя, а меня – отодвинуть на задний план…
– Только в этих двух случаях. Взгляни на все это иначе: я выслушал аргументы Макгуайра, и они меня убедили. Он считает, что мы можем улучшить освещение темы мод, если подойдем к ней более напористо и профессионально. Этот человек очень умен, Линдсей, и ты это знаешь. Он просто чертовски хорош в своем деле. Его доводы взяли верх над твоими. В следующий раз…
– Если они возьмут верх и в следующий раз, я увольняюсь, Макс! В этом месяце начинаются показы весенней коллекции. Я требую, чтобы Макгуайр не вмешивался! Я больше не буду так работать!
В ответ на эти угрозы Макс лучезарно улыбнулся.
– Глупости, – отмахнулся он. – Ни за что ты не уволишься. Потому что любишь эту работу и эту газету. Ты и меня любишь, потому что я – хороший друг и изумительный главный редактор.
– Был когда-то.
– А со временем ты полюбишь и Роуленда Макгуайра. Оглянись вокруг, Линдсей, спроси своих товарищей – его любят все. Кроме тех, конечно, кого он уволил.
* * *
«Только не я!» – мысленно поклялась Линдсей, словно продолжая спорить с Максом. Одновременно с этим она не сводила внимательного взора с хозяина кабинета, который вернулся к своему письменному столу. Если бы ее антипатия и недоверие к Макгуайру были не так сильны, Линдсей, возможно, признала бы, что эпитет «классный», которым наградила его Пикси, был весьма точен. Его внешность, манеры, походка обладали такой притягательной силой, что были способны создать затор на оживленной улице – если бы за рулем, конечно, сидели одни только женщины.
Линдсей была готова признать в нем все человеческие пороки, кроме тщеславия и суетности. Их Макгуайр был лишен начисто. Ему было ровным счетом плевать на то, как он выглядит, и безразлично мнение окружающих. У него была стройная мускулистая фигура, и ее не могли скрыть даже видавшие виды потрепанные твидовые пиджаки, к которым он питал непонятное пристрастие. Скверно постриженные непослушные черные волосы уже давно тосковали по ножницам парикмахера. Картину дополняли зеленые глаза, чуть удивленное, ленивое и всегда немного насмешливое выражение лица. Редакционные сплетники приписывали Макгуайру еще и дьявольский мужской темперамент, однако у Линдсей ни разу не было возможности убедиться в правильности этих слухов.
Не относись она к нему с таким предубеждением, Линдсей могла бы представить себе Макгуайра кельтским воином, мчащимся на коне сквозь утреннюю дымку. Она была готова увидеть его за любой деревенской работой, требующей мужской силы, – лечением скота, рубкой деревьев, переноской тяжелого груза. Она согласилась бы признать в нем отвагу, не удивилась бы, увидев, что он бесстрашно штурмует отвесный горный склон, она была готова видеть в нем воина, поэта, ветеринара, но только не мужчину, способного плодотворно работать в редакции современной газеты. И вот в этом была ее ошибка, поскольку у Макгуайра это получалось блестяще.
Линдсей смотрела на мужчину, сузив глаза и думая, насколько обманчивы его внешняя доброта, показная мягкость манер и обходительность. Они были предназначены лишь для того, чтобы очаровать, разоружить противника и тем самым позволить Макгуайру первым добраться до цели в этом полном соперничества газетном мире.
– Я слышал, ты сегодня едешь за город? – заговорил Макгуайр. – Намерена провести выходные у Макса?
Линдсей словно подбросило. Будучи знакомой с беспардонностью Макгуайра и постоянно ожидая какой-нибудь новой гадости, она напрочь забыла о своем намерении разыгрывать из себя гранд-даму, а теперь вспомнила об этом, выпрямила спину и окатила собеседника ледяным взглядом.
– Да, собираюсь, – ответила она. Макгуайр улыбнулся.
– Передай от меня горячий привет миссис Макс. И всем маленьким Максикам. Надо же, четверо детей! Поначалу я думал, что это, должно быть, чрезвычайно обременительно, но теперь переменил свое мнение. По-моему, у них уже и пятый на подходе…
– Да, должен появиться на свет через два месяца.
– Может, на сей раз будет девочка? Макс очень бы этого хотел.
– Несомненно, – откликнулась Линдсей, стараясь не замечать почти неуловимый ирландский акцент, время от времени проскальзывавший в речи собеседника. Этот легкий акцент и улыбка делали его на редкость привлекательным, и Макгуайр, вероятно, знал об этом.
– Послушай, может, мы все-таки займемся работой? – подалась вперед Линдсей. – До отъезда мне надо переделать еще кучу дел. Я уже договорилась почти обо всем, что связано с парижским показом. Надеюсь, ты видел составленный мною план его освещения? Я его тебе посылала.
Макгуайр принялся перебирать бумаги на своем столе.
– Макс вроде бы говорил, что ты собираешься ехать со своей подругой. Кажется…
– Джини. Женевьева Хантер. Ты ее не знаешь.
– Да, я ведь здесь недавно, – кивнул он, продолжая рассеянно перебирать лежавшие перед ним листки. – Однако я знаком с ее работой и, конечно, с прошлогодними репортажами из Боснии. Они были просто блестящи! Так же хороши, как снимки Паскаля Ламартина. Они и раньше вместе работали?
– Да.
– Прекрасная команда. Я и Максу сказал то же самое. Куда же делся этот чертов план? Ведь только минуту назад лежал на этом месте! Кстати, почему она не осталась там и дальше работать вместе с Паскалем?
– Вот этого я не знаю.
– Кто-то мне что-то говорил… Она, кажется, заболела?
– Да нет вроде. По крайней мере, сейчас с ней все в порядке.
– Ага, значит, я что-то напутал. Макс говорил… Макгуайр не закончил фразу, а Линдсей не собиралась снабжать его дополнительной информацией. Он, судя по всему, и без того знал чересчур много. Если ему было известно о болезни Джини, о которой знали очень немногие, значит, об этом насплетничал Макс. Последний, однако, всегда считался очень сдержанным человеком, и уж коли делился с Макгуайром такими подробностями, значит, они являлись гораздо более близкими друзьями, чем поначалу думала Линдсей.
Именно в тот момент, когда она гадала, о чем еще Макс мог рассказать Макгуайру, тот огорошил ее. Он наконец нашел составленный Линдсей план освещения парижского показа и положил его перед собой.
– Прекрасно, – сказал он.
Не веря своим ушам, Линдсей изумленно уставилась на собеседника.
– Прекрасно? Ты хочешь сказать, что тебе нравится мой план?
– В конце концов, отдел мод возглавляешь ты, а не я, – пожал плечами Макгуайр. – И если ты считаешь нужным пользоваться услугами этого проклятого Маркова, – на здоровье. Будь только более требовательна к его творчеству.
– И у тебя нет никаких предложений? Я удивлена.
– Нет. Коллекции мод – это твоя епархия. Я бы и помыслить не смог о том, чтобы занимать чужую территорию. Тем более, что сам я не способен отличить Лакруа от Сен-Лорана.
«Чертов Макс!» – подумала Линдсей, уловив лукавые огоньки, заплясавшие в глазах Макгуайра. Значит, редактор передал ему их разговор!
– Я рада, что ты наконец уяснил рамки своей компетенции. – Линдсей встала, оттолкнув стул, и намереваясь побыстрее выйти из кабинета.
– Да, и вот еще что, – бросил ей в спину Макгуайр. Линдсей удивленно обернулась и увидела в его руках ту самую зеленую папку, завязанную тесемками.
– Скажи, костюм, который на тебе, случайно не от Казарес?
– Угадал.
Макгуайр, казалось, был доволен тем, что его догадка оказалось верной.
– А ты когда-нибудь встречалась с самой Казарес? Может быть, брала у нее интервью?
Линдсей недоуменно посмотрела на собеседника, гадая, чего больше в его вопросе: невежества или подвоха.
– Нет, – ответила она наконец, – я с ней никогда не встречалась. И, как тебе, должно быть, известно, ни один журналист – тоже. Казарес никогда не появляется на публике, только в день закрытия ее показов. И никому не дает интервью. Она настоящая затворница.
– И к тому же – удивительно красивая затворница.
– Да, и это тоже.
– Но Жан Лазар – он-то общается с журналистами?
– Только с теми, которых считает надежными. Со своими друзьями, которые не будут задавать ему неудобных вопросов о Казарес. Я бы не стала называть это интервью, но изредка он действительно дает аудиенции журналистам.
– Не могла бы ты договориться с ним о такой аудиенции?
– Наверное, смогла бы, если бы захотела. Но я этого не хочу.
– Попробуй сделать это, когда окажешься в Париже. Линдсей озадаченно посмотрела на Макгуайра.
– Зачем? Это же бессмысленно. Даже если мне удастся встретиться с Лазаром, я не узнаю от него ничего мало-мальски стоящего. Разумеется, мне хотелось бы узнать, насколько верны те или иные слухи. Например, правда ли то, что пять лет назад Мария Казарес стала разваливаться на части. И мне очень хотелось бы узнать, какую именно коллекцию она разрабатывает в настоящее время. Любой журналист не пожалел бы усилий, чтобы услышать ответы на эти вопросы, но…
– Вот и задай их Лазару. Почему бы не попробовать?
– По нескольким причинам, – фыркнула Линдсей. – Во-первых, я не осмелюсь это сделать, поскольку меня после этого на пушечный выстрел не подпустят к Дому мод Казарес. Во-вторых, я уже сказала тебе: это бессмысленно. Для интервьюеров у Лазара существует стандартная заготовка: Мария Казарес – гений высокой моды. Его задача в том и состоит, чтобы ограждать хозяйку от назойливых плебеев.
– И еще – в том, чтобы управлять империей стоимостью во много миллионов долларов. Давай и об этом не будем забывать.
– Само собой. С этой задачей он, кстати, справляется блестяще. Лазар охотно станет говорить о фасонах их платьев, об их косметике, духах. Он будет сыпать цифрами и излучать обаяние. Пустая трата времени. Все эти цифры мне и без того известны. Пресс-служба у Казарес лучше, чем у всех остальных парижских домов мод, вместе взятых. Об империи Казарес мне известно абсолютно все.
– Абсолютно все? Ты в этом уверена?
Линдсей уже была готова ответить какой-нибудь дерзостью, но в последний момент замолчала. Она заметила, каким острым стал взгляд зеленых глаз Макгуайра, как по-новому зазвучал его голос.
– Ну, хорошо, я преувеличила. Конечно, я знаю далеко не все, как, впрочем, и остальные. Лазар и Казарес окружены завесой таинственности, причем – с давних пор…
– Не могу не согласиться. – Макгуайр заглянул в зеленую папку. – Это заметно даже неспециалисту. Вопросов больше, чем ответов. Откуда они всплыли, как встретились, каким образом Лазар заработал свои первые большие деньги, какие взаимоотношения связывают их сейчас, почему в прошлом году Лазар собирался продать компанию?..
– Это были чистой воды сплетни, – перебила говорившего Линдсей.
– …Почему в нынешнем году Лазар изменил это решение и продолжает сидеть в своем кресле? Есть и еще несколько более мелких вопросов. Одним словом – ничего, что могло бы серьезно встревожить старую крысу высокой моды.
Макгуайр бросил на Линдсей быстрый взгляд и продолжал:
– Конечно, редакторы отделов мод ведут себя иначе, чем другие журналисты, верно? Я уже начинаю понимать это. Не задают острых вопросов, не пытаются заняться серьезным анализом. Они лишь ходят на показы, воркуют с подружками, запирая те небольшие участки своего мозга, которые еще в состоянии функционировать, охают и ахают над складочками и развивают в себе способность впадать в экстаз. По поводу юбки, или жакета, или шляпки…
– Минуточку! – вставила Линдсей, однако, не обратив внимания на ее реплику, Макгуайр продолжал:
– То, что представляет для них интерес, не имеет ни малейшего отношения к жизни девяноста девяти процентов обыкновенных женщин и нисколько не влияет на то, как они одеваются. Интересующая этих дамочек одежда – фривольна, стоит бешеных денег и вообще оскорбительна для женской части человечества…
– Могу я сказать хоть слово?
– Однако дважды в год их репортажи исправно обеспечивают бесплатной рекламой и без того сверхдоходный бизнес. Это не беспокоит журналистов, расхваливающих товары вне зависимости от того, насколько они никчемны и непригодны для повседневной жизни. Я, кстати, всегда этому удивлялся: зачем врать? Зачем год за годом громоздить эти нелепости? Но теперь начинаю понимать. Они просто не в состоянии критиковать. Не осмеливаются! А если бы осмелились, то никогда больше не получили бы приглашений на показы мод и распростились бы с престижными местами в первом ряду. Кстати, Линдсей, ты ведь обычно сидишь в первом ряду?
Макгуайр поднял на нее холодный взгляд, а Линдсей впилась ногтями в свои ладони.
– Да, – сказала она, – в первом. Для того, чтобы попасть туда, мне, черт возьми, понадобилось десять лет, и с этого места я могу описывать то, что вижу, гораздо лучше, нежели с галерки. Послушай…
– Не сомневаюсь в этом, – многозначительно проговорил Макгуайр. – Там, где я вырос, существовала поговорка: если садишься обедать с дьяволом, бери ложку подлиннее. Однако в данном случае она, видимо, не к месту. В конце концов, что сталось бы с тобой, если бы ты написала то, что думаешь на самом деле: например, что коллекции Казарес стали пресными, что они выдохлись и утратили блеск? На тебе поставили бы крест.
Он процитировал ее собственные слова с обаятельной улыбкой на устах. Когда-то Линдсей отличал бешеный темперамент, однако со временем она научилась его укрощать. Вот и сейчас женщина мысленно досчитала до десяти и принялась делать вдохи и выдохи по системе йогов. Паршивый ирландский ханжа, мысленно кляла она Макгуайра. Свинья. Демагог. Невыносимый, самодовольный, настырный хам… Линдсей поколебалась. С одной стороны, она обладала достаточной честностью, чтобы признать частичную правоту его слов, с другой – сделать это не позволял охвативший ее гнев.
– Возможно, мне стоит объяснить тебе некоторую специфику моей работы, Роуленд, – убийственно вежливым тоном начала она. – Я посещаю показы для того, чтобы писать, об одежде. О направлениях моды. В первую очередь я обращаю внимание на покрой, цвет, ткань и линии. В этом я специалист. И еще мне помогает то, что я сама небезразлична к одежде. Я ее люблю, как и сотни тысяч других женщин, которые еженедельно читают мои статьи. Тех самых женщин-читательниц, которые так нужны нашему еженедельнику. Тех самых, на которых рассчитывают рекламные агентства, покупая газетную площадь на наших страницах и тем самым помогая выплачивать зарплату тебе и мне…
– Благодарю, я в достаточной мере осведомлен об экономическом аспекте рекламного бизнеса, – с ухмылкой бросил Макгуайр. В это мгновение Линдсей почувствовала непреодолимое искушение перегнуться через стол и влепить ему пощечину.
– Довольно, Роуленд! Прежде чем читать мораль, взгляни лучше на собственный отдел очерков. В прошлую субботу вы поместили две большие статьи: одну – про Чечню, вторую – про Клинтона.
– Ну и что из того?
– Помимо этого в автомобильной рубрике вы напечатали заметку о новой модели «Астон-Мартина», затем – об элитарном морском курорте в Таиланде, и еще поместили в кулинарном разделе статейку со сравнительным анализом пятнадцати сортов оливкового масла. Первая же ее фраза звучала так напыщенно, что меня едва не вывернуло. Вы отвели этой вашей ужасной девице, которую, кстати, именно ты притащил в газету, целую колонку под описание какого-то роскошного ресторана неподалеку от Оксфорда, где она на пару со своим дружком просадила двести фунтов из редакционного бюджета. Они там, видите ли, отужинали! Это ли не фривольность? Это ли не безумие? Очнись, Роуленд, и не корми меня больше словесным дерьмом!
В кабинете повисла тишина. Настоящая гранд-дама, подумалось Линдсей, никогда не позволила бы себе употребить подобный эпитет. Однако она не жалела об этом, поскольку теперь чувствовала себя намного лучше. Макгуайр явно покраснел. Однако даже в том случае, если обвинения Линдсей достигли своей цели, он оправился на удивление быстро. Она даже начала подозревать, что этот человек получает удовольствие от разного рода перепалок. Макгуайр бросил на нее быстрый взгляд, а затем рассмеялся, вызвав у Линдсей новый приступ раздражения.
– Вот это удар, – сказал он. – Ощутимый удар. Но, с другой стороны, – Макгуайр наклонился над столом, – ты должна признать, что эта ужасная, по твоему мнению, девица проявила объективность, отругав ресторан за то, что соус «дюгле» там ниже всякой критики…
– Эка важность…
– …А наш эксперт по автомобилям довольно жестко прошелся по дизайну «Астон-Мартина».
– Не смеши меня! Он поливал слезами умиления машину, которая стоит почти четверть миллиона.
– Но вот по поводу статьи об оливковом масле я с тобой полностью согласен: она отвратительна и нечитабельна.
– И что же ты предпринял в связи с этим? Ты, редактор отдела?
– Кое-что предпринял. – Макгуайр хладнокровно встретил ее вызывающий взгляд. – Неужели не слышала? На этой неделе я уволил того, кто ее написал.
На сей раз тишина в комнате длилась гораздо дольше. Линдсей сидела неподвижно и смотрела то в зеленые глаза Роуленда, то на его твидовый пиджак, то на кипы книг. В голове ее вертелись какие-то бессвязные обрывки мыслей: о футбольных бутсах, взносах за школу и оплате закладных.
– Это – угроза? – спросила она, стараясь говорить как можно более спокойным голосом.
Макгуайр, казалось, удивился – в первый раз за время их разговора. Он окинул ее недоуменным взглядом, пробежал пятерней по волосам и торопливо заговорил.
Линдсей не слушала его. Она встала, чувствуя себя загнанной в какую-то ледяную ловушку, где даже воздуха было так мало, что – ни дышать, ни говорить.
– Я могу воспринимать твои слова только в качестве угрозы, – перебила его Линдсей прежним спокойным тоном. – Вероятно, мне следует позвонить Джини и отменить нашу встречу. Мы должны были увидеться примерно через час, но теперь я, конечно же, опоздаю.
– Опоздаешь? Почему же?
– Джини придется ждать. Если тебя это хоть сколько-то интересует, что, впрочем, маловероятно, ждать также придется и моей матери, и моему сыну, и водопроводчику, и походу за покупками…
– Водопроводчику? Какому водопроводчику?
– Придется подождать гаражу, придется подождать этому чертову магазину, в котором могли бы – заметь, только могли бы – оказаться бутсы двенадцатого размера. Придется подождать еще сотне мелких повседневных забот, с которыми мне приходится сталкиваться ежедневно помимо основной работы. Работы, которая, к твоему, Роуленд, сведению, на сегодняшний день уже закончена. Всему этому придется ждать, поскольку я все еще буду находиться здесь, в этом здании. Я буду говорить с Максом. Так я работать больше не могу.
Довольная тщательно выверенным сарказмом и чувством собственного достоинства, которыми была пронизана ее речь, Линдсей направилась к двери. Она чувствовала, что сейчас самое время для эффектного ухода. Макгуайр закашлялся.
– Бутсы для футбола или регби? – внезапно спросил он.
Линдсей остановилась и, обернувшись, метнула в мужчину самый испепеляющий взор, на который только была способна.
– Для футбола. И не пытайся снискать мое расположение. Слишком поздно.
– Двенадцатый размер… Большой! Он, наверное, высокий?
– Высокий. Метр восемьдесят пять. Ему семнадцать лет. Эта информация поможет тебе в твоих вычислениях?
– Я ничего не вычисляю. Просто я удивлен. Я думал, тебе – лет тридцать, ну, может, тридцать один.
– Льстить уже поздно, – бросила польщенная в душе Линдсей. – И поздно выпутываться. Я…
– Это была не угроза, – быстро перебил ее Макгуайр, поднимаясь на ноги. – Тут какое-то недоразумение. Может, ты просто неправильно меня поняла. Я пригласил тебя вовсе не для того, чтобы запугивать или критиковать. Я не люблю моду и не пытаюсь делать вид, что разбираюсь в ней. – Неожиданно Макгуайр широко улыбнулся и взял Линдсей за руку. – Скажу по секрету, что мне равным образом не нравятся «Астон-Мартины» и счета из ресторанов на двести фунтов. Ты здорово меня уела, признаю.
Линдсей неподвижно стояла, глядя на его большую, загорелую, красивую руку, и пыталась вспомнить, не было ли у нее ранее аритмии. Если нет, то чем вызвано это неровное сердцебиение под жакетом от Казарес? Накопившейся усталостью, возбуждением, неправильным питанием или стрессом? Затем Линдсей задумалась: не потому ли у них с Макгуайром сложились такие отношения, что именно она первой повела себя неправильно? Разумеется, она могла бы сбросить сейчас его руку и завершить свой эффектный уход со сцены, но… она этого не сделала. Наоборот, женщина встретилась глазами с его немного удивленным взглядом и смягчилась.
– В таком случае почему же ты решил меня допрашивать? – спросила она, позволяя Макгуайру подвести ее обратно к письменному столу. Оказавшись там, мужчина взял с него зеленую папку, развязал тесемки и протянул ее Линдсей.
– Потому что мне нужна твоя помощь, – сказал он. – Вот в этом.
То, как прямо и просто он ответил на ее вопрос, поразило Линдсей. Она заглянула ему в лицо, пытаясь обнаружить признаки лживости и двуличия, но не увидела ничего такого. Ей даже подумалось что Макгуайр, если, конечно, не строил из себя начальника, вполне мог бы понравиться ей как мужчина. Она опустила взгляд на зеленую папку – толстую, увесистую и без каких-либо пометок.
– Тут какая-то история, связанная с модами?
– Только косвенным образом. На самом деле история гораздо шире и… грязнее.
– Ты не хочешь объяснить мне, в чем именно заключается дело?
– Детально – нет. Пока не время.
– Здесь что-то секретное?
– Можно сказать и так.
Линдсей открыла папку, и оттуда на нее взглянуло знакомое, знаменитое на весь мир лицо. Фотография – одна из немногих, отснятых не случайно, а с ведома и согласия позировавшего объекта, – была сделана Сесиль Битон. Она датировалась семидесятыми годами, и, единожды увидев этот кадр, его было трудно забыть. Мария Казарес была запечатлена на пике своей красоты. Черноволосая и черноглазая, она смеялась, приподняв руки и словно собираясь прикрыть ими лицо. Волосы ее были коротко подстрижены, и теперь Линдсей поняла, что стояло за ставшей знаменитой фразой, сказанной Битон: Казарес похожа на самого красивого в мире мальчика. На груди ее висел маленький золотой крестик.
Линдсей задумчиво нахмурилась и стала перелистывать содержимое папки, состоявшее в основном из газетных вырезок, имевших хоть какое-то отношение к Лазару и Казарес. Вырезки охватывали период почти в тридцать лет. Неудивительно, что папка была в десять сантиметров толщиной.
– Я хочу, чтобы ты просмотрела эту подборку. Здесь – абсолютно все, что удалось собрать моим сотрудникам: вырезки из американских, английских, итальянских и французских газет. Не согласилась бы ты заняться этим во время выходных?
– Это так срочно?
– Да, срочно. Я подумал, что ты могла бы пролистать папку в любое удобное тебе время: после ужина или, может, в постели…
Он снова улыбнулся Линдсей, и та вдруг поняла, что этот человек обладает еще одним талантом: когда ему нужно добиться какой-нибудь цели, он умеет даже флиртовать.
– От меня было бы больше пользы, если бы я знала, что именно надо искать.
– «Белые пятна».
– Их могут быть сотни. Чуть раньше ты сам перечислил некоторые из них. Вся эта папка состоит из предположений и домыслов. Слухи, пересуды, мифы, легенды…
– Не страшно. Я хочу знать обо всем, что известно тебе, но чего нет в этой папке, – каким бы незначительным и маловероятным это ни казалось.
– Даже откровенные сплетни?
– Даже сплетни. Да, в иных случаях и они могут пригодиться.
– Я должна отчитаться перед тобой в понедельник?
– Э-э-э… да. – Он отвел взгляд. – Желательно – до твоего отлета в Париж. Если после этого у тебя найдется свободное время и желание, я в благодарность с удовольствием приглашу тебя поужинать.
– Поживем – увидим.
Макгуайр, казалось, был задет ее ответом.
– Разве мы еще не заключили мир?
– Нет. Пока не заключили. – Линдсей встретилась с ним взглядом. – Я по-прежнему думаю, что ты хитришь и пытаешься обвести меня вокруг пальца. Я не верю тебе ни на гран.
– Но ты согласна мне помочь?
– Знаешь, с тобой гораздо проще общаться, когда ты просишь об одолжении. Ладно, помогу.
Линдсей поднялась и направилась к выходу. Движимый внезапным порывом галантности, Макгуайр тоже вскочил на ноги и распахнул перед ней дверь. Когда женщина уже стояла на пороге, он задал последний вопрос, вконец озадачивший ее: известно ли ей о каких-либо связях Жана Лазара в Амстердаме?
– Нет, а с чего он должен их иметь? Какой бы национальности он ни был, но уж точно не голландец. Кроме того, Голландия – страна, не имеющая практически никакого отношения к миру мод.
– Нет, – проговорил Макгуайр, и в эту секунду на его столе зазвонил телефон, – просто я подумал…
Не договорив, он схватил телефонную трубку. До слуха Линдсей донесся женский голос, торопливо и взволнованно говоривший что-то на другом конце провода. Макгуайр, нахмурившись, слушал.
– Ну, ладно, Роуленд, увидимся в понедельник… – Линдсей не стала ждать завершения его разговора.
– В понедельник? – Он поднял на нее отсутствующий взгляд.
– За ужином, Роуленд. За ужином в честь твоих извинений передо мной.
– А, да, конечно. Точно. В понедельник.
Выходя из кабинета, Линдсей бросила последний взгляд на его хозяина. Женщина, позвонившая Роуленду, продолжала говорить, видимо, не делая пауз. Макгуайр, не зная, что за ним наблюдают, издал тяжелый вздох, аккуратно положил трубку на стол и, взяв томик Пруста, принялся листать. В тот момент, когда Линдсей бесшумно закрывала за собой дверь, собеседница Макгуайра испустила на другом конце провода яростный крик. Роуленд безмятежно перевернул страницу.
* * *
В час дня, когда Линдсей уже окончательно собралась уходить, позвонил Марков, дважды пытавшийся дозвониться до нее, когда она была у Макгуайра. Женщина устало вздохнула. Такой человек, как Марков способен трезвонить через каждые десять минут на протяжении всего дня и даже ночи.
– Да, дорогой, – проговорила она, услышав его голос в трубке.
– Ну, утешь меня. Ты вонзила кинжал в этого негодяя?
– Можешь не сомневаться, – солгала Линдсей.
– Молодец, детка! Перерезала аорту сразу или заставила помучиться?
– Заставила помучиться. А теперь отвали, Марков. Подробностями поделюсь с тобой в Париже, договорились?
– Не могу дождаться! Я целое утро рисовал себе эту картину. Опиши мне этого Макгуайра. Какой он? Наверняка – толстый плешивый коротышка-импотент?
– Вообще-то нет. Он – под два метра ростом, черноволосый, с умными зелеными глазами, и от него так и веет тестостероном.
– Милая, почему же ты мне раньше про него не рассказывала? Ведь это же мой тип!
– И не мечтай, Марков.
– Ты уверена?
– На сто процентов.
– Эх, до чего же сволочная штука – эта жизнь. Ну, все равно, познакомь меня с ним как-нибудь при случае. Ой, мне звонят по другой линии. Наверное, с Барбадоса. A tout а l'heure,
type="note" l:href="#n_4">[4]
моя крошка, – с безобразным акцентом добавил фотограф и повесил трубку.
* * *
В четверть второго Роуленд Макгуайр подошел к окну своего кабинета, расположенному на двенадцатом этаже, бросил взгляд на часы, а затем выглянул наружу. Отсюда была видна Темза, судоверфь Кэнари и стоянка автомобилей в редакционном дворе.
– Точно по расписанию, – проговорил он.
Макс, жевавший бутерброд с сыром и маринованным огурцом, какие он обычно заказывал на обед, находясь в своем кабинете, отложил в сторону папку, принесенную ему Макгуайром, и присоединился к другу.
Оба мужчины внимательно следили за миниатюрной женщиной, которая, выйдя из здания газеты, лавировала между автомобилями, пробираясь к новенькому «Фольксвагену-Пассату». Непокорные коротко остриженные волосы женщины были такими же черными и так же блестели под солнцем, как и лак на крыльях ее машины. На ней были черные полотняные тапочки, черные брюки, черный свитер и модная куртка – тоже черного цвета. В руках она держала атташе-кейс, плетеную сумку и большую завязанную тесемками зеленую папку. Ей было трудно тащить всю эту поклажу, и пока она добиралась до машины, несколько раз роняла то одно, то другое. В очередной раз выронив сумку, она ожесточенно пнула ее ногой, запрокинула голову к небу, и губы ее зашевелились. Даже с высоты двенадцатого этажа было понятно, что она ругается на чем свет стоит. Роуленд улыбнулся и сказал:
– Какая досада! Она переоделась. Сняла свой костюм. А он так хорош!
– Тот, который от Казарес? – ухмыльнулся Макс. – Неужели она надела его специально на встречу с тобой? В таком случае, это определенно война, Роуленд, и у тебя нет ни малейшей надежды одержать в ней победу.
– Ошибаешься. Сейчас она поехала к Женевьеве Хантер. Все идет по плану, Макс.
– Она ни о чем не подозревает?
– Нет, конечно. Говорю же тебе: я ее очаровал. Напоил кофе, расхвалил костюм. Это будет легкая победа, Макс.
– Надейся, надейся… Ты не знаешь женщин, Роуленд, и никогда их не знал.
– Поверь мне, – бросил Макгуайр, пропустив мимо ушей замечание друга. Он наблюдал за тем, как «Фольксваген» прибавил ходу и двинулся к выезду со стоянки. Затем, выбросив указатель левого поворота, машина повернула направо, едва избежав столкновения с тяжелым грузовиком, возмущенно взвизгнувшим тормозами. Макс закрыл глаза.
– Никогда не садись в машину, если за рулем – Линдсей, – сказал он товарищу. – Это мой единственный совет тебе. Можешь строить самые глупые планы, делать любые ошибки, но никогда не совершай этой. Тут игра со смертью. Особенно, если Линдсей не в духе.
– Сейчас она вполне в духе. – Роуленд отвернулся от окна. – Я же рассказал тебе. Два дня назад между нами – да, действительно – была война, а сейчас у нас detente.
type="note" l:href="#n_5">[5]
Переиграть такую женщину, как Линдсей, несложно, если только всерьез настроишься на это. Кроме того…
– Роуленд, надеюсь, ты с ней не флиртовал?
– Упаси меня Бог! За кого ты меня принимаешь? Я никогда не флиртую с женщинами.
– Нет, флиртуешь, Роуленд. Ты этого даже сам не замечаешь.
– Ну, в данном случае я этого не делал. Да и зачем? – Он взял один из бутербродов Макса и стал задумчиво жевать. Тот, не говоря ни слова, подавил улыбку и закурил.
В кабинете повисло молчание. Роуленд, ум которого почти никогда не прекращал работать, освежал в памяти содержимое папки, которую он принес Максу. Тот, в свою очередь, наблюдал за своим мужественным другом (Роуленд никогда не осознавал, какой эффект производит на женщин) и смаковал новые повороты в непрекращающейся трагикомедии, какой являлась вся жизнь Роуленда Макгуайра. Возможно, подумалось ему, учитывая планы Макгуайра, самое время еще раз предостеречь его.
– Послушай, Роуленд, – начал Макс. Голос его звучал несколько неуверенно. Он знал, что Макгуайр ревностно охраняет свою личную жизнь от постороннего вмешательства. Я хотел тебе сказать о Линдсей еще кое-что. Она вовсе не такая крутая, какой пытается казаться, и очень много значит для нас с Шарлоттой. Я знаю, как важна для тебя та тема, которую ты принялся раскапывать, и понимаю, насколько серьезную помощь может тебе оказать здесь Линдсей, но…
Роуленд не слушал. Он перечитывал последний отчет своего информатора, служившего в Амстердаме, в местном бюро американского Агентства по борьбе с наркотиками. Максу он этот документ уже показал. Разумеется, имени информатора Макс не знал и никогда не узнает – таков был стиль работы Роуленда.
– Конечно, конечно, – сказал он, закрывая папку и отмахиваясь от Макса, как от назойливого комара. – Не сотрясай воздух, ради Бога. Сейчас ты спросишь, каковы мои дальнейшие планы.
– Вряд ли. Ты все равно не скажешь.
– Работать, – нетерпеливым тоном проговорил Роуленд, взял с письменного стола пачку фотоснимков и стал перебирать их. – Работать – вот мои дальнейшие планы. Связать все узелки в этой истории. Линдсей здесь отводится всего лишь второстепенная роль. Если она согласится мне помочь – чудесно, если откажется – плохо. Тогда я продолжу штурмовать ее с помощью своего обаяния.
– Господи, спаси!
Роуленд положил фотографии обратно на стол.
– Эти снимки – последние работы Паскаля Ламартина?
– Да. – Макс взял фотоснимки. – Хочу напечатать одну из них завтра на первой полосе. Редактор отдела иллюстраций предлагает вот эту…
– Он не прав. Напечатай вот эту. – Роуленд указал на снимок в левой руке Макса. – Люди начинают привыкать к тому, что происходит в Боснии. Нужно дать им встряску.
– Возможно, – ответил Макс, понимая, что его друг прав, и стал пристрастно рассматривать снимок, на который указал Роуленд. Фотограф запечатлел группу рыдающих женщин, столпившихся вокруг детского трупа. В правой руке мертвый мальчик все еще сжимал «Калашников», левая была откинута в сторону. Его лицо, слава Богу, было скрыто, но лица женщин камера показала крупным планом. Вероятно, в распоряжении Ламартина было не более тридцати секунд, чтобы запечатлеть это отчаянное горе, и было ясно, что фотограф страдал вместе с женщинами. Наверное, именно этот дар выделял Паскаля из ряда других фотожурналистов, ставя классом выше любого преуспевающего его коллеги. Макс уже видел этот снимок сегодня утром, и он в течение всего дня неотступно стоял перед его внутренним взором. Наверное, подумалось ему, я и моя жена чувствовали бы то же самое, если бы умер один из наших детей.
Он поднял глаза, встретился взглядом с Роулендом, кивнул ему и отложил снимок в сторону.
– Как долго еще Ламартин будет там находиться? – спросил Роуленд, поднимаясь на ноги и принимаясь мерить комнату шагами. – Я полагал, он вернется вместе с Женевьевой Хантер.
– Изначально так и задумывалось, – пожал плечами Макс. – Наверное, вернется, когда сочтет нужным. Ламартин, как киплинговская кошка, гуляет сам по себе и сам устанавливает для себя правила.
Роуленд никак не отреагировал на это замечание. Он снова подошел к столу и уселся.
– Итак, приступим, Макс? – Он бросил взгляд на часы. – Ты хотел рассказать мне о Женевьеве Хантер…
– Разве?
– Да, сам должен помнить. Давай, Макс. До твоей следующей встречи осталось лишь десять минут. Мне нужны детали. Все детали! От «а» до «я»!
– Роуленд, но мы уже говорили об этом. Тебе известно практически все…
Лицо Роуленда стало замкнутым и сосредоточенным. Он подался вперед.
– Возможно, – сказал он. – В таком случае расскажи мне все это заново.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Любовь красного цвета - Боумен Салли

Разделы:
Пролог

Часть первая

12345678

Часть вторая

9101112131415161718192021

Ваши комментарии
к роману Любовь красного цвета - Боумен Салли



Извечная проблема одиночества.Все герои ищут разные способы,чтобы избавиться от него,но суть от этого не меняется.Есть вечные ценности,такие ,как семья,дети,и человек так устроен,что постоянно к ним тянется или пытается заменить их каким-нибудь суррогатом,как это делает Стар.Правда у него это переросло в манию и он идет по головам не щадя никого.ГГ нельзя назвать тряпкой,но она явно представляет собой тип "жертвы"особенно это выражается в личных взаимоотношениях. Хотя в жизни таких людей немало.Советую прочитать ,особенно тем у кого есть дети подростки.
Любовь красного цвета - Боумен СаллиЕльНик
6.10.2012, 20.32








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
Пролог

Часть первая

12345678

Часть вторая

9101112131415161718192021

Rambler's Top100